Александра Маринина

Дебютная постановка. Том 2

© Алексеева М.А., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Август 1969 года

Михаил Губанов

Не все мечты имеют обыкновение сбываться, к сожалению. Но вместо несбывшихся мечтаний и неоправдавшихся надежд могут возникнуть неожиданные новые перспективы и возможности. Пусть не сразу, но, если набраться терпения, можно дождаться. Главное – вовремя их заметить и не упустить.

С «мировой славой» в связи с ярким и быстрым выявлением преступника, убившего знаменитого певца Владилена Астахова, у Михаила не срослось. Громкой огласки дело не получило, в кулуарах полушепотом похвалили следователей Полынцева и Садкова, записали им в личные дела по поощрению, а о Михаиле Губанове никто и не вспомнил. Правда, сам Михаил делал все возможное, чтобы все его коллеги оказались в курсе. Нет, до открытого хвастовства он не опускался, но при малейшей возможности упоминал о своей роли в раскрытии преступления, о том, каким наблюдательным и внимательным он оказался и как попал «в цвет» со своими предположениями и выводами, и что без его помощи следователи так и топтались бы на месте, не продвинувшись ни на миллиметр. Сначала купался в восхищенных и одобрительных взглядах, но очень скоро все сошло на нет: система сверху донизу бурлила от реальных перемен и от слухов о переменах мнимых, всем было не до личного успеха какого-то рядового следователя Губанова из обычного районного управления.

Дома, в кругу семьи, насладиться успехом в полной мере тоже не получалось, ведь он дал слово брату Николаю, что никто не узнает об участии Михаила в этом деле. Ни Юра, ни его друг Славик ни в коем случае не должны догадываться, что именно дядя Миша, брат Юркиного отца, посадил отца Славки. И мать, Татьяну Степановну, тоже хорошо бы держать неосведомленной, ведь ей каждое лето жить в Успенском, где наверняка найдется немало людей, которым она с гордостью расскажет про сына Мишу и которые начнут тыкать в нее пальцем и кричать на весь поселок: «Это твой сын нашего Витю посадил ни за что!» С Ниной и Ларисой можно было бы поделиться, они на даче бывают только наездами, проводят там мало времени и ни с кем особо не общаются, но… Бабы ведь! Языки без костей. Будут давать самые страшные клятвы, что никому не скажут, а уже через день, если не через час, и мать узнает, и Юрка. Тем более Татьяна Степановна Славика любит, а о его отце Викторе Лаврушенкове всегда отзывалась очень по-доброму. Нет, не разделит мама радость сыночка Мишеньки. А уж Юрка тем более не поймет. Все три года, что прошли после ареста Виктора, от племянника только и слышно: «Я не верю! Дядя Витя не мог такого сделать!» Дети… Что они понимают-то?

Оставаться на прежней должности и продолжать заниматься унылыми бытовыми преступлениями, кражами и уличными грабежами было скучно. Михаил злился, считая себя способным на большее, мысленно негодовал на тех, кто не ценит его, не видит огромный потенциал, не предлагает повышения. Николай мог бы помочь младшему брату, это само собой, но отчего-то не предлагал и даже не заговаривал о такой возможности, а просить Миша не хотел. Ни за что! Просить – это унизить себя. Сами должны оценить и сделать хорошее предложение.

И вдруг неожиданная удача свалилась прямо на голову: в начале февраля 1969 года издали приказ об образовании подразделений политико-воспитательной работы. А кого туда назначать? Да кто под руку попадется! Желательно, конечно, чтобы человек был уважаемый, да с опытом, да с правильной биографией, но где ж их в таком количестве набрать, чтобы хватило на каждый горрайотдел, областное или краевое управление, да еще и на все линейные отделения и отделы в транспортной милиции?

Михаил быстро сориентировался, где надо – намекнул, где надо – высказался прямым текстом. И оказался на должности заместителя начальника райотдела по политико-воспитательной работе. Это был резкий скачок по карьерной лестнице: минуя должности старшего следователя, начальника следственного отдела – сразу в замначальники райотдела, на полковничью должность. Сперва на Губанова смотрели косо, завидовали мгновенному продвижению, за спиной перешептывались – мол, наверняка брат помог. Но разговоры быстро поутихли, как только Михаил показал, что он – свой парень, никому палки в колеса вставлять не собирается и будет помогать всем, кому сможет. Ведь что такое зам по ПВР? Это человек, без визы которого не состоится ни одно назначение, не уйдет ни одна характеристика. Постановка в очередь на жилье? Путевки на санаторно-курортное лечение? Присвоение очередного звания? Все через Михаила Андреевича. А уж если звание внеочередное, досрочное – то тем более! Поощрения и взыскания по комсомольской и партийной линиям – только с согласия капитана Губанова. От нового заместителя отныне зависела вся жизнь и карьера сотрудника милиции.

Через полгода на Михаила стали смотреть совсем иначе. Теперь его замечали. С ним считались. Его благосклонности добивались всеми правдами и неправдами, старались услужить и угодить, заглядывали в глаза, пытаясь уловить настроение и подгадать правильный момент для обращения с просьбой. «Хорошо, что его назначили, – говорили коллеги. – А то ведь как могло выйти? Поставили бы кого-то из своих «стариков», опытных профессионалов, – оголили бы участок оперработы. Привели бы кого-то со стороны – с ним не договоришься, он никого из нас не знает. А Миша – свой, разбирается, кто из нас что из себя представляет, в курсе всех наших проблем». Это было правдой, Михаил и в самом деле все про всех знал, поддерживал приятельские отношения со всеми на протяжении семи лет работы в этом райотделе.

Он начал чувствовать вкус власти и упивался этим.

Ни в одном коллективе не бывает монолитности, это всем известно. Всегда существуют как минимум две группировки, но, как правило, их больше.

Пару месяцев назад, в самом начале лета, назначили партсобрание, на повестку вынесли персональное дело старшины Дубового из дежурной части. Будучи помощником дежурного, Дубовой заступил на службу «с запахом» и позволил себе не вполне вежливое обращение с гражданином, который пришел заявить о том, что у него украли кошелек. Невежливость заключалась в том, что старшина Дубовой посоветовал этому гражданину обратиться не в райотдел, а в отделение милиции, находящееся ближе всего к месту кражи. Гражданин возмутился, ибо пропажу кошелька обнаружил буквально полчаса назад, когда находился именно здесь, рядом с райотделом, и не может знать, в какой момент и где именно его карманы незаметно облегчили. Может, в трамвае, а может, в магазине или вообще в толпе на улице. Тон разговора мало-помалу повышался, и заявитель вдруг почувствовал запах перегара, исходящий от старшины. Был вызван начальник дежурной части, составлена в письменном виде возмущенная жалоба на имя начальника райотдела…

И вот теперь предстояло разобрать на партсобрании недостойное поведение старшины, немолодого человека, опытного сотрудника, проработавшего в этом отделе два десятка лет и пережившего нескольких начальников.

Парторг райотдела пришел к Михаилу «готовить решение». Ну а как иначе-то? Не полагаться же на участников собрания. Кто его знает, чего они выкинут, как выступят и как проголосуют. Решение должно быть предсказуемым, следует обеспечить подготовленные выступления, чтобы голосование прошло как надо, а не как получится.

Парторг, сорокалетний старший опер, занимал жесткую позицию и считал, что Дубового нужно строго наказать. Лучше всего – исключить из партии, что автоматически повлечет за собой увольнение из органов.

– Министр очень строго относится к таким вещам, – убежденно говорил он Михаилу. – Милиция – лицо власти в глазах граждан, а дежурная часть – лицо всей милиции, он это неоднократно повторял. К дежурке предъявляются самые строгие требования. Как работаем мы, оперсостав, мало кто видит и знает, а дежурка у всех на виду, она – первое, с чем сталкивается население, когда у людей что-то случается. Такое нельзя спускать с рук, Дубового следует наказать примерно, чтобы другим неповадно было. Пусть положит партбилет на стол, всем будет наука.

– Согласен, – кивнул Михаил. – Но ты подумай вот о чем: Дубовой – старожил у нас, он дольше всех здесь работает. Ты помнишь, при ком он начинал?

– Да я и не знаю, – пожал плечами парторг. – Какая мне разница? Это сто лет назад было, при царе Горохе.

– А ты в курсе, где теперь этот царь Горох, который принимал Дубового на службу?

Парторг, как выяснилось, не знал. Ни имени того Гороха, ни его нынешней должности. Михаил вздохнул, укоризненно покачал головой и провел краткий курс просветительской работы. Тот начальник, который привел в дежурную часть малограмотного, но старательного старшину-фронтовика, теперь работал в отделе административных органов Мосгорисполкома. И отношения с нынешним начальником райотдела у этого человека были весьма и весьма напряженными, чтобы не сказать больше.

– Ах вот ты кого имеешь в виду, – протянул парторг. – Ну да, наш полковник с ним на ножах, это точно. Мне говорили, что он когда-то был здесь начальником, но я его с Дубовым как-то не связал… А они что, родственники?

– Однополчане. Фронтовая дружба, сам понимаешь. Если обидеть Дубового, то нашему полковнику лучше не станет, сечешь?

– А по-моему, он только рад будет насолить отделу адморганов.

– Уверен? – прищурился Михаил.

– Ну да. А почему нет-то?

– Балда ты. Ну, насолит он, и что? Его и так в исполкоме не любят, а станут еще больше не любить. Кому от этого лучше? В исполкоме пойдут разговоры, что наш начальник решает кадровые вопросы исходя из личных симпатий и антипатий, а не из интересов службы. Для чего лить масло в огонь, когда можно, наоборот, песочком присыпать? Поддержим сейчас Дубового – нам в плюс пойдет.

– А министр?

– Да что тебе министр! – сердито прошипел Губанов. – Где он, этот министр? Он так высоко наверху, что ему Дубового и не видно, как и всю нашу контору районную. Министр вообще не москвич, в столице без году неделя, никого здесь не знает, и ему на нас плевать с высокой колокольни. А фронтовой друг из Мосгорисполкома нас всех очень даже видит, особенно тех, с кем когда-то служил и кого знает лично. Ты маленький, что ли? Ты не понимаешь, что нельзя всегда подыгрывать нашему полковнику? Отношения в нашем коллективе сложные, есть преданные руководству люди, а есть те, кто его терпеть не может. Друзья и враги, одним словом. И если все время играть в одни ворота, то другая команда может взбелениться. Тебе оно надо? Мы с тобой здесь для того поставлены, чтобы поддерживать баланс и не давать пожару вспыхнуть. Что тлеет – то пусть тлеет, но искры лететь не должны. Сегодня мы поддержим Дубового, а в следующий раз дадим поблажку человеку полковника. Покажем свою беспристрастность.

– Ну…

Парторг пожевал губами и, в конце концов, признал, что резоны замначальника по политико-воспитательной работе не лишены оснований.

– А начальник что на это скажет? – спросил он неуверенно. – Ты ему тоже будешь про баланс петь?

– Ну зачем же, – улыбнулся Михаил. – Я ему расскажу про тяжелую ситуацию Дубового. Он ведь почему выпил накануне? Знаешь?

– Нет.

– Именно что. Ничего ты о людях не знаешь. У него сестра померла. Девять дней поминали. Ну как без рюмки-то? А на следующий день заступил на смену. Понятно, что запах был. И понятно, что не сдержался, голос повысил, вежливость забыл. Наш старшина очень сестру любил, они в войну всю родню потеряли: кто на фронте погиб, кто от голода и болезней умер. Вдвоем остались, были друг к другу привязаны сильно. Помянул человек единственную оставшуюся родственницу, помянул по-русски, как положено, и его теперь за это из партии и со службы гнать? Не по-человечески это.

Парторг в изумлении уставился на Губанова:

– А ты откуда все это знаешь? Дубовой рассказал? Так он тебя разжалобить хотел, а ты и повелся. Не ожидал от тебя, Миша, вот честно. Сразу видно, что ты не опер.

Михаил расхохотался:

– Точно, я не опер. Это ты в самый корень зришь. Я политик и воспитатель. Это означает, что я должен знать о сотрудниках все, что можно. Чем они живут, чем дышат, какие у них трудности в личной и семейной жизни. Политику, друг мой, только так и делают: личными связями и личной информацией. Без этого с людьми не управишься. Мотай на ус. Так что про Дубового я давным-давно все знаю, я ему и матпомощь на похороны сестры помогал выбивать в нашей бухгалтерии.

– Ну ты даешь, – протянул парторг и посмотрел на Губанова с нескрываемым уважением. – Столько лет тебя знаю, но даже не подозревал, что ты такой.

– Какой – такой? Я дружелюбный и понимающий. А какой еще?

Парторг не ответил, но взгляд его Михаилу не понравился. Нехороший был взгляд.

– Наверное, хочешь спросить, что такого интересного я про тебя знаю? Не волнуйся, ничего. Мне ведь не нужно тебя воспитывать, ты – парторг, сам кого хочешь воспитать можешь. И любую проблему решишь без моей помощи. Так что знать про твою жизнь мне без надобности.

Глядя на дверь, закрывшуюся за парторгом, Михаил скривился в усмешке. Уж кто-кто, а этот человек – плохой опер, это точно. Поверил Губанову. Поверил, что зам по ПВР не собирает о нем информацию. Как же, жди!

Он всё про всех знает. И только благодаря этим знаниям умело поддерживает тот самый баланс, о котором толковал. До тех пор, пока противоборствующие силы находятся в равновесии, капитан Губанов будет находиться у власти. Пусть у маленькой, смешной, на уровне всего лишь одного района столицы, но все равно у власти.

Сладкой. Придающей его жизни смысл и вкус.

Только вот не напрасно ли он разговорился с парторгом насчет поддержания баланса и сбора информации? Конечно, глупо было так откровенничать, ужасно глупо. Теперь Михаил корил себя за несдержанность, за неуместное хвастовство. Не надо было ничего этого говорить, ох, не надо было! Но очень уж хотелось выглядеть умным, дальновидным, оправдать свое назначение, которое многим казалось просто вызывающим: в двадцать девять лет стать заместителем начальника райотдела! Это же уму непостижимо! Хотя предыдущий министр, Тикунов, занял должность в сорок лет – и ничего, отлично справлялся, руководил огромным и важным министерством, а тут всего лишь районный отдел, и этот аргумент тоже звучал, когда обсуждали кандидатуру капитана Губанова. Представитель династии, милицейская семья, отец служил в органах, брат и сестра служат, высшее образование, что немаловажно в свете новых веяний…

«Зачем я разоткровенничался? – с досадой думал Михаил. – Идиот! Кто меня за язык тянул?» Но в глубине души он прекрасно знал ответы: его распирало от осознания собственной гениальности, когда в голове сложилась формулировка о поддержании баланса и об использовании личной информации. Хотелось непременно с кем-нибудь поделиться, чтобы оценили остроту ума, прозорливость, широту мышления. Хотелось хоть кому-нибудь доказать, что он, капитан Губанов, по праву занимает свою новую должность, потому что действительно достоин, а не потому, что «династия и высшее образование».

С того дня прошло два месяца, и беспокойство, которое испытывал Михаил, понемногу улеглось. То ли парторг оказался не болтливым и никому ничего не рассказал, то ли не понял всю глубину губановской мысли, то ли не смог донести ее до других собеседников. Одним словом, обошлось. Ни одного косого взгляда, ни одной ухмылки в свой адрес Губанов не заметил.

Сегодня ему предстоял приятный вечер: поездка в аэропорт, чтобы встретить с рейса человека, который привезет ему маленькие, но полезные подарочки. Нет, это не Разумовский, ни боже мой. Лев Ильич – отработанный материал, он больше не нужен. Во-первых, ученые его специальности выезжают за рубеж довольно редко, хорошо если раз в два-три года на какой-нибудь высокоумный симпозиум. Во-вторых, он расстался с Ларисой. Ну, или она с ним, не суть важно. Главное, что роман завершился. Так что услугами Разумовского Миша успел воспользоваться только пару раз, но зато как эффективно! Помимо заграничных «сувениров» завел определенные знакомства. Всего-то и нужно было, встречая в аэропорту самолет, которым прилетал Лев Ильич, высмотреть среди пассажиров того же рейса кого-нибудь с большим багажом, вежливо и заботливо предложить помощь, поднести тяжелый чемодан до машины и попутно разговориться и произвести хорошее впечатление мягкими манерами, негромким голосом и обаятельной улыбкой. Это ведь не трудно, а результат может получиться очень хорошим. Да, не каждый раз, но через раз – точно. Паспортный контроль – дело долгое, ожидание багажа тоже, пассажиры одного рейса выходят не толпой, и от первого до последнего проходит достаточно времени, чтобы успеть «очемоданить» трех-четырех человек, из которых двое наверняка оставят свой номер телефона и с благодарностью предложат поддерживать знакомство. Какой бы ты ни был важной персоной, выезжающей в командировки за рубеж, а приятельствовать со следователем никогда не помешает, это все понимают.

Кроме того, существует такая полезная штука, как адресный учет. Не представляло ни малейшей проблемы выяснить, прописаны ли на территории района сотрудники МИДа, работающие за границей в составе дипкорпуса. И если прописаны, то есть ли в семьях дети. Взрослые молодые люди. Типа золотой молодежи. Уж этих-то всегда можно на чем-нибудь прихватить если и не по линии уголовного розыска или ОБХСС, то по линии комсомольской организации. А там и родители объявятся. Если в данный момент находятся за рубежом, то организуют телефонный звонок «сверху», а если приехали в столицу в отпуск или по делам, то и лично придут. Дальнейшее – дело техники, которой капитан Губанов овладел почти в совершенстве.

Что там замшелый ученый Лев Ильич Разумовский! Теперь в обойме у Губанова столько «выезжантов», что встречать рейсы приходилось каждый месяц. Сегодня, например, прилетает из Штатов доктор исторических наук, один из главных в стране специалистов по истории КПСС, автор учебников и монографий, лауреат Ленинской премии, участник подготовки материалов к трем съездам партии. Вот уж кто без конца катается по всему миру! Его посылают на все конгрессы коммунистических сил, на съезды всех компартий, в том числе и капиталистических стран. И в Англию, и во Францию, и в США, и в Латинскую Америку.

Встречающих рейсы из-за рубежа всегда очень много. Во-первых, не на автобусе же переться человеку, побывавшему за границей! Значит, нужны машина и водитель. Во-вторых, встретить того, кто прилетел «оттуда», это целое событие для семьи и друзей. Обнять человека, который еще несколько часов назад дышал «тем» воздухом, первыми выслушать его рассказы о впечатлениях, первыми увидеть привезенные сувениры и всякие красивые мелочи, а порой и не мелочи вовсе. Одним словом, праздник!

Михаил приехал вовремя, минут за десять до указанного в расписании времени прибытия рейса, но, к своему огорчению, услышал объявление, что рейс запаздывает на полчаса. Деваться было некуда. Он вышел наружу, выкурил две сигареты, вернулся и занял место, откуда хорошо были видны ворота, через которые выходили пассажиры. Тех, кто встречал ученого-историка, Губанов приметил давно, он их уже неоднократно видел и был знаком: немолодая надменная жена и симпатичная, модно одетая дочка лет тридцати пяти, которую папаша пристроил на непыльную, но хорошо оплачиваемую должность в Госплане. Поймав рассеянный взгляд супруги, улыбнулся и помахал рукой, спустя пару минут подошел поздороваться, справиться о самочувствии. Дама цедила слова сквозь зубы, а дочка, напротив, поддерживала разговор вполне благожелательно и завела ни к чему не обязывающую беседу об автомобильных проблемах. Права у нее были, но своей машиной она пока не обзавелась, зато отцовскую «Волгу» водила лихо и при каждом удобном случае. Вообще-то она нравилась Михаилу, тем более была свободна после недавнего развода, но ухаживать и даже просто проявлять знаки повышенного внимания он не собирался. Зачем ему эта девица, упакованная с ног до головы, да еще и старше на несколько лет? Даже если удалось бы ее захомутать, Миша превратится в примака в обеспеченной высокопоставленной семье и на него станут смотреть как на вошь, случайно попавшую в дорогой импортный сапог. Нет, такое положение ему совсем не улыбается. Жену он себе подберет такую, чтобы в рот смотрела и считала за великое счастье выйти за него замуж и верно ему служить. Молодую, глуповатую и непритязательную, но при этом красивую. Да и не к спеху ему, успеет еще. Чем крепче будет его профессиональная позиция, чем выше должность и звание, тем шире окажется круг молодых заинтересованных девчонок, из которых можно будет выбирать. А уж он выберет такую – все передохнут от зависти.

В зоне прилета душно, на улице стоит жара, не ослабевшая даже к вечеру, Михаил потел в форменном кителе, и, когда появился элегантный улыбающийся специалист по истории партии с большим чемоданом и сумкой, Губанов был уже весь мокрый. Ему хотелось как можно скорее выйти из здания аэропорта, но пришлось терпеливо ждать еще несколько минут, пока прилетевший и встречающие закончат обниматься и целоваться. Наконец историк обратил на Мишу благосклонный взор.

– Михаил Андреевич, – он торжественно раскрыл большую дорожную сумку и вытащил яркий пластиковый пакет, – ваша скромная просьба выполнена.

Михаил торопливо сунул пакет в портфель, который взял с собой именно на такой случай. Когда ты в форме, в руках не должно быть ничего, кроме портфеля, папки или планшета. А уж яркий пакет – грубейшее нарушение.

Супруга недовольно скривилась и сварливо заметила:

– Скромная просьба оказалась довольно крупной.

Ну, это как всегда. Женщине ужасно не нравилось, что ее муж тратит валютные командировочные на какого-то безродного знакомого. Лучше бы лишний флакон духов привез или пару туфель.

– Я просил только модную оправу для очков, – поспешно произнес Михаил. – Для жены моего брата. Она плохо видит, а наши оправы такие некрасивые. Хочу сделать ей подарок ко дню рождения.

– Там и оправа, и кое-что еще от меня лично, – довольным голосом прогудел историк. – Не думайте, что я не умею быть благодарным.

При этих словах он бросил очень выразительный взгляд на супругу. Ее племянник не так давно попал в неприятную историю, и Губанов сделал все от него зависящее, чтобы помочь. Видимо, надменная и известная своей жадностью дама быстро забыла, кому обязана спасением родственника от уголовной статьи. А муж нашел возможность напомнить ей.

Дочка молчала с безразличной улыбкой, но по ее лицу было видно, что она все понимает и ей неловко за мать. «Хорошая она баба, – уже в который раз подумал Михаил. – Жалко, что не такая, как мне надо».

– Ну что, на выход? – радостно скомандовал историк. – Миша, пойдемте, мы вас подвезем до дома.

Еще чего недоставало! Разумеется, Михаил с удовольствием прокатился бы на автомобиле вместо того, чтобы трястись в автобусе, потом на метро, но для отказа у него имелись как минимум две причины. Первая: ему совсем не улыбалось находиться в тесном пространстве вместе со скупой дамой, которая его откровенно недолюбливает. И вторая: в данный момент он собирался ехать вовсе не домой. Разве можно держать свои импортные сокровища в квартире, где кроме него живут еще мать и сестра? Да, у него отдельная комната, но мать же делает уборку каждый день, да и Нинка не страдает излишней деликатностью, запросто заходит к нему, роется в шкафу или в письменном столе, если ей вдруг что-то понадобилось. Иногда он сам делает подарки, например, красивый платок или шарфик маме, губную помаду или тушь для ресниц сестре. Слово «достал» подозрений не вызывает, если употреблять его не слишком часто. Но держать дома блоки американских сигарет, бутылки заморского спиртного, пластинки с записями самых модных западных певцов и групп и прочие «сувениры» совершенно неправильно. Для этого у Миши есть «гнездо». Друг из директорской «сталинки» уже вернулся из армии, так что не было больше регулярных обедов со старушками Вениаминовнами, хотя Губанов и продолжал то и дело захаживать к своему товарищу. Если везло и совпадало по времени, то оба получали приглашение к столу. Однако ж место для расслабления пришлось менять. Подвернулось удачное знакомство с семьей сотрудника дипмиссии, и Михаил получил ключи от квартиры, которой можно было аккуратно пользоваться, пока хозяева вместе с малолетними детьми несли службу Родине на жаркой далекой дружественной Кубе.

Конечно, не случилось бы ничего из ряда вон выходящего, если бы Губанов сказал, что ему нужно не домой, а в другое место. Он взрослый человек, при хорошей должности, офицер милиции, мало ли какие дела у него могут быть. Но Миша страшно не любил давать кому бы то ни было информацию о себе сверх строго необходимого. При одной только мысли, что кто-то знает о его частной жизни что-то лишнее, он начинал чувствовать себя голым посреди площади. Однажды он все-таки дал слабину и поехал вместе с семейством историка, который любезно предлагал подвезти Мишу каждый раз, но тот обычно отказывался. Очень уж он был усталым в тот день, да и подарки получил не такие, чтобы их прятать вне дома, они предназначались маме, Нине и Ларисе к Восьмому марта. Того единственного раза было достаточно, чтобы историк узнал, где живет Михаил Губанов. Так что выдать адрес «гнезда» за свой домашний никак не выйдет.

Он вежливо поблагодарил за приглашение, подхватил тяжеленный чемодан и проводил семью историка до машины, удачно припаркованной совсем рядом с выходом из здания. Помогая загрузить вещи в багажник, бросил ненароком взгляд на мужчину, который показался смутно знакомым. Мужчина стоял у выхода и лениво, как-то незаинтересованно смотрел на рассаживающихся по машинам и автобусам пассажиров. Стройный, среднего роста, в сером костюме. Обыкновенный, ничем не примечательный. Кроме одного: костюм сидел на нем как влитой. «Рожа наша, точно не иностранец. А вот костюмчик определенно не фабрики «Большевичка». Или заграничный, или сшит у нас в закрытом ателье. В обычном ателье так не сошьют. Хотя про костюмы, кажется, говорят «строят», а не «шьют»… И почему на мне костюмы так стильно не сидят? Вроде не кривой, не хромой, не горбатый, а в костюмах, купленных в наших магазинах, выгляжу, как чучело, – с завистью подумал Михаил. – Хорошо, что форменный китель с погонами спасает».

И все-таки: где же он видел этого мужчину? Почему его лицо кажется знакомым?

Он простоял на остановке автобуса не меньше десяти минут, когда рядом, из-за спины, раздался негромкий голос:

– Товарищ капитан?

Михаил вздрогнул и резко обернулся. Перед ним стоял тот самый тип в хорошем сером костюме и сдержанно улыбался. И в эту самую секунду Губанов вспомнил, где видел его. В аэропорту. В толпе встречающих. Но не сегодня. И не один раз, а как минимум два или три, но два – точно.

Внутри похолодело. «Комитетчик, – понял он. – Из наружников, наверное. Отсматривает, кто кого встречает, кто с кем общается, особенно если встречающий такой, как я: не член семьи, не близкий друг, не едет вместе со всеми, а что-то забирает и уходит. Черт…»

– Слушаю вас.

Михаил старался говорить спокойно и невозмутимо, но голос предательски дрогнул.

– Уделите мне несколько минут, – вежливо попросил незнакомец.

– Но я на автобус…

– Ничего, я на машине, отвезу вас, куда скажете.

Тон у него был настолько уверенным и убедительным, что Губанов ни на мгновение не усомнился в наличии соответствующего служебного удостоверения во внутреннем кармане отлично сшитого серого пиджака. Поэтому, когда спустя несколько секунд это удостоверение было предъявлено, Миша даже не удивился.

Разговор, состоявшийся в машине по пути к центру Москвы, был негромким, вполне дружелюбным и носил характер скорее отеческого увещевания, нежели запугивания. Дескать, все мы – живые люди, у нас самые разнообразные потребности, и нет ничего зазорного в том, чтобы стремиться чем-то порадовать близких и друзей, да и самого себя побаловать, но офицеру милиции следует блюсти свое реноме, проявлять предусмотрительность и уж в любом случае не рассекать по зоне прилета в форменной одежде, сверкая погонами, когда прибывают международные рейсы. Что подумают иностранные гости? Что советская власть чувствует себя неуверенно, в каждом гражданине зарубежной страны видит потенциального противника и расставляет через каждые пять метров по милиционеру, чтобы не допустить вражеских инсинуаций. А это ведь в корне неверно. СССР твердо стоит на пути к коммунизму, никакие происки капитализма ему не страшны, наша страна всегда рада любым зарубежным гостям и готова принять их с открытой душой. Ведь правильно?

Однако все-таки не очень хорошо, когда замначальника столичного райотдела внутренних дел проявляет такой повышенный интерес к предметам, произведенным на загнивающем Западе. Наши товары, сделанные на советских заводах и фабриках, ничуть не хуже, а зачастую даже и лучше. Низкопоклонство перед буржуазными странами не к лицу офицеру советской милиции. Если предать это огласке, то выйдет некрасиво. И для карьеры не полезно. Но ведь никто не узнает, правда? Моральный облик заместителя начальника по политико-воспитательной работе не может и не должен подвергаться сомнению. А вот моральная устойчивость других сотрудников райотдела нуждается в оценке.

– Вы согласны, Михаил Андреевич?

Попробовал бы он оказаться не согласным…

– Я видел вас в аэропорту три раза, – сказал Губанов. – А вы меня только сегодня заметили?

– Ну почему же только сегодня? – Краешки губ сидящего за рулем человека в сером костюме дрогнули в полуулыбке. – Если вам нужна точность, то я видел вас в середине февраля, число не припомню, затем в канун Восьмого марта, потом дважды в апреле, по одному разу в мае и июле. Вас трудно не заметить, вы всегда в форме. Почему вы не ходите в штатском, когда не на службе?

– Я прямо со службы приезжаю, – буркнул Михаил. – У меня нет времени съездить домой переодеться, работы очень много, не успеваю.

– Конечно. Я понял. Так куда вас отвезти? Домой или на квартиру Кульмиса?

Губанов оторопел. Кульмис был тем самым сотрудником советского посольства на Кубе. Выходит, комитет не только зафиксировал постоянные появления Михаила в аэропорту, но и отследил его передвижения. Круто работают! Мышь не проскочит.

Ему стало неуютно и очень страшно. Намек про оценку моральной устойчивости сотрудников милиции был настолько прозрачен, что не понять его мог только полный придурок. А Миша Губанов очень, ну просто очень не любил выглядеть недостаточно умным.

– К Кульмису, – ответил он. – Если вы зайдете вместе со мной, мы сможем выпить по чашке кофе или чего-нибудь покрепче и продолжить разговор. Не возражаете?

– Принято, – широко улыбнулся «серый костюм».

Январь 1970 года

Николай Губанов

Славик лихо съехал с горки, хотя и заметно зашатался на самом крутом участке спуска. А вот Юрка все-таки завалился в сугроб и неловко пытался снова встать на лыжи. Когда мальчишки, хохоча, подъехали к Николаю, их лица были мокрыми от пота и снега, щеки пылали здоровым румянцем, глаза сверкали от удовольствия.

– Теперь ты, – сказал Юрка отцу, с трудом переводя дыхание.

– Смотри внимательнее, – строго наказал Николай. – Славик уже все понял и едет правильно, а ты не работаешь корпусом.

Он «елочкой» взобрался на довольно высокую горку, убедился, что сын смотрит в его сторону, и начал спуск. Морозный воздух щипал лицо, снежинки попадали в рот, и Губанов вдруг подумал, что никогда в жизни не был так счастлив, как в последние два года. И сегодняшний день – как апофеоз восторга, радости и надежд.

– Здоровски вы катаетесь, дядя Коля, – с завистью проговорил Славик Лаврушенков. – Мы с Юркой тоже так научимся. Скажи, Юрок?

– Само собой, – деловито подтвердил Юра.

У него уже ломался голос, поэтому парень иногда говорил басовито, по-взрослому, а иногда пускал петуха или смешно скрипел. У Славика голос был еще детским, чистым и звонким, ведь он на целый год младше Юры, зато ростом вымахал не по возрасту, почти на пять сантиметров обогнав своего друга, да и в плечах стал пошире.

– Так, пацаны, давайте еще по три спуска – и на платформу, а то электричку пропустим, – скомандовал Губанов.

Зимние каникулы мальчики проводили вместе, встречались каждый день. То Юра ездил в Успенское, то Славик приезжал в Москву и оставался ночевать у Губановых. Каникулы длинные, почти две недели, выходные выпадали целых два раза, и Николай Губанов с удовольствием проводил эти свободные от работы дни с сыном и его другом. Ходили в парк Горького на аттракционы, в кафе-мороженое, в кино, на каток, ездили, как сегодня, за город кататься на лыжах.

В январе темнеет рано, в четыре уже смеркается, а в пять совсем темно, поэтому многочисленные лыжники, проводившие выходной день на природе, возвращались в Москву не вечером, как дачники летом, а намного раньше. Николай с мальчиками с трудом втиснулся в набитый вагон, оккупированный студентами, судя по веселым громким разговорам – однокурсниками. Они остались ютиться в тамбуре, потому что на каждой остановке кто-то входил, и была велика опасность, что в Успенском Славка просто не сможет выбраться наружу.

Когда электричка замедлила ход, Юра сказал:

– Завтра как договорились? Приедешь?

– А то! – бодро отозвался Славик. – Последний день перед школой надо провести так, чтобы было о чем вспомнить.

Он выбрался наружу, обернулся и помахал старшему и младшему Губановым.

– О чем собираетесь вспоминать? Какой план на завтра? – спросил Николай.

– Пойдем на «Последнюю реликвию».

– Да ты, по-моему, уже два раза этот фильм смотрел!

– Ну и что? Он классный. Тебе жалко, что ли?

Губанов сразу почуял, что сын ощетинился и собрался то ли обидеться, то ли нагрубить. Господи, из-за такой ерунды! Вот он, переходный возраст. Никогда не угадаешь, какую реакцию вызовут самые невинные слова.

– Наоборот, я рад, что вы со Славиком завтра снова встретитесь. И вообще я рад, что у тебя есть такой замечательный товарищ.

Он помолчал, потом добавил:

– И хорошо, что ты у него есть. Ему ведь очень трудно, я понимаю. Мы с тобой много раз об этом говорили. Хорошо, что ты рядом с ним все эти годы.

– Пап…

Юра заговорил осторожно, и в голосе его уже не слышалось той детской агрессивности, которую еще несколько секунд назад уловил Губанов.

– Что, сынок?

– Славка не верит, что дядя Витя мог… ну… сделать такое.

– Я знаю, сынок, мы с тобой это неоднократно обсуждали. И со Славиком я об этом говорил.

– А ты?

– Что – я?

– Ты веришь?

– Нет, сынок, не верю, – твердо ответил Николай. – Дядя Витя хороший человек. Но в жизни, к сожалению, очень часто случается, что мы считаем человека хорошим, потому что слишком мало знаем о нем. А потом, когда он совершает плохой поступок, удивляемся и не верим. Ты спроси у дяди Миши или у тети Нины, они тебе расскажут, сколько раз родители приходили к ним и говорили, что их сын не мог сделать ничего плохого, потому что он чудесный мальчик. Родители обычно видят в своих детях только самое лучшее, а плохого не замечают. И дети в своих родителях тоже видят только хорошее.

– Так я не понял: ты веришь или нет? Ну, про дядю Витю.

– Конкретно про дядю Витю – нет, не верю. Но вера – это такая штука, сынок… Ненадежная. Были доказательства, работал следователь, и не один, потом состоялся суд. Вряд ли все они ошиблись.

– Но могли? Могли они ошибиться? – упрямо допытывался Юра.

– Я не знаю. Они живые люди, а каждый человек может совершить ошибку.

– Значит, я докажу, что все они ошибались, – с недетской убежденностью заявил Юра. – Вырасту, стану самым лучшим сыщиком, найду настоящего преступника и докажу, что дядю Витю посадили неправильно.

– Его не посадили, – мягко возразил Губанов. – Он находится в специальной больнице на принудительном лечении, он нездоров.

– Все равно я докажу.

Лицо сына словно закаменело, по-детски пухлые губы превратились в твердую складку.

– Это правильно, сынок, – одобрительно кивнул Николай. – Если сомневаешься – нужно идти до конца и проверять все до мелочей. Но тебе придется очень и очень стараться, если хочешь стать по-настоящему лучшим в раскрытии преступлений.

– Постараться? А как?

– Нужно очень много учиться. Нужно много знать и много уметь.

– Что уметь? – с жадным любопытством спросил паренек. – Драться? Стрелять? Приемчики всякие?

– И это тоже. Но приемчики и стрельба – не главное. Возьми, к примеру, того же дядю Витю: разве для того, чтобы его поймать, нужно было драться или стрелять? Запомни, сынок: хороший сыщик должен быть очень умным, у него должно быть быстрое и гибкое мышление. А для этого нужно постоянно тренировать мозги. Нужно уметь за долю секунды отделить главное от второстепенного, не упустить ни одной мелкой детали, потом сопоставить их, сделать вывод и выработать линию поведения.

В глазах сына Николай явственно видел недоверие. Значит, нужны понятные и доходчивые примеры.

– Ты помнишь, мы вместе смотрели «Адъютант его превосходительства»?

– Конечно! – оживился Юра.

– Вот Павел Андреевич Кольцов. Ты только вспомни, как он говорил, как ходил, как вел себя. Образованный человек, воспитанный, его в кругу белогвардейцев принимали за своего. А был бы он малограмотным и грубым, разве смог бы выполнить задание?

– Так он же разведчик был, а не сыщик! Там перед кино специально сказано, что посвящается первым чекистам.

– А какая разница, разведчик или сыщик? Пойми, сынок, и те и другие работают, чтобы раздобыть нужную информацию. Только разведчики ищут информацию о том, что задумали наши враги, а сыщики – о том, что задумал или сделал преступник. Содержание информации разное, но методы одни и те же. Потому что эту информацию нужно раздобыть у того, кто ею обладает. То есть нужно сообразить, кто может знать то, что тебе нужно, а потом придумать, как заставить его рассказать. Вот и все. Нужно уметь разговаривать с людьми, правильно понимать то, что они говорят и как себя ведут, замечать, где они лгут, а где говорят правду, и правильно выстраивать собственную линию поведения. Никакими другими способами преступление не раскрыть, можешь мне поверить.

Всю оставшуюся дорогу до Москвы Николай Губанов с удовольствием и энтузиазмом объяснял сыну, насколько важен для работы сыщика большой объем самых разнообразных знаний, не имеющих на первый взгляд ни малейшего отношения к преступности и вообще к чему бы то ни было криминальному. Потому что источником важнейшей информации может оказаться кто угодно, от бомжа-алкоголика до философа-академика, и нужно уметь наладить с ним контакт, подобрать ключик, вызвать доверие, а это совсем не так просто, как кажется на первый взгляд. Кроме того, Губанов был твердо убежден, что знания из самых разных областей если и не принесут практической пользы, то в любом случае дисциплинируют мышление, заставляя его двигаться в разных направлениях и быстро переключаться.

Он говорил, стараясь не сбиваться на казенный язык, которым пользовался, составляя бесчисленные документы, докладные и аналитические записки. Писанины теперь у Губанова много: новый министр задал курс на повышение интеллектуального уровня сотрудников милиции, их культуры и профессионального мастерства, а также на широкое использование достижений науки и техники и развитие научных исследований внутри самого ведомства. Карьера Николая Андреевича Губанова резко пошла вверх, он оказался одним из тех, кто стоял у истоков этого нового курса, руководство вспомнило его рапорты и докладные, которые всего какой-нибудь год назад казались неуместными и ненужными, вызывали скептические улыбки, а порой и издевательский смех. Министр Щелоков, разобравшись в течение первого года с существующим положением дел, пришел к выводу, что необходимо кардинально менять всю концепцию борьбы с преступностью. И в первую очередь следует откровенно признать, что эта борьба не ограничивается одной только охраной общественного порядка и силами общественности тут никак не обойтись. Нужно прекратить практику «комсомольско-партийных вливаний» в кадровый состав и начать готовить высокообразованных сотрудников. Потому что главное – это на самом деле профессионализм, а вовсе не энтузиазм и шапкозакидательство.

Работа шла на протяжении всего 1968 года. Работа напряженная и кропотливая. И не всем нравилась новая политика министра. Постоянно возникали конфликты, сторонники старого курса были недовольны, считали себя ущемленными, не верили в новые перспективы, старались подсидеть или подставить тех, кто поддерживал идеи и устремления Щелокова.

Но вот все сбылось! В ноябре 1968 года ЦК КПСС и Совет Министров СССР приняли постановление «О серьезных недостатках в деятельности милиции и мерах по дальнейшему ее укреплению». В нем были изложены все те соображения, над которыми целый год трудились в министерстве по указанию Щелокова. Николай Губанов, к тому времени уже майор, с трепетом читал текст постановления, узнавая в отдельных местах собственноручно написанные им фразы и приведенные цифры. Они работали не зря! И мечтали не напрасно.

Недели не прошло, как вышел Указ Президиума Верховного Совета СССР: Министерство охраны общественного порядка переименовано в Министерство внутренних дел. И через два с небольшим месяца правительство страны утвердило новую структуру министерства. Теперь каждое управление занималось своим делом и появилась возможность специализации милицейских служб. А коль есть четко определенная специализация, то следующий шаг – профильная подготовка кадров именно для конкретных служб, а не для милиции «вообще», как было раньше. Майор Губанов был счастлив, ведь он уже давно продвигал необходимость специальной подготовки сотрудников. В одной высшей школе будут готовить оперативников для уголовного розыска, в другой – оперативников для службы БХСС, в третьей – следователей, в четвертой – сотрудников ГАИ, в пятой – работников исправительно-трудовых учреждений. У каждого учебного заведения своя специфика, свой набор дисциплин. Даже ведутся разговоры об организации отдельной школы для подготовки сотрудников политико-воспитательных аппаратов. Тоже нужное дело. А то вон брат Миша: был плохим следователем, потому что учился кое-как, без интереса, а теперь занимается политико-воспитательной работой, хотя какой из него воспитатель? Ничего не знает, не умеет толком, за всю жизнь хорошо если полторы книги прочитал, кроме учебников, да и учебники-то изучал халтурно, по диагонали, лишь бы на уроке или на экзамене как-нибудь ответить. Ну, дай бог, скоро с подготовкой кадров все наладится.

И, как завершающий аккорд, летом того же года вышел Приказ МВД СССР о введении обмундирования нового образца. Теперь сотрудники милиции ходили в форме другого фасона и темно-серого цвета, а не темно-синего, как раньше.

Вот она, новая милиция! Откроют новые высшие школы, подготовят новую когорту образованных и умелых сотрудников, поддержат научные разработки – и борьба с преступностью выйдет на совершенно иной уровень. Науку нынче ценят, уважают. Теперь начальник Главного управления уголовного розыска не кто-нибудь, а настоящий ученый, доктор юридических наук, специалист в области преступности. Уж какими коврижками министр сумел заманить на эту должность директора Научно-исследовательского института по изучению причин и разработке мер предупреждения преступности – никому не ведомо, а только результат налицо: вчера еще был директором института и профессором, а сегодня – главный сыщик страны!

Электричка въехала в город. «Если Юрка не передумает и не утратит интереса, то поступать будет в семьдесят третьем году, – думал Губанов, глядя на мелькающие за стеклом вагонной двери огни вечерней Москвы. – К этому времени уже создадут новые школы, напишут новые учебные программы и планы, наберут квалифицированный педсостав, переманят с гражданки кандидатов и докторов наук. Будет кому учить ребят. Как хорошо!»

Осень 1972 года

Антонина Губанова

Проснулась минут за пять до звонка будильника, сладко потянулась. Из кухни доносился сладковатый запах жарящихся оладий с яблоками. И как только маме удается просыпаться так рано? Сама Нина спала бы каждый день часов до одиннадцати, если бы не работа. Но в такие дни, как сегодня, она просыпалась без всяких звонков: внутренние часики неумолимо отсчитывали время и требовательно напоминали о том, что проспать никак нельзя. Парикмахерская открывается в семь утра, и если без десяти семь не стоять под дверью, то в пять минут восьмого уже может не оказаться свободного кресла. В канун ноябрьских праздников во всех организациях, на всех предприятиях проходят торжественные собрания, посвященные очередной годовщине Октябрьской революции, и дамы из парткомов, профкомов, всякие начальницы и прочие садятся на сценах в президиумы. Не говоря уж о тех, кого будут вызывать, объявлять победителями соцсоревнования и награждать грамотами за добросовестный труд. В такие дни число женщин, желающих явиться на работу при полном параде, зашкаливает, и всем ведь нужно сделать прическу именно с раннего утра, чтобы к девяти часам быть на месте.

У Нины на службе торжественное собрание запланировано на послезавтра, но награждать ее в этот раз не собираются, ей на майские праздники уже вручили грамоту. В этом году в ноябре не только пятьдесят пятая годовщина Революции, но и 55 лет советской милиции отмечают, финансирование на премии выделяют солидное, и награждать будут тех, кто позначительнее, рангом повыше. Распределение наград и поощрений – дело тонкое, политическое, уж этот-то нюанс Нина давно усвоила. На майские получила – будь довольна и в ближайшие год-полтора ничего больше не жди. Так что в день собрания парадный вид не очень-то и нужен. Зато сегодня – обязательно. Сегодня очередное заседание комиссии по делам несовершеннолетних при райисполкоме, где Антонине Андреевне Губановой предстоит докладывать материалы о трудных подростках и о мерах по борьбе с безнадзорностью. Когда эти комиссии только создали, пять лет назад, на заседания первое время ходило начальство, но постепенно накал ответственности за новое дело снизился, и теперь обязанность присутствовать прочно закрепилась за старшим инспектором Губановой. Нина очень старалась соответствовать, оправдать доверие и не ударить лицом в грязь. Ведь исполком же! А в исполкоме – работники не только женского, но и мужского пола. Конечно, они почти все женатые, но именно что почти. Можно найти и вполне подходящего холостяка. А что такого? Ей двадцать шесть лет, она кандидат в члены партии, характеристики отличные, на работе Нину ценят, уважают – вон какое дело доверили. Для исполкомовского работника невеста она – хоть куда! Ну да, без институтского диплома, зато на личико красивая и фигурой статная. Придется, наверное, признать, что Мишка был прав, когда нудел про высшее образование. Весь мозг ей промыл, заставил-таки отучиться два года в педучилище, получить бумажку о средне-специальном образовании. Бумажка помогла, что было – то было, не признать нельзя. Новая политика министерства очень поощряла образованных сотрудников. Так что Нина теперь считалась пусть и младшим, но офицерским составом. И детские комнаты милиции обрели более солидное название: инспекции по делам несовершеннолетних. Эх, знала бы заранее, что получит шанс искать мужа в среде ответственных работников, озаботилась бы институтом. Мишка отучился на заочном – и ничего, не лопнул от напряжения, так неужели она не справилась бы? Впрочем, еще не поздно, ей всего двадцать шесть. Надо будет – решит вопрос, у нее еще столько лет впереди!

Нина быстро умылась и ринулась на кухню завтракать. От резкого движения хлопнула дверь ванной.

– Тише! – недовольно зашипела мать. – Мишу разбудишь.

– Перебьется твой Миша, не барин, – легкомысленно ответила Нина, усаживаясь за стол. – Ты вообще ни свет ни заря вскакиваешь, а его жалеешь.

– Я и тебя жалею. Зачем ты волосы обрезала? Когда были длинные – накрутила на бигуди, легла спать, а утром как куколка. Так нет, нужно было обязательно стрижку сделать, а теперь покоя нет, мчишься в свою эту парикмахерскую, вместо того чтобы поспать лишний часик.

Нина судорожно запихивала в себя горячие оладьи, политые сметаной и вареньем, не забывая посматривать на часы. Спасибо партии и правительству за активное строительство метро, теперь не нужно тащиться на автобусе до ближайшей станции, и экономия времени выходила очень солидная, целых сорок минут. Если бы не метро, она бы ни за что не успевала с прической.

– Мам, у меня сегодня исполком, я же тебе говорила, – сказала она с набитым ртом. – Нужно прилично выглядеть.

– Замуж тебе нужно, а не прилично выглядеть, – вздохнула Татьяна Степановна. – Думаешь, я не понимаю? Кого ты там найдешь в своем исполкоме? Все семейные, солидные, серьезные люди. Поискала бы среди своих лучше. Вот Гришенька какой славный мальчик! Чем он тебе не угодил?

– Да он лимита, – рассмеялась Нина. – Ты что, мам? Ему вообще все равно на ком жениться, лишь бы московскую прописку получить.

Григорий ухаживал за Ниной трогательно, смотрел на нее восторженными влюбленными глазами, но девушка, хотя и принимала эти ухаживания, всерьез кандидатуру парня не рассматривала. Ну куда это годится? Лимитчик из патрульно-постовой службы, старшина, живет в общежитии. Симпатичный, неглупый, добрый и заботливый, но куда его в мужья-то? Переезжать к нему в общагу? Вот уж нет. Привести сюда, в «двушку» с запроходной комнатой? И дальше как? Переселять Мишку в одну комнату с матерью? И снова – нет. А если Мишка тоже надумает завести семью, то вообще настанет полный караул.

Мать осуждающе покачала головой:

– И почему ты всегда думаешь о людях плохо? С чего ты взяла, что Гриша нацелился на прописку и квартиру? Он же тебя любит, это невооруженным глазом видно! Смотри, доча, пробросаешься. Таких, как Гришенька, разбирают влет. Серьезный мальчик, хороший. Какого еще принца тебе надо? Тебе двадцать шесть лет, Нина, через год будешь считаться старой первородкой, рожать давно пора. О чем ты только думаешь?

Ну, ясное дело, матери хочется внуков понянчить, Юрка уже вырос, школу оканчивает, с него какая радость? Маме малышей подавай, чтобы тетешкаться с ними. И чего она к Нине привязывается? Мишка на шесть лет старше, а с него она семьи и деток не требует. Ну, может, и требует, конечно, но Нина что-то этого не слышит.

Девушка встала, подошла к матери, обняла ее.

– Мамуля, я любви хочу, а не замуж, понимаешь? Хочу встретить такого человека, которого могла бы любить так, как ты папу любила. Думаешь, я была совсем мелкая и ничего не помню? Отлично помню! Я видела, с каким обожанием ты всегда смотрела на папу, как слушала каждое его слово, как заботилась о нем. Он для тебя был всем на свете, центром вселенной. Самым умным, самым лучшим, самым любимым. Вот и я так же хочу.

Татьяна Степановна вздохнула и улыбнулась:

– Это надо, чтобы сильно повезло, доченька. Не каждому такое выпадает. Давай-ка пей чай и собирайся, не то опоздаешь к своей мастерице.

Нина в очередной раз бросила взгляд на простенькие настенные часы: мама права, нужно поторапливаться. Выпила в три глотка чашку чая, помчалась в комнату одеваться. Белье. Форменная юбка, чуть-чуть зауженная книзу, самую капельку. Конечно, по стандарту не положено, но никто ведь не станет измерять сантиметром, даже если и заметит слегка улучшенный силуэт. Голубая рубашка. Галстук на резинке. Китель, тоже подогнанный по фигуре, потому что иначе никак: у Нины пышная грудь и красивые широкие бедра, а талия тонюсенькая, просто грех ее не подчеркнуть. Получить талон на индивидуальный пошив в эмвэдэшном ателье у Губановой нет возможности, такие привилегии только для начальства, приходится получать на складе стандартную форму такого размера, чтобы «проходили» грудь и бедра, а талию уже подгонять самостоятельно.

Она с удовольствием осмотрела себя в зеркале. Хороша! И нечего ей замуж торопиться, нужно дождаться того, кого она будет любить по-настоящему. От кавалеров отбоя нет еще со школьных лет, а что толку? Только один, всего один раз ее сердце зашлось так, что, казалось, уже никогда больше не сможет биться. Отец хулигана, воришки и побегушника, вдовец, упустивший двенадцатилетнего сына, когда сам пытался справиться с горем после внезапной смерти жены. Несколько месяцев приходил в себя, пил по-черному, страдал, ничего вокруг не видел, не замечал, а паренек в это время почувствовал себя брошенным, никому не нужным, ну и… Дальше все понятно.

Когда отец мальчика впервые пришел к инспектору Губановой, все оказалось запущено донельзя. У Нины к тому времени уже и немалый опыт накопился, и здоровый цинизм сформировался. Она знала школу, в которой учился малолетний воришка-хулиган: из всех учителей только двое были прирожденными педагогами-воспитателями, которые могли бы при желании оказать нужное воздействие, на остальной педсостав надежды никакой. Пионерскую организацию она тоже в расчет не брала. Один из учителей преподавал физику в девятых-десятых классах, а парень пока учился только в седьмом. Второй же, военный-отставник, вел уроки начальной военной подготовки, и Нина сделала ставку на него. Совместными усилиями они смогли удержать подростка на опасном краю и даже немного оттянули назад, в безопасное пространство. За это время между инспектором Губановой и вдовцом сложились те самые отношения, о которых Нина так мечтала. Но не получилось. Дети редко готовы принять другую женщину вместо недавно умершей мамы, так что все объяснимо. Не годилась Антонина Андреевна мальчику в мачехи.

Сколько слез тогда было пролито! Сколько подушек истерзано… Именно тогда Нина изменила прическу, рассталась с роскошными локонами, сделала стрижку. Ей казалось, что вместе с волосами от ее головы отделяются глупые несбывшиеся мечты о свадьбе и долгой совместной счастливой жизни с любимым мужем, приемным сыном и общими детьми, непременно мальчиком и девочкой. Отрезать все, выбросить в помойку и больше не вспоминать.

Мама говорит, что должно очень повезти, чтобы было так, как у нее с папой. Ну что ж, ей, Нине, тоже повезет когда-нибудь. Обязательно повезет.

Торопиться некуда, впереди еще много лет.

Как это некуда торопиться? А парикмахерская? Засмотрелась на себя в зеркале, задумалась, замечталась, а часики-то тикают. Не опоздать бы, а то в кресло к самой лучшей мастерице усядется какая-нибудь необъятная чиновница и будет требовать, чтобы ей соорудили на голове «халу».

Уходя из квартиры, нарочно громко хлопнула дверью. Пусть Мишка, мамин любимчик, проснется раньше времени, ему полезно.

Май 1973 года

Юра Губанов

Вода в озере еще холодная, но так приятно сидеть на мостках, опустив босые щиколотки в ласковый упругий шелк и глядя на мелкую рябь, поднятую теплым майским ветром и переливающуюся на солнце. Лохматый крупный беспородный пес по кличке Гром дисциплинированно сидел между Юрой и Славиком, как влитой, не делая ни малейшей попытки встать.

Юра запустил пальцы в густую собачью шерсть и слегка потянул, наслаждаясь ощущением чего-то жесткого и при этом живого, как будто в ладонь перетекала горячая энергия. Жаль, что теперь такого долго не будет…

– Значит, точно больше не приедешь? – тоскливо спросил Славик.

Юра помотал головой:

– Не-а, Слав, не получится. Нужно к экзаменам готовиться, у меня с химией и физикой не очень, придется приналечь.

– Ну да, у тебя же выпускные… А потом?

– Потом последний звонок и снова за учебники, готовиться к поступлению. Мы даже дачу в этом году снимать не будем, некому на ней жить. Бабушке одной – бессмысленно, а мне заниматься надо, буду в Москве сидеть.

– Но заниматься же и на даче можно, – с надеждой возразил Славик. – Какая разница, где учебники читать?

– Да ты что! С одними учебниками фиг поступишь, надо всякую дополнительную литературу читать, а где ее брать? Только в библиотеке. Там знаешь какой конкурс? Сдать вступительные в школу милиции – это надо очень постараться.

– Да ладно! – не поверил Слава. – Хочешь сказать, что все прямо мечтают стать милиционерами? Генку из крайнего дома на нашей улице помнишь?

– Помню. И что?

– Он в прошлом году в институт поступил без всякой библиотеки. По-моему, он вообще даже и не готовился особо. Ты же умный, Юрок, ты и так все сдашь лучше всех.

– Ты не понимаешь. В школы милиции берут после армии. После десятого класса берут тоже, но очень мало и не во все «вышки». В Москве, например, не берут вообще. Поэтому я в Омск и поеду. Таким, как я, чтобы прорваться в школу милиции, нужно быть на голову лучше тех, которые в армии отслужили, потому что им всегда отдают предпочтение. Так мне отец объяснил.

– Ладно, – вздохнул Славик. – А когда вернешься? После того, как поступишь?

– Да ты что! Отец говорил, что сначала экзамены, потом мандатная комиссия, на которой будут рассматривать все оценки и решать, кого взять, а кого отфутболить, потом приказ о зачислении – и сразу в лагеря на сборы, на целый месяц. И потом учеба. Так что приеду домой только в конце января на каникулы. Если вообще поступлю, конечно, – осмотрительно добавил Юра.

Он не стал пересказывать товарищу все то, о чем предупреждал его отец. Поступление в Высшую школу милиции было совсем не похоже на поступление в другие институты. Нельзя просто прийти с улицы и подать документы. Сначала нужно получить направление на поступление. Это не так-то просто, но тут отец помог, конечно, он же работает в управлении учебных заведений министерства. После этого тебя проверяют с ног до головы: кто ты такой есть, как себя ведешь, что о тебе думают в комсомольской организации, не было ли в твоей жизни чего-нибудь криминального или даже просто предосудительного, кто твои родители, нет ли судимых среди ближайших родственников. Даже если ты попался в лапы народных дружинников в нетрезвом виде – уже плохо. К моральному облику будущего офицера милиции относятся крайне серьезно, отец рассказывал, что даже специальный приказ об этом в министерстве издали. Название приказа было длинным и путаным, но Юра запомнил: «Об улучшении нравственного и эстетического воспитания слушателей и курсантов высших и специальных средних учебных заведений МВД СССР». На проверку уходит обычно несколько месяцев, поэтому направлением следовало обзавестись заранее. Если проверку прошел без нареканий – тебя направляют на медкомиссию, где тоже все проверяют от и до и вполне могут отсеять, не пропустить. Проскочишь медкомиссию – получаешь разрешение на сдачу вступительных экзаменов, но перед экзаменами будет еще одна медкомиссия, уже в самой школе, и там тоже могут найти, к чему придраться. Во время экзаменов жить придется в лагерях, в палатках, среди незнакомых парней, подавляющее большинство которых отслужило в армии и прошло незабываемую школу дедовщины, так что сложностей прибавится: нужно будет собрать волю в кулак, не поддаваться на провокации, держать себя в руках и сохранять хладнокровие при любых ситуациях, потому что полезешь в драку – выпрут мгновенно и без разговоров. Одним словом, трудностей предстоит немало, и жизнь медом не покажется.

– А ты сам-то не передумал? – спросил он Славика. – Точно не будешь в институт готовиться?

– Да какой мне институт, – махнул рукой тот. – Ты же сам видишь, как у нас… Вот сейчас девятый класс окончу и пойду в какое-нибудь ПТУ. Знал бы, что так выйдет, вообще после восьмого ушел бы из школы.

В конце осени отец Славика вернулся домой. Вернее, не сам вернулся, а его вернули, выпустили из психбольницы. Это был уже не тот прежний дядя Витя, которого помнили его близкие. Глаза бессмысленно взирали на окружающий мир, губы то и дело произносили какие-то непонятные фразы. «Закололи до состояния овоща», – говорили о нем в поселке. Бывали минуты просветления, когда Виктор на короткое время казался почти нормальным, мог, например, заварить себе чаю и сделать бутерброд. Но в основном он целыми днями сидел либо в доме, либо на крыльце, периодически пытаясь куда-то уйти. Если его вовремя не перехватывали – блуждал по улицам, пару раз углублялся в лес, и приходилось долго искать его. Жена и сын поняли, что оставлять Виктора дома одного опасно: если не уйдет, так пожар устроит, потому что забудет выключить газ под чайником. «Да сдайте вы его в интернат для психов, – советовали знакомые. – Это ж невозможно так мучиться!»

Об этом не могло быть и речи. Зинаида попросила на работе, чтобы ее ставили только на вечерние и ночные смены: с утра и до обеда Славка должен быть в школе, а уж после школы он за отцом присмотрит.

Но перспективы выглядели пугающе. Ну, допустим, Славик доучится, окончит десятилетку. Пока школьник – занят только до обеда, а потом сам себе хозяин, может сидеть дома, учить уроки и больного отца караулить. А дальше как? Зинаиде до пенсии далеко, она должна работать, иначе подпадет под статью о тунеядстве, да и жить-то надо на что-то. Вот и решили, что сын после девятого класса пойдет учиться в ПТУ в ближайшем райцентре, там пусть крохотная, но стипендия, и эту стипендию можно будет тратить на то, чтобы приплачивать за пригляд за Виктором, если у жены и сына не будет получаться. Плюс льготы на питание и на проезд в общественном транспорте, что тоже лишним не будет.

За несколько месяцев, прошедших с возвращения отца, Славик сильно изменился и теперь выглядел старше своего друга. Постоянная тревога и озабоченность сделали веселое мальчишеское лицо угрюмым, в глазах то и дело мелькала озлобленность, и только рядом с Юрой Губановым парнишка немного расслаблялся и снова становился прежним Славкой, готовым в любой момент поддержать самую лихую и завиральную идею или принять участие в увлекательной игре.

Славик нехотя вытащил ноги из воды и принялся обтирать их носовым платком.

– Пойдем, пора мне. Скоро матери на смену идти.

При слове «пойдем» Гром немедленно вскочил и завилял хвостом.

– Побудешь еще или сразу на электричку? – спросил Славик.

В его голосе было столько мольбы и надежды, что Юра не раздумывая ответил:

– Побуду, конечно.

Он знал, что будет нелегко, и был к этому готов. Приезжая к Славке, он почти всегда заходил в дом и видел Виктора. Уже через пять минут сердце начинало давить так, что Юре хотелось выть. «Я не выдержу, – думал он, мысленно отталкивая от себя надвигающийся ужас, смешанный с состраданием. – Я бы не смог провести здесь даже полчаса. Как они выносят это? Сколько же нужно сил, чтобы вот так, изо дня в день, и конца не видно…»

Однажды, вернувшись из Успенского, он поделился с отцом. Спросил совета: как бы так сделать, чтобы не заходить в дом, но при этом не обидеть Славку.

– Никак не сделать, – ответил отец. – Надо заходить и терпеть. Переживать все это. Не избегать.

– Но зачем?

– Сынок, каждому человеку приходится учиться жить рядом с горем. С чужим или со своим. А тем более тебе.

– Почему? – не понял тогда Юра.

– Потому что ты собрался быть тем, кто постоянно будет иметь дело с потерпевшими, с жертвами преступлений. А преступления бывают очень страшными. Если ты не научишься терпеть рядом с собой чужое горе, ты не сможешь быть хорошим сыщиком. Да и хорошим человеком тоже вряд ли станешь. Учись не трусить, не избегать, быть поддержкой и опорой. Понимаю, что это тяжело, ну а кому легко? Жизни без горя не бывает.

И Юра мужественно заходил в гости к другу даже тогда, когда налицо имелись прекрасные отговорки и отмазки.

Дядя Витя что-то бормотал себе под нос, уставившись бессмысленным взглядом на свои беспокойно шевелящиеся пальцы, а мальчики ели тушеную капусту с сосисками и смотрели по телевизору какую-то научно-познавательную передачу про Арктику.

Около шести вечера Юра собрался уходить, Славик проводил его до калитки.

– Значит, теперь до самой зимы? – печально спросил он.

Юра молча кивнул. От этого голоса, от этого безнадежного выражения лица у него в горле встал ком, который никак не удавалось сглотнуть. Гром преданно стоял рядом, и пришлось присесть на корточки и потрепать пса по морде и холке, чтобы успели остыть накипающие слезы.

– Юра…

Славик запнулся и замолчал.

– Что, Слав?

– Ты точно не передумаешь?

– Ты о чем?

– Ну… стать самым лучшим сыщиком и доказать, что папу неправильно обвиняли. Ты обещал. Не забудешь?

– Я никогда не передумаю, – твердо и серьезно ответил Юра Губанов. – И никогда не забуду. Даю слово.

Декабрь 1974 года

Михаил Губанов

До двери оставалось всего несколько шагов, когда Михаил увидел, как из своего подъезда пулей вылетел Николай. Без шапки, пальто нараспашку. Брат шел быстрым шагом, почти бежал в сторону метро.

Странно… Сегодня суббота, Николай во вторник улетел в командировку и должен был как раз сегодня вернуться. Ну, вернулся, стало быть. И что случилось? Ларка тяжело заболела и нужна скорая? Так у них есть телефон, вызвали бы. Телефон не работает? Но Колька только что промчался мимо будки телефона-автомата, даже не притормозив.

Перебирая в голове возможные варианты, вплоть до самых плохих, Михаил миновал дверь своего подъезда и направился в квартиру брата. Позвонил в дверь – не открыли. Достал из кармана связку ключей, щелкнул замком, вошел. Свет горит, на кухне бормочет радио.

– Что, остыл? – донесся развязный нетрезвый голос. – Одумался?

Понятно. Ларка опять напилась. И именно в то время, когда муж вернулся из командировки. Ну что ж за дура-то, елки-палки! Несколько дней Николая не было дома, пила бы себе, сколько влезет, но к приезду супруга должна быть как стеклышко, благоухать духами, при полном параде, да еще и с пирогами на столе.

Лариса сидела в комнате на диване, поджав под себя ноги, в руках бутылка. Ни бокала, ни даже обычного стакана, ни тарелки с закуской. Типичная алкоголичка, пьет в одиночестве и прямо из горла.

Михаил аккуратно повесил пальто в прихожей, снял ботинки, всунул ноги в тапочки, молча вошел, сел за стоящий посередине комнаты стол.

– И что у нас случилось? – спросил он. – Почему ты напилась?

– Не твоя забота, – огрызнулась Лариса и демонстративно отпила из бутылки. – Чего приперся? Колька нажаловался и велел оказать на меня воспитательное воздействие? Ты ж у нас великий замполит.

– Я с ним не разговаривал. Видел только, что он выскочил из дома как ошпаренный и помчался куда-то. Так что случилось?

– Ничего, – буркнула она.

– Понятно. Муж вернулся из командировки, а жена – в хлам. Ларка, у тебя что, совсем мозгов нет? Ты же знала, что Коля сегодня прилетает, неужели нельзя было не нажираться, как свинья?

– Я день перепутала. Думала, что завтра, – ответила Лариса уже совсем беззлобно. – К завтрашнему дню была бы как огурчик.

– Огурчик? – усмехнулся Михаил. – Да от тебя на следующий день перегаром на всю квартиру несло бы.

– И плевать.

Она снова сделала глоток, приподняла бутылку, посмотрела на свет, оценивая количество напитка, потрясла, горестно вздохнула.

Это тянулось уже давно. Поэтические посиделки, на которые Лариса ходила когда-то, обязательно сопровождались возлияниями, но это казалось совершенно нормальным и ни у кого не вызывало вопросов. Потом жена брата стала то и дело приходить с работы уже «с запахом»: то в лаборатории отмечали чей-то день рождения, то премию за новую разработку, то всенародный праздник, то еще что-нибудь столь же значительное и вполне оправдывающее принятие рюмки-другой. Все происходило постепенно, незаметно…

И вдруг однажды Николая ночью разбудил телефонный звонок: милиция задержала его жену в компании таких же пьяных собутыльников, когда они дружной компанией вывалились из ресторана Дома литераторов и шумно нарушали общественный порядок. Губанову-старшему пришлось задействовать кое-какие связи, чтобы погасить скандал. На службе, конечно, узнали, но спустили на тормозах, заручившись твердым обещанием Николая провести с супругой разъяснительную работу о недопустимости подобного поведения, которое пятнает репутацию не только жены офицера, но и самого офицера тоже. Протрезвевшая Лариса клялась и божилась, что такого больше не повторится. Но цена этим обещаниям оказалась меньше ломаного гроша. Лариса продолжала пить, хотя в скандальные истории больше не попадала. Но это ведь только до поры до времени…

– Послушай меня, Лара. – Михаил заговорил негромко, очень спокойно и размеренно. – Хочешь гробить свое здоровье и всю свою жизнь – пожалуйста. Это сугубо твое личное дело, я в него не лезу. Но в той мере, в какой это касается моего брата и всей моей семьи, это уже и мое дело. Я хочу, чтобы в моей семье были мир и спокойствие. Я хочу, чтобы никто не нервничал и не переживал. Я хочу, чтобы члены моей семьи были довольны и счастливы. Это понятно?

– Не дура, – хмыкнула Лариса и ласково погладила бутылку. – Дальше что?

– А вот об этом я как раз тебя хотел спросить. Дальше-то что, Лара? Если ты забыла, то я напомню тебе: вашему сыну уже исполнилось восемнадцать. Это означает, что Колька может в любой момент подать на развод в ЗАГС, и вас разведут в пять секунд. Пока Юрка был несовершеннолетним, разводиться нужно было через суд, а это долго и муторно. Теперь все проще. И никто Колю за это не осудит, поскольку ребенок уже взрослый. На его карьере развод никак не скажется.

Лариса злобно прищурилась:

– Ты меня разводом пугаешь, что ли? Да ради бога, пусть разводится! Тоже мне, великое счастье: быть женой Николая Губанова, который за всю жизнь прочитал три книжки, из которых одна – Уголовный кодекс, а еще одна – букварь. С твоим братом даже поговорить не о чем, ему не интересно все, что не касается его работы. Лучше уж совсем без мужа, чем с таким.

– Понимаю, – кивнул Михаил. – Нужно искать родственную душу, которая тебя понимала бы. Нашла?

– Кого? – тупо переспросила Лариса.

– Того, к кому ты уйдешь, когда Колька тебя выгонит к чертовой матери.

– Да пошел ты! – взорвалась она. – С чего это он меня выгонит? Может, я сама от него уйду, еще и дверью хлопну.

– И куда пойдешь? – насмешливо спросил Миша. – К любовнику?

– Нет у меня никакого любовника.

Ну, положим, есть, и Михаил прекрасно знал, кто именно. Беда, однако, в том, что этот человек не свободен и свободу от супружеских уз обретать отнюдь не собирается, у него двое несовершеннолетних детей и вполне приличная репутация в Союзе писателей, портить которую ему совсем не с руки.

– Коль нет любовника, то идти тебе, моя дорогая, некуда. Где у тебя мама-старушка проживает? В деревне под Калугой? Ты туда собираешься съехать? Подозреваю, что нет. У тебя в Москве работа, друзья, поэты твои богемные. А жить где? Только здесь. Допустим, пока Юрка учится в Омске, вы с Колькой будете жить как соседи, в разных комнатах. А потом, когда парень вернется? Он уже на втором курсе, между прочим, ему учиться осталось всего два с половиной года, и эти два с половиной года промелькнут так быстро, что ты и ахнуть не успеешь. Вернется молодой мужчина, офицер, захочет устроить свою личную жизнь, приведет в дом невесту, потом жену. Как ты себе представляешь жизнь в разводе в таких условиях?

Лариса допила бутылку одним глотком, поставила пустую тару на пол, посмотрела вызывающе.

– Квартиру разменяем. Я здесь прописана, имею право на свою долю жилплощади.

– Прекрасно! Вот это, – он широким жестом обвел рукой вокруг себя, – меняется только на две комнаты в коммуналках. Даже на «однушку» и коммуналку это не потянет, метраж маленький, планировка неудобная. По общей кухне соскучилась? По очереди в ванную? По склочным соседям? По бараку, из которого наша семья тебя вытащила благодаря труду нашей матери? Ты – смазливая деревенская девчонка, которая жила в общаге и не имела ничего, а теперь живешь в отдельной квартире с мужем, который получает очень приличную зарплату. Давай, двигай вперед, к разводу, живи неизвестно где на свою зарплату лаборантки. Ты этого хочешь?

– Да пошел ты… – повторила она, не очень, впрочем, уверенно. – Тоже мне, учитель жизни нашелся. Иди своих милиционеров воспитывай, а меня не надо.

Михаил помолчал.

– Я не пытаюсь тебя воспитывать, Лара. Я пытаюсь донести до тебя простую мысль: не нужно провоцировать моего брата на резкие движения. От развода ты не выиграешь, поверь мне. Ты много чего потеряешь и ничего не получишь взамен, кроме свободы, которую тебе некуда будет девать. Да, ты сможешь пить, сколько захочешь, хоть каждый день с утра до ночи. Но это и все. Это единственный плюс, остальное – сплошные минусы и неудобства. Пойми же, я тебе добра желаю.

– Ты? Мне? Добра? – Лариса громко расхохоталась. – Да ты никогда меня не любил! Ты вообще людей не любишь. Какого добра ты можешь мне желать?

– А вот теперь слушай внимательно, – сказал он совсем тихо и очень твердо. – Да, ты мне никогда не нравилась и я тебя не любил и не люблю, это правда. Но разве я обязан? У каждого человека внутри есть встроенный механизм, благодаря которому мы любим тех, кто одной крови с нами. Вся наша семья – одной крови, мы все кровные родственники. Кроме тебя. Мать, Коля, Нинка, Юра – мы все родня, и мы любим друг друга независимо от того, есть у нас недостатки или нет. Даже если кто-то совершает поступки, которые нас бесят, мы не перестаем его любить. Хотели бы перестать – да не можем, потому что механизм работает. Ты – совсем другое дело. В твою сторону наши механизмы не направлены, мы не умеем и не можем тебя любить, мы можем только терпеть тебя, мириться с твоим присутствием, но и то ровно до тех пор, пока ты не бесишь. А ты уже бесишь, моя дорогая. Если ты доведешь моего брата до развода, то Колька будет злиться, мать начнет переживать за него, Юрка тоже неизвестно как к этому отнесется. Вся семья будет на нервах и в страданиях. Мне это надо? А тебе? Напоминаю: ты ведь продолжаешь жить здесь на правах соседки, и вся эта нервотрепка с упреками и выяснением отношений окажется у тебя на голове. Так что имей в виду: я желаю добра в первую очередь своей семье и себе самому, но в данном конкретном случае это равно тому, что я желаю добра и тебе. В этой ситуации твое добро и наше – одно и то же. Усвоила?

Он умолк, ожидая какого-нибудь ответа, однако Лариса молчала и даже не смотрела на него. Глаза ее блуждали по стенам, по оконным занавескам, но то и дело возвращались к стоящей на полу пустой бутылке. «Все мои слова – мимо цели, – подумал Михаил. – Она думает только о том, где взять еще выпивку. Ждет не дождется, когда я уберусь отсюда, и побежит в ближайший продмаг».

Резко отодвинув стул, поднялся и заговорил чуть громче.

– Мой брат – интеллигентный человек, а я – нет, запомни это. Я все детство провел среди хулиганов, многие из которых выросли и стали бандитами и ворами. Они многому меня научили. И я могу многое из того, чего не может и никогда не позволит себе сделать Николай. Он не позволит, а я – легко. Если ты будешь продолжать в том же духе и угрожать спокойствию моей семьи, то мало тебе не покажется, обещаю.

Он вышел в прихожую, обулся, надел пальто, встал на пороге комнаты.

– Прошу тебя, Лара, очень прошу: держи себя в руках. Не доводи нас до греха. Хочешь пить – пей, только так, чтобы никто не видел и не знал.

– А тебе, конечно, главное, чтобы никто не знал, да? – громко и с вызовом заговорила Лариса. – Чтобы все шито-крыто, понятное дело. Считаешь, что я – позор вашей благородной семейки офицеров милиции. Вы же такие безупречные, такие благонравные, все такие чистенькие, приглаженные. И мысли у вас такие же чистенькие и приглаженные, а знаешь почему? Потому что у вас в голове пусто, там ничего нет, кроме служебных инструкций. Вся ваша безупречность и благонравие не от совести и честности, а от тупости, необразованности и неграмотности. Думаешь, диплом о высшем образовании получил и сразу умным стал, да? Так я отлично знаю, чего стоит твой диплом, своими глазами видела, как ты учился. Перед экзаменом два часа учебник полистаешь, пару цитат наизусть выучишь – и готово. Видела я, какие книги у тебя в комнате на полках стоят, да только ты их не читал, а если и читал, так ничего не понял. Тоже по паре цитат выучил оттуда и щеголяешь, делаешь вид, что ознакомился с трудами. Этим можно обмануть, пустить пыль в глаза какому-нибудь дурачку, но человека, который на самом деле читал и обдумывал, такой лажей не накормишь, он сразу поймет, что ты нахватался по поверхности, а на самом деле ничего не знаешь. Как был тупым и необразованным, так и остался. Все вы, Губановы, только фасады красить умеете, а построить что-то стоящее – кишка тонка. Все вы лицемеры из потемкинских деревень!

Это было обидно. И не потому, что оскорбительно, а потому, что близко к правде. Михаил не очень-то высоко ценил образованность и эрудицию. А если уж совсем честно, то не ценил вовсе. Глупости это все. Главное – власть, а для власти нужны знания, только не научные и всякие там философские, а живая информация, при помощи которой можно управлять людьми. Но коль угораздило его родиться и жить в обществе, где принято кичиться образованностью и всесторонними знаниями, то приходится соответствовать, держать лицо, иначе уважать не станут. Мише казалось, что он очень ловко все придумал: выучить по две-три цитаты из умных книжек и вставлять при каждом удобном случае, непременно ссылаясь на первоисточник, называя полностью имя автора и название труда. Выглядело очень впечатляюще. Две-три цитаты отсюда, еще парочку – оттуда, набрал с полтора десятка и вполне удачно производил нужное впечатление.

Неприятно, однако, что пьяная Ларка об этом заговорила. Догадалась, сучка.

А Лариса все не могла остановиться, выкрикивала обвинения и оскорбления и вдруг разрыдалась, когда Михаил уже взялся за ручку двери, чтобы уйти. Пришлось остановиться. Нужно выждать, когда эта идиотка успокоится, придет в себя хоть немножко, и сказать ей напоследок несколько мирных дружеских слов. Нельзя расставаться на такой ноте. Последнее, что сегодня Колькина жена услышит от Михаила, должно запечатлеться в ее памяти как мягко-строгое и обнадеживающее. Приятное. Как там говорилось в фильме про Штирлица? Запоминается последнее. И это последнее требуется обеспечить.

Он, не раздеваясь, прошел в кухню, присел на табурет, собрался было поставить локти на стол, но одернул себя, выпрямил спину и замер. Осанка – это очень важно. Нельзя расслабляться даже когда не сидишь в служебном кабинете.

Из включенной радиоточки звучал надрывный голос Муслима Магомаева:

Мы на чертовом крутились колесе.

Колесе, колесе…

Михаил невольно поморщился. Ну сколько можно? Уже лет пять, наверное, эту песню крутят то по радио, то по телевизору, какой концерт ни включишь – Магомаев со своим «Колесом» или еще с какой-нибудь старомодной песенкой про любовь. Разве это музыка? Разве это вообще можно слушать? Ему привозят заграничные пластинки с записями модных на Западе исполнителей, так вот на них действительно музыка, которая аж до костей пробирает. И вообще, страны Запада – это мечта. Нет, жить там постоянно Миша Губанов не хотел, иностранных языков он не знает, да и порядки там другие, поди приноровись, пока разберешься, что к чему и где и с кем решать те или иные вопросы. Нет уж, дома, в советской стране, все известно, все понятно, и говорят все по-русски, не нужно напрягаться и осваивать новый язык и новые правила жизни. Его все устраивает, ему все здесь нравится. Но… Хорошо бы так устроить, чтобы порядки были советские, бесплатное образование, бесплатная медицина, простые и понятные правила построения карьеры, а вот все остальное было бы как там, в Европе и Америке. Красивые блестящие машины по доступной цене, просторные квартиры, а еще лучше – отдельные дома, да еще и с бассейном. Разнообразная бытовая техника, чистые тротуары и отремонтированные фасады домов, чтобы по улице было приятно ходить. Хорошо сшитая модная одежда, в которой выглядишь как человек, а не как бомж. Обувь всех размеров, которая не жмет и не натирает кожу на костяшках пальцев и пятках. Бутылки разнообразного спиртного с яркими этикетками. Сигареты с табаком элитных сортов. И обязательно чтобы на каждом углу было кафе или бар, где можно выпить кофе и почитать газету, сидя за столиком на улице или в уютном помещении с неярким светом. В такие кафе люди ходят даже завтракать! Ах, как мечтал Михаил о том, чтобы завтракать именно в кафе, заказывать чашечку кофе и круассан… Круассанов он отродясь не пробовал, только в кино видел, но понятно, что это какая-то выпечка и, наверное, очень вкусная, раз ее постоянно едят герои фильмов и книг. Куда приятнее утром заскочить в такое вот кафе, нежели завтракать дома. Среди всего этого убожества…

Он обвел глазами кухню. Занавески на окне точно такие же, как и в его квартире, пошлые квадратики на светло-желтом фоне, покупали-то на две квартиры одновременно, когда переезжали из барака, больше десяти лет назад. Так и висят до сих пор. Стол покрыт клеенкой в цветочек, местами поцарапанной ножом, местами покрытой пятнами. У холодильника ручка примотана черной изолентой, потому как отваливается. Металлическая хлебница, белая с голубым, стоит на невысоком холодильнике, а зачем она вообще нужна? В ней хлеб плесневеет уже на третий день, мать замучилась отмывать, что здесь, что у себя. Чашки и тарелки разномастные, потому что сервиз стоит в серванте и достается только по праздникам, да и то если гости приходят. Сервиз красивый, Ломоносовского завода, такой запросто не купить, нужно доставать, поэтому не дай бог разбить хоть один предмет. Для гостей – красота, а для себя можно не напрягаться, попить-поесть из того, что попроще. Ну и что, что на чашке скол, а на краю тарелки трещинка? Еда не вываливается, жидкость не проливается – и хорошо, сойдет. На Западе нормальные люди меняют детали интерьера без проблем, когда хочется чего-то новенького, идут в магазин и покупают. А здесь вещами пользуются столько лет, сколько сама вещь живет. Пока не развалилась окончательно – пусть служит. Потому что приобретать новое – та еще головная боль, даже если деньги скоплены и отложены: побегай-ка по магазинам, поищи, а то и в очередь записываться придется и ждать потом месяцами. Ну почему, почему нельзя так устроить, чтобы порядки оставались советскими, а жизнь – как за границей? Чтобы было красиво, удобно и изобильно.

Нет уж, в своей будущей отдельной жизни Михаил Губанов все сделает так, чтобы было как на картинках из иностранных журналов. В мебельной стенке непременно должна быть барная секция, которую он набьет красивыми импортными бутылками и «правильными» рюмками и стаканами: для коньяка – одна форма, для шампанского другая, для виски третья… Для повседневного использования – сервиз. Одежда для дома – не старые треники или пижамные штаны, а джинсы и тонкий джемпер. Да-да, вот именно: джинсы, которые считаются писком моды и призваны демонстрировать в общественных местах успешность и благосостояние, он будет носить дома. И от жены потребует, чтобы никаких застиранных халатов и близко не было, по утрам – пеньюар с кружевами, а в остальное время – удобные брючки и блузки или специальные домашние платья, он такие видел в журналах мод: длинные, свободные, из ярких тканей.

Квартира, разумеется, у него будет своя, отдельная. Михаил уже и план составил. Несколько месяцев назад был в командировке в Красноярске, там министерство организовало научно-практическую конференцию по политико-воспитательной работе. Губанова туда направили не только послушать, но и поучаствовать в обсуждениях на секциях и круглых столах. Задача была выполнена с блеском, заученные загодя цитатки очень пригодились и сыграли свою роль, майор Губанов произвел отличное впечатление: образованный, хорошо держится, скромно, но с достоинством и уверенно. Удалось близко сойтись с одним местным начальником из Красноярского краевого управления, которому Миша так понравился, что зашел вполне серьезный разговор о переводе: «Нам нужны такие офицеры, как ты, и место как раз освобождается, человек выходит в отставку. Давай, Мишка, решайся, жильем тебя обеспечим, должность полковничья, отработаешь лет пять и вернешься в Москву с тремя звездами на погонах. А то и здесь останешься, до начальника ГУВД края дорастешь, станешь генералом. В тебе потенциал огромный, да и я поддержку обеспечу».

Колебался Михаил недолго. Ну, если честно, то не колебался ни одной минуты. Хотя вид, конечно, сделал, что предложение неожиданное и ему нужно подумать. Перспективы этим предложением открывались огромные. Он будет не просто заместителем начальника, а еще и начальником целой политчасти, у него будут подчиненные, которыми можно командовать, давать им поручения и задания, выслушивать отчеты, поощрять и наказывать. И жену в Красноярске можно найти такую, какую надо. В Москве как-то не очень получается: красивые не хотят в глаза заглядывать и в рот смотреть, а те, которые готовы это делать, какие-то неказистые. И еще одна трудность с невестами в столице нашей Родины: брать иногороднюю, не имеющую своего жилья, – куда ее привести? В квартиру к матери и сестре, да еще и прописывать. И если что пойдет не так, придется делить жилплощадь, а как ее поделишь? Вон Коля с Ларкой – живой пример перед глазами. В очередь на улучшение жилищных условий его, конечно, поставят, все основания будут, да только стоять в этой очереди придется много лет. Нет уж, такие пироги Михаилу совсем ни к чему. Жениться на москвичке, прописанной у своих родителей, в этом смысле лучше, надежнее, в крайнем случае, она к ним и вернется. Но родители будут при этом находиться в опасной близости к молодой семье, начнут лезть в их жизнь, капать дочке на мозги, мол, твой муж не то сделал, не так сказал, ему бы надо… и все в таком роде. Одним словом, постороннее влияние, которое ослабит власть мужа над женой. Такая ситуация тоже не привлекала. А вот девица из хорошей семьи в Красноярске, далеко от Москвы – это как раз то, что нужно. Какая бы красивая ни была, это она в столице может рожу корчить, а там, в Сибири, и в глаза будет преданно заглядывать, и в рот смотреть, лишь бы вырваться в самое сердце страны. Родители ее останутся в Красноярске, а на таком расстоянии в тысячи километров особо на дочь не повлияешь. Жилье дадут, и через пять лет, получив звание и соответствующую строку в послужной список, эту квартиру можно будет обменять на московскую. Вот и будет молодой семье отдельное столичное жилье.

А Ларка все рыдает… Когда ж она уймется-то, господи прости! Вот же влип Коля с этой скороспелой женитьбой… Ни толку, ни проку от такого супружества. У Кольки уже давно другая баба есть, Ларка по мужикам таскается, после своего Разумовского совсем с катушек слетела, напивается, всю красоту растеряла, вон морда какая оплывшая, а ведь такой красоткой была – глаз не оторвать. И для чего все это? Правильно, нужно делать вид. Чтобы Юрку не травмировать и чтобы мать была спокойна. Юрка-то вырос уже, а вот мать – это да, это проблема. Татьяна Степановна стала сдавать, болеет все чаще, сердце сбоит, ей волноваться и переживать совсем нельзя, так врачи говорят. Давление скаканет вверх – и может случиться инсульт. А уж что такое тяжелобольной человек у тебя на руках, Миша Губанов знает прекрасно, насмотрелся на своего друга, того, который жил в «директорской» сталинке. Мысль о том, что в их крошечной квартирке на долгие годы поселится болезнь, лекарства и тяжелый дух, неизменно сопровождающий лежачих больных, приводила его в ужас. Он готов на все что угодно, лишь бы с матерью ничего такого не случилось и чтобы его более или менее комфортная жизнь не оказалась испорченной. И будет покрывать Ларису с ее пьянством и любовниками, спасать семью брата, сколько хватит сил, только бы мать не нервничала и продолжала считать, что все в порядке. Правда, не исключено, что совсем скоро он уедет служить в Красноярск, потому что запрос на личное дело уже отправили в Москву, в управление кадров министерства. Но до тех пор, пока он еще здесь, в Москве, он сделает все, что в его силах.

Октябрь 2021 года

Петр Кравченко

Он знал, что этот момент обязательно настанет, и заранее ненавидел его и боялся. Наваливались апатия, тоска, нежелание работать, сама работа казалась бессмысленной, никому не нужной и не интересной, а уже проделанная часть задуманного представлялась пустой, тупой и нелепой. Так было и в студенческие годы, когда он писал курсовики и диплом, так было и при работе над большими материалами, требовавшими проведения журналистского расследования, так произошло и во время написания книги о деле Сокольникова.

Петр второй день валялся на диване и смотрел в потолок. Изо всех сил старался заставить себя думать об убийстве следователя Садкова и с отвращением к самому себе понимал, что не хочет. Ни думать, ни тем более что-то предпринимать для сбора информации. И к Губанову ехать не хотелось. Слава богу, они со стариком договорились взять паузу на несколько дней. Николай Андреевич был не в восторге, ему явно нравилось иметь собеседника, с которым можно предаваться воспоминаниям, держа молодого журналиста на крючке и медленно, крошечными шажками приближаясь к самому главному. Но Петр заявил, что ему необходимо время, чтобы привести в порядок диктофонные записи, перевести их в текст, обдумать и взвесить.

А он что? Не обдумывает, не взвешивает, даже не переслушивает. Лежит, как куль с мукой, и таращится в пустоту. Карина сидит за компьютером, работает, то и дело поглядывает на Петра и тихонько вздыхает.

– Так и будешь лежать? – спросила она.

В голосе нет осуждения, но и сочувствия маловато. Ей непонятно его состояние, она всегда в тонусе, всегда готова к работе.

– Буду, – равнодушно откликнулся Петр.

– И долго? В прошлый раз была неделя, а сейчас сколько запланировал?

Ну конечно – план, план и еще раз план. Карина живет и работает только по плану. Ей не понять метаний творческой профессии, когда нужно придумывать, сочинять, создавать. Ей неведомо жуткое ощущение пустоты и тупика, когда все сделанное выглядит полным дерьмом, а предстоящее похоже на бездну, из которой не выбраться.

– Не знаю, – буркнул он и отвернулся лицом к стене.

– Я поняла. А если Анастасия Павловна позвонит и спросит, что ты ей скажешь? Она для тебя старалась, людей напрягала, люди работали. Нужно ведь что-то ответить.

Вот же… Хороший вопрос. Стасов, шеф Каменской, действительно напряг какие-то старые связи, и информация о Галине Перевозник, любовнице убитого Садкова, еще вчера пришла Петру на электронную почту. Галина Викторовна ныне носила другую фамилию – Демченко, ибо в конце прошлого века некоторое время была замужем за сотрудником милиции, с середины 1990-х – вдова, проживает на Текстильной улице в отдельной квартире, имеет дочь и зятя, которые живут отдельно. Пенсионерка, образ жизни довольно замкнутый, единственное социально-полезное занятие – волонтерство в приюте для животных. Недавно перенесла операцию на коленном суставе, из дому пока не выходит, по квартире передвигается с костылем. «Через пару дней будут более подробные сведения», – приписала Каменская в конце письма.

Вообще-то приписка давала некоторую свободу. Например, можно пока не ездить к бывшей пассии убитого следователя, отговариваясь тем, что хочется подождать этих более подробных сведений, дабы сделать беседу более предметной и плодотворной. Соблазн велик, ох велик!

Но почему-то Петру стало стыдно и перед Кариной, и перед Анастасией Павловной.

* * *

Карина

Петя, конечно, хотел сам сесть за руль, но Карина видела, что его желание продиктовано скорее джентльменством, обычной вежливостью. Куда ему за руль в таком состоянии? Злой, внутренне растрепанный, угрюмый. Вести машину, погрузившись в собственные переживания, – дело гиблое, особенно здесь, в Москве: нужно и за движением следить, и в навигатор постоянно поглядывать. Творческим личностям вообще лучше ездить на метро или, если есть деньги, на такси: эти люди вечно витают в облаках, а сосредоточиться на обыденном не могут. В этом Карина была твердо уверена.

Она ловко объехала все пробки и припарковала машину на первом попавшемся свободном месте. Чем хорош каршеринг, так это тем, что можно не запариваться насчет платных стоянок.

Карина немного сожалела, что пришлось оторваться от работы, тем самым нарушив график, который она сама же и составила. Но, во‐первых, предстояла беседа с женщиной, и Карина помнила, что сама предложила свое участие, а Петя счел ее резоны вполне разумными. И во‐вторых, ей было интересно. Про любовь же!

На сигнал домофона ответили не сразу. Ну, понятное дело, если бабулька еле ходит с костылем, сто лет пройдет, пока она дошкандыбает до двери.

– Слушаю вас, – донеслось наконец из динамика.

Голос был строгим и вовсе не старческим. Может, дочка или домработница?

– Это Кравченко, журналист, я вам звонил, – ответил Петя.

– Заходите, третий этаж.

На третьем этаже их ожидала уже распахнутая дверь. В прихожей стояла женщина, опираясь на костыль. «И с чего я взяла, что это бабулька?» – подумала Карина, удивляясь сама себе. Могла бы и сообразить, что даже если сорок лет назад Галине Викторовне было вряд ли больше тридцати, то сейчас должно быть около семидесяти, а семьдесят – это вообще не возраст в наше время.

Галина Демченко стояла перед ними с прямой спиной, вызывающе вздернув подбородок. Экстремально короткая стрижка белоснежной шапочкой облегала хорошей формы голову, из-за стекол очков в красивой оправе строго смотрели тщательно накрашенные глаза. Свободные широкие брюки, яркая шелковая блузка. Ну просто модель! «Постарела по европейскому типу, – с некоторой долей зависти подумала Карина. – Мелкие морщины на коже, но овал лица не обвалился. У нас женщины стареют почему-то по-другому: кожа долго остается приличной, но лицо обвисает, особенно подбородок и веки. Она и сейчас красотка, а какой была сорок лет назад – даже представить невозможно».

– Это ваша ассистентка? – спросила Галина, кивком головы указав на Карину.

– Моя подруга. Но и ассистентка тоже. Вернее, помощница.

Четко прорисованные брови женщины приподнялись над оправой очков.

– А есть разница?

– Мне кажется, есть, – улыбнулся Петя. – Ассистент помогает только в узкопрофессиональной сфере, а помощник помогает во всем и всегда. По жизни, так сказать.

Демченко удовлетворенно кивнула и пригласила их в комнату. Осторожно, медленным плавным движением, опустилась на диван, повернулась, пристраивая ногу в горизонтальном положении, царственным жестом указала гостям на кресло и диванную оттоманку.

– Вы сказали, что хотите написать о Евгении Петровиче. Что вас интересует?

– Всё! – тут же выпалил Петя. – Каким он был человеком, каким был следователем, как погиб. Вы работали в следственном отделе прокуратуры одновременно с ним, поэтому мы и пришли к вам.

– Почему именно ко мне? У нас было много сотрудников.

– Но не все живы. Все-таки прошло очень много лет. А из тех, кто еще жив, не все… – Петя замялся, подыскивая деликатные слова.

– Не все в здравом уме, вы хотите сказать? – усмехнулась Демченко.

– Скорее, в твердой памяти. Но вы правы, конечно. Мне приходится рассчитывать только на тех, кто в восьмидесятом году был совсем молодым.

– Ясно. О том, что мы с Евгением Петровичем собирались пожениться, вам уже доложили, как я понимаю?

– Да, мне говорили, но я подумал, что это могут быть досужие сплетни. Спасибо, что сами подтвердили.

«А она довольно прямолинейна, – одобрительно подумала Карина, рассеянно обводя глазами комнату. – Это хорошо. Значит, не будет скрытничать и все быстро расскажет».

Мебель в комнате была одновременно и новая, и какая-то старая. Точнее, старомодная. Вот видно же, что изготовлена недавно и из хороших современных материалов, но впечатление такое, что дизайнер специально взял за образцы то, что имелось в советских квартирах далеких доперестроечных времен. Мебельная стенка… Да кто сейчас ставит в своих жилищах стенки? Или взять светильники: в люстре и в бра над диваном стоят энергосберегающие лампочки-«свечки», о таких в советские времена и не слыхивали, но форма плафонов в точности такая, какую Карина видела в раннем детстве у себя дома. Она хорошо помнила квартиру бабушки с дедом: там все было так же, как здесь. Вроде уже и середина «нулевых», у всех стеклопакеты, точечные светильники, мебель из каталогов, а «деды», как их называли родители девочки, упорно отказывались что-то менять в своих хоромах: «Мы только в восемьдесят девятом ремонт делали, мебель новую покупали, у нас все чистенько, обои не отваливаются, ничего не поломалось, незачем деньги тратить».

– Кто вам сказал про меня и Евгения Петровича? С кем еще вы говорили?

– С Валентином, его сыном. Он и рассказал, что отец ушел из дома и собирался разводиться, чтобы вступить в брак с вами. Собственно, именно поэтому я и не был полностью уверен: парень был маленьким и мог принять пересказ сплетен за чистую монету. Значит, он не ошибался и ничего не напутал?

«Ага, напутал, как же, – ехидно сказала себе Карина. – Напутаешь тут, если мать изо дня в день твердит, что папка был негодяем и собирался их бросить, а бывший мужик папкиной шлюхи с ним и разобрался, как положено. Петя об этом забыл, что ли? Сам же мне пересказывал! Или это он так ловко врет? Надо же, никогда бы не подумала, что он умеет. Даже не смущается».

– А с его матерью, вдовой Евгения Петровича, вы говорили? – продолжала допытываться Галина.

– К сожалению, она скончалась.

– Да уж… К сожалению…

По лицу Демченко на мгновение промелькнуло хищное выражение, но тут же исчезло, сменившись светлой и чуть печальной улыбкой.

– Мне было двадцать четыре, когда я пришла на работу в прокуратуру и познакомилась с Женей Садковым. Он был почти на двадцать лет старше, но мы оба сразу поняли, что созданы друг для друга. Он – старший следователь по особо важным делам, я – машинистка в секретариате, но для нас это не имело значения. Мы любили друг друга, по-настоящему любили. Жить и дышать не могли друг без друга, понимаете? Женя не хотел разрушать семью, и мы решили, что дождемся, пока его сын подрастет, хотя бы школу окончит. Всего шесть лет оставалось. Два года встречались тайком, потом я забеременела, и Женя понял, что нужно что-то решать.

«Интересно, а чего ж ты молчишь о том, что у Садкова родился второй ребенок? – неприязненно подумала Карина. – Может, ты не такая уж прямолинейная, как мне показалось вначале?»

Телефон в ее рюкзачке издал короткий звук: пришло сообщение. Карина расстегнула кармашек, посмотрела: от Петиной мамы. «У вас все в порядке? Петя недоступен, я волнуюсь». Она собралась было отстучать короткий успокаивающий ответ, но поймала на себе неодобрительный взгляд Галины Викторовны и поспешно спрятала телефон в карман толстовки. Ох уж это поколение тех, кто воспитывался в эпоху, когда не было мобильников! Никак они не смирятся с тем, что люди привыкли быть постоянно на связи, сразу получать информацию и сразу реагировать на нее. Или вот взять для примера Петину маму: вроде не старая еще, шестидесяти нет, а не может взять в толк, что, если «абонент недоступен» или просто не отвечает, это вообще ни разу не признак катастрофы. Мало ли чем человек может быть занят! Идет по улице, едет в метро, не слышит звонка из-за шума, находится у врача, на переговорах, да в туалете сидит, в конце-то концов! Уж не говоря о том, что у человека может быть отвратительное настроение и он просто не хочет ни с кем общаться. Так нет: как только не ответишь на звонок – сразу паника.

– Женя ушел ко мне, – продолжала тем временем Демченко, – но для развода были препятствия. Дело в том, что у них родился ребенок, и надо было ждать, пока ему не исполнится год. Иначе развода суд не давал. Несколько месяцев мы прожили в абсолютном счастье, а потом… Потом это случилось.

Демченко судорожно сглотнула и сделала глубокий вдох. Петя зачем-то принялся листать свой блокнот, и Карина подумала, что он ищет какие-то сведения для формулирования следующих вопросов. Каких следующих?! Он же не спросил самого главного! Сын Садкова сказал, что его отца убил бывший любовник Галины. Значит, нужно дожимать ее насчет личной жизни.

– Вы сказали, что встречались с Евгением Петровичем в течение двух лет, – заговорила Карина.

– Да, так и было.

– Значит, когда жена Садкова забеременела, вы с ее мужем уже были вместе?

Демченко молча пристально смотрела на нее и ничего не отвечала. Потом сухо произнесла:

– Вы хорошо считаете. В школе по арифметике была пятерка?

Карина пропустила колкость мимо ушей, а удивленный и предостерегающий взгляд Петра – мимо внимания.

– Галина Викторовна, а вас это не смутило? Или, возможно, вы сами тоже в тот период поддерживали отношения с кем-то другим?

В комнате повисла могильная тишина. Карина вдруг поняла, что сделала непростительную, просто ужасающую глупость. Куда она полезла? Зачем? Возомнила себя великим следователем, имеющим право задавать такие вопросы! Она что, с ума сошла? Она все испортила. Вот дура! Петя опытный интервьюер, он вовремя понял, как и о чем нужно разговаривать, чтобы собеседник не взбрыкнул и оставался доброжелательным. Брать интервью – это отдельное ремесло, а не просто «спросил – выслушал ответ и записал». С чего она взяла, что написать текст надо уметь, а собрать материал даже ребенок сможет? Самонадеянная необразованная балбеска, у которой всех талантов – только память и внимание.

Карина сжалась, втянула голову в плечи и виновато посмотрела на Петра. Голос заговорившей Галины Демченко показался ей холоднее воды в проруби.

– Пусть ваша помощница выйдет. При ней я не стану отвечать ни на какие вопросы. Подобная бестактность недопустима.

– Простите, ради бога, – пробормотала Карина, вскочила и выскользнула в коридор, бесшумно притворив за собой дверь.

Она сгорала от стыда и умирала от отчаяния. Ну надо же было натворить такого! «Отвлекись, – скомандовала себе девушка. – Ты уже все сделала, что могла. Ситуацию не переиграть. Потом еще раз извинишься перед Галиной Викторовной, попросишь прощения у Пети. Исправить положение ты уже не можешь, так что остается только каяться. Или все-таки еще можно что-то сделать? Успокойся, отвлекись, напиши ответ Петиной маме. И подумай».

Карина немного отдышалась, вытерла кулаком злые слезы, закипевшие в глазах от негодования на саму себя, осмотрелась. Кроме входной двери – еще четыре двери. Скорее всего, туалет, ванная, кухня и вторая комната. Сделала на цыпочках пару шагов, толкнула одну дверь, оказалось – ванная. Ополоснула холодной водой глаза и продолжила изыскания. На кухне порядок, но чистота сомнительная, пол хорошо бы вымыть. Понятно, что хозяйке сейчас невозможно мыть полы, так что отнесемся с пониманием. А здесь что? Вторая комната, совсем небольшая. Спальня. Комод. Книжные полки числом четыре. На трех стоят книги, на четвертой какие-то папки и бумаги. Или не бумаги? Больше похоже на сложенные стопками фотографии.

Она воровато оглянулась, потом сообразила, что, если бы Галина Викторовна вышла из комнаты, было бы слышно, все-таки костыль – это не мягкий тапочек, бесшумно не пройдешь, особенно по паркету. Решительно сдвинула одно из стекол и вытащила первую попавшуюся пачку.

Увиденное ее ошеломило. Карина даже не сразу поверила своим глазам. Все фотографии были однотипными, массовыми, с какого-то мероприятия, черно-белыми. Всего их было около тридцати, при этом шесть верхних имели разительные отличия от остальных: на каждой из них зияли дыры. На двух – по три отверстия, на четырех – по два. Другие снимки были целыми, неповрежденными.

Она положила пачку на место, вытащила другую. Те же фотографии с того же мероприятия. Целехонькие.

Через пару минут Карина медленно вышла из комнаты и устроилась на кухне.

* * *

Петр Кравченко

Выговор по поводу Карины пришлось терпеливо выслушать не перебивая. Кивать и делать удрученное лицо. А что тут скажешь? Демченко права, Карина поступила непозволительно по отношению к нему, Петру, и бестактно по отношению к Галине Викторовне.

– И вообще, я не понимаю, чем вызваны такие вопросы со стороны вашей помощницы, – сердито сказала Галина. – Вы хотите написать об убийстве Жени или об аморалке в моей жизни? Если второе, то милости прошу – дверь найдете сами.

– Видите ли, сын Евгения Петровича уверен, что его отца убили из ревности, и убил его тот, кто бы к вам неравнодушен, – осторожно ответил Петр.

Взгляд Галины Викторовны был полон такого изумления, что Петр сразу поверил: она слышит об этом впервые.

– Кто был ко мне неравнодушен? Этот сопляк? Этот недочеловек? Да я его видела полтора раза за всю жизнь. Вам, наверное, сказали, что он поджидал меня возле прокуратуры? Да, поджидал, и не один раз, его многие там видели, и что с того? Я с ним даже разговаривать не стала.

Так. Вот это уже интересно. Ничего не складывается, ничего друг другу не соответствует. Значит, какой-то поклонник у молоденькой красавицы Галочки из секретариата все-таки был. А старая зануда Николай Андреевич все никак не доберется до главного. Хотя, если уж совсем честно, все эти подробности о жизни милиции в брежневские времена Петру безумно любопытны. Пусть Губанов тянет резину, сколько захочет, куда торопиться-то? Петр Кравченко сам себе хозяин, им с Кариной отлично живется в Москве, в родную Тюмень отчего-то совсем не тянет, а работать в нынешнее время можно из любой точки земного шара.

– Но тем не менее вдова Евгения Петровича была абсолютно убеждена в том, что ее мужа убили именно из ревности. И детям она говорила то же самое.

– Глупости, – отрезала Демченко. – Все было совершенно не так. Для чего слушать бредни Валентина, который в то время был несмышленышем, когда можно запросить в архиве Мосгорсуда уголовное дело и прочитать?

– В том-то и дело, что у меня пока не получается пробиться в архив, – признался Петр. – Это оказалось неожиданно сложной затеей для человека без связей. Я ведь не москвич, приехал из Тюмени для сбора материала, в столице мало кого знаю.

– Но меня-то вы нашли, – проницательно заметила Галина Викторовна. – Значит, какие-то связи есть.

– Очень скромные, очень. На Мосгорсуд их не хватает.

Петр постарался улыбнуться как можно приветливее, радуясь, что после выходки Карины женщина хоть о чем-то заговорила, а не закрылась в полном молчании.

– И каковы же ваши связи? – поинтересовалась она уже почти совсем дружелюбно. – С кем вы говорили о Жене? Кого расспрашивали?

– Ну, вот сына его, Валентина Евгеньевича.

– А еще?

– Еще разговаривал с Губановым Николаем Андреевичем из Главного управления кадров МВД, но он почти ничего…

Петр не успел договорить. Лицо Демченко застыло, превратившись в уродливую гипсовую маску.

– С кем? – очень тихо и очень медленно произнесла она. – С Губановым?

– Да.

– Не произносите эту фамилию в моем доме, – процедила она сквозь зубы. – Разговор окончен. Больше я не скажу ни слова. Идите к своему этому… Развешивайте уши и слушайте, что он вам в них нальет. Губанов… Надо же…

Она сделала паузу и вдруг громко и почти визгливо крикнула:

– Вон отсюда!

* * *

Карина

«Вон отсюда!» Карина услышала. И почти одновременно раздался щелчок открываемого замка.

– Галина Викторовна, это я! Продукты принес!

Девушка выскочила из кухни и почти столкнулась одновременно с Петром, вышедшим из комнаты, и с молодым мужчиной, возникшем на пороге квартиры. В руках у него были пакеты с логотипом дорогого сетевого магазина.

Мужчина с тревожным недоумением посмотрел на Петра и Карину и крикнул уже в полный голос:

– Галина Викторовна! Вы дома? Все в порядке?

Петя молодец, быстро сориентировался: распахнул дверь в комнату, чтобы пришедший увидел хозяйку, восседавшую на диване. Демченко даже не обернулась, так и сидела лицом к окну.

– Явился, Альфонс? – язвительно бросила она. – Отнеси все на кухню и убирайся. Глаза б мои тебя не видели.

На лице мужчины с таким несовременным именем не дрогнул ни один мускул. Похоже, он привык к подобному обращению. Карина с любопытством смотрела на него: красивый, высокий, длинные волосы забраны в хвост резинкой. Хорошо сложен, худощавый, одет совсем просто – легкая темная куртка, поношенные джинсы, кроссовки не первой молодости. Он деловито понес покупки на кухню, Карина скользнула следом.

– Давайте помогу.

– Спасибо, я справлюсь, – лаконично ответил красавец с «хвостом».

– Когда выгоняют, хочется убраться побыстрее.

Он поставил пакеты на стол и улыбнулся:

– Не обращайте внимания. Она всегда со мной так разговаривает, я привык. Пожилой человек, к тому же после операции. Нервы.

– Нас тоже выгнали, – сообщила Карина.

Краем глаза она видела Петю, который молча стоял на пороге кухни и наблюдал.

– Значит, сегодня плохой день, – вздохнул мужчина и протянул ей упаковку замороженного мяса. – В морозилку положите. Всю молочку – на среднюю полку в холодильнике. А овощи я сам разложу, вы не разберетесь.

– Вы – помощник по хозяйству? – с невинным видом спросила она.

– Зять. Муж дочери.

Он быстро вынимал и расставлял в навесном шкафу пачки макаронных изделий. Упаковки были Карине незнакомы, и она постаралась выхватить глазами названия. Пенне из гречневой муки, вермишель из камута, тальятелле из полбы… Похоже, Галина Демченко следит за здоровьем и питается исключительно «правильными» продуктами.

– Вы сказали, что сегодня у Галины Викторовны плохой день. Часто это бывает?

Зять Демченко усмехнулся:

– Чаще, чем хотелось бы. Но сейчас еще ничего, раньше было хуже.

Он вытащил из контейнера мусорный пакет, аккуратно завязал ручки, достал из ящика рулон, оторвал и вставил новый пакет.

– Все, можно выметаться. Вы тоже уходите или остаетесь?

– Уходим. Нас же выгнали.

– А, ну да… Галина Викторовна! – Он с мусором в руках вышел в коридор и остановился на пороге комнаты. – Я ухожу, ваши гости тоже. Если что-то будет нужно – звоните. До свидания.

Голос ровный, спокойный, без тепла, но и раздражения в нем тоже не слышалось. Интересно, он в самом деле совершенно бесчувственный или просто умеет держать себя в руках? Если бы с Кариной кто-то попробовал обращаться так, как Галина Демченко со своим зятем, вряд ли все выглядело бы столь мирно и безмятежно. Да пух и перья летели бы!

Демченко ответить не соизволила.

Они вышли из квартиры втроем, спустились по лестнице пешком. Всего-то третий этаж, к чему гонять лифт?

На улице дружно остановились и глубоко вдохнули, впустив в легкие влажный от недавнего осеннего дождя воздух.

– Тяжелый человек ваша теща, – сочувственно проговорила Карина.

– Да, трудно возразить, – кивнул зять Галины. – А вы кто вообще?

– Простите, мы не представились. – Петя, кажется, наконец очнулся. – Я журналист, Петр Кравченко, собираю материал об убийстве одного следователя, которого когда-то знала Галина Викторовна. А это Карина, моя подруга. Ну, в смысле, моя девушка.

– Дмитрий.

Мужчины обменялись рукопожатием.

– Дмитрий? – удивилась Карина. – А я думала, вас зовут Альфонсом, Галина Викторовна вас так назвала.

Дмитрий рассмеялся, но как-то невесело:

– Не с заглавной буквы, а со строчной. Альфонс как типаж, понимаете? Галина считает меня молодым охотником за богатыми возрастными дамочками.

– Но почему? – удивился Петр. – Какие у нее основания? Вы же муж ее дочери!

– Вот именно поэтому. Моя жена старше меня на тринадцать лет, Галина считает, что это неприлично. И еще она считает, что я позарился на деньги. Да, моя жена – состоятельный человек, у нее свой бизнес, но я-то себя тоже не на помойке нашел. Моя теща считает меня нищим, ей даже в голову не приходит, сколько могут зарабатывать хорошие айтишники. А я не просто хороший, я очень хороший специалист.

– Неужели ваша теща до такой степени не верит в любовь? – подала голос Карина.

– Получается, что так. А вы чем ей не угодили?

– Разговорами все о той же любви. Кажется, для Галины Викторовны это болезненная тема, куда ни ступишь – нарываешься на мину.

Дмитрий недоверчиво прищурился:

– Вы же сказали, что пришли расспросить о каком-то следователе, которого Галина знала по работе в прокуратуре. При чем тут любовь?

Карина лихорадочно прикидывала в уме даты и числа. Ей очень хотелось загладить свою вину перед Петром, сделать что-нибудь полезное, помочь ему, чтобы исправить то, что она ухитрилась испортить. Сколько лет этому Дмитрию? На вид двадцать пять – двадцать восемь. Жена на тринадцать лет старше. Галина Перевозник, ныне Демченко, в восьмидесятом году была беременна. Родила или сделала аборт?

Ну, была не была. Но если она сейчас опять сделает не то, Петька ее убьет. И будет прав, между прочим.

– Мы пришли поговорить о Евгении Петровиче Садкове. Насколько нам известно, это отец вашей жены, у него был длительный роман с Галиной Викторовной.

А Дмитрий-то, похоже, ни капли не удивился. Но насторожился.

– Да, это так. Садков действительно был отцом моей жены. Во всяком случае, именно это утверждает Галина Викторовна, отчество у Елены – Евгеньевна, а уж проверить я, сами понимаете, никак не могу.

– То есть вы сомневаетесь? – уточнила Карина. – Думаете, отцом вашей супруги мог быть кто-то другой?

Она старалась не смотреть на Петю, чтобы не натыкаться на его взгляд. Она знала, что лезет в чужой огород, задает незнакомому человеку вопросы об интимной жизни его родственницы, короче, ведет себя как Маугли, который не понимает социальных норм и не знает правил поведения в приличном обществе. И ведь всего каких-нибудь полчаса назад она уже получила за это, но снова делает то же самое. Однако есть разница. Галина Викторовна – это одно, а молодой айтишник – совсем, совсем другое. Тем более один из лучших. У хороших айтишников мозги устроены принципиально иначе, нежели у других людей, тем более пожилых. То, на что смертельно обижается подавляющее большинство, ай-ти-специалист может вообще не заметить. Так что риск более или менее оправдан.

– Вы только не подумайте, что мы собираем сплетни, – торопливо принялась пояснять Карина. – Нам совершенно все равно, кто был отцом вашей жены. Нас… точнее, Петра интересует, как погиб Садков. Просто некоторые считают, что его убили из ревности и что преступником был человек, влюбленный в Галину Викторовну.

Дмитрий пожал плечами, но настороженность из глаз не исчезла.

– Ничем не могу помочь, к сожалению. Об отце Лены, моей жены, в семье никогда не говорится, эта тема закрыта. Галина моментально пресекает любые попытки обсудить что-то из этой области. Родила от Садкова, он был следователем, его убили. Это все, что Галина позволяет озвучивать, остальное покрыто мраком. Так все-таки, что же конкретно вы сказали моей теще, что она вас выгнала?

Карина наконец набралась храбрости и посмотрела на Петра. Ожидала увидеть на его лице злость, даже негодование, однако глаза его блестели азартом. Ей стало легче.

– Галина Викторовна спросила, с кем еще я беседовал, у кого собирал информацию, – сказал Петр. – И я назвал Николая Андреевича Губанова. После этого ее как подменили. Она отказалась разговаривать со мной и велела убираться вон.

Дмитрий помолчал несколько секунд, о чем-то напряженно размышляя. Ну, по крайней мере, Карине так показалось. Может, он прикидывал, есть ли у него время, потому что посмотрел в телефон.

– У меня есть минут сорок-пятьдесят. Если хотите, можем выпить кофе, здесь за углом есть подходящее заведение. Попробую вам кое-что объяснить.

– С удовольствием! – тут же отозвалась Карина.

– Только вам придется подождать пару минут, я добегу до мусорки, выброшу мешок и возьму кое-что из машины.

Он быстрыми шагами двинулся вдоль дома в сторону выгородки, где стояли контейнеры для мусора. «Пара минут, – подумала Карина. – Нужно успеть».

– Петя, прости меня, пожалуйста. Я очень виновата. Сама не знаю, что на меня нашло в тот момент, как будто дьявол за язык потянул. Если ты знаешь, что я могу сделать, чтобы это исправить, – только скажи, я все сделаю. Пожалуйста, прости меня.

Петр обнял ее за плечи, легонько прижал к себе.

– Ты, конечно, здорово напортила, и я ужасно злился на тебя. Но теперь думаю: а может, это и к лучшему? Если бы ты не разозлила эту старую перечницу, может, она не среагировала бы на имя Губанова, не выгнала бы нас, и мы не разговорились бы с Дмитрием. А он, кажется, не такой закрытый, как его обожаемая тещенька. Хотя толку с него будет немного, про убийство он все равно ничего не знает. Но если расскажет что-нибудь про Галину, про ее характер и образ мысли, это может оказаться полезным. Никогда не угадаешь, в каком месте и по какому случаю вдруг вылезет интересная информация.

Петин голос был совсем не сердитым, даже почти ласковым. Господи, какое облегчение!

– Я тоже так подумала, – быстро заговорила Карина. – Он же айтишник, у него представления совсем другие должны быть.

– Представления о чем?

– О том, что прилично обсуждать, а что неприлично. Эти ребята такие особенные, они совсем по-другому думают и по-другому относятся к жизни. Интересно, какая у него машина.

– А тебе не все равно?

– На нем одежда не новая, но очень дорогих брендов. То есть куплена давно, несколько лет назад, но в момент покупки она стоила кучу денег, потому что была на пике моды, последняя коллекция.

– А ты несколько лет назад, конечно, уже разбиралась в пиках и коллекциях, – насмешливо проговорил Петя.

– Конечно, разбиралась. А как прикажешь косяки вылавливать, если по каждому поводу не проводить факт-чекинг? Поневоле освоишь материальчик. Например, герой носит лоферы, проверяю – а в тот год, когда происходит действие, даже слова такого еще не знали.

Она собралась было поделиться с Петей своими соображениями о финансовом положении Дмитрия, но не успела. Зять Галины Демченко стремительно приближался. Подойдя к ним, сказал:

– Сейчас, еще момент, добегу до машины. Вон она, на платной парковке.

Он подошел к большому черному внедорожнику, открыл переднюю дверь с пассажирской стороны, достал что-то из бардачка, сунул в карман куртки.

– Машина тоже старой модели, но очень дорогая, – шепнул Петр. – Та же история, что и с одеждой. Хочешь сказать, что раньше было много денег, а теперь их не стало?

– Масса вариантов, – прошептала Карина в ответ. – Ты же знаешь, как я люблю придумывать ответы на вопрос «Как же так вышло?». Дома обсудим.

* * *

Заведение, куда привел их Дмитрий, оказалось довольно просторным, но совершенно пустым.

– Сейчас удачное время, – пояснил он, усаживаясь за столик в углу возле окна. – Рядом огромный офисный комплекс, и в обеденное время здесь аншлаг. Готовят вкусно, обслуживают быстро, а цены более чем демократические. И по вечерам, когда заканчивается рабочий день, тоже зал бывает полным: кому-то после работы хочется что-то обсудить с коллегами, кто-то отмечает успешную сдачу проекта, у кого-то день рождения и так далее. А в остальное время здесь пусто и тихо.

Он достал телефон, написал какое-то сообщение, отправил.

– Простите, это по работе.

Петр заказал кофе, Карина и Дмитрий попросили чаю. Разговор сразу зашел о машинах, сложностях московского трафика и проблемах с парковкой.

– Иметь свою машину вообще никакого смысла теперь нет, – сказал зять Демченко. – Года два назад я еще носился с мыслью купить новую тачку, хорошо, что вовремя остановился. На этой доезжу, пока не развалится, и буду завершать водительскую карьеру. Проще на такси ездить, голова не болит о том, где машину оставлять.

Карина оживленно поддерживала беседу, давая возможность Петру собраться с мыслями и сформулировать нужные вопросы. Но Дмитрий первым перешел к делу:

– У меня осталось полчаса. Вы же не о машинах хотели поговорить?

– Вы обещали кое-что прояснить, – напомнил ему Петр. – О Галине Викторовне.

– Да… – Дмитрий неожиданно замялся. – Кажется, я погорячился и ввел вас в заблуждение. Пояснять особенно нечего. Просто хотел, чтобы вы поняли, что я не охочусь за богатыми дамами. Я действительно люблю свою жену. Когда мы познакомились, я был самым молодым и самым крутым спецом в крупном банке, а она – клиенткой этого банка. Шел по коридору, она навстречу идет, со своим персональным менеджером о чем-то разговаривает. Увидел ее, голос услышал – и все, пропал с концами. Верите, что так бывает?

– Верим, – с серьезным видом кивнула Карина. – А дальше как было?

– Да как обычно. Узнал, кто она, выяснил, когда в следующий раз придет, подкараулил, придумал повод, познакомился. Делов-то! Но потом все стало сложно, конечно. Лена меня всерьез не воспринимала, в ее глазах я был зеленым пацаном. Она-то состоявшаяся бизнес-леди, за спиной два брака и два развода, а я что? Мальчишка! Ну да, денег у меня было достаточно, но для нее это не аргумент, у нее своих полно. И вот я начал мозги наизнанку выворачивать, придумывать, чем бы поразить ее воображение. Какие-то немыслимые поездки организовывал, подарки на заказ, с учетом ее интересов и вкусов, сюрпризы устраивал… О разнице в возрасте вообще не думал, влюбился так, что аж в глазах темно. А Лена об этой разнице очень даже думала. И выходило, что для интима я гожусь, а для человеческих отношений не подхожу. В общем, два года мы вот так протянули, потом Лена познакомила меня с матерью. Тут все и решилось.

– Это как? – с любопытством спросил Петр. – Галина Викторовна убедила дочь, что вы ей подходите?

Дмитрий рассмеялся:

– Сегодня вы сами видели, как Галина ко мне относится. Так вот, три года назад это было раз в десять хуже. Или даже в двадцать. Не стану пересказывать в красках, но это было ужасно, можете мне поверить. Лена выскочила из дома, я следом за ней, на улице она разрыдалась, говорила, что ей стыдно за свою мать, просила прощения. Я ее утешал, уговаривал не сердиться на Галину, не обижаться. Сказал, что у каждого человека внутри сидят свои травмы, и обычно людям даже в голову не приходит, что у кого-то другого травмы тоже есть, но совсем другие. То, что лично вам кажется совершенно нормальным, другому человеку может причинять невыносимую боль, и наоборот: то, что ранит и обижает лично вас, для другого – ерунда, не стоящая внимания, и он не может взять в толк, на что вы так обиделись и из-за чего такая буря эмоций. Ну, что-то вокруг этого ей говорил. А Лена тогда посмотрела на меня, вытерла слезы и сказала: «Посмотри, вот я стою перед тобой, опухшая, с красным носом, с невыносимой матерью. Старше тебя на тринадцать лет. Ты все еще готов?» Я поверить не мог своему счастью! И понял, каким же был дураком. Хотел подарками и сюрпризами ее впечатлить, а оказалось, что ей нужно было совсем другое. После этого мы и поженились.

К третьему замужеству дочери Галина Викторовна Демченко отнеслась настолько плохо, что даже на свадьбе не появилась. И немедленно съехала из просторного загородного дома Елены в свою старую квартиру на Текстильной улице.

– После второго развода Лены мать жила с ней. Вообще-то Галина не собиралась, она переехала к Лене на время, пока в этой квартире делали ремонт, но как-то прижилась. А из-за меня снова уехала. Видеть меня не желает. Но теперь, – Дмитрий усмехнулся, – ей приходится терпеть, пока нога не восстановится полностью. Хотя она не особенно старается терпеть. Честно говоря, совсем не старается. Ну, вы сами все видели.

Карина собралась было спросить кое-что «про любовь», но Петр первым успел задать вопрос:

– Вы сказали, что раньше Галина Викторовна вела себя с вами еще хуже, чем сейчас. Значит, она как-то смягчилась? Приняла вас в качестве зятя?

Дмитрий долго молчал, не отрывая взгляда от своей чашки, до половины наполненной зеленовато-желтым травяным чаем. Потом полез в карман, достал маленький флакончик, запрокинул голову, закапал в глаза. «Вот что он брал из машины», – догадалась Карина.

– Вечная проблема компьютерщиков, – сказал он с извиняющейся улыбкой. – Приходится капать каждые два-три часа, в глазах щиплет, роговица сохнет.

И снова умолк, медленно и тщательно заворачивая крышечку на флаконе. Карине показалось, что даже слишком медленно.

– Дело не во мне, – произнес он наконец. – Галина… У нее не все в порядке с головой. Она и с Леной так же обращается. Какое-то помутнение на нее находит, и она начинает лепить все подряд, не фильтруя, не выбирая выражений. Или замыкается в глухом молчании, не разговаривает, на вопросы не отвечает. Нет, я неправильно выразился… Не с головой у нее беда, а с характером.

– Но сейчас стало лучше? – настойчиво уточнил Петр.

– Да, но не знаю, надолго ли. Одно время было совсем хорошо, Лена приезжала от матери спокойная, даже веселая. Потом снова стало ухудшаться. Но сейчас все-таки не так ужасно, как раньше. Мне Лену жалко, очень жалко, она после каждой встречи с матерью ходит больная, Галина обязательно чем-нибудь ее обидит, ну не может она без этого. Поэтому если есть возможность, я себя подставляю под удар, а Лену берегу. Мне-то по барабану, пусть обзывает как угодно, а Лене зачем это все слушать?

«Похоже, он действительно любит свою жену, – подумала Карина. – Надо же, как бывает: два года ухаживал, старался, пыжился-тужился, изображал из себя крутого, а оказалось, что нужно всего несколько правильных слов, чтобы другой человек увидел, каков ты на самом деле».

– Вы не знаете, почему Галина Викторовна так болезненно отреагировала на имя Губанова? – задал Петр свой следующий вопрос. – Она когда-нибудь упоминала о нем?

Дмитрий снова пожал плечами:

– Впервые слышу эту фамилию. Сами видите, Галину можно вывести из себя в любой момент, причем невозможно заранее угадать, что именно ее взбесит. Это я к тому, что если вы надеетесь прийти еще раз и попытаться поговорить с ней, то…

– Безнадежно? – понимающе подхватила Карина.

– Как повезет. Но скорее всего, не повезет, – кивнул Дмитрий. – Одно неосторожное слово – и вас опять выгонят. Если она вообще согласится на повторную встречу. А это вряд ли. Только время потратите. Кстати, а кто такой Губанов?

* * *

Петр Кравченко

Пока добирались до дома, зарядил дождь, не по-осеннему сильный и вдобавок с ветром. Когда ехали к Галине Демченко, погода была тихой и приятной, и ни Петру, ни Карине мысль о том, что надо бы взять зонт, даже в голову не пришла. Мокнуть под дождем не хотелось, и они решили оставить машину максимально близко к подъезду, а в магазин уже не идти.

– Наскребем еды из того, что есть в холодильнике, – сказала Карина. – На один раз хватит, а когда перестанет лить – сбегаем в магаз. Или закажем доставку.

По дороге обсудили визит к Галине Демченко и пришли к выводу, что в этом направлении вряд ли чего-то добьются. Правда, Петру показалось, что Карина соглашалась с ним только для виду, а на самом деле думала иначе. Ну, понятное дело, после того, что случилось у Демченко, ей хочется быть белой и пушистой, чтобы снова не сердить его. Сейчас она ни за что не станет спорить с Петром, даже если он заявит, что Земля стоит на трех китах.

Галина Викторовна ничего не расскажет о своем любовнике Евгении Петровиче Садкове, это понятно. А ее дочь Елена? Здесь объективной информации тоже не дождешься, Елена своего отца никогда не видела, родилась уже после его смерти, и все, что она о нем знает (если вообще хоть что-то знает), известно ей со слов матери. А можно ли этим словам доверять? Дмитрий вполне доходчиво объяснил, что нельзя. Он постарался быть максимально деликатным, говоря о проблемах с характером, но по всему выходило, что проблемы у Галины вовсе не с характером, а именно с головой. И потом, какая нормальная мать станет признаваться своему ребенку, что одного ее любовника убил другой любовник? Как-то не комильфо. Наверное, настоящий сыщик все равно попытался бы поговорить с Еленой Евгеньевной, порасспрашивать ее, но, во‐первых, Петя Кравченко не сыщик, а обыкновенный журналист, и задачи перед ним стоят совсем другие, а во‐вторых, этой дамы все равно нет в стране, она сейчас в Лондоне, в какой-то бизнес-школе повышает квалификацию. Разговоры на столь деликатные темы нельзя вести онлайн, только лично, глаза в глаза.

Но если Садкова убили все-таки не из ревности, а по другой причине, то почему вдова следователя настаивала именно на этой версии?

В общем, полная непонятка. И старый пень Николай Андреевич Губанов знает ответ, но тянет кота за причинное место.

– Наверное, придется признать, что Садкова я для книги отобрал ошибочно, его смерть не связана с исполнением служебного долга, а если и связана, то как-то очень косвенно, – сказал Петр, когда они пришли домой.

– Собираешься бросить?

Голос у Карины был странным. Петр отметил, что по мере приближения к дому девушка становилась все более напряженной и даже словно бы испуганной. Что это с ней? Боится, что вот сейчас-то и начнется настоящая выволочка за неосторожно сказанные слова? Думает, что Петр не хотел затевать разборку ни при Дмитрии, ни в машине, сделал вид, что все в порядке и он не сердится, а дома уж оторвется по полной? Господи, вот дурочка! Неужели за все время, что они вместе, Карина не поняла его характер?

– Нет, бросать не стану. Хочется понять, что за историю мне рассказывает Губанов. Там явно что-то есть, какая-то фишка. Ну и вообще, интересно стало. Даже если Садков не подходит для этой книги, все равно материал любопытный. Знаешь, у людей в головах живет стереотип, что, дескать, если убивают сотрудника правоохранительных органов, то автоматически считается, что он геройски погиб при исполнении. А они ведь точно такие же люди, как мы все. С точно такими же проблемами. И их могут убить за что угодно, как и любого из нас. Из ревности, при ограблении, из хулиганских побуждений, по пьяни… Я даже подумал, что следующую книгу напишу именно об этом, соберу материал о полицейских, следователях, прокурорах, судьях, которых убили по самым обычным мотивам, как простых смертных, а не геройских небожителей.

Петр старался говорить весело и увлеченно, чтобы Карина поняла, что он не намерен затевать ссору, и уже расслабилась. Но она слушала и словно уменьшалась в размерах. Съеживалась, что ли… Да что с ней такое?!

– У тебя что-то болит? – озабоченно спросил он. – Ты прямо сама не своя.

Карина уселась на диван, судорожно сжимая руками свой рюкзачок, который обычно валялся в прихожей.

– Петя, я не буду просить, чтобы ты не ругался… – начала она дрожащим голосом.

– Да я и не собираюсь, – улыбнулся Петр. – Ты что, Кариша? Все в порядке, проехали. Ты же знаешь, я отходчивый и не злопамятный. И потом, я тебе уже сказал, что все к лучшему.

Она удрученно покачала головой:

– Я не про это. Я совсем плохое сделала, Петя. Если ты будешь сильно ругаться, то я готова. Я заслужила.

Петр не на шутку перепугался. О чем это она? Что случилось?

Карина молча расстегнула рюкзачок, вытащила две фотографии, протянула ему.

– Что это?

– Сам посмотри.

Он посмотрел. Черно-белые, отпечатанные на специальном принтере. Явно очень старые, сделанные на пленку и впоследствии оцифрованные. Народу много, толпа какая-то. И что?

– Петя, я их украла, – упавшим голосом призналась Карина. – У Демченко. Когда она меня выгнала, я зашла в другую комнату, а там…

Так. Понятно. Чистая душой, честная девочка даже не ведает, какими праведными и неправедными путями журналисты порой добывают информацию, нужную для их расследований. Она имеет дело с уже готовыми текстами и не очень хорошо представляет, каким потом, кровью, уговорами, хитростями и ложью эти тексты порой создаются.

– …Из тех, которые с дырками, я побоялась брать, их было всего шесть, Галина может заметить, если что-то пропадет, – рассказывала Карина, слегка запинаясь. – Я взяла две точно такие же, но целые, и ногтем отметила тех людей, у которых головы проколоты. Вот на этой две дырки, здесь и здесь, – она показала кончиком пальца, – а вот на этой три. Там этих фотографий штук сто, не меньше, Галина точно не заметит, вряд ли она их постоянно пересчитывает.

Петр опустился на пол рядом с диваном, поднес снимки к глазам.

– Ну ты даешь, – выдохнул он.

В толпе на фотографиях мужчины в пальто и меховых шапках, в форменных шинелях и фуражках, у некоторых на головах папахи, женщины в черных платках.

– Похороны Садкова? – предположил он неуверенно.

– Я тоже так подумала. А те трое, на которых дырки, все в шинелях. Интересно, кто это?

Лица на снимках были совсем мелкими. Петр напряг зрение, прищурился. Нет, не получается.

– У нас лупа есть?

– У тебя в ноже, – ответила Карина не задумываясь. – А нож ты в последний раз брал, когда приворачивал шуруп на кухне, на дверце шкафчика, тебе нужна была отвертка. Наверное, там и оставил. Принести?

– Я сам, – вскочил он.

Нож и в самом деле валялся на кухне на подоконнике. Чего в этом ноже только не было! В толстой рукоятке прятались и штопор, и отвертка, и кусачки, и пилка для ногтей, и ножнички. Даже маленькая лупа была.

Под увеличительным стеклом лица не стали четче, наоборот, черты размывались, но зато сделались крупнее, и в одном из мужчин Петр без колебаний опознал Николая Андреевича Губанова, только значительно моложе. Ну да, на сорок лет, если на фото действительно запечатлены похороны следователя Садкова. Вот интересно, с какого перепугу эмвэдэшный кадровик Губанов заявился на похороны следователя областной прокуратуры? Был лично знаком? Или как? Уж сколько часов Петр разговаривал с Николаем Андреевичем, а тот ни разу не обмолвился о том, что знал Садкова. Вот же хитрый лис! Хотя, возможно, он вовсе не хитрый лис, а полный склеротик и маразматик…

Второй из помеченных Кариной персонажей тоже в форме, но сколько звездочек на погонах и большие эти звездочки или маленькие, с того ракурса не видно. Молодой, высокий, плечистый. Кажется, даже симпатичный.

Третий – невысокий, с двумя звездами на погонах, подполковник.

– А Галина там есть? – спросила Карина. – Дай я сама посмотрю. Интересно, какой она была в молодости. Должна быть обалденно красивой.

Петр протянул ей фотографии и лупу. Карина долго рассматривала снимки и разочарованно вздохнула:

– Вроде нет. Во всяком случае, я не нашла. Зато есть вдова Садкова, вот эта, видишь?

– Почему ты решила, что это она?

– Ее с двух сторон поддерживают под руки. Обычно так бывает с матерями и женами, но тут явно не мать, взгляни.

Петр посмотрел и признал, что Карина права. Женщина, которую поддерживали под руки двое мужчин, в матери Садкову не годилась. Кроме того, налицо было заметное сходство вдовы с сыном, с которым Петр встречался совсем недавно. Значит, вот как выглядела мать Валентина Евгеньевича, всю жизнь поносившая покойного мужа за измену и воспитавшая детей в стойкой ненависти к нему…

«А что, если дело именно в ненависти? – вдруг подумал Петр. – Не было никакого убийства из ревности, просто женщина не смогла простить измену. Сначала надеялась, что все наладится, муж наиграется в страстную любовь и вернется, держала себя в руках, перед детьми берегла репутацию отца и лгала про трудную работу и длительные командировки. А когда Садкова убили, поняла, что ничего уже не станет, как прежде, и все ее многомесячные усилия, все попытки смирить гордость и изображать всепрощение, все те унижения, которые она претерпевала, – всё было напрасным. И она сорвалась. Любовь и готовность простить мгновенно переродились в лютую ненависть. Она даже не захотела, чтобы дети считали отца героем, павшим при исполнении служебного долга. Сын и дочь должны были всю жизнь думать о нем как о мрази последней. Что ж, вдова своего добилась».

– Получается, Губанов еще может рассказать много интересного, – заметила Карина, когда Петр поделился с ней своими соображениями. – Он и на похоронах был, и Галина о нем слышать не желает. За что же она его так ненавидит? Что он мог ей сделать?

Они в четыре руки резали зелень и овощи на салат, на плите в кастрюле варились спагетти.

– При этом объектом ненависти является не только Губанов, но и еще двое каких-то ментов, – добавил Петр.

– Уверен, что ментов? Может, это прокурорские? Ты хорошо рассмотрел знаки отличия? Там точно милиция, а не юстиция? Или, может, внутренняя служба? Или военные?

Петр осекся. Карина права, он отметил только сам факт форменной одежды, а знаки не рассматривал. Разве реально на такой мелкой фотке разглядеть петлицы и прочие детальки? У военных и офицеров внутренних войск форма зеленая, у милиции – серая, у юстиции – синяя. Будет ли отличаться цвет на старой черно-белой фотографии? Может, хоть так…

Он торопливо вытер руки кухонным полотенцем и помчался в комнату. Поднес фотографии поближе к свету, всмотрелся. Да, цвета отличаются. У Губанова один, чуть темнее, у двоих неизвестных – другой, то ли светлее, то ли другого оттенка. Странно… Если Николай Андреевич носил серую милицейскую форму, то к какому роду войск могли принадлежать эти двое? У кого форма более светлая? Черт! Это было так давно! Петр тогда еще не родился, его родители даже не познакомились, откуда ему знать, кто какую форму носил в те годы.

Надо позвонить Каменской, она должна помнить.

Она действительно помнила.

– У военных моряков, – тут же ответила она. – Они могли носить белые кители. У маршалов и генералов всех родов войск парадный китель был светло-серым. А откуда такой странный вопрос?

Но Петр пропустил вопрос мимо ушей. Ему нужны были ответы.

– Если Губанов носил серую форму, то кто мог носить более светлую?

– Сильно более светлую?

– Нет, совсем чуть-чуть, оттенок другой. На черно-белой фотографии. С похорон Садкова, – уточнил он зачем-то.

– Я смотрю, вы значительно продвинулись в своем расследовании, – усмехнулась Каменская. – Должна вас разочаровать, Петенька, Губанов мог носить милицейскую форму только в начале своей карьеры. Если речь идет о восьмидесятом годе, когда хоронили вашего Садкова, то все кадровики министерского уровня уже носили зеленую форму и аттестовывались как офицеры внутренней службы. А вот та форма, которая показалась вам чуть-чуть другого оттенка, как раз может быть милицейской. Речь о кителе или о шинели?

– Шинель. Похороны были в холодный сезон, гражданские все в зимних шапках.

– А знаки отличия? Кокарды, петлицы, шевроны, значки на погонах?

Да сговорились они, что ли?! Сначала Карина, теперь вот Каменская.

– Не видно, Анастасия Павловна, очень мелко. Я уж и с лупой рассматривал.

– Тогда вам остается только спросить у самого Губанова, кто эти люди.

– Да я понимаю, но…

Он замялся.

– Вас что-то смущает? – догадалась Каменская.

– Мне кажется, Губанов чего-то не договаривает.

– Даже так? И вы хотите что-то узнать, чтобы быть уверенным, что он вас не обманывает?

Пришлось признаться, что все так и есть. Хотя было ужасно неловко.

– Петенька, не мне вас учить, вы лучше меня знаете, как пользоваться интернетом. Там все есть, все картинки, вся история вопроса. Погуглите и посмотрите. Я понимаю, что вам хочется получить все ответы как можно быстрее и проще спросить, чем искать. Но в данном случае лучше все-таки поискать и внимательно рассмотреть самому, чем объяснять по телефону тонкие цветовые нюансы. Кстати, вы ездили к любовнице Садкова? Говорили с ней?

– Да, спасибо вам огромное за помощь! Как раз сегодня с ней встречался.

– Она рассказала что-нибудь полезное?

– Ничего. Она немного не в себе. Но почему-то люто ненавидит Губанова. Как только я назвал его имя – тут же выгнала меня и не захотела больше разговаривать.

– Вот даже как… – Каменская помолчала. – Это любопытно. Очень любопытно. Ладно, завтра мне обещали подобрать еще информацию по этой даме. Может, что-нибудь прояснится.

Петр сунул телефон в карман и вернулся на кухню.

– Петь, спагетти стынут, давай уже садись, – сердито проговорила Карина.

Обиделась, наверное, что он разговаривал с Каменской в комнате, как будто Карина не имеет никакого отношения к делу. Да нет же, он не делал никакого секрета из своего звонка Анастасии Павловне, просто пошел еще раз взглянуть на снимки, ну и… Ох, если-палки, ну почему с женщинами всегда так трудно? Почему они вечно цепляются к мелочам и раздувают из них целое огромное событие? Где мысль осенила – с того места и позвонил, нормальное поведение. По женским понятиям, наверное, следовало бы разыграть целое действо: сначала посоветоваться, а не позвонить ли Каменской; потом обсудить перечень вопросов, которые предстоит задать; потом принести телефон, поставить на громкую связь и разговаривать, чтобы Карина все слышала. Вот тогда все было бы правильно и никаких обид, она не сочла бы, что ее отодвинули и ею пренебрегают. Но это ж сколько лишних телодвижений пришлось бы совершать!

– Каменская ни в чем не уверена и посоветовала посмотреть картинки в интернете, – сообщил он, накручивая на вилку спагетти при помощи столовой ложки. – Так что пожрем – и займемся, ладно? Ты уж извини, что я тебе сегодня не даю поработать, но без тебя мне не справиться. У тебя с мелкими деталями лучше получается.

– Не подлизывайся, – проворчала Карина.

Но довольную улыбку спрятать не смогла.

* * *

К вечеру у Петра двоилось в глазах от пристального рассматривания картинок на экране ноутбука. Зато появилась твердая уверенность: Николай Андреевич Губанов действительно запечатлен на фотографии в форме полковника внутренней службы, а неизвестные подполковник и молодой офицер – в милицейской форме.

– У Галины точно кукуха слетела, – сказала Карина.

Она лежала на полу и «разгружала спину», поочередно вытягивая то ноги, то руки.

– Ты уже придумала ответ на свой любимый вопрос «Как же так вышло»? – рассмеялся Петр.

– Еще не придумала, но я в процессе. Вот смотри, что получается.

Петр устроился на диване поудобнее и приготовился слушать. Дождь все лил, шуршал по оконным стеклам, уже стемнело, и было так уютно, так радостно просто сидеть и слушать, как твоя любимая девушка пересказывает мысли, пришедшие ей в голову. Апатия прошла, как не бывало, работа снова казалась интересной и нужной. А через полчаса привезут заказанную пиццу «Четыре сыра» и салат с креветками, и вечер станет просто восхитительным.

– Есть три человека: твой старик Губанов и еще двое. Все из структур МВД. Спустя какое-то время после похорон Галина получает фотографии. Каким образом? Такие фотографии отдают членам семьи, а не сотрудникам и тем более не любовницам. Значит, можно предположить, что она их добывала по собственной инициативе. Нашла фотографа, попросила фотки. Или даже выкупила у него пленку. До этого момента мне по-человечески все понятно: похороны ее любимого мужчины, отца ее будущего ребенка, хочется оставить хотя бы такую память о нем. Вряд ли у них были прижизненные совместные фотографии.

– Почему «вряд ли»?

– Ну а как ты себе это представляешь, Петь? Кто будет их фотографировать? У них служебный роман, надо от всех прятаться. Просить кого-то щелкнуть, потом нести в ателье на проявку и печать. А селфи тогда не делали. То есть делали, конечно, но это было очень геморно: фотоаппарат, тренога, специальный таймер… В общем, если я говорю «вряд ли», то так и есть. Я про те времена знаю больше, – авторитетно заявила Карина.

Петр, честно говоря, сомневался, но спорить не стал. Ему куда интереснее было понять ход ее мысли, нежели уличать в некомпетентности. А поспорить вполне можно было, ведь Садков ушел из семьи и несколько месяцев, вплоть до гибели, жил с Галиной. Неужели в прокуратуре об этом никто не узнал? Получается, не так-то уж сильно он парился насчет приватности своей личной жизни. Хотя… Если вели себя аккуратно и осмотрительно, то могли и не узнать. Была реальная опасность, что жена Садкова поднимет скандал, обратится к руководству или в партийную организацию. Почему Евгений Петрович пошел на такой риск? Мог ведь в три секунды вылететь с должности за то, что бросил жену с двумя детьми, один из которых только-только родился. Из партии, как известно, и за меньшее исключали, а человека, исключенного из партии, вряд ли будут держать на должности следователя по особо важным делам. Значит, Садков каким-то образом подстраховался, заручился высокой и надежной поддержкой, чтобы чувствовать себя в безопасности в случае скандала. Либо, как вариант, твердо знал, что жена в парторганизацию не обратится. Да, пожалуй, так и было. Валентин, сын Садкова, говорил, что мать была очень гордой. На этом Евгений Петрович и сыграл. Вполне возможно, даже сознательно поддерживал в супруге иллюзию того, что скоро он перебесится и вернется в лоно семьи, чтобы она понимала: если попытается воздействовать на неверного мужа через служебно-партийные рычаги и устроит скандал, то он совершенно точно уже не вернется.

– Нет, все-таки пленку Галина не выкупала, – задумчиво продолжала Карина. – Если бы у нее была вся пленка, то фотографий было бы больше, всяких разных. А у нее в пачках только два варианта, один с Губановым и подполковником, другой со всеми троими. Прикинь, книжная полка доверху набита несколькими стопками одинаковых фотографий. В общем, я исхожу из того, что Галина раздобыла две эти фотки и много лет их хранила в память о своем романе с Садковым.

– Годится, – согласился Петр. – А дальше как было?

– А дальше что-то произошло. Что-то такое, что заставило ее отдать фотки на оцифровку, чтобы иметь возможность их распечатывать в любой момент и в любом потребном количестве. У Галины съезжает крыша, и она находит особое удовольствие в том, чтобы выкалывать лица на этих фотографиях. И не все подряд, какие попадутся, а лица именно этих троих человек. Как накатит на нее – так она хватает фотки и начинает ножницами… В общем, в ихние хари тыкать, как у Чехова в рассказе про Ваньку Жукова.

– У Чехова – «ейной мордой мне в харю тыкать».

– Не важно, ты же понял, о чем я. Не придирайся. Что, скажешь, такое поведение – не признак психического расстройства?

– Признак, – снова согласился он.

Тут уж точно не поспоришь. Да, Галина Викторовна Демченко в источники надежной информации не годится никак. А жаль.

К десяти вечера дождь прекратился. Карина распахнула окно, высунула голову наружу, сделала глубокий вдох.

– Супер! – радостно воскликнула она и метнулась к шкафу доставать спортивный костюм. – Пробегусь перед сном.

Внимательно посмотрела на Петра и добавила:

– Тебе бы тоже не помешало размяться. Целый день сидишь, как музейный экспонат. Мозговое кровообращение нужно стимулировать.

– Да ну… Ты беги, а я пока подумаю, поработаю. Только недолго, поздно уже.

– Детское время! – беззаботно откликнулась Карина, зашнуровывая кроссовки.

* * *

С очередным визитом к Николаю Андреевичу Петр решил повременить, подождать, какие еще сведения о Галине Перевозник-Демченко придут от Каменской. Чем больше он размышлял, тем больше ему казалось, что отставной полковник водит его за нос. Ну как так может быть, чтобы человек тебя много лет люто ненавидел, а ты с ним даже не знаком и имени его не знаешь? Не бывает такого! Врет старик Губанов, ну точно врет. Или, по крайней мере, умышленно скрывает. Но почему? И что именно он недоговаривает?

Письмо от Каменской пришло на следующий день. Галина Перевозник в 1984 году вышла замуж за Валерия Демченко, служившего в МУРе в должности начальника одного из отделов. На рубеже 1990-х начали развивать и укреплять подразделения по борьбе с наркотиками, и в 1993 году встал вопрос о назначении полковника Демченко на высокую должность в министерстве, в Управление по борьбе с распространением наркомании. Управление это создали в рамках Главного управления уголовного розыска, и состояло оно из двух центральных и семи межрегиональных отделов по борьбе с наркобизнесом. Назначение Демченко было согласовано, приказ подготовлен и лежал в Главном управлении кадров, ждал подписи. Но совершенно неожиданно на эту должность был назначен другой сотрудник. У Демченко случился срыв, он ушел в глубокий запой, допился до белой горячки, начал дома гоняться за женой и ее дочерью с табельным оружием. На крики, доносившиеся из квартиры, среагировали соседи, вызвали милицию. Обезвреживание буйнопомешанного прошло хаотично и безграмотно, в результате чего погибли два человека, одним из которых стал сержант патрульно-постовой службы, другим – сам Демченко.

«Это факты, – писала Каменская. – Они установлены и подтверждены документально. Но были и домыслы (слухи, разговоры, сплетни), которые подтвердить нечем. Однако я их изложу, чтобы Вы были в курсе. Говорят, что в конце 1980-х Демченко плотно сотрудничал с криминальными структурами. Проще говоря, крышевал бандитов, которые, в свою очередь, крышевали первых частных предпринимателей, появившихся с 1987 года. Имел пристрастие к азартным играм, зачастую много проигрывал в подпольных заведениях, влез в огромные долги. Назначение в Управление по борьбе с наркобизнесом дало бы ему возможность существенно поправить свое материальное положение, расплатиться с долгами, которые росли не по дням, а по часам, начать вести жизнь на широкую ногу. Если Вы помните, как раз примерно тогда открыли границы и разрешили всем гражданам получать загранпаспорта, так что можно было беспрепятственно выезжать за рубеж и ни в чем себе не отказывать. Демченко был уверен, что ничего не может сорваться, приказ о его назначении был готов, оставалось только дождаться нужных виз и главной подписи. Он рассчитывал иметь свою долю с наркотрафика, уже были достигнуты предварительные договоренности с представителями криминала, задействованного в этом бизнесе. И вдруг все рухнуло. Долги по-прежнему висят, проценты нарастают еженедельно, а свирепого вида невежливые люди постоянно дают понять, что договоренностям обратного хода нет.

Если эта информация хотя бы частично достоверна, то понятно, почему Демченко сорвался и ушел в запой. Когда будете разговаривать с Губановым, попробуйте аккуратно расспросить его о том назначении. Вполне возможно, он имел какое-то отношение к тому, что вместо Демченко на должность назначили другого человека. По крайней мере, это могло бы объяснить, почему Галина так ненавидит вашего полковника».

Пока Петр обдумывал полученные сведения, пришло еще одно письмо, тоже от Анастасии Павловны: «И пару слов вдогонку. Я сама кое-кого поспрашивала, и оказалось, что о Губанове как раз в тот период прошел нехороший слушок: якобы он взял взятку за то назначение в Управление по борьбе с наркобизнесом. Слух, сами понимаете, непроверенный, но о нем мне сообщили из нескольких разных источников. От кого именно он взял взятку, от Демченко или от другого сотрудника, которого в итоге назначили, неизвестно. И было ли это на самом деле, неизвестно тоже. Просто имейте в виду».

Ну, совсем хорошо! И как же теперь разговаривать с Николаем Андреевичем, чтобы, с одной стороны, не оказаться обманутым, а с другой – не обидеть достойного человека нелепыми подозрениями?

* * *

Несколько дней дождливой мрачной погоды сменились сухими ясными днями, и из дома Петр Кравченко выходил в прекрасном расположении духа. Ему казалось, он нашел правильный тон для разговора с Губановым, и теперь предвкушал интереснейшую беседу. Самое забавное, что Петр чувствовал себя скорее сыщиком, нежели журналистом. Что ж, любая новизна только на пользу, как говорила ему когда-то Анастасия Павловна. Уж ей-то смена рода деятельности точно пошла во благо, он своими глазами видел.

На скамейке возле подъезда сидела с сигаретой тетка с первого этажа, рядом стояли магазинные пакеты с продуктами. Тетка была немолодой и разговорчивой, Петр постоянно видел ее здесь, хотя имени не знал.

– Добрый день, – поздоровался он, всем своим видом показывая, что останавливаться и вести светскую беседу не собирается.

С этой женщиной нужно было держать ухо востро: чуть зазеваешься – и она вовлекала тебя в разговор. Слова лились без малейших пауз, в поток невозможно вклиниться, и даже извиниться и попрощаться порой бывало затруднительно.

– Добрый, добрый, – она резким выдохом выпустила дым. – У твоей девочки, между прочим, ухажер завелся. Ты бы повнимательнее был, дружок.

Петр остановился как вкопанный.

– Какой ухажер? Вы о чем?

– Уж не знаю какой, но выспрашивал о ней очень подробно. С кем живет, чем занимается, куда ходит.

– Да откуда он взялся-то? – недоуменно спросил Петр.

– Сказал, что на пробежке ее увидел, разговорился, а телефончик спросить постеснялся. Знает только, что зовут Кариной. А она что же, не рассказывала тебе?

Он пожал плечами:

– О всякой ерунде рассказывать… Мало ли кто подойдет и парой слов перебросится. Случайное знакомство, такие каждый день происходят.

– Ну, видишь, тут парой слов явно не обошлось, – соседка злорадно прищурилась. – Похоже, твоя девочка ему в самое сердце запала, раз он ее до дома проводил и теперь вопросы задает.

– Ладно, разберемся, – отмахнулся Петр.

Все мысли его были сосредоточены на предстоящем разговоре с Губановым, но чем дальше он отходил от дома, тем назойливее жужжала в голове нарастающая ревность. Почему Карина не рассказывала, что познакомилась с кем-то на пробежке? Даже не упомянула о новом знакомом! И вообще, в последнее время, кажется, она начала бегать даже в неурочное время… Нет, это все полная ерунда!

Пока добирался на метро, удалось успокоиться и выбросить из головы все, что мешало работе.

Николай Андреевич встретил его широкой улыбкой.

– Ну как, юная акула пера, разобрался с систематизацией информации? Готов продолжать?

«Соскучился, – подумал Петр. – Несколько дней не рассказывал о своей боевой молодости. Ну что, дед, свободные уши пришли, начинай свои сказки».

Устраиваясь на ставшем привычным месте за столом, он уловил незнакомый запах, резковатый и не очень приятный. Непроизвольно принюхался и тут же наткнулся на понимающий взгляд Светланы, которая как раз принесла вазочки с печеньем и вафлями.

– Это мазь от боли в суставах. Несколько дождливых дней – и вот результат.

– Да, – подтвердил Губанов, – старческие суставы не любят сырости. Доживешь до моих лет – узнаешь. Доложи о своих успехах, надежда журналистики.

– Никаких особых успехов нет, Николай Андреевич. Просто появилась некоторая стройность информации.

– А любовницу Садкова нашел?

– Нашел, встречался с ней.

«Осторожней, Петя, выбирай слова, не говори ничего лишнего, но старайся не врать по возможности, иначе запутаешься и проколешься», – напомнил себе Петр.

– Что она рассказала? Неужели подтвердила этот бред про то, что Садкова убил ее бывший хахаль?

– К сожалению, ничего важного мне узнать не удалось. Галина Викторовна… как бы помягче сказать… несколько не в себе. Живет в вымышленном мире, плохо осознает реальность, ее одолевают параноидальные идеи.

– Да ну? – живо заинтересовался Губанов. – Какие, например? Про инопланетян, которые прилетели на тарелке, проникли в мозг и высасывают ее мысли?

– Намного проще, – засмеялся Петр. – Она, например, придумала, что вы брали взятки.

Губанов поперхнулся чаем и чуть не выронил чашку.

– Что?!

– Ну я же говорю: она не в себе и живет в вымышленном мире. Надо же было такое придумать! Но у нее целая система взглядов на тему того, что кругом одни враги, все люди – воры, все чиновники – взяточники, все полицейские – бандиты. Поэтому безопаснее никому не доверять, сидеть дома, никуда не ходить, ни с кем не вступать в контакт. Одним словом, все запущено донельзя. Так что беседа получилась короткой и крайне недоброжелательной. Меня с позором и проклятиями выгнали минут через десять.

Николай Андреевич удрученно качал головой, что-то обдумывая.

– Надо же… Она ведь должна быть значительно моложе меня…

– Ей около семидесяти, – быстро подсказал Петр. – Если точно, то шестьдесят семь.

– Совсем молодая… И такое несчастье! Но позволь…

Он внезапно нахмурился и поглядел на Петра с подозрением.

– Ты же пришел к ней, чтобы расспросить о Садкове. Каким образом разговор вышел на меня? Я не был знаком ни с Садковым, ни с этой… как ты сказал, ее зовут?

– Галина Викторовна Перевозник, по мужу Демченко. А фамилия «Демченко» вам ничего не говорит?

Губанов задумчиво пожевал губами:

– Демченко, Демченко… Это не тот, с которым вышел скандал где-то в начале девяностых? Напился, впал в буйство, был застрелен при задержании. Что-то такое было, я припоминаю. Подобные происшествия – это ЧП, их всегда берут на контроль в кадровой службе.

– Именно тот, – подтвердил Петр. – Как раз за ним и была замужем Галина Викторовна. Полковника Демченко должны были назначить в министерство на высокую должность, но в последний момент назначение сорвалось. Он ужасно расстроился и ушел в длительный запой, который закончился трагедией. Галина отчего-то уверена, что вы лично были причастны к прохождению приказа и к тому, что назначили кого-то другого. Собственно, именно в этот момент я и сообразил, что она не в себе. Она же не работала в системе МВД, откуда она могла точно знать, кто какие визы должен был ставить и от кого зависело решение вопроса? Ясно как божий день, что весь этот бред – плод больного воображения. Знаете, Николай Андреевич, я даже не огорчился, когда она меня выгнала. Все равно на ее слова полагаться нельзя.

Лицо старика вдруг стало собранным, каким-то подтянутым, словно помолодевшим.

– Это было, кажется, назначение в Управление по борьбе с организованной преступностью, да?

– Нет, в Управление по борьбе с наркобизнесом.

– Точно! – Глаза Губанова торжествующе сверкнули. – Точно-точно! Теперь я вспомнил! Как раз за год до моего выхода в отставку. Значит, это был девяносто третий год, потому что в девяносто четвертом мне исполнилось шестьдесят и пришлось оставить службу.

– Все верно, девяносто третий год, – снова подтвердил Петр. – Значит, вы помните историю с назначением?

В дверь заглянула Светлана.

– Петр, вы сегодня надолго? Я могу на пару часов отлучиться?

Он заверил, что пробудет как минимум часа три-четыре и племянница Губанова может спокойно заниматься своими делами.

– Не забудь сыру купить, – крикнул ей вслед Губанов. – Того, моего любимого, никак название не запомню. И печенья возьми, которое без глютена.

Светлана, уже полностью одетая, снова возникла на пороге.

– Дядя Коля, я тебе сто раз говорила: нет никакой разницы, с глютеном или без глютена, это все туфта для доверчивых. Делают из одной и той же муки, только упаковывают в разные обертки и клеят разные этикетки.

– Что ты мне рассказываешь! Как это такое может быть, чтобы на этикетке было написано неправильно? Есть ГОСТы, есть Роспотребнадзор, инспекции всякие, никто не рискнет так обманывать, это же до ближайшей проверки только. А глютен вреден, я читал, и по телевизору сколько раз об этом говорили.

Петр с сочувствием посмотрел на Светлану, которая безнадежно махнула рукой, и подумал о том, что человеческий мозг устроен странно и неправильно. Человек в старости может прекрасно ориентироваться во всем, что связано с его прошлой профессией, помнить детали, даты, имена, последовательность событий и при этом быть бестолковым и совершенно беспомощным во всем, что сегодня составляет его повседневную жизнь.

Хлопнула входная дверь, Светлана ушла, а Губанов все молчал. Только подрагивали сложенные на коленях руки.

– Николай Андреевич, – негромко позвал Петр.

Старик встрепенулся, протянул руку, взял продолговатую вафельку с сырной начинкой, откусил и принялся медленно жевать.

– Да… Служба по борьбе с наркотиками была в то время хлебным местом, очень хлебным. Я тебе поясню кое-что. Наркота пошла в страну с начала восьмидесятых, из Афганистана. Она и раньше была, это понятно, но тут уже масштаб стал совсем другой. Вагонами, фурами, тоннами. Советская власть не хотела признавать, что у нее те же проблемы, что и на загнивающем Западе, поэтому о наркотиках широкой общественности знать не полагалось. Вроде как и нет такой беды у нас. Наверху-то, конечно, все знали. ЦК КПСС дважды в восьмидесятые годы принимал постановления о повышении эффективности борьбы с наркоманией, в первый раз – в восемьдесят втором, когда из Афганистана пошел поток, потом еще раз, уже при Горбачеве, году в восемьдесят шестом, что ли. А толку – ноль! То, что сделали для исполнения этих постановлений, – кошкины слезы. В Главном управлении уголовного розыска был отдел по борьбе с наркоманией, крохотный совсем. Так его увеличили, расширили. Аж до двенадцати человек! Прикинь, сколько там было сотрудников, если двенадцать – это расширение! Прямо толпа борцов с наркотиками! В восемьдесят девятом году на весь Советский Союз было всего четыреста сотрудников, занимавшихся этим участком. Если точно, то четыреста девять, я хорошо помню, потому что эта цифра была во всех документах, которые готовились, когда обосновывали создание специализированного управления. Жалкие четыреста человек на огромную страну, пятнадцать республик, двести пятьдесят миллионов населения!

– Как же так? – удивился Петр. – ЦК принимал постановления, а их не исполняли? Разве такое могло быть?

– В восьмидесятые могло быть все, особенно после смерти Брежнева. А когда пришел Горбачев, началась такая борьба кланов, про которую надо отдельную книгу писать. Но важно другое. Людей, занимавшихся борьбой с наркобизнесом, было мало, а наркотиков – все больше и больше с каждым годом. Отлаживаются новые каналы поставок, растет и крепнет сеть задействованных в этом бизнесе, вовлекаются новые оптовики, крупные и мелкие дилеры. Теперь смотри, какая арифметика выходит: из четырехсот сотрудников в «поле» трудятся не все, там начальников немерено, а начальники в основном по кабинетам рассиживались и бумажки составляли. Из остальных часть работала честно, другая же часть тоже работала, но несколько иначе, и имела с наркобизнеса очень большие деньги. Могли эти деляги охватить всю поляну? Не могли, маловато их на огромную страну. Поэтому, когда в девяностом году создали Управление по борьбе с распространением наркомании и довели штатную численность по всей стране до тысячи человек, людей, желающих занять новые вакансии и поучаствовать в дележке неохваченных территорий, оказалось очень даже немало. Это же какие деньжищи можно было поднять! Потом управление много раз переименовывали, переподчиняли, но суть оставалась: нереализованных возможностей разбогатеть хватало на много лет вперед. Теперь понимаешь, почему люди так стремились на должности в управлении?

– Они вроде и сейчас стремятся, – хмыкнул Петр.

– Сейчас не то. Все уже давно поделили, и никто не рассчитывает заработать на своем месте больше, чем предшественник. А тогда перед сотрудниками открывалась поистине неохватная ширь, только успевай грести. Столько невыявленных маршрутов, столько нетронутых и непуганых дельцов! Я не просто так тебе это рассказываю. Приказ на Демченко был готов, но поступила информация о том, что он сильно нуждался в деньгах, причем задолжал очень неприятным людям. Возникло обоснованное подозрение, что при таких обстоятельствах Демченко быстро срастется с криминалом и начнет работать на свой карман. Именно поэтому приказ в срочном порядке затормозили.

Выходит, то, что Каменская в письме назвала непроверенными слухами, могло быть и правдой. Или это все-таки сплетня, рожденная тридцать лет назад каким-нибудь недоброжелателем и дожившая до сегодняшнего дня…

– А не могло так получиться, что информацию вам подкинули специально, чтобы вы назначили не Демченко, а другого человека? – спросил Петр.

– Самый умный, да? – Губанов хрустнул очередной вафелькой. – А мы, конечно, не догадались и ничего не проверили. Не волнуйся, дураков нет. Правильно мы тогда сделали, что приказу не дали хода. Основания были. И насколько мне известно, никто за это назначение взяток не брал. По крайней мере, я точно не брал. А за других не поручусь.

– Откуда же появился слух, что именно вы и взяли?

Губанов рассмеялся коротко и хрипловато:

– Это из-за дачи. Да, на работе в главке мне пару раз тогда намекнули, мол, на мой оклад содержания даже с учетом звания и доплат за выслугу лет невозможно купить дачу в таком дорогом месте. Неужели это переросло в разговоры о взятке? Вот не знал! Хотя… Мог бы и сам догадаться, конечно. Но не до того было. Девяносто третий год был тяжелым, особенно осень, ну ты и сам, наверное, помнишь. Конфликт Ельцина с Верховным Советом, Белый дом, все такое.

Петр помнил. Сам-то в то время был еще карапузом, но читал об этом много. Не нужно давать Губанову уйти в сторону и поддаться соблазну прочитать лекцию по политологии.

– А вы в девяносто третьем году купили дорогую дачу?

Николай Андреевич внезапно рассердился:

– Три дачи я купил! Нет, пять! Одна другой дороже!

Он раздраженно швырнул недоеденную вафельку на блюдце и замкнулся в гневном молчании.

– Простите, если я сказал что-то не то и обидел вас, – виновато проговорил Петр. – Но вы же сами…

– Я сказал, что разговоры могли пойти из-за дачи, но не сказал, что я ее купил, – проворчал Губанов. – Речь о той даче в Успенском, которую мы снимали когда-то. У хозяина, спивавшегося художника, никого не было: ни жены, ни детей, ни родни, с которой он поддерживал бы отношения. Со всеми переругался, оборвал контакты. К началу девяностых он был уже совсем больным. По старой памяти я ему помогал чем мог. В девяносто первом разрешили приватизацию квартир, я помог с оформлением бумаг, художник квартиру приватизировал и сразу продал, а сам переселился на дачу. При продаже мы тоже помогали, проверяли покупателей, следили, чтобы не обманули. Я его отговаривал от этих шагов, объяснял, что на даче он зимой один не проживет, здоровье уже не то, чтобы с дровами возиться, воду греть, да и вообще… Но он не послушался, сделал по-своему. Мы с Юркой, сыном, регулярно ездили, проведывали его, возили продукты, дрова кололи. Надеялись, что денег от продажи квартиры хватит надолго, но просчитались. Художник наш быстро все спустил, любил большие компании, всех угощал. Приезжал в Москву и водил своих приятелей по ресторанам. Ничего уже не соображал, мозги все алкоголем пропитались, а дружки и рады нажраться на халяву. В девяносто третьем, примерно месяца за два до событий в Белом доме, оформил проживание в Доме ветеранов Худфонда. Это что-то вроде дома престарелых для заслуженных живописцев. Понял, что еще одну зиму он на даче не протянет. Оформил завещание, дачу мне отписал и переселился. В Доме ветеранов прожил меньше месяца и умер. Наверное, чуял, что конец близок, и побоялся умирать в одиночестве в пустом доме. Вот такая грустная история. Через несколько лет я эту дачу продал, чтобы решить жилищную проблему и свою, и Юркину. Из стоимости наших с ним квартир и дачи получилось два очень приличных жилья. Мне-то много не нужно, а вот у него семья, дети.

Звучало вроде бы убедительно. Но Петра не покидало ощущение, что Губанов в чем-то обманывает. Или чего-то недоговаривает. Или лукавит. Или скрывает. Одним словом, что-то здесь не в порядке. Тот факт, что дачу он не купил, а получил по наследству, совершенно не отменяет возможности взять взятку за назначение на сладкое место. И у Галины Викторовны Демченко могли быть все основания ненавидеть полковника Губанова, который либо взял деньги у ее мужа, пообещал посодействовать и не выполнил обещанного, либо продался другому кандидату, который заплатил больше.

Но Николай Андреевич сказал: «За других не поручусь». Вполне объяснимо: он не мог быть единственным, от кого зависело успешное прохождение приказа по инстанциям. И совсем не обязательно, что назначение проплатили кому-то одному. Могли заплатить нескольким людям, и не только в кадровой службе, но и в самом Управлении по борьбе с наркотиками. А что, если все трое офицеров на фотографии – как раз те самые, кого Галина Демченко обвиняет во взяточничестве? Губанов и еще двое.

«Куда меня заносит? Я занимаюсь убийством Садкова, а не взятками, которые брал Губанов, – попытался остановить себя Петр. – Да пусть он хоть миллионами брал, меня интересует следователь Садков, а не бывший кадровик».

Но ему хотелось довести начатое до конца. Вот сейчас он задаст еще один вопрос и закроет тему, иначе мысли о ней будут постоянно лезть в голову и отвлекать.

Петр достал из сумки фотографию, прихваченную из дома. Ту, на которой были все трое.

– Посмотрите, Николай Андреевич. Узнаете себя?

Губанов вытащил из кармана очечник, нацепил на нос очки, всмотрелся. Усмехнулся:

– А я ничего был в те годы. Что за снимок? Откуда он у тебя? Венки… Похороны, что ли?

– Да, похороны Садкова. Вы говорили, что не были знакомы с ним. А на похороны почему пришли?

– Так было нужно. Так откуда фотография-то? Где взял?

– Украл, – без всякого смущения признался Петр. – Позаимствовал без ведома хозяйки, Галины Демченко.

Губы старика тронула легкая улыбка.

– Шустрый, однако. И зачем ты ее спер?

Петр вопрос проигнорировал и задал встречный:

– Кто эти мужчины? Вот этот, – он указал концом ручки сначала на невысокого подполковника, затем на молодого офицера, – и этот. Ваши коллеги по работе в Управлении кадров?

– Какие кадры, ты что! Это Михаил, мой брат. А молодой – мой сын Юрка.

Приехали. Николай Андреевич не был знаком с Садковым. А его брат и сын, выходит, были? Иначе зачем семейству Губановых являться на похороны следователя в полном составе? Прокуратура и МВД – разные ведомства. Можно прийти на похороны коллеги, с которым ты незнаком, просто из уважения или солидарности, но являться на прощание с совершенно посторонним человеком, работавшим в другой структуре, с человеком, которого ты в глаза не видел и ни словом с ним не перемолвился, это, знаете ли…

И следующий вопрос: почему Галина Демченко ненавидит всех троих? Отношение к Николаю Андреевичу еще можно как-то объяснить, но брат и сын тут при чем? Они что, все втроем работали в Управлении кадров в девяносто третьем году? И все втроем замыслили и осуществили операцию по срыву назначения Валерия Демченко на должность в Управлении по борьбе с наркотиками?

Бред какой-то…

– Как сегодня на улице? – вдруг спросил Губанов, складывая очки в футляр.

– Хорошо, прохладно, но без ветра, – машинально ответил Петр, пытаясь мысленно разгрести кучу информации, которая внезапно навалилась и требовала осмысления.

– Пойдем-ка пройдемся. Хочу подышать свежим воздухом.

Губанов тяжело поднялся с кресла.

– Мазь еще пахнет?

Петр растерялся, сделал несколько коротких вдохов, но запаха не почувствовал. Впрочем, оно и понятно: он здесь сидит почти час, принюхался.

– Сейчас!

Он вскочил, вышел на кухню, распахнул окно, высунул голову, подышал горьковатой осенью. Потом вернулся в комнату. Нет, мазью уже не пахло.

– Вот и хорошо. Не хочу на улице выглядеть вонючим стариком. Мы с тобой минут двадцать походим, пока я не устану, а потом пойдем есть пиццу. Очень я ее люблю, а Светка мне не разрешает. Вы-то, молодые, небось каждый день едите? Или ты пиццу не любишь?

– Люблю, – улыбнулся Петр. – И ем каждый день. Готовить неохота, а тут все просто: заказал – привезли. Или сам покупаю по пути.

– Ну вот, для вас это обычное дело, а для меня – праздник. Давай собираться, пока Светка не вернулась.

Осень 1977 – осень 1979 года

Юрий Губанов

Два года – большой срок для молодого человека. Говорят, в старости время течет очень быстро и два года могут промелькнуть незаметно. Но в молодости все не так. Вот уже третий год пошел, как лейтенант Губанов вернулся в Москву после учебы в Омской высшей школе милиции, и то, что в сентябре 1977 года казалось совершенно другой жизнью, новой и непривычной, теперь воспринималось как обыкновенное и само собой разумеющееся.

А жизнь дома стала и впрямь совсем иной. За четыре года, проведенных им в Омске, много чего изменилось. Умерла бабушка, Татьяна Степановна. Дядя Миша получил перевод в Красноярск с приличным повышением. Нина (как только Юрка в 1973 году получил аттестат, она категорически запретила называть себя «тетей») вышла замуж и родила ребенка, дочку Светочку. Молодая семья теперь жила в бабушкиной квартире без всяких помех. Правда, непонятно, как оно будет, когда дядя Миша вернется, но об этом в семье Губановых как-то не думали. Вообще ведь не факт, что он вернется. Может, у него в Красноярске карьера пойдет так успешно, что ему и в Москву не захочется.

Когда Юра учился на третьем курсе, родители развелись. Он даже не особенно удивился. Во-первых, приезжая домой на каникулы, он своими глазами видел: между отцом и матерью отношения делаются все хуже и хуже. У мамы своя жизнь и беспрестанные перепады настроения, у папы – служебные заботы и тщательно скрываемая, но все равно заметная угрюмая злость. Ну а во‐вторых, если твоя жизнь ограничена казарменным положением и наполнена усердной учебой, тренировками и короткими увольнительными в город, когда нужно все продумать заранее, чтобы утолкать в эти часы как можно больше нужного, полезного и приятного, то развод родителей в далекой столице не воспринимался как катастрофа. Ну развелись – и развелись, на жизни слушателя Губанова это никак не отразилось в тот момент.

Вернувшись домой окончательно, Юра сразу ощутил необратимость перемен. Не было больше аппетитных запахов блинчиков или оладушек по утрам, не было почти ежедневных семейных застолий, да и вообще застолий не было, хотя прежде, когда бабуля была жива, на все праздники за столом собирались не только Губановы в полном составе, но и соседи приходили. Бабуля Татьяна Степановна была общительной, со всеми знакомилась и дружила, всех приглашала, всех привечала, и соседей, и друзей своих детей. Теперь дом опустел и притих. Мама нашла себе какого-то мужчину, про которого отец сказал, что «он, слава богу, приличный, и мама его слушается». Означало это, по-видимому, что мама стала меньше пить, а может, и совсем бросила.

– А ты сам что, не мог ее заставить? – спросил Юра у отца.

– Не мог. Я для нее не авторитет, сынок. Образования не хватает, читал мало, – грустно усмехнулся тот.

– Но ты же очень умный! Как же так?

– Вот так… Маме стало не о чем со мной разговаривать. Ей не интересно то, в чем я умный, а я не могу рассуждать о том, что интересно ей. Она считает, что я ничего не понимаю. Так бывает, сынок. Даже чаще, чем ты думаешь. Если мамин новый муж сможет сделать ее счастливой, то и хорошо.

Юра, разумеется, встречался с матерью и своими глазами видел, что Лариса и впрямь стала спокойнее. Даже выглядела получше. Было обидно, конечно, что отец, такой умный и такой хороший, не смог добиться того, что удалось «этому мужчине». Но долго расстраиваться не вышло: слишком много всего навалилось в первые месяцы живой оперативной работы. Новые люди, новые обязанности, новая среда обитания, новые порядки, выстраивание новых отношений. На обиды и переживания не оставалось ни времени, ни внутреннего ресурса.

Нина тоже отдалилась, у нее теперь муж и ребенок. Мужа она нашла, как и собиралась, именно в исполкоме, но не среди сотрудников, а из числа посетителей. Познакомилась с импозантным мужчиной лет сорока с небольшим, который оказался профоргом одного из московских театров и пришел в исполком хлопотать о жилье для молодого актера. Актера высмотрел где-то в Забайкалье главный режиссер театра, загорелся, оценил талант и перспективность, пригласил в Москву. Жильем, как обычно, не обеспечил, молодой будущий Гамлет поселился в общаге. Шли годы, актер женился, родился ребенок… Ну, в общем, картина известная.

В исполкомовском коридоре заприметил Ниночку: кровь с молоком, смоляные волосы, талия тонюсенькая, где надо – пышненько и аппетитно. Разговорились, познакомились. Профорг по имени Павел так интересно рассказывал о театре, об артистах, о режиссерах, приглашал на спектакли, предлагал контрамарки! Нина тут же увлеклась, а потом и влюбилась по уши. Это был тот человек, на которого можно было смотреть с обожанием и почитать за счастье служить ему. В точности как было у ее родителей.

Павел был разведен и в тот момент находился, как говорится, в свободном поиске. Свобода надолго не затянулась. Татьяна Степановна успела порадоваться за дочку, нашедшую наконец-то своего единственного, и покинула этот свет с легкой душой: Коленька с Ларой живут хорошо, сына вырастили; Мишенька получил приглашение на высокую должность; вот и Ниночка нашла свою любовь, скоро, бог даст, замуж выйдет.

Через месяц после похорон Татьяны Степановны Николай и Лариса подали на развод. И примерно тогда же Нина с Павлом подали заявление в ЗАГС, а съехались еще раньше, сразу после девятого дня. Ну в самом деле, зачем человеку мучиться в коммуналке, когда есть отличная двухкомнатная квартира, в которой никто, кроме влюбленной молодой женщины, не живет? Глупо же!

Первое время Юра захаживал к тетке, пытался тетешкать малышку-кузину, наладить контакт с Павлом. Павел был само дружелюбие, но Юра отчетливо видел, что мешает Нине, которая хочет, чтобы он побыстрее убрался.

Вот и вышло, что уезжал он на учебу из дружной семьи, а теперь они с отцом вели скромную и не особо упорядоченную жизнь двух холостяков. Еда всухомятку, майки, трусы и носки – комом в шкафу, половина стола, за которым прежде собирались шестеро Губановых, завалена инструментами, какими-то детальками, пластмассовыми и металлическими штуковинами.

О своем обещании, которое он дал Славику Лаврушенкову, Юра не забывал ни на один день. Как и о намерении стать самым лучшим сыщиком страны. И с первого же дня учебы в «вышке» составил план. Сначала выписал в тетрадку свои соображения о том, какими знаниями, умениями и навыками необходимо овладеть помимо тех, которые преподаются в курсе «Оперативно-разыскная деятельность». Потом продумал (насколько смог, конечно), где и как эти знания и умения получить и отработать. Парнем он был целеустремленным и к делу подошел со всей серьезностью и ответственностью. Записался в городскую библиотеку, познакомился с ребятами и девчонками из театральной студии Омского политехнического института…

Зимой 1976 года, как раз за пару месяцев до развода родителей, пришло очередное письмо от Славика, с которым Юра Губанов постоянно переписывался, а во время каникул обязательно встречался, пока друга не забрали в армию. Обычно Славкины письма отличались некоторой сумбурностью, но всегда были длинными, обстоятельными, наполненными всякими подробностями и о его повседневной жизни, и об армейской службе. До ухода в армию письма бывали еще длиннее, но и теперь, когда парень служил срочную, излишней лаконичностью совсем не грешили. Но это письмо было коротким: дядя Витя, Славкин отец, умер. Мать недоглядела, она же теперь одна. Виктор ушел из дома, в чем был, заблудился, упал в сугроб, замерз. Его искали всем поселком, когда тетя Зина вернулась домой со смены и обнаружила, что муж пропал. Но не успели. «Ты, наверное, теперь подумаешь, что раз папы больше нет, то обещание можно не выполнять? Я пойму, если ты так решишь. Только не обманывай меня», – писал Славик.

Юра буквально физически чувствовал боль, отчаяние и одиночество товарища. Эх, был бы Славка сейчас в Успенском, он, Юра, уговорил бы начальника курса отпустить на часок, помчался бы на переговорный пункт, заказал бы звонок. А вдруг повезло бы, и тетя Зина на смене? Она же телефонистка! Он бы поговорил с ней, постарался бы утешить, подбодрить, заверить, что они с сыном не останутся в одиночестве, и Юра обязательно будет рядом, когда вернется, и пусть она передаст Славке, что обещание не забыто и будет выполнено, чего бы это ни стоило… Но Славик в армии, и даже если удастся застать его маму на работе, Юрины слова дойдут до него еще очень не скоро. А нужно донести их как можно скорее! Потому что каждый лишний час ощущения брошенности и забытости уносит… Что уносит? Сформулировать словами было трудно, но Юра всем своим существом чувствовал непереносимую тяжесть и горечь того, что, по его представлениям, должен был ощущать в эти дни его друг Славик Лаврушенков.

Ладно, если звонить бессмысленно, то можно хотя бы дать телеграмму. Письмо будет идти фиг знает сколько дней, а телеграмма придет в часть уже сегодня вечером или, в крайнем случае, завтра к утру.

Начальник курса отнесся к просьбе с пониманием: слушатель Губанов – круглый отличник, гордость курса, активный участник нескольких научных кружков, хороший спортсмен, за все время обучения ни одного нарушения дисциплины. Дать такому поблажку и разрешить увольнение вне графика – святое дело. Да и причина более чем уважительная, если рассудить по-настоящему, по-мужски: отправить телеграмму, поддержать товарища в горестную минуту.

Текст Юра успел продумать по дороге. Стипендия – сорок рублей – будет только через три дня, в кармане осталось копеек семьдесят. Хорошо, что для милиционеров проезд в автобусе бесплатный. Одно слово в телеграмме стоит 3 копейки, нужно тщательно рассчитать, чтобы хватило на нужные слова, а ведь еще адрес… Обычно люди экономят на предлогах и там, где можно, на знаках препинания, это здорово выручает. Ведь в телетайпе точек и запятых нет, нужно писать «зпт» или «тчк», а это считается за самостоятельное слово. Обязательно нужно написать: «Я с тобой», но без предлога получится «Я тобой». Глупо и непонятно. Предлог придется оставить. Что еще непременно должно быть? Мысль-то ясная: я никогда не забуду свое обещание, сделаю все, что смогу, не брошу, не остановлюсь на полпути, не сомневайся во мне, теперь, когда твоего отца больше нет, разобраться во всем еще важнее. Но как выразить эту мысль раза в два короче, а то и в три? В таком виде телеграмма уже тянет больше чем на семьдесят копеек. Нужно сокращать. «Дурак я, – досадливо подумал Юра. – Надо было у слушаков хоть полтинник стрельнуть. Хотя откуда у них? Стипуху все давно растратили… Но попытаться стоило. Я даже не попытался. Растерялся, что ли… Разволновался, забегал, искал курсового, соображал насчет звонка, а про деньги не подумал. Надо будет с ребятами из театральной студии посоветоваться: может, они знают какие-то специальные упражнения, чтобы от волнения мысли не разбегались в разные стороны, а, наоборот, концентрировались. Будет мне урок».

В оставшиеся до выпуска полтора года Юрий Губанов удвоил усилия по достижению поставленных целей. Хотя, казалось бы, трудиться усерднее и больше уже невозможно, если не добавлять часов в сутках и дней в неделях. Но он сумел.

На выпуск приехал отец. Гордый успехами сына, довольный похвалами, которые, не скупясь, рассыпали в адрес Юрия преподаватели, курсовые офицеры и школьное начальство.

В Москву вернулись вместе. Юрий был направлен на учебу от столичного ГУВД и теперь получил назначение в Люблинский район. Окраина города. Больше 30 рабочих производств, в том числе АЗЛК, огромный завод. Молодой лейтенант милиции лишних иллюзий не питал: еще будучи в старших классах, он много разговаривал с отцом о том, что такое работа в уголовном розыске, и хорошо понимал, что те запутанные, загадочные и невероятные преступления, про которые пишут книги и снимают кино, случаются в реальной жизни довольно редко. Ну, может, на сто убийств придется одно такое вот «художественное». Но ведь убийства это всего два-три процента общего вала преступлений. А основная масса криминала, с которым придется иметь дело, – кражи, грабежи, разбои, хулиганка, бытовуха всякая. Среди краж и разбоев тоже, конечно, попадаются яркие экземпляры, но редко. Ежедневная работа сыщика полна рутины, постоянного общения с нетрезвыми мужчинами и женщинами и далеко не кинематографической беготни. Много грязи, много брани, постоянные разносы от руководства и постоянный недосып. Изощренные способы укрытия преступлений от учета, потому что нельзя допускать роста показателей преступности. Зато показатели раскрываемости, наоборот, ни в коем случае нельзя снижать, иначе получишь по шапке. То, что раскрыть трудно, лучше стараться не регистрировать, а уж если пришлось, то и рукоприкладством не брезговали, выбивая нужные показания. Главное – отчетность, картинка, а реальное положение дел мало кому интересно. К этому Губанов-младший был готов с самого начала, поэтому обошлось без разочарований.

И о том, что свободного времени будет совсем мало, Юра тоже знал заранее. Поэтому честно предупредил Славика:

– Я буду делать все, что нужно, но очень-очень медленно. Быстрого результата не жди.

Славка вернулся из армии осенью того же года, возмужавший, огрубевший. На слова Юры недоверчиво прищурился, презрительно сплюнул себе под ноги.

– Откосить собрался? Надеешься, что время пройдет – и я забуду?

Юра даже обиделся сперва.

– Думай как хочешь. Но я буду это делать не для тебя, а для себя. Я знал твоего отца, и я не верю, что он мог убить человека. Но меня учили, что верить или не верить – это пустой звук. Нужно разбираться и знать точно.

Славка вроде как смягчился, даже голос стал каким-то немного виноватым.

– Бате твоему спасибо от нас передай.

– За что? – удивился Юра.

– Он матери здорово помогал, пока я в армии был. С отцом, с похоронами там, со справками всякими.

– Я не знал… Он мне ничего не говорил! И ты не говорил, – он с упреком посмотрел на Славика. – Ты почему молчал, гад?

– Твой батя просил не говорить.

– Но почему?

Славик пожал плечами:

– Он сказал, что если бы ты был в Москве, то всегда был бы рядом, помогал бы мне… нам… А раз тебя нет, то он взял на себя. Ну, вроде как сын за отца, отец за сына. Говорил, что раз я твой самый лучший друг, а он твой отец, то…

– Ладно, что помогал – это я понимаю, но почему не говорить-то? – негодовал Юра. – Для чего делать из этого секреты?

– Так и спроси у него, – внезапно разозлился Слава. – Чего ты на меня-то наезжаешь?

Но поссориться им все-таки не удалось, слишком уж долго они дружили, слишком привязаны были друг к другу.

Отец же на прямо заданный вопрос дал такой же прямой ответ:

– Наша семья должна помогать семье Лаврушенковых. Ты или кто-то другой, но мы должны их поддерживать.

– Потому что Славка мой друг?

– И поэтому тоже.

– А еще почему?

– Потому что наша семья виновата.

И рассказал про дядю Мишу. Про то, что именно он посчитал Славкиного отца убийцей и рассказал об этом следователю. Даже помогал найти доказательства и свидетелей.

– Я сомневался, – сказал отец. – И дяде Мише говорил об этом, и Абрамяну. Но они оба были уверены, что Михаил попал в яблочко. И следствие это подтвердило.

– Значит, ты больше не сомневаешься? – спросил Юра.

– Сомневаюсь до сих пор. Но у меня нет аргументов ни против следствия, ни против суда. Если оголить всю историю до костяка, то получается, что Славкиного отца посадил твой родной дядя. Это нехорошо. Согласен? Никто не должен был знать, что дядя Миша к этому причастен, иначе ни ты, ни любой другой член нашей семьи не смог бы спокойно появляться в Успенском. И дружбу со Славиком ты потерял бы. Он стал бы ненавидеть тебя. А ты, свою очередь, стал бы ненавидеть своего дядю, моего родного брата.

Слова отца оглушили. Они не укладывались в голове, создавая хаос мыслей и чувств. Выходит, это дядя Миша сделал так, что Славкиного отца обвинили в убийстве и запихнули в спецпсихушку? А отец знал об этом, но никому не сказал, ни сыну, ни бабушке Татьяне. Дядя Миша уверен, что Виктор Лаврушенков виновен. А отец сомневается. В памяти, как по заказу, начали всплывать ситуации, непонятные подростку Юре Губанову. Вот дядя Миша с гордостью рассказывает о том, что у него что-то получилось на службе, а папа вместо того, чтобы порадоваться и поздравить, что-то цедит сквозь зубы, а во взгляде язвительность… Вот восьмиклассник Юра с отцом возвращаются из Успенского, дядя Миша у них дома, мама и Нина тоже, бабуля кормит всех ужином, и дядя Миша смотрит на отца так откровенно насмешливо, почти презрительно, и бросает непонятное: «Опять с этими Лаврушенковыми? Ну-ну»… Вот Юра перед самым отъездом в Омск на вступительные экзамены сидит над учебником истории, время позднее, мамы нет дома, она на каком-то поэтическом вечере, и отец с дядей Мишей разговаривают в комнате. Голоса доносятся вполне отчетливо, но Юра не вслушивается, зубрит даты и имена, однако в какой-то момент улавливает: «Вязкий ты, Колька, нет в тебе гибкости, уперся в одну идею и носишься с ней столько лет. Небось надоел уже всем хуже горькой редьки со своим повышением интеллектуального уровня. И Юрке жить не даешь. Хочешь всем доказать, что был прав? Хочешь вырастить из него самого лучшего сыщика?» – «Да уж получше некоторых», – отвечает отец, и в голосе его слышится злость. Даже почти ненависть.

Получается, в семье много лет тлел конфликт между братьями. И никто не заметил.

– И когда ты собирался мне сказать об этом? – процедил Юра сквозь зубы.

Николай Андреевич вздохнул, потянулся за сигаретой.

– Я решил, что если Славик все-таки проболтается и ты спросишь, то сразу и скажу. А если Славик сдержит слово и промолчит, то скажу, когда ты начнешь выполнять свое обещание. Разумеется, если ты вообще начнешь его выполнять. Но пока я что-то не вижу, чтобы ты проявлял хоть какой-то интерес к делу Славкиного отца.

В его голосе звучал неприкрытый упрек. И даже разочарование.

* * *

До архивного дела по обвинению Виктора Лаврушенкова в убийстве Владилена Астахова удалось добраться только через несколько месяцев. Знаменитый следователь Аркадий Иванович Полынцев уже работал в Следственном управлении Генеральной прокуратуры СССР. С момента осуждения Лаврушенкова прошло больше десяти лет, и просьба молодого лейтенанта милиции разрешить ознакомиться с образцовым делом, которое когда-то вел опытнейший следователь, не вызвала ничего, кроме одобрения. Конечно, отец очень помог Юрию, организовал предварительные звонки всем чиновникам, через руки которых должен был пройти запрос.

В архиве Московского областного суда Юра постарался использовать все навыки обольщения пожилых дам. Во-первых, улыбаться благодарно и благоговейно. Во-вторых, как можно чаще употреблять слова «бесценный опыт», «огромные знания», «учиться у лучших» и все вокруг этой темы. В-третьих, сетовать на то, что в Школе милиции дают в основном теорию и не могут научить тому, чему учит живая практика, поэтому если уж предоставляется возможность изучить настоящее уголовное дело, переданное в суд настоящим мастером, то нужно не упустить шанс и извлечь все уроки. Но ведь у оперативников так мало свободного времени! Ну что можно успеть за жалкие два-три часа? Только пролистать по диагонали. Разве это правильно? В таком уголовном деле бесценно каждое слово, каждая формулировка. Их следует выписывать и заучивать наизусть, чтобы правильное применение процессуальных норм намертво въедалось в мозг.

Одним словом, голову архивариусу Елизавете Георгиевне лейтенант Губанов заморочил полностью. Немолодая женщина, резкая и даже отчасти грубоватая со всеми посетителями архива, совершенно растаяла, аккуратно сложила принесенный запрос в папочку, проявила полное понимание нелегкой жизни опера «с земли» и сказала, что Юрий может приходить в любое время, когда у него выдастся свободная минутка. Пусть читает сколько угодно и выписывает все, что нужно.

Читал молодой Губанов медленно, внимательно. Обдумывал каждый документ. Если попадался протокол допроса свидетеля из Успенского – останавливался и старался вспомнить этого человека: кто таков, где жил, как выглядел, что о нем известно. Не мог вспомнить сам – спрашивал у Славки, который всю жизнь прожил в поселке.

Вырваться в архив удавалось хорошо если пару раз в месяц, и на тщательное изучение дела ушло немало времени. Когда Юрий перевернул последнюю страницу, общая тетрадь средней толщины, за 14 копеек, оказалась почти полностью исписана.

Теперь следовало поговорить с отцом.

* * *

– Как нет записки? – изумился Николай Андреевич. – Этого не может быть! Ты внимательно смотрел?

– Внимательно. Не веришь – сам посмотри.

Юра протянул отцу тетрадь.

– Я скопировал опись. Полностью. И проверил несколько раз. Должна быть как минимум фототаблица с фотографией записки. А где она? Ни одна страница не пропущена в описи, и в самом деле фотографии нет, я же свою опись тоже составлял для точности.

– Это очень странно, – пробормотал Губанов-старший, листая тетрадь.

– В протоколах допроса Лаврушенкова о записке не задано ни одного вопроса. И в обвинительном заключении о записке не сказано ни слова. И в приговоре она не упомянута. А в протоколе осмотра места обнаружения трупа записка есть. Вот как так может быть?

Отец внимательно посмотрел на Юрия, пожевал губами:

– Мне кажется, ты уже знаешь ответ.

– Пап… Ответ здесь может быть только один, но в него трудно поверить. Неужели такое бывает?

– Как видишь, бывает. Если улику трудно объяснить или она мешает основной версии, то можно сделать вид, что ее не было вообще.

Он усмехнулся, бегло просмотрел несколько страниц.

– Что, сынок, в Школе милиции этому не учили? Я ведь потому и засомневался в виновности Виктора. Из-за этой записки. Ну, брошюры всякие, секты, идеи о моральной чистоте, свечи, расставленные затейливым рисунком, – это все ладно, это я мог понять. У людей еще и не такие причуды бывают, а уж у людей с тяжелыми травмами черепа – тем более. Виктор действительно был странноватым, ты сам видел. Но записка на французском? И механизатор с начальным образованием из подмосковного совхоза? Никак не вязалось, ну просто никак!

Он обеими ладонями прихлопнул раскрытую тетрадь.

– Я не смог уложить это в голове. И никто не смог. Поэтому проще было сделать вид, что никакой записки не было. Виктор признался – и гора с плеч.

– А как же протокол осмотра?

– Проглядели. Человеческий фактор, сынок. Обыкновенная ошибка. С каждым может случиться. Протокол ведь пишется прямо на месте, практически на коленке, то есть от руки и очень быстро. Другие документы есть возможность отпечатать на машинке, но протокол осмотра места происшествия – всегда от руки, а разбирать чужой почерк мало охотников найдется. Когда чистили дело, поленились вчитаться и все выверить – и вот результат. Да кто его потом читает-то, протокол этот? Уж точно не прокурор и не судья, они читают обвинительное заключение и, может, заключения экспертов, но и то не всегда. Единственный, кто может упереться в протокол осмотра, это защитник. А у Виктора, насколько я помню, был адвокат по назначению, а не приглашенный, ему надрываться вообще смысла не было.

Юрий задумчиво глядел в окно. Поздняя осень. Скоро Новый год. Уже второй Новый год после окончания «вышки». Как быстро прошло время после выпуска! И что он успел за год и четыре месяца? Всего-навсего дело прочитал. Правда, прочитал внимательно, фактически переписал. И все это без отрыва от основной работы. Все равно мало. Мало!

С другой стороны, куда торопиться? Если бы Славкин отец отбывал срок на зоне, тогда – да, нужно было бы спешить, чтобы человек ни одного лишнего дня не отсидел, если невиновен. Если невиновен… А если виновен? Если отец ошибается, а прав как раз Михаил? Отец-то опирается только на чутье, а его брат – на факты, это чего-нибудь да стоит. Но все равно дядя Витя умер, и ему безразлично, через сколько лет смогут доказать его невиновность, через год или через пять. Важно в принципе это сделать. Нет, не так: нужно сделать все возможное, чтобы проверить и удостовериться. И сделать убедительно. Если поспешить, то может получиться так, как вышло с запиской и протоколом осмотра, и вся убедительность при ближайшем рассмотрении рассыплется в прах.

– Пап, давай вот как сделаем, – сказал он, встряхнувшись. – Ты мне еще раз расскажешь очень подробно про последнюю встречу с Астаховым и вообще про весь тот вечер начиная с момента, когда ты вышел из дома.

– Так я сто раз тебе рассказывал. Забыл, что ли?

– Нет, это было не то. Ты рассказывал много раз, я все помню, но я слушал тебя как… – Юрий смущенно улыбнулся. – Ну, как будто ты мне просто рассказываешь интересную историю. А сейчас я буду слушать тебя…

Он хотел сказать: «Как опер» или «Как профессионал», но осекся. Да кто он такой, чтобы считать себя профессионалом? Полутора лет не исполнилось, как он бегает по «земле». Более или менее приличным профи считаются те, кто проработал в розыске не меньше пяти лет, а настоящими сыщиками становятся только после десяти лет работы.

– Буду слушать и записывать, чтобы ничего не упустить, – договорил он. – А потом надо бы поговорить с Абрамяном. Как ты думаешь, он согласится?

– Сашка-то? А чего ему не соглашаться? Мы с ним сто лет знакомы, и ты его с детства знаешь.

– Не хочу, чтобы он подумал, будто я пытаюсь найти прорехи в его работе. Некрасиво получится. Кто я такой, чтобы требовать от него отчета? Я еще не родился, а он уже в розыске работал.

– Это ты верно говоришь, – согласился Николай Андреевич. – Вот и задействуй навыки ведения оперативного опроса. Потренируйся на Сашке, это полезно. Продумай заранее, какие вопросы задавать и каким тоном, чтобы выглядело не обидно, а пользу принесло. Учиться, сынок, имеет смысл только на себе самом, а не на учебниках и чужих ошибках.

* * *

Александр Геворкович Абрамян в уголовном розыске уже не служил, теперь он возглавлял ОБХСС в одном из городов Московской области. На просьбу старого приятеля Губанова встретиться с его сыном откликнулся охотно. Встреча, однако, состоялась не скоро, и до разговора дело дошло только весной следующего, 1979 года. И Абрамян постоянно занят, и у Юрия дел невпроворот.

– Что, понадобились советы бывалого сыскаря? – довольным голосом засмеялся он в телефонную трубку. – Присылай своего пацана, я ему быстро мозги на место поставлю.

Встречу назначил на своей «земле», в ресторане.

– Мешать никто не будет, а накормят вкусно, ты ж понимаешь, они все у меня на цыпочках бегают.

С Абрамяном Юра в последний раз виделся, когда учился в девятом классе, и поразился тому, как раздобрел и постарел человек, которого отец когда-то называл дамским угодником. Да Юра и сам прекрасно помнил, каким красавцем был дядя Саша, чье отчество не удавалось выговорить с первого раза. Впрочем, он по-прежнему оставался привлекательным для женщин. Во всяком случае, работающие в ресторане дамы смотрели на него влюбленно и восторженно.

– Вот сюда, пожалуйста, здесь вам будет удобно, вас никто не побеспокоит, – ворковала администратор, крупная яркая блондинка. – Сейчас пришлю Мариночку, но сразу скажу: сегодня привезли свежего карпа, очень рекомендую.

Официантка Мариночка так откровенно кокетничала с Абрамяном, что Юре даже стало немного неловко.

– Ну, задавай свои вопросы, – благодушно разрешил Александр Геворкович. – Что там у тебя не заладилось?

Юрий собрался с духом. Не испортить бы все с первой же фразы. Фразу эту он готовил и обдумывал несколько дней.

– Вы много лет проработали в розыске, отец рассказывал, что у вас были очень хорошие показатели раскрываемости. Я хотел спросить… то есть я был бы благодарен, если бы вы научили меня, как различать перспективные версии и тухлые. Ну, чтобы не тратить понапрасну время на их отработку.

– Хороший вопрос, – кивнул Абрамян. – Я правильно понимаю, что ты на практике столкнулся с таким хитрым делом? Давай, излагай суть, вместе покумекаем.

Ну вот, человек с готовностью откликается на завуалированную просьбу о помощи, а Юра собирается его обмануть… На душе стало мерзко.

– Не на практике. Я прочитал в архиве дело Лаврушенкова. Того, который убил певца Астахова. Помните?

– Помню, конечно. Такое разве забудешь? Солист Большого театра… Нам всем тогда чуть головы не поотрывали за задержку с раскрытием. А чего ты в дело полез?

– Так интересно же! Все-таки отец был свидетелем, его к следователю вызывали, и я сам Астахова много раз видел. А Лаврушенков, убийца, был отцом моего лучшего друга. Вот любопытство и одолело, – с улыбкой пояснил Юра.

Ему стоило немалого труда назвать Славкиного отца убийцей. Но иначе было нельзя. Абрамян должен быть уверен, что молодой оперативник Юра Губанов ни секунды не сомневается в результатах раскрытия преступления.

– А-а, ну понятно. Ладно, спрашивай, только учти: много лет прошло, я деталей не вспомню. Сам должен понимать, сколько преступлений за эти годы через мои руки прошло, в голове все в кучу свалено.

Юра осторожно, словно на ощупь, приступил к делу.

– Знаете, меня заинтересовала одна мелочь. Там была какая-то записка. В протоколе осмотра места происшествия она есть, переписана на французском, но без перевода. А больше нигде нет: ни в протоколах допросов, ни в обвиниловке, ни в приговоре. И я понял, что она не имеет никакого отношения к делу, поэтому про нее никто больше не спрашивал. Александр Геворкович, а как вы догадались, что линию записки не нужно больше отрабатывать? Вы сразу отбросили эту версию, потому что ваш опыт подсказывал: не в цвет. Вот мне бы так научиться с ходу отсекать лишнее, чтобы сконцентрироваться на главном! Наверное, есть какие-то признаки, по которым вы определяете, в каком направлении есть перспектива, а на какое лучше не тратить силы. Поделитесь?

Кокетливая Мариночка принесла закуски и небольшой графинчик водки, сразу разлила в две хрустальные стопки. Абрамян проводил молодую женщину плотоядным взглядом, устремив глаза на ее пышные ягодицы, ухватил стопку, выпил залпом, хрустнул малосольным огурчиком, зажевал веточкой петрушки. Приподнял брови, глядя на Юру, который к своей стопке не притронулся.

– А ты чего?

– Извините, не буду. Плохо переношу алкоголь, голова сразу мутнеет. Если бы мы просто так собрались, выпил бы с удовольствием, но сейчас мне…

– Понял, понял, – махнул рукой Абрамян, – не объясняй. Сейчас мы с тобой о профессиональном говорим, вроде как практическое занятие проводим. Голова должна быть ясной.

Юра лгал. Он прекрасно переносил спиртное, мог выпить очень много и не захмелеть, но интуиция подсказывала: в данном случае лучше выглядеть слабым и недалеким.

Александр Геворкович не сумел назвать ни одной фамилии, но существо дела помнил, как оказалось, неплохо. Он рассказал и про девушку из кордебалета, и про ее жениха – переводчика с французского, и про ее друзей с «высокими» связями, и про долгие, но совершенно бесплодные разговоры с богемным окружением Владилена Астахова.

– Уйму времени потратили, целый месяц возились, и все впустую. Версию с балериной и ее ухажерами пришлось бросить, потому что нас заткнули, там выходы на такие сферы светили, что лучше не соваться, – Абрамян выразительно посмотрел на лейтенанта.

– Вам запретили работать в этом направлении?

– Ну что ты, впрямую никто ничего не запрещал, но дали понять, что это крайне нежелательно. Дело забрали у Дергунова, первого следователя, передали Полынцеву. Мы, честно говоря, тогда немного растерялись, других-то версий у нас не было. А тут твой дядька подсуетился, очень вовремя получилось. Благодаря ему и раскрыли.

Абрамян вдруг осекся и отвел глаза.

– Тебе отец говорил? Или ты не в курсе?

– Говорил.

– Ну слава богу, – с видимым облегчением выдохнул Александр Геворкович. – А то я ляпнул не подумавши, а потом вспомнил, что Коля с самого начала просил меня не распространяться насчет Михаила. Не хотел, чтобы в семье знали, особенно ты и Татьяна Степановна. Вот я и молчал. Давно он тебе сказал?

– Давно. Я тогда только-только из Омска вернулся.

– Ну дает Колька! Вот кто умеет держать язык за зубами и не болтать! Ему бы не в кадрах штаны протирать, а в разведке служить. Столько лет таился! Зря он в свое время из розыска ушел, такому, как он, самое место среди нас.

Абрамян восхищенно присвистнул и опрокинул очередную стопку.

– Как там Мишка-то? – спросил он с неподдельным интересом. – Твой отец вроде говорил, что он в Красноярске?

– Да. Собирается через год-полтора возвращаться.

– И как у него карьера? Небось в гору пошла? Такому палец в рот не клади, откусит не только руку, но и кресло, в котором владелец той руки посиживает.

В голосе Абрамяна отчетливо слышалась неприязнь.

– Вроде бы у него все хорошо складывается, – аккуратно ответил Юра. – Знаете, когда папа рассказал мне, что это дядя Миша фактически раскрыл убийство Астахова, я даже удивился: если человек так легко может найти преступника, не сходя с места, то почему он ушел со следственной работы? У него ведь должно было хорошо получаться. Может, даже стал бы таким же, как Полынцев. А он ушел в замполиты, это ж тоска смертная…

– А ты у отца спроси.

– Спрашивал, – вздохнул Юра.

– И что он ответил?

– Ничего. Перевел разговор на другую тему, и я сообразил, что он не хочет отвечать.

Александр Геворкович помолчал, собирая хлебной корочкой вкусный соус с тарелки, на которой от свежеприготовленного карпа остались только кости.

– Правильно, что не хочет говорить. Семейное дело, поносить друг друга не годится. Ну а я не член вашей семьи, мне можно. Мишке вашему нельзя работать следователем, он людей не любит. Презирает их. Считает себя выше всех, умнее и бесится, что никто этого не замечает, никто его не ценит. Потому и пошел в политико-воспитательную работу. Ему власть нужна, а не справедливость. Ради того, чтобы самому возвыситься, он пойдет на любую подлость, соврет, подставит. Будет улыбаться тебе в глаза, кивать, изображать понимание и поддержку, а сам втихую за твоей спиной гадость сочинит и сделает. Ни перед чем не остановится, если это даст ему в руки еще один крохотный кусочек власти.

Юра ошеломленно слушал и не верил. Неужели дядя Миша такой? Да нет, не может быть! Наверное, Александр Геворкович многовато выпил…

– То, что он тогда сумел вычислить убийцу, это чистая случайность. Просто повезло. Никаких талантов, нужных для опера или следователя, у Мишки не было и нет. Извини, парень, если тебе неприятно это слышать, но ты спросил – я ответил. Всегда лучше знать, с кем имеешь дело.

– А… – Юрий замялся, – отец тоже так думает? Или это только ваше мнение?

Абрамян назидательно поднял палец:

– Твой отец – очень умный человек. Зануда изрядная, конечно, долбит и долбит годами в одну точку, пока не выдолбит того, что ему надо. Меня до самых костей прогрыз насчет образования, мол, не те сейчас пошли преступники, чтобы достаточно было азбуку выучить – и можно ловить. Я его, конечно, к такой-то матери посылал, считал, что он сильно перегибает. А годы прошли – и вижу: прав он был, когда носился со своими идеями. Особенно когда меня на ОБХСС назначили. Вот тут-то я на собственной шкуре все и прочувствовал. Когда Астахова убили и сразу раскрыть не смогли, твой отец знаешь сколько докладных и всяких прочих бумаг накатал, дескать, необходимо повышать образовательный уровень кадрового состава, самые запутанные нераскрытые дела в пример приводил, особенно на Астахова нажимал, потому что его Брежнев очень уважал. Отец надеялся, что на этом можно сыграть… Да что говорить! Колька про людей много чего понимает, иначе не поднялся бы на такую должность. Он про своего брательника все отлично знает. Просто тебе не говорит. Родня все-таки, зачем напряжение поднимать. Но ты ему не рассказывай, что я тут с тобой разболтался, а то расстроится.

– Конечно, – кивнул Юра.

– А тетушка твоя, Ниночка, как поживает? Замуж вышла, поди?

– Вышла, ага. Даже дочку родила.

– И кого осчастливила? Эх, какая была девушка! – Абрамян мечтательно улыбнулся и причмокнул. – Был бы в те годы холостым – сам бы женился на ней. Сколько ей было, когда я в последний раз приходил к вам в гости?

– Я был в девятом классе, значит… – Юра быстро подсчитал, – ей было двадцать шесть.

– И где она теперь? Все с малолетками возится?

– Ага, только теперь в службе профилактики.

– А муж у нее кто? Из наших, милицейских?

– Нет, он в театре работает.

– Артист, что ли?

– Ну… такой, не выдающийся. На третьих ролях. «Кушать подано» или «Гонец из Пизы прибыл». Зато профорг труппы.

– Ясненько. И как с ним живется? Находят общий язык?

– Конечно, – Юра немало удивился вопросу. – Иначе зачем бы они женились?

– Ну, мало ли, – туманно откликнулся Абрамян. – Всякие обстоятельства бывают. Помнится, тогда, на деле Астахова, я чуть с ума не сошел, пока общался со всеми этими театральными и оперными деятелями. С ними же невозможно нормально разговаривать!

Юрий сообразил, что в этом месте нужно сыграть удивление. Удивляться-то было нечему, отец во всех подробностях пересказал ему все разговоры, которые он в те дни вел с Абрамяном. И про кантилену, и про верхнее до, и про то, как раздражало все это оперативника, как он злился и негодовал.

– Это как? Почему невозможно?

– А ты сам попробуй. Спросишь у них, например, кто мог желать зла потерпевшему, а они тебе в ответ такое загнут – ни слова не поймешь. Лепят чего-то про драматургию образа, про диапазон, про эластичность связок… Говорят так, что из трех слов два ты не знаешь. И что прикажешь делать? Останавливаться и просить каждое непонятное слово разъяснить? Я разок попытался, вышло только хуже. Сначала куча времени ушла на то, чтобы объяснить, что это слово означает, а потом на меня стали смотреть как на вошь, с которой вообще нет смысла разговаривать. Да я не гордый, плюнул бы и стерпел, но время, время… Сроки-то горят, а тут пока разберешься – поседеешь. Спрашиваю у них: кто, мол, мог желать смерти Астахову, были ли враги, а они несут хрень какую-то, вспоминают давние склоки, кто кому что сказал, да как посмотрел, да не ту ноту взял. Один чувак вообще начал рассказывать, как какой-то певец, не Астахов, другой совсем, сто лет назад обругал эту… как ее… ну, которая на рояле аккомпанирует. Ну совсем не в дугу! Они как будто не слышат вопросов, треплются про то, что им самим интересно. Короче, публика такая, что с ней каши не сваришь. Хорошо еще, что на месте обнаружения трупа была фотография, с ней дело легче пошло, а без нее мы бы на историю с балериной не вышли. Просто не хватило бы терпения вытаскивать сведения из этих музыкантов, будь они неладны. Но все равно оказалось, что пустышку тянули. Никакого отношения эта несчастная девица к убийце не имела, Лаврушенков просто использовал первую попавшуюся фотографию, какую нашел у Астахова на даче. Ты же дело читал, должен помнить, чего он в своих показаниях говорил.

Да, Юрий помнил. Виктор Лаврушенков на допросах показал, что неоднократно видел девушку (Лилию Бельскую, как следовало из показаний свидетелей) вместе с Астаховым, когда она приезжала к нему на дачу. Потом она перестала приезжать, а позже Лаврушенков, «выполняя по заказу потерпевшего Астахова столярные и плотницкие работы в доме, увидел, как потерпевший засовывает фотографию Бельской между книгами в книжном шкафу, расположенном на первом этаже. Осуществляя преступный замысел, Лаврушенков достал фотографию и расположил ее на груди потерпевшего Астахова после того, как Астахов заснул. Из показаний обвиняемого следует, что он сделал это, чтобы подчеркнуть неприемлемость аморального поведения и беспорядочных половых связей (лист дела 86)».

Да, без записки фотография выглядела случайно выбранным элементом декорации. Но записка все портила. Не будь у Лилии Бельской «выездного» жениха-переводчика, не будь у нее задушевной подружки, брат которой одно время был любовником балерины, а потом женился на дочери члена ЦК КПСС, записку можно было и не прятать, ее наличие никого не напрягало бы. Соприкасаться в расследовании с высшими партийными органами и с КГБ опасно. Ну их, от греха подальше. Тем более они ни при чем. Никаким боком, как выяснилось.

Но есть и другое объяснение. Совсем плохое. Даже хуже, чем то, о котором Юра недавно говорил со своим отцом.

Из ресторана Александр Геворкович, обменявшись короткими понимающими взглядами с официанткой Мариночкой, царственно отбыл на служебной черной «Волге», а Юра на автобусе доехал до станции и сел в электричку.

Заниматься линией жениха-переводчика не дадут, это очевидно. И точно так же очевидно, что никто не позволит лейтенанту Губанову даже на километр приблизиться к зятю высокопоставленного партийного чиновника. Конечно, прошло много лет, все могло сто раз измениться. Например, брат воздушной гимнастки, подружки Лилии Бельской, давно развелся со своей женой, перестал быть зятем члена ЦК, точно так же, как и его тесть мог умереть и перестать быть членом этого самого ЦК. Знать бы их имена – можно было бы аккуратненько выяснить, где теперь эти люди и есть ли шанс к ним подобраться… Но Абрамян ни одной фамилии не вспомнил, кроме потерпевшего и преступника.

Ладно, будем считать, что этот путь закрыт. Никто не позволит лейтенанту милиции Губанову лезть так высоко, если за его спиной не стоит номер возбужденного уголовного дела. Что остается?

Остается театр. Государственный академический Большой театр Союза ССР, где ничего, кроме истории с балериной Бельской, узнать не удалось. А вдруг было еще что-то? Или было, но не в Большом, а в другом месте, но связанное именно с профессией вокалиста? Абрамян и его сотрудники разобраться не сумели, не было времени, сверху давили, а собственных знаний не хватало. Отец в свое время очень доходчиво объяснил Юре необходимость разностороннего образования как раз на этом примере.

Но как попасть в Большой? Как проникнуть туда, не имея полномочий? Как заставить людей отвечать на вопросы?

Вика! Вот кто может помочь!

* * *

Осенью семьдесят седьмого, когда лейтенант Губанов еще и двух месяцев не прослужил в уголовном розыске, личный состав ознакомили с приказом: в связи с проведением в Москве Международной книжной выставки-ярмарки каждое районное управление внутренних дел должно откомандировать сотрудников для обеспечения общественного порядка и пресечения преступных посягательств на территории проведения мероприятия. В число откомандированных попал и Юрий.

– Кто поопытнее – те будут за карманниками смотреть, кто без опыта – сидите в павильоне, возле стендов, следите, чтобы книжки не тырили, – сказал подполковник, в распоряжение которого поступили приехавшие на ВДНХ откомандированные. – Опера из БХСС, на вас спекулянты и перекупщики, которые попытаются клеиться к иностранцам. И все смотрите, чтобы никакая пьянь там не околачивалась. Все должно пройти без сучка без задоринки, нельзя позориться перед заграницей. Все поняли?

Юра в тот момент мало что понял, но сидящий рядом молодой мужчина в хорошем костюме шепотом пояснил:

– Открытие только через час, а там уже очередь в километр. Самая малина для карманников. Книги на ярмарке продавать не будут, их можно только взять со стенда, посмотреть, полистать, но купить нельзя. Поэтому у многих возникнет соблазн украсть, другим способом их никак не приобрести. Ну а ВДНХ – сам понимаешь, какая территория. Вход-то свободный, мало ли кто и в каком состоянии там гулять надумает. Усвоил?

– Усвоил, – кивнул Юрий.

– Недавно работаешь?

– Второй месяц.

– Ясно. Если что нужно – обращайся, подскажу. В июле Международный кинофестиваль проходил, нас тоже на усиление посылали, так что некоторый опыт имеется. Ох, каких фильмов я там насмотрелся! Ты сам-то видел что-нибудь?

– Меня в июле не было в Москве, я как раз из «вышки» выпускался.

Сосед протянул руку, тихонько представился:

– Георгий Телегин, БХСС.

– Юра Губанов, розыск, – так же тихо ответил Юрий, пожимая теплую сухую ладонь нового знакомого.

Размер очереди на вход действительно впечатлял. Как будто за гэдээровским дефицитом в магазине «Лейпциг» на Ленинском проспекте.

– Откуда столько желающих? – спросил он всезнающего Телегина. – Ты же говорил, там все равно нельзя ничего купить.

– Зато можно посмотреть и даже почитать, – лукаво улыбнулся Георгий. – Это все переводчики, литературоведы, филологи, в общем, те, кто знает иностранные языки, а прочитать в оригинале не могут – взять негде. У нас же переводят и издают в основном американские, английские и немецкие книги, реже – французские. И очень выборочно, сам понимаешь. А специалистам интересно, как и о чем пишут другие писатели и в других странах. В этой очереди не только москвичи толкутся, народ со всего Союза приехал.

– Откуда ты все это знаешь? – восхитился Юра.

– Я же из ОБХСС, книжные спекулянты – моя стихия, – Телегин снова улыбнулся.

Он вообще часто улыбался. И был ужасно обаятельным.

Все, о чем предупреждал новый знакомый, оказалось правдой. Юра поразился тому, сколько людей стояли, подпирая стены и уткнувшись во взятые на стендах книги. Некоторые что-то выписывали в блокноты. Прохаживаясь между стендами, Губанов читал названия издательств: да, немецкоязычных было действительно очень много, чуть ли не под две сотни.

Его внимание привлекла девушка, стоявшая в углу с книгой большого формата в руках. Где-то он раньше видел это некрасивое скуластое лицо, которое еще больше портили очки. Да это же Вика, старшая сестра Олега, его одноклассника! Точно, это она.

Юра неторопливо подошел к ней.

– Привет! Помнишь меня?

Девушка оторвалась от книги, посмотрела недоуменно, потом в глазах блеснуло узнавание.

– Ой, Юрик, это ты, что ли? Губанов?

– Да вроде я.

– Надо же, какая встреча! Погоди, ты же, кажется, в Школу милиции хотел поступать, Олежка говорил…

– Ну да, и поступил, и отучился, и окончил.

– А зачем ты здесь?

Ему стало обидно. Если милиционер, так что – необразованный, не знающий иностранных языков, не интересующийся мировой литературой? Конечно, Вика права, с иностранными языками у Юры Губанова не ахти как здорово, английский в объеме обычной общеобразовательной школы, потом еще немного в «вышке». Подобный уровень владения языком, если по-честному, называется «никакой». Да и по части зарубежной литературы он не большой знаток. Но все равно неприятно.

– Я на службе, – сухо ответил он.

И тут же прикусил язык. Ну что он как маленький обиженный мальчик, ей-богу! Разве может сыщик, находясь «при исполнении», трубить направо и налево о том, кто он такой и зачем здесь находится!

– На каком языке читаешь? – спросил он, пытаясь спасти положение и переключить внимание Вики на другую тему.

– На индонезийском.

– На каком?!

– На языке, на котором разговаривают в Индонезии, – терпеливо повторила девушка. – Что непонятно?

Они разговорились, Вика рассказала, что училась в Институте стран Азии и Африки, сейчас занимается литературой стран Юго-Восточной Азии, а ее младший брат Олег, школьный товарищ Юры Губанова, в первый год после окончания школы провалил вступительные в Институт инженеров железнодорожного транспорта, но на следующий год все-таки поступил, успел проскочить до осеннего призыва, так что сейчас уже на четвертом курсе.

– Собирается жениться, представляешь? – В ее голосе зазвучало возмущение. – В двадцать один год!

– А что, тебе его невеста не нравится?

– Да нравится! Отличная девчонка, никаких вопросов.

– Тогда чем ты недовольна? Пусть женится, если отличная.

– Юра, ты что? – Глаза Вики сделались едва ли не больше стекол, вставленных в оправу. – Ему еще рано, двадцать один год – это практически ясельный возраст. И потом, я же старшая, я должна первой выйти замуж.

– Есть за кого? – поинтересовался Юрий. – Или ты рассуждаешь чисто теоретически?

Вика слегка надула тронутые красной помадой губы:

– Нахал!

Потом весело рассмеялась:

– Конечно, есть. Но мы запланировали жениться следующим летом. А мой братик хочет сыграть свадьбу немедленно, прямо приспичило ему.

Жених Вики учился в консерватории на дирижерском факультете, на отделении оперно-симфонического дирижирования.

– Где ж ты такого ухажера оторвала? – удивился Юра. – Вы ведь вращаетесь в совершенно разных кругах.

– А на улице, – Вика беззаботно пожала плечами. – «Конса» находится на Герцена, а ИСАА, где я училась, – там недалеко, за углом, на проспекте Маркса. Мы и познакомились на остановке пятого троллейбуса, оба его ждали. Я была на третьем курсе уже, а он только-только поступил.

– Так он что, младше тебя?

– Старше. Он же после армии поступал. Как он сам говорит, «отслужил окружным лабухом».

– То есть?

– В оркестре Забайкальского военного округа, – со смешком пояснила Вика.

Губанов спохватился, что слишком заболтался и перестал выполнять свои обязанности. Снова пошел по залам, то и дело останавливаясь и наблюдая за посетителями ярмарки, если те по какой-то причине казались подозрительными. До окончания первого выставочного дня он периодически подходил к Вике, в руках у которой каждый раз оказывалась другая книга.

– Неужели ты успеваешь прочитать целиком? – удивился он.

– Конечно нет, но хотя бы поверхностно просмотреть хочется, чтобы понять, на какую тему написано, каким стилем. Ярмарка всего несколько дней, нужно успеть как можно больше.

– Неужели и завтра будешь здесь торчать?

– И завтра, и послезавтра.

На следующий день Юрий, направляясь к павильону, заметил Вику в очереди.

– Представляешь, проспала на полчаса, – пожаловалась девушка. – Вчера приехала за два часа до открытия, была в очереди в первой сотне, и удалось войти сразу. А сегодня проспала, не услышала будильник… Вот стою теперь, время теряю.

Юра потянул ее за руку:

– Пойдем, проведу через служебный вход.

Пусть он не знаток литературы и не владеет иностранными языками, но и от него может быть польза человеку, занимающемуся Юго-Восточной Азией.

К закрытию выставки-ярмарки они стали добрыми приятелями, обменялись телефонами, Вика обещала пригласить Юру на свадьбу, заручилась его обещанием поговорить с бывшим одноклассником и убедить его не спешить с женитьбой и вообще «заходить на чашку чая», ведь они по-прежнему живут в одном районе, не на край света ехать.

Прошло уже два с небольшим года, а Губанов так и не собрался повидаться ни с Олегом, ни с его сестрой. Много работал, а в редко выпадавшее свободное время нужно было и своей личной жизнью заняться, и почитать что-нибудь нужное, и в архив ездить.

И вот теперь он спустя столько времени вспомнил о Вике. Но главным образом – о том, что ее жених учится в консерватории. Вспомнить бы теперь, куда он засунул бумажку с номером телефона…

* * *

– Приглашения на свадьбу я так и не дождался. Забыла?

– Так ты же ни разу не объявился после выставки. Я и подумала, что мы тебе не интересны. Зачем навязываться? – отпарировала Вика. – А ты, между прочим, обещал на Олежку повоздействовать, чтобы он не спешил жениться. Я на тебя надеялась. Дать тебе его новый телефон? Он теперь со своей женой живет и ее родителями.

– Да я вообще-то тебе звоню, – смешался Юра.

В трубке повисла пауза. Вика явно растерялась и не знала, как отреагировать.

– А… зачем? – осторожно спросила она.

– Ты говорила, твой жених учится в консерватории.

– Не жених, а уже муж. Да, учится, в аспирантуру поступил. И что?

Нет, объяснять свою проблему по телефону ему решительно не хотелось. Слишком все длинно и сложно.

– Хочу познакомиться. Пригласишь на чай? Я тортик принесу. Когда вам будет удобно?

– Олежку с женой позвать?

Хороший вопрос. Как бы так ответить, чтобы звучало не обидно и в то же время не пугающе…

– Понимаешь, мне по работе нужно выяснить кое-что из жизни музыкантов. Я подумал, что твой муж мог бы меня проконсультировать. Вряд ли это будет интересно Олегу.

Подумал секунду и добавил:

– И твоим родителям тоже.

Вика вздохнула:

– Я поняла. Тайны Мадридского двора. Олежка – ладно, но куда я родителей-то дену? Мы же вместе живем.

– А приходите ко мне, – оживился Юра. – Я сейчас один, отец в командировке, вернется не раньше чем через неделю.

Договорились встретиться на следующий день вечером.

Юра оглядел критическим взглядом жилище. Да, для двух мужчин все в полном порядке: более или менее чисто, мусор на полу не валяется, пыль кое-где видна только в косопадающем свете, а что стол наполовину завален не пойми чем – так кому он нужен, этот стол? Они с отцом все равно едят только на кухне.

Но для приема гостей такой антураж не годится. Придется разгребать, включать пылесос, брать в руки тряпку и приводить все в приличный вид.

* * *

За полчаса до назначенного времени Юра вдруг начал волноваться. Накануне он сменился с суточного дежурства, сегодня у него законный «отсыпной», именно поэтому он и договорился о встрече с Викой и ее мужем. В любой другой день невозможно было бы заранее угадать, в котором часу он освободится и сможет быть дома. На всякий случай решил весь день не подходить к телефону, чтобы на службу не выдернули, у них это запросто, однако ближе к вечеру вдруг сообразил, что позвонить может и Вика. Вдруг у нее что-то случилось и встреча отменяется? Или, наоборот, она захочет подтвердить, сказать, что выходит из дома и будет у Губанова через пятнадцать минут, и, если он не возьмет трубку, может решить, что его нет и приходить не нужно… На всякий случай позвонил ей сам.

– Да, конечно, как договорились, – ответила Вика. – Я уже дома, сейчас доглажу юбку – и мы выходим. Ты тортик обещал. Купил? Или нам зайти в гастроном?

– Купил, – облегченно выдохнул Юра.

Ну все, теперь можно с чистой совестью не реагировать на телефонные звонки. Он имеет полное право не находиться дома, а с работы пусть хоть обзвонятся. И ведь как назло – телефон целый день надрывается.

Он нарезал круглый торт «Чародейка» аккуратными ломтиками, поместил на середину стола. Приготовил посуду, заварил свежий чай, расставил фужеры, достал из шкафа бутылку вина. Вроде все выглядело прилично.

Муж Вики оказался веселым разговорчивым молодым человеком с необычным именем Эрдэни. «Рост средний, телосложение атлетическое, тип лица монголоидный, волосы черные, густые», – машинально проговорил про себя Губанов, словно составляя словесный портрет.

– Все зовут меня Эриком, так проще, – заявил Викин муж прямо с порога, знакомясь с Юрой.

– Эрдэни Баркан. А я теперь – Виктория Баркан, – с гордостью добавила Вика и посмотрела на своего мужа с такой любовью, что Юре даже завидно стало.

Первые полчаса прошли в оживленных разговорах «ни о чем»: Юра что-то рассказывал об Омске, Эрдэни – о своем родном Улан-Удэ, Вика вспоминала забавные эпизоды, имевшие место, когда приезжала делегация деятелей культуры из Индонезии. Настала пора переходить к делу.

Эрдэни выслушал Юру очень внимательно.

– Это было давно, – сказал он. – Сейчас об Астахове почти не вспоминают, все его забыли. Но вроде бы говорили, что убийцу поймали и посадили. Разве нет?

– Посадили. Точнее, признали невменяемым и отправили на принудительное лечение в психушку закрытого типа. Но у нас в рамках служебной подготовки дают задания разбираться в старых уголовных делах. Внимательно изучить и написать подробный доклад: что сделано правильно и хорошо, а где можно было еще подработать. Может, что-то упущено, какую-то информацию неправильно оценили в первый момент, и это затормозило расследование.

Юра врал нахально и продуманно. Все равно на гражданке никто не знает, как на самом деле устроена служба в милиции, так что можно втирать все что угодно.

– Интересно у вас там, – уважительно протянул Викин муж.

– Еще как интересно! Так вот, я начал читать дело, и там промелькнуло упоминание о каком-то конфликте с аккомпаниатором.

Это тоже было ложью. Абрамян рассказывал, что следователь Дергунов вызывал на допросы тех людей из театрального окружения Астахова, которые показались оперативникам наиболее перспективными с точки зрения информации, полезной для следствия. Но ни одного протокола Юра Губанов в деле не нашел. Протоколы допросов тех людей, которые были на последней дачной вечеринке певца, в деле имелись, а дальше шли только материалы, касающиеся Лаврушенкова. Отец много раз упоминал о том, каким въедливым и скрупулезным был Дергунов, как кропотливо и тщательно работал, и где результаты этой работы? Как будто ее и не было вовсе.

Но нужно было хоть за что-то зацепиться. Историю с балериной Бельской трогать нельзя, значит, остается только какой-то упомянутый вскользь «конфликт с аккомпаниатором», который произошел очень давно, чуть ли не в прошлом веке (Абрамян сказал «сто лет назад»), с каким-то неизвестным певцом. Понятно, что к убийству Астахова все это отношения не имеет, но важно получить, как говорится, доступ к телу: проникнуть в круг музыкантов, не вызывая подозрений и не говоря правды о причинах своего интереса, и иметь возможность задавать им вопросы. А дальше уже раскручиваться, исходя из обстоятельств.

– Упоминание о чем? – переспросил Эрдэни.

Его красивое лицо исказилось гримасой презрительного негодования.

– О конфликте с аккомпаниатором, – повторил Юра.

– И какой козел мог такое сказать? Дворник дядя Вася?

– Кто-то из Большого театра.

Юра не мог взять в толк, почему молодой музыкант злится и одновременно веселится. Что не так-то?

– Ни один человек из Большого театра не мог так сказать, даже капельдинер или гардеробщица. Значит, тот, кто писал протокол, был совершенно безграмотен, – заявил Эрдэни. – Нет в академической музыке никаких аккомпаниаторов. Аккомпаниаторы бывают на утренниках в детских садах. А у нас – концертмейстеры.

Тьфу ты! Вот же Александр Геворкович! Слово не мог запомнить, заменил тем, что попроще: «Тот, кто аккомпанирует». Хоть бы разобрался, прежде чем… Впрочем, Абрамян с самого начала и Юре говорил, и его отцу, что не было у него времени и возможности вникать и разбираться, а слова все непонятные. Так что все по-честному.

Вот, значит, о чем говорил Абрамян: злость, насмешка и презрение. Накушался он этого досыта.

– Ну, извини, – примирительно сказал Губанов, – я ведь не в курсе ваших профессиональных тонкостей, что увидел в протоколе – то и говорю. Наверное, следователь тоже был не по музыкальной части. Отец мне рассказывал, что в шестидесятые годы у многих сотрудников даже десятилетки не было за плечами, образованность оставляла желать лучшего, да и грамотность хромала. Ты не мог бы познакомить меня с кем-нибудь, кто работает в Большом театре? У тебя же наверняка есть такие связи.

– Зачем тебе Большой?

– Хочу поспрашивать про ту историю.

– Да это-то я понял, но для чего тебе лезть в театр? Я и в консерватории тебе найду тех, с кем можно поговорить. Солисты и концертмейстеры Большого преподают у нас, проводят мастер-классы, сидят в жюри конкурсов, ведут аспирантов. Слухи постоянно перетекают от нас к ним и от них к нам, мы все в одном котле варимся. И Гнесинка, и филармония, и Камерный. Короче, если в Москве когда-то у кого-то было что-то, то в «Консе» обязательно найдется человек, который об этом расскажет. Тебе нужно срочно или дело терпит?

– Терпит. У меня в феврале отпуск, я бы мог его целиком потратить на…

Он чуть было не проговорился, но вовремя остановил себя:

– На написание отчета.

– Отпуск в феврале? – ахнула Вика. – Какой кошмар! А почему не летом, как у нормальных людей? Февраль – это вообще полная помойка, погода дрянная, холодно, никуда особо не поедешь.

– Так я молодой еще, недавно работаю, – рассмеялся Юра. – Всех ведь летом не отпустишь, некому будет бандитов вылавливать, поэтому в теплое время отпуска дают самым заслуженным, а остальным – как придется.

Эрдэни пообещал разузнать, что сможет, до конца января.

– В декабре-январе пойдут отчетные концерты, зачеты, все полставочники из филармонии и театров будут у нас. Кого-нибудь обязательно найду.

Да, скоро Новый год. В оставшийся до конца года месяц начальство будет суетиться и подгонять, стоять над душой и грозить всеми карами небесными, чтобы как можно больше дел закрыть уходящим семьдесят девятым годом. Для отчетности. Потом будет новогодняя ночь и два праздничных дня, когда вся страна напьется и часть ее, причем часть значительная, начнет буянить и выяснять отношения. А еще кражи из квартир и домов, когда хозяева под салатик оливье и водочку прилипают к экранам и смотрят «Голубой огонек», хором подпевая популярным песням и не слыша посторонних звуков. Расслабиться не удастся примерно до 5 января. Зато потом наступит затишье. Нет, преступления-то все равно будут совершаться, без этого никуда, но уставшее за последний месяц года руководство ослабит вожжи и даст подчиненным дышать. Об отчетности вспомнят только ближе к концу квартала. А в феврале лейтенант Губанов уйдет в отпуск и примется копать старое дело об убийстве.

Вполне вероятно, что копание это закончится, как говорится, ничем. Но Юра будет хотя бы уверен, что этот путь он прошел до конца. И начнет копать в другом месте. Слава богу, в этом предприятии у него нет начальников, которые станут требовать очередную «палку» для статистики. И сроки ему никто не устанавливал. Можно работать вдумчиво и не спеша.

– Эрик, можешь объяснить про концертмейстеров? – спросил он.

– Легко! – с удовольствием откликнулся музыкант.

Но уже через десять минут стало понятно, что ничего не понятно.

– Был бы у тебя инструмент, я бы показал, – огорченно покачал головой Эрдэни. – А знаешь, давай я просто проведу тебя на какой-нибудь зачет к вокалистам. Если захочешь, рядом посижу, объясню на живых примерах. Когда сам услышишь хотя бы два-три раза, тогда легче пойдет.

– У меня работа… День ненормированный…

– Ну, тогда просто на любое занятие. У нас же народ занимается с утра до вечера. Как узнаешь, что сможешь освободиться, – звони, договоримся.

– Не хочется тебя напрягать.

– Да брось! Я ведь тоже в «Консе» целыми днями торчу, у меня специальность такая, что дома не позанимаешься, да и инструмента нет.

А мысль выглядела привлекательной. В обычный день ничего, конечно, не спланируешь, но вот если как сегодня, после дежурства…

На следующий день лейтенант Губанов зашел к начальнику поговорить насчет графика дежурств. Мол, время предновогоднее, семейным сотрудникам нужно готовиться к празднику, подарки искать, елки покупать, продуктами затариваться, ну и вообще… А он, Губанов, не женат, так что ему не в тягость отдежурить лишний раз. Тем более надо опыта набираться, а суточное дежурство – самая благодатная почва, потому как случается все подряд, и на все приходится выезжать и реагировать, так что удается познать самые разные стороны и криминальной жизни, и оперативной работы.

– Мог бы и не просить, – пробурчал начальник. – Тебя как самого молодого и так на Новый год поставили в график.

Он обернулся, открыл сейф, достал листок бумаги, пробежал глазами.

– Вот, до конца декабря ты дежуришь каждую неделю, а на январь будем составлять попозже.

– Можно мне в январе тоже почаще? Я готов.

Начальник укоризненно покачал головой:

– Ты кого хочешь обмануть, Губанов? Меня? Скажи уж сразу, мол, так и так, нужно свободное время, хочу побольше «отсыпных». Чего ты благородного-то из себя строишь? Небось девицу завел? Так ты имей в виду: то, что сутки заканчиваются, не означает, что ты можешь идти домой. Пока я лично не разрешу – никуда не уйдешь, понял?

– Понял.

Глаза долу, плечи опустить. Хорошо бы еще покраснеть, было бы уместно, но этого Юра Губанов не умел. Пока.

– Ладно, иди, свободен. До Нового года будешь пахать как все, без всяких отгулов. А там посмотрим.

Ну, хоть так…

Октябрь 2021 года

Петр Кравченко

Светлана отсутствовала дольше обещанных двух часов, но Петр этого не заметил: старый полковник-отставник с таким удовольствием рассказывал о своем сыне, что невозможно было не увлечься повествованием. Время летело, и, когда послышался звук отпираемого замка, Петр, взглянув на часы, даже удивился.

– Я пришла! – донесся голос из прихожей. – Сейчас будем обедать.

Племянница Николая Андреевича появилась со свежей повязкой на ладони.

– Это еще что? – грозно вопросил Губанов.

Светлана отмахнулась:

– А, ерунда, не заметила осколок. Опять эти малолетки свои поминки праздновали.

Заметив недоуменное выражение лица журналиста, она пояснила:

– Ездила на кладбище, нужно было убраться, ведь все, что я весной посадила, уже отцвело, вид неопрятный. А там рядышком какой-то юный хулиган похоронен, так его дружки то и дело собираются около могилы, типа поминают, и почему-то непременно им надо перебить все бутылки, которые они с собой приносят. Осколки оказываются на всех соседних захоронениях. Обычно я помню об этом, а сегодня задумалась – и вот…

– Сильно порезалась? – В голосе Губанова звучала тревога.

– Ничего страшного. Зашла в ближайшую аптеку, купила все, что нужно, девочки-фармацевты оказались очень любезными, помогли мне, промыли, продезинфицировали, перевязали.

Петр вскочил.

– Давайте я помогу с обедом.

– Спасибо, – благодарно улыбнулась женщина, – это очень кстати.

На руку с повязкой она натянула резиновую перчатку, благо в связи с нынешними требованиями упаковки таких перчаток имелись в каждом доме, но Петр видел, что Светлане с трудом давались движения, при которых требовалось сгибать ладонь. Она морщилась и непроизвольно втягивала воздух сквозь стиснутые зубы.

– На каком кладбище вы были? – спросил Петр, почему-то подумав о Карине.

– На Миусском, родителей проведывала. Ну и всех остальных тоже, конечно.

– А где это?

– В Марьиной Роще.

Кажется, Карина там еще не была. Во всяком случае, такого названия Петр от нее вроде бы не слышал. Вроде бы… И снова накатила злость на самого себя, на этот раз смешанная с ревностью. Он даже не запоминает, что Карина рассказывает ему о своих походах на кладбища! Слушает вполуха, пропускает мимо, не обращает внимания на названия. Погружен в собственные затеи, в свою работу. Ну и немудрено, что Карина знакомится на пробежках со всякими прохиндеями, которые, наверное, слушают ее более внимательно и заинтересованно. «Похоже, я все-таки козел», – горестно усмехнулся про себя Петр.

* * *

По дороге домой он давал себе клятву отныне не пропускать мимо ушей то, что говорит Карина, и вообще проявлять больше интереса к ее работе и ко всей ее жизни. Но едва войдя в квартиру и увидев сидящую за компьютером девушку, забыл обо всех своих благих намерениях. Ревность снова высунула когтистые щупальца, и, когда Карина вскочила, чтобы поцеловать его, ответил на поцелуй весьма прохладно.

– Ты с кем-то познакомилась? – сурово спросил он.

– В смысле? – не поняла она.

– На пробежке. Познакомилась с каким-то парнем? И он тебя даже до дома провожал?

Карина отступила на шаг и смотрела удивленно, но совершенно не испуганно.

– Нет, я ни с кем не знакомилась, – уверенно ответила она. – С чего ты вообще это взял?

– Соседка с первого этажа рассказала. Ну, та, которая курит на скамейке.

– И что, она видела, как я шла вместе с каким-то парнем? Прямо до самого дома?

– Нет, – честно признался Петр. – Она не видела. Но какой-то парень расспрашивал ее о тебе, сказал, что вы познакомились на пробежке. Так что это за тип? Откуда взялся? И почему ты ничего мне сказала?

Теперь лицо девушки выражало искреннее изумление.

– Парень? Расспрашивал? Обо мне?

– Именно.

– А точно, что обо мне? Может, о какой-то другой девушке?

– О какой другой-то? – сердито воскликнул Петр. – Он же имя твое назвал. Думаешь, в этом доме есть еще одна Карина такого же возраста, которая тоже по вечерам бегает по улицам и скверам? Ты меня совсем идиотом считаешь?

Она села на стул медленно и очень осторожно, как будто у нее болели колени или поясница. Когда заговорила, голос ее немного дрожал.

– Петя, я тебе клянусь: я ни с кем не знакомилась и никто меня до подъезда не провожал. Я не представляю, что это за парень и откуда знает меня. Может, ты меня разыгрываешь? Вошел в роль детектива и проверяешь на вшивость?

Петр собрался было ответить что-нибудь язвительное, но вдруг подумал: «Я-то точно не разыгрываю, а вот соседка… Черт ее знает, что у нее на уме. Может, решила от скуки постебаться надо мной, выдумала какую-то хрень и теперь потирает ручки, представляя, как я устраиваю разборки с Кариной».

– Слушай, а к тебе кто-нибудь приставал, когда ты бегала? – спросил он уже совсем другим тоном. – Пытался заговорить?

– Да, бывало. Или поддатые, или обколотые. Но я же не вчера родилась, Петь. Какой нормальный человек станет заговаривать с бегущей спортсменкой? И свое имя я совершенно точно никому не называла. Да я и не останавливаюсь в таких случаях, хорошо если брошу пару слов на бегу, но чаще вообще не отвечаю и сразу прибавляю темп, чтобы ускакать подальше.

Петру очень хотелось поверить. Сразу и безоговорочно. Но что-то мешало. Кто-то из двоих врет – либо Карина, либо соседка с первого этажа. Если неправду говорит Карина, это хотя бы можно объяснить. А вот для лжи соседки никакого объяснения не находилось. Карина – красивая девчонка, мужики обращают на нее внимание, это бесспорно. Мог кто-нибудь положить на нее глаз, завидев стройную легкую фигурку в ярком спортивном костюме? Да легко! Мог проследить, где она живет? Тоже без проблем. Но имя, имя… Откуда он мог узнать ее имя, если не разговаривал с девушкой?

Стоп! А он, Петя Кравченко, точно помнит, что противная соседка говорила про имя? Может, он это сам додумал, достроил у себя в голове?

Петр изо всех сил напряг память, стараясь восстановить каждое сказанное соседкой слово. Ничего не получалось. Уверенности не было. Вероятно, он, как обычно, половину слов пропускал мимо ушей. Чего ее слушать-то, эту малознакомую бабу, которая по сто раз в день садится на лавочку покурить и болтает со всеми подряд, потому что заняться больше нечем?

– Пойдем, – решительно произнес он.

– Куда?

– На первый этаж. Поговорим с этой теткой еще раз. И если окажется, что она все наврала, я ее прибью.

– Петь, ну конечно, она все наврала, – устало проговорила Карина. – Ты что, сомневаешься? Ты мне не веришь?

– Верю. Поэтому хочу выяснить, зачем она нагородила этот огород. И на будущее соломку подстелить. Если она может учудить такую глупость, то кто ее знает, что она выдумает в следующий раз. А нам с тобой здесь еще жить как минимум месяц, если не дольше. Пусть старая сука знает, что с нами эти номера не проходят.

На звонок в дверь соседка открыла сразу, будто стояла в прихожей и ждала гостей. Хотя если судить по внешнему виду, вряд ли она кого-то ожидала. Застиранный халат, стоптанные шлепанцы, неприбранная голова. На лавочке возле подъезда она всегда выглядела иначе, волосы аккуратно заколоты – ни одна прядка не выбивается, одежда модная, обувь чистая. Даже помада на губах.

– Это вы? – удивленно протянула женщина. – А что случилось?

Петр откашлялся:

– Мы хотели поговорить насчет парня, о котором вы утром мне рассказывали.

– Так а чего о нем говорить? Я все сказала, как было, и добавить нечего.

Она перевела хитрые глаза на Карину и вдруг подмигнула, от чего Петра прямо передернуло.

– А что? Не признается? Ну, это обычное дело. Кто ж признается перед своим мужиком? А парень очень даже ничего себе, моднявый такой, вежливый, на личико симпатичный. Да ты не переживай, Петя! – она противно захихикала. – Наоборот, гордись: такую девицу себе отхватил, что аж другие завидуют. Разве это хорошо, когда на твою добычу никто больше не позарился?

«Была б ты мужиком – я бы тебе врезал», – глотая ярость, подумал Петр. Но с пожилой женщиной надо держать себя в руках.

– А вы не могли бы в точности повторить то, что этот парень вам сказал? – негромко попросила Карина. – И опишите, пожалуйста, как он выглядел.

– А ты сама, выходит, не помнишь, как он выглядел? – ехидно поддела соседка. – Или у тебя столько кавалеров, что и не знаешь, кто из них может о тебе расспрашивать?

Петр почувствовал, как непроизвольно сжимаются кулаки, и тут же ощутил легкое касание: Карина прижала локоть к его боку, словно успокаивая.

– Ну да, – спокойно ответила она, – примерно так. Знаете, дураков и бездельников по вечерам на улицах много, делать им нечего, вот и пристают ко всем подряд. В основном местные, из близлежащих домов. Я их всех уже в лицо знаю и не боюсь. Но если, как вы говорите, один из них выследил меня до дома, то это уже неприятно. Значит, мне нужно быть очень осторожной. Только хотелось бы выяснить точно, кто у нас такой настойчивый и кого именно надо опасаться.

Соседка удовлетворенно кивнула и принялась описывать: рост выше среднего («точнее не скажу, он же стоял, а я сидела, но на вид примерно как я»), волосы светлые («такой блондинчик»).

– Глаза не разобрала, на нем очки с темными стеклами были. На голове бейсболка, так что насчет прически не скажу, но волос точно блондинистый и короткий, из-под бейсболки совсем чуть-чуть торчал. А все остальное обычное, как у всех: джинсы, кроссовки, курточка из кожзама.

– Вы и это сумели на глазок определить? – недоверчиво спросил Петр, не скрывая ехидства.

Соседка укоризненно покачала головой и почему-то вздохнула:

– Мальчик, я сорок пять лет проработала в торговле промтоварами. Уж натуральную кожу от кожзаменителя я как-нибудь отличу, не сомневайся.

– А вы уверены, что этот парень спрашивал именно про меня? – снова вступила в разговор Карина. – Может, про какую-нибудь другую девушку? Дом же огромный, квартир много, мало ли кто еще тут живет…

– Так он имя твое назвал. Говорит, мол, девушка красивая, волосы каштановые, зовут Кариной, вечером бегает в ярко-розовом костюмчике со стразами. Что, скажешь, не ты? Я тебя в этом костюмчике каждый день вижу.

Значит, имя все-таки было названо. Но это никак не снимает подозрений с соседки: а вдруг она целиком выдумала эту историю, чтобы позлить Петра и спровоцировать ссору между ним и Кариной? Без всякой причины, без далеко идущей цели, просто так, из вредности и глупости.

Внезапно его осенило.

– Раз вы так хорошо разбираетесь в одежде и можете на глаз все определить, то, возможно, заметили, какие у того парня были кроссовки?

– Само собой, – хмыкнула соседка. – Кроссы китайские, подделка под «Найк», дешевка, им красная цена рублей шестьсот, хотя в магазинах, конечно, дерут дороже.

– А джинсы?

– Джинсы нормальные, аутентичные, но старые. Такую модель лет десять назад носили.

– Может, сумка какая-то была? Борсетка, рюкзак?

– Рюкзак был, – кивнула она. – Черный, небольшой, тоже копеечный.

Похоже, вредная бабка все-таки не врала. Если бы она надумала возбудить в Петре неугасимую ревность, то непременно расписала бы в красках, как богато выглядел поклонник Карины, какая дорогая на нем одежда, вся фирменная, из последней коллекции. Еще и про шикарную машину наплела бы, сто пудов.

Дома Карина начала разогревать какую-то полуфабрикатную еду, но аппетита у Петра не было совсем. Он молча сидел за столом на кухне, смотрел на девушку и пытался разобраться с хаосом в голове.

Кто же все-таки врет? Карина или бабка-курильщица?

Микроволновка запищала, через несколько секунд на столе появились две тарелки с непонятного происхождения котлетами и капустным салатом. Карина взялась за приборы, начала есть, и Петр, глядя на нее, вдруг поймал себя на странном ощущении: как будто напротив него сидят две разные девушки. По очереди. То одна, то другая. Одна – давно знакомая, теплая, родная. Вторая – чужая, о которой он совсем ничего не знает и которая живет своей отдельной жизнью, куда не впускает Петра.

Стало отчаянно больно. Он поморгал, наваждение исчезло, но осадок остался.

– Почему ты не ешь? – спросила Карина. – Невкусно?

– Не знаю, не пробовал. Не хочется пока.

– Зря. Котлеты на вид ужасные, но на вкус очень даже ничего. И салатик достойный.

В ее голосе сквозил не холодок – настоящий лед. Конечно, она обиделась. А кто не обиделся бы? Мало того что не поверил ее словам, так еще и проверять затеялся, поперся к соседке выяснять, что да как. Сопоставлял показания, сыщик хренов.

Он так и сидел над тарелкой, не притрагиваясь к еде. Карина молча доела, свою тарелку вымыла, порцию Петра убрала в холодильник.

– Я варю кофе, – невыразительным тоном проговорила она. – Ты будешь?

– Буду.

Он набрал в грудь побольше воздуха.

– Прости меня. Я ревнивый дурак. Но я действительно не понимаю, как так могло выйти, что ты ни с кем не знакомилась, а про тебя кто-то собирает информацию и знает твое имя, знает, что ты по вечерам выходишь на пробежку и даже в каком костюме ты бегаешь. Кариша, ну не молчи, помоги мне!

– Чем помочь?

Голос ее по-прежнему невыразителен, но чуть-чуть потеплел. Совсем капельку.

– Придумай историю: как так могло выйти? Ты же мастерица в этом деле.

– А чем я, по-твоему, занималась, пока ела? Именно этим.

– И?

Петр с надеждой посмотрел на нее.

– Ничего.

– Совсем-совсем ничего?

– Ну… – Уголки ее губ дрогнули, словно девушка собралась улыбнуться, но в последний момент передумала. – Из обычного, жизненного – ничего. Не складывается картинка.

– А из нежизненного?

Карина поставила перед ним чашку с кофе, из своей чашки отпила сразу, даже не присев за стол.

– Из нежизненного остается только твоя работа. Это, конечно, такое себе… книжно-киношное, но других вариантов я не вижу.

Петра будто под дых ударили. Он вспомнил, как собирал материал для книги о деле Сокольникова. Здесь же, в Москве. И как к нему в кафе подсел незнакомый мужчина. И как потом наезжали на Каменскую, стараясь ее запугать.

А ведь говорят, что снаряд не падает дважды в одну воронку. Выходит, врут?

– Прости меня, пожалуйста, – тихо сказал он и потянулся за телефоном.

Январь – февраль 1980 года

Юрий Губанов

Кто ж мог знать, что грянут такие морозы! В позапрошлом, 1978 году, 31 декабря в Москве термометры показывали минус 40 градусов, да при северном ветре. Казалось бы, такая погодная аномалия должна случаться редко, и уж в следующем-то году этого точно не случится. Однако ж на рубеже 1979–1980 годов мягкой зимы тоже не случилось. Праздника, проведенного на дежурстве, Юре было не жалко, но вот трескучий мороз заставил помучиться, особенно при выездах на уличные происшествия. До Нового года холода вкупе с сезонной эпидемией гриппа тоже изрядно подпортили жизнь, сотрудники сваливались с тяжелыми бронхитами и пневмониями, нагрузка на тех, кто оставался в строю, увеличивалась с каждым днем. Одним словом, жизнь в предновогодние недели работникам милиции медом не казалась.

Юра очень боялся простудиться и заболеть, ведь это нарушило бы его строго выстроенный план. Каждый раз, возвращаясь с работы промерзшим и окоченевшим, выпивал полстакана водки с перцем и сидел, опустив ноги в тазик с горячей водой. Отец только похмыкивал, глядя на попытки сына уберечься от болезни доморощенными средствами.

– Ты бы лучше нижнее белье поддевал для тепла, – говорил он.

– Кальсоны, что ли? – фыркал Юра.

Сама мысль о том, чтобы носить под брюками и рубашками отвратительного цвета и смешного вида «исподнее», казалась кощунственной. Какие могут быть кальсоны в эпоху джинсов, батников и дубленок? Да как можно раздеться перед девушкой, если на тебе это уродливое старомодное убожество? Лучше сдохнуть от простуды, чем так позориться.

Ему удалось не заболеть. Может, хорошее здоровье спасало, а может, и народные средства помогли. Весь январь Юра Губанов каждый свободный час проводил в консерватории, где Эрик, он же Эрдэни Баркан, водил его по классам, договаривался о разрешении присутствовать, знакомил с преподавателями и студентами. Юра включал все имеющееся в наличии обаяние и дружелюбие, заводил разговоры, обменивался телефонами, одним словом, закреплял знакомства. И набирался знаний, пусть и поверхностных, о всяких музыкальных тонкостях. Покидая здание консерватории, не уходил сразу в сторону метро «Проспект Маркса», а прогуливался, несмотря на жуткий холод, вокруг памятника Чайковскому, высматривал, когда выйдет кто-нибудь из уже знакомых, изображал случайную встречу, шел вместе с этим человеком по улице, втягивал в беседу. С вокалистами такой фокус не проходил: разговаривать на сильном морозе они категорически не желали, им нужно беречь горло. А вот инструменталисты и теоретики были более разговорчивыми. Губанов впитывал каждое слово, потом обдумывал, записывал, сопоставлял услышанное. По возможности забегал к Вике и Эрику, просил что-то разъяснить, чтобы в разговорах не выглядеть совсем уж тупым дилетантом. Он делал все, чтобы быть для музыкантов комфортным собеседником и не вызывать у них того презрительного отторжения, на которое жаловался Александр Геворкович Абрамян.

К началу отпуска Юра был готов двигаться дальше. Во-первых, он узнал, что «сто лет назад» это просто фигура речи и неприятная история с концертмейстером случилась не в конце прошлого века, а всего лишь за несколько лет до смерти Астахова. И Астахов был к этой истории причастен самым непосредственным образом.

Во-вторых, удалось более или менее разобраться и понять, что же такое «концертмейстер» и какую роль он играет в жизни солистов. В этой части открытия были для Юры поистине удивительными! Ему даже показалось, что какой-нибудь знаменитый пианист, выступающий с концертами, просто дитя по сравнению с хорошим концертмейстером, который должен уметь намного, намного больше солиста.

Он уже предвкушал, как встретится с этим концертмейстером и узнает всю историю в деталях, но его ждало разочарование.

– Нателла Давидовна Орбели давно не работает. Она очень больна и никого к себе не пускает, ни с кем не видится, – сказали ему.

– Как же быть? – растерянно спросил Юра у Эрика. – Мне обязательно нужно с ней поговорить.

– Я подумаю, – пообещал Эрдэни.

Через полчаса он отыскал Юру в буфете. Рядом с ним шла стройная женщина лет пятидесяти с тяжелым узлом иссиня-черных волос на затылке.

– Вам нужна Танюша, – уверенно сказала она. – Таня Дорошина. Это любимая ученица Нателлы Давидовны. Нателла ей одной разрешает приезжать. Если кто-то и может уговорить Нателлу, чтобы она с вами встретилась, то только Танюша.

– А где ее найти?

– В Камерном театре, они с Володей оба там работают.

– С Володей?

– Это Танин муж, – пояснила женщина. – Володя Дорошин, баритон, наш выпускник. Эрик сказал, что вы интересуетесь Астаховым. Вернее, тем, что с ним случилось. Это так?

– Ну… – Юра замялся. – Да, верно.

– Если вам повезет и Нателла вас примет, обязательно спросите у нее про Левшина.

– А кто это?

– Был такой, – женщина усмехнулась недобро, – деятель. Он тоже участвовал. Его уже никто и не помнит, совсем пропал с радаров. Но персона любопытная. Спросите-спросите, не пожалеете.

Она бросила взгляд на часы и мгновенно исчезла, Юра даже поблагодарить ее не успел.

* * *

Еще день ушел на то, чтобы организовать телефонный звонок Татьяне Дорошиной от кого-нибудь, кто ее знал и мог договориться о встрече с Юрием Губановым. В назначенное время Юра стоял на вахте служебного входа в Камерный музыкальный театр и терпеливо ждал, пока бдительная дама в строгом синем костюме проверит списки заявок.

Наконец дама благосклонно кивнула:

– Проходите. Подниметесь на второй этаж, а там спросите, вам покажут, куда идти.

Через несколько минут он стоял перед самой обычной дверью, из-за которой доносились звуки рояля и нежный высокий женский голос, выпевающий затейливые рулады. Мелодию, которую вел голос, Юра узнал сразу, арию Царицы Ночи из «Волшебной флейты» Моцарта он слышал много раз, сидя на занятиях в вокальном отделении. А вот то, что играли на рояле, звучало почему-то совершенно иначе. Вроде и так же, но по-другому. «Как будто звуков больше, что ли», – недоуменно подумал он.

Ему было назначено на два часа. Сейчас без пяти. Постучать и войти? Или подождать? Приложил ухо к двери, прислушался. Было интересно. Певица остановилась прямо посреди недопетой фразы, прозвучало что-то вроде: «Не там дыхание взяла… Давайте еще раз». Пауза. Рояль. Снова голос, с самого начала арии.

Юра терпеливо ждал. Уже две минуты третьего, но не входить же посреди исполнения. Сейчас певица допоет – и он тихонько постучит в дверь.

Голос стих, отзвучал последний аккорд, и тут же послышался другой голос, пониже, произнесший несколько быстрых слов. Губанов уже поднял руку, чтобы постучать, как вдруг дверь открылась сама, и в коридор вышел мальчик лет десяти с задумчивым лицом. «Это он, что ли, пел?» – с изумлением подумал Юра.

Мальчик уставился на него серьезными темными глазами.

– Вы к маме? – спросил он.

– Я… не знаю, – признался Юра. – Я к Татьяне Васильевне.

Мальчик удовлетворенно кивнул:

– Значит, к маме. Она сказала, что в два часа должен прийти дяденька по фамилии Губанов. Это вы?

– Я.

– Мама специально меня послала сказать, чтобы вы не стеснялись и заходили. Потому что если вы будете ждать, пока они закончат, то все равно не дождетесь. Она сказала, что если вы опоздаете, то они будут заниматься до вашего прихода. Занятие по расписанию до двух часов, но они всегда задерживаются, если никто не выгоняет. Пошли.

Мальчик толкнул дверь, приглашая Юру войти в класс. У рояля стояла невысокая кругленькая женщина «серьезного» возраста, прямое свободное платье чуть ниже колена делало ее фигуру похожей на прямоугольник, из которого торчали ноги. «Как на карикатуре», – подумал Губанов. За роялем сидела другая женщина, рыжеволосая, с озорными ямочками на щеках и веселыми глазами.

– Вы Юра? – спросила она. – Проходите, мы закончили.

Кругленькая собрала ноты, разложенные на крышке рояля, о чем-то вполголоса переговорила с рыжеволосой и ушла. Мальчик молча уселся за обыкновенный канцелярский стол в углу комнаты и склонился над нотной тетрадью.

– Спасибо, что согласились уделить мне время, Татьяна Васильевна, – вежливо начал Юрий. – Я понимаю, что вы очень заняты.

Дорошина небрежно взмахнула рукой:

– Да бросьте вы! Мы все заняты, так что ж теперь, не общаться ни с кем? И вы тоже наверняка не скучаете без работы. Вы ведь в милиции служите, я правильно поняла?

– Да, в уголовном розыске.

– Надо же, вы ведь совсем молоденький, а уже в уголовном розыске… Никогда не понимала, как это можно: позволять таким молодым мальчикам сажать людей в тюрьму. Вы же еще ничего не понимаете про жизнь, а берете на себя смелость распоряжаться человеческими судьбами.

– Мы не сажаем, – улыбнулся Юра, – мы – уголовный розыск, мы только ищем тех, кто напакостил, а сажают следователи и судьи.

Татьяна Васильевна осуждающе вздохнула, стала серьезной.

– И кого вы ищете теперь? Почему среди нас, музыкантов? Кто из нас напакостил?

«Правильно я сделал с самого начала, что наврал про доклад по старому делу, – мелькнуло в голове у Юры. – Если дать понять, что я пытаюсь найти преступника в их среде, они на дыбы встанут и порвут меня в клочья! Никто не захочет со мной разговаривать, будут стоять горой друг за друга. Они же все небожители, практически святые, служители высокого искусства, и как я, мальчишка, посмел… И все в таком роде».

Пришлось в который уже раз изложить сказку про белого бычка в рамках служебной подготовки и про «непонятные места в протоколах».

– Ах, вот вы о чем! – Дорошина закатила подведенные глаза. – Да, была такая история, Нателла Давидовна рассказывала, но без подробностей. Баритон предъявил ей претензии, что она плохо подготовила его к партии, не согласовала изменения с другим концертмейстером, который готовил тенора…

В этом месте Юра понял, что нужно остановиться. Всего одна фраза, да и та не закончена, – а у него уже голова пошла кругом.

– Татьяна Васильевна, – взмолился он, – а можно с самого начала? Проявите милосердие к профану.

В это время сын Дорошиной встал из-за стола, подошел к роялю, взял двумя руками аккорды, вслушался, потом взял еще раз, кивнул и так же молча вернулся к своему занятию.

– Тебе самому-то нравится, как звучит? – спросила Татьяна Васильевна, обернувшись к устроившемуся в углу сыну.

– По-моему, нормально, – ответил мальчик, не поднимая головы.

– А по-моему, соль-диез мешает. Попробуй убрать, получится мягче.

Юра ожидал, что паренек снова подойдет к роялю, но он только поднял голову и уставился в потолок. Потом пробормотал:

– Угу, мягче. Спасибо, мамуль.

Губанов ошеломленно наблюдал за разыгравшейся сценой.

– А что делает ваш сын? – тихонько спросил он.

– Игорь пишет сонату. Вернее, сонатину, поскольку он еще маленький и у него терпения не хватит на полноценную сонату.

– Прямо из головы? Без рояля?

– Ну, рояль, как видите, тоже бывает нужен, когда сомневаешься. Сегодня снова сильный мороз, занятия в школе отменили, вот я и взяла его с собой на работу. И что с погодой происходит – не пойму! Третий месяц зимы, дело к весне идет, – и вдруг опять такие холода. Игорек мне не мешает, он тихий ребенок, занимается своими делами, не отвлекает. И ему в любом случае полезно слушать, как работают профессионалы.

– Хочет стать композитором?

– Ну… – Татьяна Васильевна рассмеялась. – Хочет, да. По крайней мере, способности у него очень хорошие, так что мы с мужем надеемся. Ну что, Юра Губанов, начнем наш ликбез? Вы сами назвали себя профаном, так что теперь не жалуйтесь, если я буду рассказывать слишком подробно.

В 1959 году в Большом театре затеяли постановку оперы Шарля Гуно «Фауст». Партию Фауста поручили исполнять перспективному, но в тот момент еще не очень известному Владилену Астахову, на партию Валентина утвердили любимца публики Константина Левшина.

– Левшина? – перебил Юра.

Вот оно, то имя, которое ему назвала дама из консерватории и посоветовала непременно спросить об этом человеке у Нателлы Давидовны Орбели. Выходит, то были не пустые слова. Не просто так она об этом упомянула.

– Да, Константин Левшин, – подтвердила Дорошина. – Сейчас о нем никто и не вспоминает, все забыли, словно его не было. А в свое время он был о! Как вокалист, конечно, не царь и не бог, но вполне достойный. Если бы не ленился и работал как следует, то вышел бы на мировой уровень, природные данные были прекрасными. Во всяком случае, так Нателла говорила, а ее мнению я полностью доверяю. Знаете, я запомнила одно ее высказывание. Я тогда была совсем девчонкой, только-только начала заниматься у нее, когда поступила в Гнесинку, и в академическом вокале мало что понимала. Так вот она сказала: «У Левшина был только один недостаток: он слишком красив. Это его и погубило».

Константин Левшин был действительно писаным красавцем. Стройный, высокий, длинноногий, широкоплечий, с классически правильным лицом, большими глазами, прямым носом, твердым подбородком и копной вьющихся волос цвета спелой ржи. Одним словом, расхожий эталон образа прекрасного рыцаря в сияющих доспехах. Понятно, что в «Евгении Онегине» он исполнял заглавную партию. И его участие в пуччиниевской «Тоске» придавало всей опере особый колорит, заставлявший меломанов снова и снова доставать билеты на этот спектакль.

– У нас говорят: «В опере тенор и сопрано хотят быть вместе, а баритон им мешает», – со смехом объясняла Дорошина. – Возьмите почти любое либретто классической оперы: героиня – сопрано, ее возлюбленный – тенор, а какой-нибудь нехороший тип, который или сам хочет жениться на сопрано, или стремится по другой причине им помешать, – непременно баритон. Вы либретто «Тоски» знаете или нужно рассказывать?

– Знаю, – кивнул Юра.

– Что ж, вы неплохо подготовлены для милиционера. Так вот, когда художник Каварадосси – молодой стройный красавчик, а начальник тайной полиции Скарпья – старый толстый урод, то выбор Флории Тоски понятен. А вот когда Каварадосси – маленький толстенький немолодой тенор, а Скарпья – красавец Левшин, тут, знаете ли, есть о чем подумать, – она лукаво улыбнулась.

Да, Абрамяна можно понять. Месяц подготовки даром не прошел, и в только что сказанном Юра Губанов понял абсолютно все. А если примерно то же услышал в свое время Абрамян или кто-то из его коллег? Их реакция вполне объяснима: бегом, подальше отсюда, здесь одни сумасшедшие или инопланетяне. Может, в шестьдесят шестом году оперативникам и пытались рассказать об этом конфликте, да только они слушать не стали.

Константин Левшин быстро привык к звездному статусу, у него была огромная масса фанатично преданных поклонниц, которые поджидали и возле служебного входа в театр после спектакля, и около дома, заваливали цветами и знаками внимания, писали письма. Он был участником всяких концертов, которые непременно сопровождали крупные партийные и правительственные мероприятия и устраивались на телевидении в честь праздников и знаменательных дат.

Петь Валентина в «Фаусте» для Левшина было не внове, музыкальный текст он знал, слова тоже не забыл, оставалось отработать нюансы, требуемые режиссером и дирижером. Готовить партию он должен был с концертмейстером Нателлой Давидовной Орбели, которая в своей профессии считалась одной из лучших в стране.

– Распределение понятно: звездному вокалисту полагается звездный концертмейстер. А Владилену Астахову назначили репетировать с Анной Труфановой, молоденькой женщиной, которую только недавно приняли по конкурсу в Большой. И вот на сведении…

Так, стоп. Что еще за «сведение»?

– Вокалист учит всю свою партию, а в ней есть не только его соло, но и ансамбли, и хор. Когда все выучено индивидуально, нужно сводить все воедино: отрепетировать каждый дуэт, или терцет, или квартет, распределить динамику и нюансировку ансамбля, добиться нужного звучания, нужных эмоций, чтобы получилось то, что хочет режиссер-постановщик. И еще нужны мизансценические репетиции, чтобы каждый исполнитель запомнил, где он должен стоять, куда идти, что брать в руки, что в эти моменты поет он сам и что поют и делают другие участники. Вообще знать, что делают твои партнеры по сцене, необыкновенно важно, потому что любая необычная или непривычная деталь может сбить с толку, исполнитель может растеряться, потерять настрой, сбить дыхание и потом не пропеть длинную фразу как положено.

И вот на первом же сведении разгорелся конфликт. Репетировали терцет Фауста, Валентина и Мефистофеля. Тенор и бас работали нормально, а баритон Левшин начал сбиваться. Раз, другой… За роялем сидела Нателла Давидовна, она вела репетицию.

– Константин, в чем дело? – спросила она. – У вас же все выучено.

Левшин вдруг взорвался.

– Вот именно! У меня-то все выучено, а он что поет? – закричал баритон, тыча пальцем в тенора Астахова. – Что это за текст? Что это за слова? Откуда это все взялось? Мне это мешает!

– Мне так удобнее петь, – объяснил Астахов. – Смысл же не меняется.

– Ему удобнее! – еще громче заорал Левшин. – А мне – нет! Меня это сбивает, я не могу так работать! Я привык в этом месте слышать совсем другие слова! Пусть поет, как принято, без деревенской самодеятельности!

Астахов уступать не собирался, Нателла Давидовна попыталась сгладить ситуацию и успокоить Левшина, но тот бушевал все сильнее. При этом всячески демонстрировал, что тенор для него – никто, даже не обращался к нему лично, адресуя все свое негодование исключительно другим присутствующим.

– С кем он готовил партию? Кто его концертмейстер?

Услышав имя Анны Труфановой, баритон разошелся еще сильнее.

– Эта девчонка? Да что она себе позволяет? Она что, не знает, что я пою Валентина? Набрали ремесленников, которые ничего не умеют! Петь ему, видите ли, неудобно! Надо учиться артикулировать, а не слова менять, как в голову придет. Не умеет пропевать все звуки – пусть выметается из Большого театра! Вызовите сюда эту соплячку, я ей объясню, как нужно готовить партии, когда участвуют звезды!

Подобное поведение недопустимо, но Константин Левшин полагал, что ему позволено и не такое. Звезда! Тут уж Нателла Давидовна не стерпела. Анечка Труфанова была ее ученицей, Нателла сама готовила ее к конкурсу на место концертмейстера в Большом театре и считала очень талантливой. Все пять этапов конкурса Анна прошла с блеском, продемонстрировала и умение работать с ансамблем, и игру по руке дирижера, покорила членов комиссии легкостью, с которой читала с листа и транспонировала.

– Между прочим, на оперном фрагменте ее иллюстратором был Астахов, его как раз незадолго до того приняли в труппу, – с улыбкой рассказывала Татьяна Васильевна. – Так уж совпало. Между ними сразу возникло взаимопонимание, Анна мгновенно ловила все его ошибки и тут же подстраивалась, как будто в голову к нему залезла.

– Ошибки? – недоуменно переспросил Юра.

Про работу концертмейстеров он кое-что уже понимал, но далеко не все. Об ошибках вокалистов, которые могут исправлять концертмейстеры, например, слышал впервые.

– А как же проверить уровень мастерства концертмейстера, если вокалист не будет ошибаться? – пожала плечами Дорошина. – Иллюстраторов на серьезных конкурсах специально просят ошибаться, чтобы посмотреть, заметит концертмейстер или нет. В общем, у Анны и Астахова сложился прекрасный дуэт. Партия Фауста для Астахова была первой заглавной на сцене Большого, он готовился очень тщательно, много работал. Большим тружеником был, всю свою жизнь положил на академвокал, трудился как проклятый. Анна понимала всю меру ответственности и старалась как можно лучше подготовить певца. В тех местах, где ему было неудобно пропевать какие-то фразы, сама придумывала другие слова.

– А так разве можно?

– А почему нет? Так все делают. Игорек!

Мальчик оторвался от своего занятия и вопросительно взглянул на мать.

– Сбегай в библиотеку, дружочек, принеси нам клавир «Травиаты». Тот, мой любимый. Ну, ты знаешь какой. И к папе забеги, он должен быть в гримерке, у него через час репетиция в костюмах. Попроси его зайти сюда буквально на десять минут, ладно?

Игорь молча кивнул и выскользнул за дверь.

– Немногословный он у вас, – заметил Юра. – Он всегда такой или меня стесняется?

– Игорь-то? – Дорошина расхохоталась. – Наш Игорек не стесняется никого и никогда. Он даже не знает, как это делается. Совершенно самодостаточный ребенок, которому плевать на чужое мнение и чужие оценки. Но когда он весь в музыке – тогда да, погружен с головой и к разговорам не расположен. Так, на чем мы остановились?

– На том, что Анна Труфанова очень ответственно отнеслась…

– А, да. Так вот, Аня поменяла некоторые фразы, потому что в буквальном смысле слова сидела в голове у Астахова и хорошо понимала, что именно ему неудобно и почему. Где-то ноту удобнее было брать на «у», а не на «е», где-то артикулировать стоящие подряд согласные трудно… Нателла даже намекнула как-то, что Астахов очень нравился Анечке как мужчина, и она искренне хотела помочь ему блеснуть в своей первой в Большом театре заглавной партии. Чтобы вокал был без сучка без задоринки.

– У них был роман? – заинтересовался Юра.

– Чего не знаю – того не знаю, но допустить вполне можно. Я лично не была знакома с Астаховым, он умер до того, как я пришла в профессию, но Нателла говорила, что он ни одной юбки не пропускал, особенно если юбка сама не возражала.

Вот это уже любопытно. Может быть, дело действительно в любовных связях Владилена Астахова, но только не балерина Лилия Бельская была причиной, а концертмейстер Анна Труфанова? Тогда понятно, почему дама из консерватории посоветовала спросить о Левшине. Уж не любовный ли треугольник там образовался?

– И чем закончился конфликт на репетиции? – спросил Губанов.

Дорошина пробежала пальцами по клавиатуре, издав нечто дребезжащее и противное на слух.

– Вот примерно так и закончился. Как только Нателла сказала, что Анечка – ее ученица, причем талантливая, Левшин начал орать уже на саму Нателлу Давидовну, дескать, учеников надо не только обучать, но и воспитывать. Молодой концертмейстер, по его мнению, обязан был испросить у звездного Левшина высочайшего соизволения поменять текст его партнеру по сцене, и буде таковое окажется получено – передать клавир с исправлениями Нателле, чтобы она дополнительно подготовила певца. А Нателла должна была проконтролировать свою ученицу и не допускать самоуправства. Одним словом, как говорится, стал учить мать щи варить. И кого? Нателлу Орбели, лучшего концертмейстера страны! Да ее в европейские театры приглашали готовить партии с такими оперными звездами, до которых Левшину было как до Луны! А этот звездный мальчик посмел повысить на нее голос и предъявлять какие-то претензии, представляете? В итоге Левшин вообще ушел с репетиции. Дальше, насколько мне известно, все развивалось как-то некрасиво, но тут я уже подробностей не знаю. Нателла про суть конфликта рассказывала в деталях, потому что все это имело отношение непосредственно к работе концертмейстера. А о том, что нашей профессии не касалось, не распространялась.

– Татьяна Васильевна, а вы не могли бы спросить у Нателлы Давидовны? Мне сказали, что никто, кроме вас, к ней не вхож. Конечно, было бы идеально, если бы она согласилась принять меня, я бы сам у нее все выяснил.

Дорошина покачала головой:

– Это вряд ли. Нателла действительно никому не позволяет приходить. Отнеситесь с пониманием, Юра: она всегда была красавицей, а теперь старость и болезни сильно изменили ее, и Нателла не хочет, чтобы люди видели, какой она стала немощной и беспомощной. Ей это неприятно. Я, конечно, спрошу, но уверена, что она откажет.

– Но вам расскажет?

– Не знаю. Будем пробовать.

Вернулся Игорь, неся в руках книгу большого формата в коричневом изрядно истрепанном переплете.

– Спасибо, Игорек.

Татьяна Васильевна бережно взяла клавир, аккуратно раскрыла.

– У папы был?

– Да. Он сейчас придет.

Мальчик снова уселся за стол в углу, а Дорошина принялась бережно переворачивать страницы. Потом поднялась, положила раскрытый клавир на крышку рояля.

– Подойдите, Юра, – позвала она. – Я вам покажу.

Он встал рядом, посмотрел на пожелтевшие страницы, заметил старинное написание слов с «ятями» и «ижицами». Ничего себе! Сколько же лет этому клавиру? Его ведь еще до Революции издавали. Пространство между строками нотного стана было заполнено не только текстом на итальянском и русском языках, но и словами, написанными карандашом.

– Смотрите, – Дорошина легко коснулась кончиком безымянного пальца карандашного текста. – Официальный перевод предлагает вокалисту спеть вот так: «Уж год люблю я. На миг явились вы мне тогда, дивной блестя красою, и с той поры душою помню о чудном я дне». Певцу явно было некомфортно в этом тексте, и кто-то, или он сам, или концертмейстер, поменял слова, они записаны карандашом: «С первого взгляда. Был день, день счастья, я встретил вас, вы были так прекрасны, и с той поры лелею в трепетном сердце любовь». Смысл сохранен полностью: я вас полюбил, как только встретил, вы были прекрасны, люблю до сих пор.

– А что может быть некомфортного?

– Да что угодно! В данном случае дело, как мне кажется, именно в звуке «е». Посмотрите внимательно: в карандашном тексте буква «е» встречается намного чаще, чем в официальном. Значит, вокалисту этот звук дается легче, получается сочнее, объемнее. Вот попробуйте сами спеть: «Уж год люблю я».

– Я мелодии не знаю, – смутился Юра. – Чуть-чуть освоил нотную грамоту, да и то только недавно.

Хотя попробовать было интересно. Нужно же досконально понять конфликт, о котором идет речь!

– Тут всего пять нот, я пропою, а вы запомните, это несложно. Тем более одна и та же нота повторяется четыре раза. Четыре «фа» и пятая тоже «фа», только на октаву ниже.

Она промычала мелодию. Оказалось и впрямь совсем просто. Юра попробовал повторить, тоже не размыкая губ.

– Правильно?

– Правильно. А теперь со словами: «Уж год люблю я».

Ему вдруг стало неловко. Почему-то смущал мальчик, который на самом деле не обращал на них ни малейшего внимания. Юра невольно покосился на маленького музыканта, но Игорь деловито ставил карандашом знаки в нотной тетради и даже головой не повел, когда «мамин гость» вдруг начал мычать.

– Уж год люблю я, – замурлыкал Губанов, стараясь издавать как можно более тихие звуки.

– Медленнее, – строго произнесла Татьяна Васильевна. – Не надо так торопиться, там четверти и половинки, а вы гоните, как будто поете шестнадцатые. Петь длинные ноты не так просто. Давайте еще раз.

Он сделал новую попытку, стараясь тянуть звуки, и почувствовал, что на «ю» петь действительно трудно.

– А теперь то же самое, только «С первой же встречи».

Юра пропел. А ведь и в самом деле! Три «е» дались куда легче. Вот, оказывается, в чем смысл внесения изменений в текст! Суть не меняется, а вокалисту облегчение.

– Понял, – радостно сказал он. – Спасибо за науку, Татьяна Васильевна. Получается, можно вообще все либретто переписать?

– Теоретически – да, если нужно. Вот взгляните. – Она осторожно листала клавир, и Губанов видел карандашный текст на многих страницах. – Здесь от первоначального текста камня на камне не оставили. Всю партию Альфреда сделали под исполнителя с конкретными проблемами.

– Но поправки не на каждой странице, – заметил он.

– Само собой. По этому клавиру занимались тенор, который готовил Альфреда, и его концертмейстер. Поэтому все поправки касаются только одной партии. Где в сцене нет Альфреда, там и изменений нет. Другие вокалисты занимались с другими концертмейстерами и по другим клавирам.

– А почему вы сказали, что этот клавир – ваш самый любимый?

Дорошина поставила ноты на пюпитр и снова села на табурет перед роялем.

– Потому что он очень старый. Каждый раз, когда я беру его в руки, то представляю, как какие-нибудь барышни из хороших семей, в длинных платьях, занимаются музыкой в просторной комнате, окна распахнуты, лето в разгаре, доносятся запахи сирени или жасмина… В общем, сцены из старинной жизни, – она рассмеялась немного грустно. – Этот клавир издан в тысяча восемьсот девяностом году. Только представьте, через сколько рук он прошел за почти сто лет, сколько музыкантов занималось, глядя вот на эти самые страницы! Столько жизней, столько судеб! Вся энергетика этих людей перешла в клавир, я ее чувствую, когда прикасаюсь к нему.

Дверь распахнулась, в класс вальяжной походкой вошел мужчина в свободной белой рубашке, заправленной в узкие облегающие штаны старинного покроя, и короткой расшитой бисером жилетке.

– Фигаро здесь! – пропел он.

Потом демонстративно-церемонно поклонился Губанову.

– День добрый, молодой человек! Мне пора ревновать? Или можно повременить?

– Ну Володя, – с укором протянула Татьяна Васильевна. – Познакомься: это Юрий, он из милиции.

Мужчина протянул руку и весело улыбнулся:

– Владимир Николаевич Дорошин, законный супруг этой прекрасной дамы и счастливый отец будущего великого композитора. Не обращайте внимания на мой экстравагантный наряд, мы сегодня репетируем «Севильского цирюльника». Танечка, ты просила меня зайти?

– Да. Скажи, пожалуйста, ты что-нибудь знаешь о Левшине?

Дорошин озадаченно посмотрел на жену:

– Ты о том скандале с «Фаустом»? Это же было в доисторические времена! Левшин как солист остался в далеком прошлом уже тогда, когда я еще был студентом.

– Это я понимаю, но, может быть, ты что-то слышал, какие-нибудь подробности, слухи, сплетни. Все-таки он тоже баритон, как и ты, наверняка ведь разговоры велись в вашем узком сообществе.

– Ну…

Дорошин задумался, театрально приложив ладонь ко лбу.

– Говорили, что он мог бы выйти на мировой уровень, но его сгубила лень. Да, точно, мне педагог по вокалу несколько раз приводил его в пример именно в этом смысле.

– А поконкретнее можно? – спросил Юра.

– Когда я учился, Левшин уже работал иллюстратором.

«Опять иллюстратор, – с недоумением подумал Губанов. – Надо поточнее выяснить, что это за птица и с чем ее едят».

– Так вот, – продолжал Владимир Николаевич, – сначала он подвизался на этой должности в консерватории, потом скатился еще ниже, и его брали только в музучилище. Мой педагог повторял, что если я буду недостаточно усердно трудиться, то так и буду всю жизнь торчать на подпевках у концертмейстеров и выть романсы Глинки. И еще он говорил, что мне очень повезло с внешностью.

Дорошин криво усмехнулся и сделал замысловатое па.

– Не дай бог вокалисту родиться таким красавчиком, как Константин Левшин. В девяноста девяти процентах случаев это крест на оперной карьере. Вы меня понимаете?

– Нет, – честно признался Юра.

Он действительно не понимал. Как красивая внешность может помешать карьере оперного певца? Все же должно быть наоборот!

– Посмотрите на меня, – сказал Дорошин уже совершенно серьезно. – Я – самый обычный, не урод, не красавец, средний такой. И ростом не особо вышел. Чтобы зритель в театре поверил, что меня можно страстно любить, я должен петь как бог. Ну, или как ангел. В общем, очень хорошо должен петь. Не только в смысле красоты звучания, но и в смысле передачи чувств, эмоций. А Левшин что? Его обожали за внешность, а на качество вокала внимания не обращали. Зачем ему трудиться каждый день, мучительно выпевая по тысяче раз каждую ноту, добиваясь идеального звучания, если он и так собирал полные залы? Для чего надрываться и во всем себе отказывать, если каждый твой выход на сцену и без этого сопровождается долгими оглушительными овациями? Вот он и перестал работать. Все тяп-ляп, как-нибудь, сойдет и так. А голос лени не прощает, запомните, молодой человек.

«Обслуживание глотки – тяжкий труд», – вспомнил Юра слова Астахова, которые пересказывал ему отец.

– Левшин, судя по всему, страдал звездной болезнью. По крайней мере, так о нем говорили. Куча влюбленных поклонниц, правительственные концерты и все такое. Характер у него был не сахарный, это тоже рассказывали. Скандалил на каждом шагу. После того как он сорвал репетицию, все пошло наперекосяк. Левшин, наверное, был уверен, что все начнут в ногах валяться, умолять простить нерадивую неопытную девочку, которая работала с Астаховым… Но просчитался.

– А что, не валялись и не умоляли?

– Говорят, что нет. Нателлу Давидовну, как выяснилось, ценили куда больше, чем зарвавшегося баритона. Нателла приносила стране валюту, ее же приглашали и в Венскую оперу, и в Лондон, и в Чехословакию. А Левшина зарубежные театры до той поры не звали на гастроли. В общем, на «Фаусте» его заменили, взяли хорошего крепкого баритона из второго состава, и он отлично справился.

Дорошин снова язвительно ухмыльнулся:

– Страшненький был, как жизнь бездомного, потому и работал как каторжный, и пел хорошо. До сих пор является солистом Большого. Да, внешняя красота развращает, это точно. Не всегда, но достаточно часто. По крайней мере, у нас, в опере.

– А дальше как было? – нетерпеливо спросил Губанов. – После того как его сняли со спектакля?

– Дальше были какие-то склоки, я не вникал. Важен результат: Левшин начал пить, его выгнали из Большого, какое-то время он преподавал в Гнесинке, но и оттуда его выперли, потом был иллюстратором в консерватории, потом в музучилище. Короче, скатывался все ниже и ниже. А потом совсем пропал из поля зрения. Даже не представляю, где он может быть сейчас. А что, собственно, случилось? Зачем милиция ищет Левшина?

– Я не ищу. Я собираю информацию об Астахове, мне рассказали про конфликт с «Фаустом», и захотелось разобраться, – невнятно пояснил Юра. – И еще вопрос: а кто такой иллюстратор? Почему вы сказали, что он на подпевках у концертмейстеров?

– Иллюстратор – это музыкант, который солирует, чтобы проиллюстрировать работу другого музыканта. Например, чтобы оценить уровень концертмейстера, с ним вместе должен выступать вокалист или инструменталист. Ну а как иначе-то? Концертмейстер должен уметь уловить замысел солиста, оттенить его исполнение. Это невероятно сложная профессия. У солиста есть собственное представление о том, как должно звучать произведение, и если концертмейстер «свой», с которым много репетировали, то все понятно, а если незнакомый, который не знает твоего замысла и твоей манеры исполнения? Человек за роялем должен проникнуть в душу исполнителя и перестраиваться прямо на ходу. Кроме того, солисты ведь допускают ошибки, и концертмейстеры должны их услышать и моментально отреагировать, иначе дальше получится «кто в лес – кто по дрова». Разойдутся на полтона, а то и на тон, или длину паузы не угадают, или с темпом напортачат. Вокалист может захотеть петь в другой тональности, повыше или пониже. А если вокалист не абсолютник, то без отличного транспорта вообще никуда.

– Володя!

Лицо его рыжеволосой супруги горело негодованием.

– Ну как так можно! Юрий – милиционер, а не студент консерватории. Возьми себя в руки. Давай быстро покажем Рахманинова – и беги, у тебя скоро репетиция начнется.

«Это полный абзац, – с тоской подумал Губанов. – Ох, как я теперь понимаю Абрамяна! Я готовился-готовился, на занятия ходил, слушал, спрашивал, литературу какую-то читал, даже нотную грамоту худо-бедно освоил, думал, что теперь-то все пойму. А вот ни фига!»

Дорошин встал возле рояля, сделал несколько вдохов. Его жена взяла только одну ноту, повисла пауза, потом он запел, следом вступил рояль. Через полминуты все оборвалось. «Как странно, – мелькнуло в голове у Юрия, – зачем была та единственная нота? Дорошин начал петь не с нее, даже такой олух, как я, это услышал».

– Пап, ты на полтона не попал, – послышался голос из угла классной комнаты.

– Вот! – Дорошин торжествующе улыбнулся. – Перед вами абсолютник. Игорь все услышал, у нашего ребенка абсолютный слух. Я умышленно начал не с той ноты, и Танечка вынуждена была на полтона поднять всю фактуру, то есть транспонировать всю партию рояля на полтона выше. Без подготовки, без предупреждения, просто из головы. Думаете, это легко? Более того, она должна была услышать, на сколько я ошибся – на полтона, на тон, на полтора, то есть в какой тональности пою, и с ходу переложить партию в эту тональность. Транспонирование – это отдельная дисциплина в музучилищах и отдельный тур на всех конкурсах. По-простому называется «транспорт».

Владимир Николаевич ушел на репетицию. Татьяна Васильевна посмотрела на часы.

– У меня есть еще полчаса до следующего занятия, так что, если у вас остались вопросы – задавайте, иначе потом придется долго ждать: я освобожусь не раньше восьми вечера.

Вопросы, конечно, были. Но не по делу. Просто Юрий Губанов не мог преодолеть природную любознательность.

– Я не совсем понял то, что вы с Владимиром Николаевичем мне сейчас показали, – признался он. – Вы сыграли какую-то ноту, потом он начал петь с другой ноты. Это специально?

– Не сыграла, а взяла, – со смехом поправила его Дорошина. – Это был рассказ Старика из оперы Рахманинова «Алеко». Не весь, конечно, только самое начало, три первые строки. Очень коварная штука, очень, даже для опытных вокалистов, а уж для тех, кто плохо слышит тон, – вообще кошмарный ужас. У Рахманинова в партитуре стоит одна нота до, потом пауза и вступает голос, но вступает с фа-диез. Идите сюда, я вам наглядно покажу.

Губанов подошел поближе, встал у нее за спиной. Татьяна Васильевна, не вставая, потянулась к высокой стопке нот, лежащей рядом на этажерке, покопалась в ней, вытащила сложенную гармошкой «склейку», развернула, поставила на пюпитр.

– Вы сказали, что знаете нотную грамоту?

– Совсем капельку.

– Но хотя бы ноты на бумаге с клавишами соотносите?

– Более или менее.

– Смотрите сюда, – она указала на начало фортепианной партии. – Какие тут ноты указаны?

Юра медленно и неуверенно называл ноты. То, что он сам называл «считать палочки», давалось с трудом, глаз не наметан.

– Теперь покажите на клавишах хотя бы первые три.

С этим он справился быстрее.

– Запомнили?

– Вроде да.

Татьяна Васильевна опустила руки на клавиатуру и сыграла несколько тактов.

– Вот так написано у Рахманинова. Володя должен был начать с этой ноты, – она коснулась пальцем черной клавиши «фа-диез», – и я должна была сыграть, как написано. Но он ошибся, в данном случае – умышленно, для наглядности. Он начал с ноты «соль», промахнулся на полтона. И как бы это выглядело, если бы я не услышала и тупо играла строго по рахманиновским нотам? Поэтому мне пришлось поднимать каждую ноту на полтона выше и играть вот так. Смотрите на руки.

Ее руки снова опустились на клавиши. Три такта «по Рахманинову», потом три такта «транспорта». И снова: три такта так – три такта эдак.

– Получается, вы видите одни ноты, а играете другие? – уточнил Юра, не переставая поражаться тому, как много сложностей, оказывается, в этой работе.

– Именно.

– А я вот еще хотел спросить…

Он замялся. Вопрос казался совершенно неуместным, но очень хотелось понять.

– Когда я пришел, вы репетировали Царицу Ночи, да?

– Да, верно. Не думала, что в милиции бывают музыкально образованные сыщики, – сказала она удивленно и с явным одобрением. – Вы даже Царицу Ночи знаете, а не только песенку Герцога.

– Я слышал в консерватории, как студентки на занятиях исполняли эту арию. Там сопровождение звучало совсем иначе. Почему так? Вы играете по разным нотам?

На лице Дорошиной сперва отразилось недоумение, потом губы ее расплылись в улыбке.

– Ах вот вы о чем! Нет, ноты те же самые, но концертмейстер должен подготовить вокалиста к оркестру. Этим мы и занимались. Партия фортепиано намного беднее, чем полная оркестровая партитура, в оркестре звучит множество инструментов, и у всех свои партии. Если вокалист занимался только по клавиру, то может растеряться, когда зазвучит оркестр. Я ведь объясняла вам, что певца, особенно неопытного, может сбить любая неожиданность…

– Да-да, я помню.

– Для подготовки к оркестру концертмейстер должен сделать звучание сопровождения намного богаче. Мы добавляем дополнительные аккорды, пассажи, в общем, все, на что пальцев хватает, чтобы максимально передать все то, что певец потом услышит в оркестре.

– И для этого есть специальные ноты?

– Что вы! Конечно нет. Все из головы.

Ничего себе! Юре Губанову все это казалось просто фантастическим. Как много всего надо уметь! Какой быстрой реакцией обладать! Каким слухом! Какой памятью! Каким чутьем! И если Нателла Давидовна Орбели действительно была одной из лучших в стране, то понятно, что профессионала такого класса берегли как зеницу ока и не променяли на ленивого красавчика Левшина. А Левшин посмел скандалить с ней… Невероятно!

– Вы так понятно объясняете, – с благодарностью произнес Губанов. – Даже такой профан, как я, разобрался.

– У Нателлы научилась, прошла хорошую школу, – засмеялась Дорошина.

Она вообще часто смеялась, а если не смеялась, то улыбалась, и от этого Юре было в ее обществе легко и совсем не страшно. Не стыдно переспросить, попросить объяснить, признаться, что чего-то не понял. Чем больше он узнавал о профессии концертмейстера, тем больше эти музыканты казались ему инопланетянами, которые умеют то, чего не умеют обычные люди. Но веселая, разговорчивая рыжеволосая женщина с ямочками на щеках выглядела такой земной! У нее и муж есть, и сынок. Наверное, дома она точно так же, как все жены и матери, варит супы, жарит котлеты, печет блины. И даже – невозможно представить! – драит унитаз. Вот этими самыми волшебными руками. Земная инопланетянка.

Пора было уходить. Татьяна Васильевна пообещала, что постарается до конца недели вырваться к Нателле, навестить ее и расспросить о Константине Левшине. Под конец Юра вытащил из кармана листок бумаги, на который старательно переписал французский текст из протокола осмотра.

– Вам это ничего не говорит?

Дорошина внимательно прочла несколько раз, сосредоточенно сдвинув брови.

– Что-то напоминает… Не могу сразу вспомнить… Погодите-ка…

Она снова подошла к этажерке и вытащила из самого низа стопки еще один клавир, полистала и с торжествующим видом протянула Юре раскрытую книгу.

– Ну конечно! Я правильно вспомнила. Это тот самый терцет из «Фауста», из-за которого весь сыр-бор начался. Слова из партии Фауста: «Мне ль умертвить того, кто мною оскорблен». Нателла рассказывала, что Астахову было неудобно, и он пел: «Мне ль убивать того, кого я оскорбил». Ему, наверное, не нравились три согласные подряд: в «умертвить» и в «оскорблен», Анечка ему переделала, чтобы было полегче, по две согласные.

Губанов схватил клавир, впился глазами в текст, сравнивая с написанным на листке. Точно. Слово в слово. Под нотами текст на французском, полностью совпадающий с запиской, ниже – на русском: «Мне ль умертвить того, кто мною оскорблен».

Выходит, надо обязательно найти Константина Левшина. И если там действительно был любовный треугольник, то и Анну Труфанову необходимо разыскать.

Как бы там ни было, ясно одно: именно текст записки, исчезнувшей из уголовного дела, должен привести к убийце Владилена Астахова. И этим убийцей совершенно точно не был несчастный Славкин отец Виктор Лаврушенков.

Октябрь 2021 года

Петр Кравченко

Он очень боялся, что Каменская посмеется над ним, сочтет опасения глупыми и необоснованными и назовет пугливым идиотом. Но она, против ожиданий, восприняла его рассказ серьезно. И даже похвалила:

– Вы молодец, Петя, сообразили, как проверить соседку. Получилось остроумно.

– Меня смущает слово «моднявый», – признался Петр. – Сперва бабка так сказала, а потом описала дешевую одежду. Может, все-таки она врет, путается в показаниях?

– Модно одетый совсем не обязательно означает «одетый дорого». Просто современный стиль, кроссовки, бейсболка, джинсы, куртка. Кажется, за время карантина брендовые шмотки вообще вышли из моды у основной массы людей вашего возраста и считаются дурным вкусом. Я говорю не о золотой молодежи, а о тех, кто зарабатывает руками или мозгами. Знаете, меня жизнь научила, что всегда лучше перебдеть, чем упустить опасный момент. Возможно, здесь и в самом деле нет ничего эдакого, но если оно есть, то не следует закрывать глаза и засовывать голову в песок. Надо просто проверить, убедиться, что все в порядке, и закрыть вопрос.

– А как проверить-то? Еще какие-то вопросы бабке задать?

Каменская рассмеялась:

– Ну нет, с этой стороны мы больше не будем пытаться подлезть. Как у вас с финансами? Сможете оплатить один день работы частника?

Сумма, которую она назвала, звучала вполне приемлемо, Петр решил, что не разорится.

– Не пугайтесь, Петенька, может, он и не возьмет денег, – сказала Анастасия Павловна. – Он хороший мальчик, правильный.

– Ваш сотрудник?

– Нет, действующий опер, как раз отпуск догуливает. Попрошу его помочь. Если откажется, тогда Стасов отрядит кого-то из наших, но качество, скорее всего, будет ниже.

– Почему? – не выдержала Карина, не справившаяся с любопытством.

До этого момента она молчала, не вмешиваясь в разговор и даже не подсказывая, когда Петр забывал какую-то деталь. Дома у Каменской она оказалась впервые и не столько слушала рассказ, сколько рассматривала комнату, книги, фотографии.

– Потому что Витя Вишняков ужасно дотошный, – пояснила Анастасия Павловна. – Он глаза до дыр протрет, но увидит то, чего не увидит больше никто. Усидчивость и кропотливость – это чаще всего женские качества, мужчинам они не очень-то свойственны, особенно тем, кто приходит на работу в розыск. Этим нужен драйв, адреналин, а не тупое сидение на одном месте. Витя – редкое исключение.

– Зачем же он пошел в полицию, если ему драйв не нужен? – не унималась Карина. – Хотел бабла срубить?

– Ему внушили, что он тупой и что ему место только в полиции, – усмехнулась Каменская. – Он не хотел этой работы, но поверил, что ни с чем другим не справится. Видите, общественное мнение рулит, хотя верным бывает далеко не всегда.

Она быстро набрала на айфоне текст сообщения, отправила.

– У вас есть планы на завтра?

– Карина работает дома, а я к Губанову поеду, – ответил Петр. – А что?

– Можете перенести?

– Работу или Губанова?

– И то и другое. Мне нужно, чтобы вы целый день болтались по городу. Сможете?

Карина отреагировала первой:

– Я смогу, если нужно.

Петр попросил пару минут, позвонил Николаю Андреевичу, наплел что-то про непредвиденные обстоятельства и договорился о встрече послезавтра. Губанов, судя по голосу, не был в восторге от такой необязательности, но что ж поделать.

Звякнул айфон Каменской, пришел ответ, она прочитала и снова принялась набирать текст, который на этот раз был длиннее раз в пять.

– Все в порядке, – сказала она, – Витя нам поможет. Ваша задача – шататься по открытым местам, ездить только на муниципальном транспорте, никаких такси или каршеринговых машин. Всюду, где можно, идите пешком.

– В кафе можно? – спросил Петр.

– Никаких проблем.

– А на кладбище? – поинтересовалась Карина. – Раз завтра делаем перерыв в работе, то я бы сходила на кладбище.

– На любое? – удивилась Каменская. – Или на какое-то конкретное?

– На Миусское. Я там еще не была. Оно старое, существует с конца восемнадцатого века, там должно быть много интересного.

– Сходите, конечно.

Они поболтали еще полчаса, выпили чаю, пока Анастасия Павловна активно переписывалась с неким невидимым Витей.

– С чего ты решила именно на Миусское идти? – шепотом спросил Петр.

– Ты же сам говорил, что племянница Губанова туда ездила. Я погуглила, там, оказывается, Дзига Вертов похоронен. А сейчас вспомнила, когда оказалось, что завтра все равно не работать. А что, ты против?

– Да нет, пойдем, конечно.

Пришел Алексей Михайлович, вымокший под дождем, голодный и уставший. Петр понимал, что время позднее, их с Кариной присутствие становится неуместным и обременительным, но Каменская попросила подождать еще пять минут, пока она, по ее собственному выражению, «утрясет все детали».

– Выходите из дома в десять утра, – сказала она на прощание строгим голосом, – возвращайтесь не раньше восьми вечера. Ведите себя естественно, головами не крутите, не оглядывайтесь. Не вздумайте вспоминать всякие штучки, которые вам показывали в кино: зеркальце достать, у витрины остановиться, шнурки завязать. Эти фокусы давным-давно не проходят. Не ныряйте за угол или в первый попавшийся магазин, не стройте из себя великих шпионов. Гуляете – вот и гуляйте, взявшись за руки. Зашли в кафе – делайте заказ и спокойно сидите, не срывайтесь внезапно. И – повторяю – никаких автомобильчиков. Если что – звоните мне или пишите, я буду на связи.

* * *

Выполнять указания Каменской было трудно. Петру каждую секунду хотелось обернуться, да и Карине еле-еле удавалось держать себя в руках.

– Думаешь, за нами кто-то следит? – тревожным голосом спросила она уже в тысячный, наверное, раз.

И Петр, тоже в тысячный раз, терпеливо повторил:

– Не факт. Как раз это сегодня и проверяют.

– Но зачем? Какая может быть цель у этой слежки? Мы же ни с кем не встречаемся, ничего никому не передаем, с криминалом не связаны. Кому мы могли понадобиться?

– Кариша, я не знаю. Ну вот честно! Но если бабка не наврала и неизвестный тип действительно расспрашивал о тебе, то у этого должна быть причина. Возможно, произошло недоразумение, тебя ошибочно приняли за кого-то другого…

– Или тебя, – перебила его Карина.

– Или меня, да. Кого-то из нас или обоих сразу. Но зачем-то же этот парень в бейсболке приходил! И имя твое он откуда-то знает.

– Мне не по себе, – призналась она.

Петр вздохнул и крепче сжал ладонь девушки.

– Мне тоже. Не думай об этом, постарайся отвлечься.

– Не получается, – жалобно проговорила она.

– Расскажи мне про книгу, которую ты вычитываешь.

– Да ну, Петь, это скучно, очередные сладкие советы о том, как надо себя любить, чтобы сделать свою жизнь легче и лучше. Мальчики такое не читают.

– Тогда расскажи про ту, которую ты недавно закончила. Ну, где королева Эстер.

– Да, пожалуй, эта будет поживее, все-таки художка, – нехотя согласилась Карина.

Начало рассказа пошло со скрипом, но минут через пять она увлеклась, разговорилась и даже не заметила, что они свернули с шумного Садового кольца в один переулок, потом в другой, третий и довольно скоро оказались на бульварах.

Жесткая ладонь холодного осеннего ветра размазала облака по небу тонким слоем, который наконец прорвался, и выглянуло солнце.

– Давай посидим на скамейке, последние лучики половим, – предложил Петр.

Карина недоуменно и недоверчиво посмотрела на него:

– Не замечала, чтобы ты любил загорать.

– Пойдем-пойдем, – он потянул ее к ближайшей скамье, – ультрафиолет полезен для здоровья.

Усевшись, он первым делом достал телефон и написал сообщение Каменской: «Сидим на бульваре, 10 минут гарантирую». Поймав взгляд Карины, пояснил:

– Витя, или как там на самом деле его зовут, такой же человек, как мы все. Ему, может, кофе купить захочется или в туалет. Если он будет точно знать, что у него есть десять минут, в течение которых мы никуда не денемся, то…

– Поняла, – кивнула Карина. – Это мудро. Но Анастасия Павловна ничего такого вчера не говорила.

– Сам догадался, – буркнул Петр.

Он вытянул ноги, поднял лицо к солнцу и прикрыл глаза.

– Давай рассказывай дальше. Король решил, что его первый министр играет по своим правилам и сколачивает коалицию. И что потом было?

Пришел ответ от Каменской: «Спасибо, это очень кстати» и три брызжущих веселыми слезами смайлика. Петр показал телефон Карине.

– Видишь? Не такой уж я болван, все правильно сообразил. Вещай, сказительница!

Слушать про королевские политические интриги было не интересно, и Петр, закрыв глаза, едва ли не проваливался в дрему: ночью оба нервничали, спали плохо, если вообще спали, а не разговаривали. Да ладно, пусть скучно, зато Карина хоть как-то отвлекается.

На бульваре они просидели до тех пор, пока солнце не скрылось. Вышло минут двадцать, не меньше. Не спеша дошли по Страстному бульвару до памятника Пушкину, перешли по подземному переходу на Тверской бульвар и двинулись в сторону Никитских Ворот.

– У тебя есть план? – спросила Карина, когда они поравнялись со зданием ТАСС. – Или мы идем куда глаза глядят?

– Давай дойдем до консерватории, потом спустимся к Охотному Ряду, пройдем тем маршрутом, которым ходил когда-то Юрий Губанов, – предложил Петр. – А потом поищем место, где приземлимся пообедать.

– А потом?

– Потом на кладбище, как ты хотела.

Карина сразу повеселела, как только поняла, что данное накануне обещание не забыто, и на радостях чмокнула Петра в щеку.

– Спасибо, радость моя! За твою доброту я тебе на ужин пожарю настоящую миланскую котлету. Не поленюсь, сама сделаю. Отобью как следует, обваляю в сухариках.

– Миланская это какая? Что-то экзотическое?

– Примерно как венский шницель. Никакой экзотики, сплошное натуральное мясо. Огромный мясной блин во всю тарелку, даже края свешиваются. Тебе понравится.

– Так бы и сказала, что венский шницель, – проворчал Петр, пряча довольную улыбку. – А то «миланская» какая-то…

* * *

Когда добрались до Миусского кладбища, зарядил мелкий редкий дождичек, пришлось накинуть капюшоны. Оказавшаяся в своей стихии Карина, похоже, совсем забыла о том, что заставляло ее нервничать. С горящими глазами она переходила от могилы к могиле, останавливалась, читала надписи на памятниках, стелах и плитах, беззвучно шевеля губами. У одних захоронений стояла подолгу, о чем-то сосредоточенно думая, возле других не задерживалась.

Петр покорно шел рядом, молча стоял, погруженный в собственные мысли, включаясь в разговор только тогда, когда Карине хотелось что-нибудь обсудить или поделиться соображениями на любимую тему: как же так вышло?

– Смотри, какая крошечная могилка! И по надписи понятно, что ребеночек, причем совсем маленький. Приткнули у самого прохода. И оградки нет, а захоронение не новое и не очень ухоженное. Зачем нужно было непременно хоронить младенца здесь, да еще и без оградки? Ведь кто угодно может буквально наступить… Я подумала сначала, что поближе к родственникам, осмотрела все вокруг – ни одной совпадающей фамилии.

– И как? – с улыбкой спросил Петр. – Уже придумала историю?

– Почти.

– Тогда побудь здесь, никуда не уходи, я сгоняю в администрацию, спрошу, где Губановы похоронены.

– Ага, давай, – рассеянно кивнула Карина.

В администрации Петру назвали номер участка и показали на плане, где он находится. Еще через полчаса они уже стояли перед аккуратными одинаковыми черными плитами, обнесенными ажурной кованой оградкой. На каждой плите выгравирована одна и та же фамилия. В те годы, когда умер Андрей Митрофанович, надгробия делали совсем иначе, а его супруга Татьяна Степановна скончалась через много лет, и тогда все было уже по-другому. Потом умерла Антонина… Все плиты сделаны явно одним мастером. Стало быть, немалые деньги были вложены, чтобы все переделать в едином стиле.

– Смотри-ка, мать Светланы, оказывается, так и осталась Губановой, – удивился Петр. – Я думал, она меняла фамилию, когда вышла замуж.

Глаза Карины были прикованы к одной из плит.

– Ты знал? – негромко спросила она.

Петр пожал плечами:

– Конечно.

– Ты об этом не говорил. – В голосе девушки звучал упрек.

– Да как-то ни к чему было. Ну, умер человек, что тут обсуждать?

У каждой плиты лежали живые цветы с обломанными стеблями. Все чисто, никакого мусора, оградка сверкает свежей краской, нанесенной не позже минувшего лета. Да, племянница Николая Андреевича хорошо ухаживает за могилами, не запускает.

Почему-то в этот момент Петру мучительно захотелось осмотреться, окинуть глазами окружающее пространство, увидеть и оперативника Витю, которого так разрекламировала Каменская, и, возможно, еще кого-нибудь. Кого-то неизвестного, кто, может быть, следит за ними. А может, и нет никакой слежки, все это пустое, и Каменская напрасно подрядила своего знакомого. И сам Петр напрасно беспокоится.

Все это какая-то глупость и детские выдумки.

Февраль 1980 года

Николай Губанов

– …Совершенствование подготовки и повышения квалификации сотрудников органов внутренних дел… огромный вклад… многолетний труд… более двадцати лет безупречной службы… награждается начальник отдела Главного управления кадров МВД СССР полковник внутренней службы Губанов Николай Андреевич!

Губанов легко поднялся со своего места в третьем ряду, одернул китель, четким шагом поднялся на сцену, получил грамоту, значок и памятный подарок – наручные часы. Совещание, на котором подводили итоги минувшего года, заканчивалось церемонией награждения особо отличившихся. Более двадцати лет службы! Если совсем точно, то двадцать четыре, через год получит право выйти в отставку. Но какая может быть отставка в его возрасте? У него полно сил и множество идей, которые хорошо бы воплотить в жизнь, так что Николай Губанов еще послужит.

Когда после окончания мероприятия офицеры начали расходиться, к нему подошел стройный молодцеватый подполковник.

– Товарищ полковник, вас ждет Николай Анисимович, – негромко, но веско сказал он. – Прошу за мной.

Сердце у Губанова тревожно подпрыгнуло: министр вызывает. Зачем? Случись это всего лишь год назад, после точно такого же итогового совещания, Николай был бы уверен, что руководство хочет лично выразить одобрение, похвалить, пожать руку. Но сейчас, после такого сложного года? Именно в семьдесят девятом зять Брежнева, Юрий Чурбанов, пошел напролом. На дочке Генсека он женился давно, еще в семьдесят первом, благодаря чему очень быстро долетел до должности заместителя министра внутренних дел, курировал в последние полгода в том числе и кадровую работу, то есть для Губанова являлся вышестоящим руководством. Семьдесят девятый год стал особенным. В апреле в своем служебном кабинете застрелился начальник Академии МВД, и ни у кого не было ни малейших сомнений: это результат грубого и оскорбительного поведения Чурбанова, который возглавлял комиссию по проверке академии. А в декабре, перед самым Новым годом, застрелился первый заместитель министра Папутин. И на его место спустя полтора месяца, то есть буквально на днях, назначили брежневского зятя, о котором известно, что он слишком много пьет. О гибели Папутина слухи ходили разные. Одни говорили, что причиной стало введение советских войск в Афганистан: Папутин только-только вернулся из Кабула, куда его послали договариваться с Амином и добиваться его согласия на ввод ограниченного контингента. Переговоры ни к чему не привели, и через два дня после ввода войск замминистра покончил с собой. Другие утверждали, что все куда проще: кресло понадобилось для Чурбанова. Предсмертной записки Папутин не оставил, так что слухи и предположения множились с каждым днем.

Ситуация, в течение последних десяти лет казавшаяся стабильной, теперь выглядела угрожающе непредсказуемой. Министр Щелоков обязан Брежневу своей должностью, ни в чем ему не отказывает, да и вообще они давние друзья. Если Чурбанову чего-то захочется, Щелоков вряд ли станет возражать. Так что сегодня вызов к министру – скорее плохой сигнал, нежели хороший.

В приемной сидели и стояли полтора десятка офицеров, большинство из которых Губанов знал лично: начальники управлений и отделов, центральный аппарат. Всех их сегодня награждали и поощряли. Немного отпустило. На сцену за наградами выходило куда больше людей, получается, сюда пригласили не всех, только избранных. Значит, ничего страшного не случится.

Минут десять прошло в оживленных разговорах, потом адъютант ответил на звонок по внутренней связи, распахнул дверь в кабинет руководителя министерства и громким деловитым голосом произнес:

– Товарищи офицеры, проходите, товарищ министр ждет.

В кабинете Щелокова собралось все руководство. Вот и новоиспеченный первый зам, аж лоснится от сознания собственного величия. За считаные годы дорасти от майора до генерал-полковника – это надо суметь.

На длинном столе бутылки с дорогими напитками, фужеры, открытые коробки конфет. Министр снова поздравил отличившихся, причем говорил о каждом отдельно, называл по фамилии, упоминал о самых выдающихся заслугах. Конечно, посматривал при этом в бумажку, но оно и понятно: про всех не упомнишь. Те несколько человек, с которыми Губанов не был знаком, оказались из регионов и союзных республик и отличились блестящим раскрытием сложных преступлений.

Николай ждал, когда же очередь дойдет до него самого, но его имя все не называлось и не называлось. «Может, меня пригласили по ошибке? – угрюмо подумал он. – Или еще хуже: этих всех поздравят и отпустят, а меня оставят и преподнесут какую-нибудь гадость. Скажут, мол, ты такой спец по организации подготовки кадров, поезжай-ка к черту на кулички на край света, налаживай там кадровую работу. Небось Чурбанову мое место понадобилось для своего дружка-собутыльника. Сейчас поблагодарят за безупречную службу и вручат приказ о переводе».

– Но все эти достижения были бы невозможны без многолетней упорной работы нашей кадровой службы, – продолжал министр. – И за это мы сегодня от всей души благодарим полковника внутренней службы Губанова. Николай Андреевич, – голос Щелокова умело потеплел и смягчился, – мне известно, сколько труда и терпения вы вложили в дело подготовки и повышения квалификации наших сотрудников, сколько докладных и аналитических записок составили, как целеустремленно добивались, чтобы ваши идеи воплотились в жизнь. Вы были одним из первых, кто осознал необходимость привлечения на работу по раскрытию и расследованию преступлений образованных и отлично подготовленных людей. Никто из сотрудников кадрового аппарата не сделал для этого больше, чем вы.

Щелоков вдруг оторвался от бумаги, вложенной в красивый бювар, и с доброй улыбкой посмотрел прямо в лицо Губанову.

– Товарищ Губанов, а ведь мне показывали ваши наработки еще тогда, когда я только-только занял кресло министра. И я помню, что подумал в тот момент: в министерстве у меня есть единомышленники, значит, все получится. И ведь получилось! Сколько высших школ мы открыли! Какую академию создали! Какую когорту грамотных специалистов подготовили! Правда, товарищи?

Он обвел глазами находящихся в комнате генералов, которые дружно с готовностью закивали. Не кивнул только Чурбанов, на лице которого не отразилось ничего, кроме насмешливого презрения. «Наверное, вспомнил про самоубийство начальника академии», – зло подумал Николай.

– Поэтому вас, полковник Губанов, я поздравляю последним, чтобы другие товарищи не забывали, кому обязаны своей прекрасной подготовкой. Впереди у нас много работы, и я думаю, все вместе мы добьемся хороших результатов. Еще раз поздравляю вас, товарищи офицеры, и предлагаю поднять бокалы за будущие успехи в нашей нелегкой службе!

Губанов выдохнул. Обошлось. Приглашенные стояли ровной шеренгой, вытянувшись в струнку, а генералы вальяжной походкой подходили и каждому жали руку. Когда Николай увидел перед собой протянутую руку Юрия Чурбанова, с ним произошло то, чего он потом долго не мог себе простить: он заискивающе и благодарно улыбнулся первому замминистра. Он не хотел этого. Получилось само собой. Как будто на автомате. На каком-то врожденном инстинкте, который диктовал необходимость прогибаться перед теми, у кого в руках власть.

Выпитый глоток французского коньяка показался горьким и чуть ли не ядовитым.

* * *

Юрка все-таки заболел. Свалился с температурой, сопли ручьем, кашель не дает ни разговаривать нормально, ни спать. Вызывать врача из ведомственной поликлиники Юра отказался наотрез: как и большинство работников милиции, он не хотел, чтобы его медкарта становилась толще год от года. Николай Андреевич накупил в аптеке таблеток, капель и микстур, ставил сыну горчичники и банки, заставлял мазать стопы мазью с барсучьим жиром и спать в шерстяных носках, дышать над кастрюлей с отваренной картошкой. Молодой организм справился быстро, уже через три дня Юре стало заметно лучше, только навалилась сильная слабость и сын все время хотел спать.

По дороге из министерства Губанов заехал сначала к себе на работу, переоделся в гражданское, взял небольшую спортивную сумку, в которой носил форму для занятий в спортзале, и отправился по центральным гастрономам: завтра нужно будет проставиться на работе, накрыть поляну, выпить с коллегами, отметить министерское поощрение. Подходя к дому, увидел неприкаянную мужскую фигуру, прислонившуюся к дереву. Славик Лаврушенков.

– Ты чего тут торчишь? – удивился Николай. – Почему не заходишь?

– Так нету никого, я посмотрел – у вас все окна темные. Вот, жду.

– Как никого нет? Юрка должен быть дома.

– Без света? – хмыкнул Славик. – Или у него там того-этого?

Свои слова он сопроводил выразительным и почти непристойным жестом.

– Да он спит, наверное, – догадался Губанов.

– Ну, ясен перец, – сказал, как выплюнул, Славик. – Обещал, что в отпуске займется моим делом, а сам дрыхнет. Цена его обещаниям – три копейки. Ладно, поеду я. Зря только проездил. Думал, Юрец мне что-то новенькое расскажет, а он на меня забил.

– Да прекрати! Ну что ты, в самом деле? Юрка заболел, простыл на морозе, пока по твоим делам мотался. Три дня валялся с температурой, еле-еле сбили. Он даже больничный не оформлял, чтобы потом не тратить время на поездки в поликлинику. Пойдем-пойдем, Слава, не дури. Разбудим Юрку, он тебе все расскажет, там много интересного вырисовывается.

– Да? – Глаза Славика зажглись надеждой. – Честно? Не обманываете? Юрка что-то нашел? А что? Дядя Коля, ну скажите!

– Юра сам расскажет.

Они поднялись в квартиру. Темно, тихо. Как будто никого действительно нет. Но Юркины ботинки стоят в прихожей, зимняя куртка висит на вешалке, шапка лежит на полке. Значит, и в самом деле спит.

– Раздевайся, – шепотом сказал Губанов. – Сейчас сообразим чего-нибудь пожрать, а когда будет готово – разбудим Юру, вместе поужинаем.

Соображать пришлось из пачки вермишели, больше ничего пригодного к быстрому приготовлению на кухне не нашлось. Утром в холодильнике еще лежали сардельки, яйца и кусок сыра, но сейчас – пусто. Видно, к сыну вернулся аппетит. Или гости были, навещали больного.

– Отварим, заправим маслицем, посыплем сахаром – будет объедение! – пообещал Николай.

– Так у вас же целая сумка с продуктами, вы принесли, – удивленно заметил Славик. – Там и бутылки звякали.

– Глазастый! – усмехнулся Губанов. – Это завтра на работу отнесу, нужно с коллегами отметить. Да там одни консервы.

– А что отмечать будете? Двадцать третье февраля же еще не скоро…

– Ну, есть повод.

Хотел ответить уклончиво, но не удержался, похвастался:

– Поощрение от министра. Почетный знак и часы. Признали мои заслуги, могу гордиться.

– Ух ты! Здорово как, дядя Коля! Поздравляю! За такое дело надо выпить.

С этим не поспоришь. Николай помнил, что дома есть несколько начатых бутылок – портвейн, еще какая-то белая кислятина, которую даже допивать не хочется, рижский бальзам, привезенный в прошлом месяце из командировки, и водка, почти вся израсходованная на растирания и компрессы для Юрки. Но уж по такому поводу, как сегодня, не грех открыть непочатую бутылку. Из тех, что куплены по пути домой.

Губанов открыл сумку, вытащил бутылку «Пшеничной» и, поколебавшись всего пару мгновений, достал банку шпрот и венгерские консервированные помидоры. А, была не была, завтра пошлет кого-нибудь из молодняка докупить чего не хватит. Почему бы не отпраздновать в семейном кругу? Позвонить Нине, позвать ее с Павлом, собраться за одним столом, чего давненько уже не бывало. Хотя… У Нины с мужем не так все радужно, как было в начале их совместной жизни. Не ладится там что-то. Павел до позднего вечера пропадает в своем театре, и Нинка подозревает, что не только там. Маленькая Светочка на пятидневке, и все мечты сестры о том, как они будут все втроем счастливой дружной семьей, похоже, рассыпаются в прах. Вместо прогулок в полном составе – одинокие злые вечера. Нина ничего не рассказывает, с братом не делится, но Николай же не слепой, все видит. Просто молчит и не лезет.

Нет, куда спокойнее будет выпить «на троих» с сыном и его другом. Мужская компания. Да и звать гостей при таком угощении стыдно: вермишель, помидоры и шпроты. Для трех мужиков сгодится, а для семейной пары – не пойдет.

Накрыть стол в полной тишине у них все-таки не получилось, где-то звякнули, где-то брякнули, где-то увлеклись и повысили голос, и Юра проснулся. Выполз на кухню, бледный, слегка отечный, закутанный поверх теплого свитера в старую просторную вязаную кофту, которую связала для себя Нина, когда была беременной. Удивился и обрадовался, увидев Славика, поздравил отца. О награждении было известно заранее, поэтому сын отнесся к известию спокойно, но значок и часы рассмотрел внимательно.

Выпили по первой, закусили шпротами и принялись за сладкую вермишель.

– Дядя Коля, а чего вы не женитесь? – спросил Славик с прямотой, не замутненной деликатностью. – Была бы хозяйка в доме. Суп варила бы, мяско жарила, пироги пекла. Вот моя мамка так готовит – пальчики оближешь!

– Нам и так хорошо, – с набитым ртом ответил Юра.

– Но было бы еще лучше, – не унимался Славик. – Вермишель с сахаром – это что, еда для мужчин, которые работают?

– Так у нас вермишель не каждый день, – улыбнулся Губанов. – Это вот сегодня так получилось. Юра болеет, я занят на работе. Обычно у нас с едой все нормально, успеваем и купить, и приготовить. Тут неподалеку домовая кухня есть, хорошая, мы там частенько берем. Или в кулинарии покупаем полуфабрикаты. А жениться только для того, чтобы заиметь бесплатную домработницу, вообще глупо.

– Почему глупо? Нормально. Все так делают. А что, любви, что ли, ждать? Где вы ее видели, эту любовь? Она только в кино бывает. В жизни все проще, – уверенно сказал Слава.

– Это пока ты не влюбился, – ответил Николай. – Влюбишься – сам все поймешь.

– Да на фига мне влюбляться-то, дядя Коля? Чувихи и без всякой любви дают, если попросить по-хорошему. А мне попросить нетрудно, так что я без этих любовных глупостей отлично обхожусь.

Он довольно хохотнул и потянулся к бутылке.

– Ну что, Губановы, по второй? Как говорится, между первой и второй промежуток небольшой.

В комнате зазвонил телефон. Николай поднялся.

– Ешьте, ребята, я подойду.

Звонил Михаил. С поздравлениями. Надо же, в Красноярске уже ночь, а брат не спит до сих пор. Или специально проснулся, чтобы позвонить.

– Наслышан о твоих достижениях. Отмечаешь?

В голосе Михаила не слышалось ни капли родственной радости, сплошная снисходительность. Таким тоном хвалят малышей, которые, забравшись на табуретку, читают детский стишок, при этом картавят и ошибаются. Но ребенка нужно обязательно похвалить, чтобы не отбить стремления к дальнейшим усилиям.

– Говорят, тебя к самому приглашали?

«Уже знает. Быстро, однако».

– Не меня одного, – сдержанно ответил Николай.

– Но и не всех награжденных, – заметил Миша. – Цени.

Прозвучало это так, будто Михаил лично посодействовал тому, чтобы его старший брат оказался в числе «избранных». Николай невольно поморщился. По мере возвышения Чурбанова, который до удачной женитьбы служил в политуправлении внутренних войск, Мишка становился все более важным и многозначительным. Если раньше его деятельность на ниве политико-воспитательной работы считалась будто бы не настоящей, не милицейской, почти игрушечной, то теперь все изменилось. То, чем занимался зять Генерального секретаря ЦК КПСС, никак не могло быть неважным и ненужным, и политико-воспитательная работа становилась все более уважаемым и значимым участком работы.

– Я тоже закрыл год с отличными показателями, – с гордостью произнес Миша. – Еще годик потяну здесь и вернусь в столицу, мне твердо пообещали.

– В министерство?

– Пока не решил. Предлагают в академию.

– На кафедру? Преподавать?

– Бери больше – кидай дальше, – усмехнулся Михаил. – Замом. Рядом с академией новый дом построили, дают жилье всем иногородним, кого приглашают на работу. Но есть и другие предложения. Так что жди, максимум через год приедем в полном составе. Нинку успокой, пусть не переживает, что мы ей на голову свалимся, я соглашусь только на ту должность, где сразу дадут квартиру.

В полном составе. Ну да, Мишка нашел в Красноярске жену, которую счел достойной своей высокой персоны. Красивая спокойная девушка, немного робкая, стеснительная, воспитанная в жесткой строгости. И родители при должностях. Николай летал на свадьбу вместе с Ниной, которая, увидев невесту, неодобрительно фыркнула: «Господи, какая она забитая! Как будто в рабстве выросла. Мишка ее уже сейчас под пятой держит, а потом что будет? Ох, дурочка, намается она с ним».

Николай пока не мог судить, насколько права оказалась сестра в своих пророчествах. Что ж, приедут – увидим. Один ребенок уже родился, мальчик, назвали Андрюшей, в честь покойного деда Андрея Митрофановича.

Мелковат братишка для заместителя начальника академии… При нормальном течении службы подобное назначение было бы невозможным. Но пример Чурбанова показал всем: если у тебя крепкие родственные или дружеские связи, то возможно все. И досрочное присвоение нескольких специальных званий подряд, и назначение на должности, до которых по-хорошему еще лет пятнадцать впахивать нужно. Что ж, Мишка всегда умел завести нужные знакомства и поддерживать отношения с полезными людьми. Тесть у него – ректор пединститута, так что младший братишка и ученую степень себе обеспечит: диссертация почти готова, в течение года защитится, станет кандидатом педагогических наук. Глядишь, и в самом деле в академию сможет прорваться. Конечно, цена этой диссертации – полгроша в базарный день, но… Как сказал Славик Лаврушенков, «все так делают». И все всё понимают. Однако ж против бумажки не попрешь: есть диплом, выданный ВАКом, – и никто не посмеет тебе в глаза заявить, что ты не настоящий ученый.

Все так делают. Женятся не по большой любви, а чтобы быть обслуженным в бытовом и постельном смысле. Выходят замуж, чтобы не носить клеймо старой девы, на которую никто не позарился. Становятся учеными, используя служебное положение, чтобы получить хорошую должность с высокой зарплатой и невысокой ответственностью. Ходят на митинги и выступают на партсобраниях, чтобы выглядеть политически грамотными и морально устойчивыми. Все искусственное, все притворное, все ложное, ненастоящее.

Николай спохватился, что продолжает стоять у окна в комнате и смотреть в окно, в темноту. Надо вернуться к мальчикам.

Он прислушался: из кухни доносились голоса, сын и его друг оживленно беседовали. Ну, пусть поговорят, пообщаются. Как быстро летит время! Кажется, совсем недавно оба были сопливыми пацанами, наматывали леску на толстый прут, выкапывали червей на берегу озера, а Николай учил их правильно ходить на лыжах, плавать кролем и делать разные финты с футбольным мячом. А теперь они превратились в молодых мужчин, ведущих разговоры за рюмкой водки. Юрка – серьезный, вдумчивый, целеустремленный, глубокий. Славик – грубоватый, прямой, резкий, прошел службу в воздушно-десантных войсках, стал сильным и ловким. Такому попасть под кулак – себе дороже. Обидно, что так нелепо сложилась его жизнь, ведь в школьные годы он был не менее способным, чем тот же Мишка. Только Мишка был поверхностным лентяем и халтурщиком, а Славик любил учиться. И что теперь? Мишка – почти кандидат наук и метит на высокую должность, а Славик шоферит на стройке. Все потому, что Михаил когда-то решил, будто Славкин отец – убийца.

Николай на цыпочках подошел к двери, осторожно прикрыл ее поплотнее. Голоса стали тише, и он понадеялся, что его голос тоже не будет слышен на кухне. Снял телефонную трубку, набрал номер.

– Как дела, хорошая моя? – спросил он тихонько, услышав на другом конце родной голос.

– Все в порядке. А ты как? С кем отмечаешь?

– С сыном и Славкой. Как папа?

– Как обычно. Ждал тебя сегодня, хотел помыться. Я ему объяснила, что ты весь день на совещании и будешь занят до позднего вечера, не придешь.

– Завтра приду обязательно, солнышко. Знаешь, Славик меня поставил в тупик сегодня: спросил, почему я не женюсь.

В ответ она рассмеялась:

– И как ты объяснил? Рассказал про папу?

– Молод он еще, чтобы я ему про свою личную жизнь объяснял, – усмехнулся Николай. – Да и вообще, он чувства в расчет не берет, для него женитьба – всего лишь способ привести в дом хозяйку, которая будет его кормить и обстирывать, а по ночам ублажать. Удобно ведь, никуда ходить не нужно, все под рукой, можно даже не ухаживать, цветы не дарить, слова не говорить, за секс не платить.

– Коленька, у нас в стране проституции нет. – В голосе женщины явственно слышалась веселая улыбка.

– Прости, родная, совсем забыл. Платный секс существует только у совершенно загнивших капиталистов. Что ты сейчас делаешь?

– Сижу на кухне, колю орехи. Хочу сделать сациви, ты же любишь, до завтрашнего вечера как раз настоится, пропитается. Папа все равно программу «Время» смотрит, точнее – слушает, я ему пока не нужна.

Отец у нее полностью ослеп. Диабет и еще куча других заболеваний. 150 килограммов живого веса. Пока жива была мать, было легче, а теперь вся забота по уходу за тяжелобольным стариком легла на плечи женщины, которую Николай любит вот уже много лет. После развода с Ларисой он поставил вопрос об узаконивании отношений, но в ответ услышал: «А какой смысл? Ты не сможешь с нами жить, это будет очень тяжело и тебе, и мне, и папе. Переехать к тебе я тоже не смогу, папа один не справится. Забеременеть и родить у меня вряд ли получится, возраст уже не тот. Давай оставим все как есть». – «А если все-таки получится?» – спросил он. «Тогда и будем решать. Что сейчас об этом говорить? Бессмысленно».

Николай приезжал к ним два-три раза в неделю, иногда реже, если задерживался на службе, вел с ее отцом неспешные разговоры о международном положении, как и положено двум серьезным мужчинам. После ужина старик слушал программу «Время», и можно было скрыться в ее комнате, побыть вдвоем. Губанов помогал, чем мог, в частности, когда старику нужно было мыться: стоять голым перед дочерью мужчина категорически не хотел, да и помочь ему влезть в ванну и вылезти из нее хрупкой женщине было трудно, тут без сильного плеча не обойтись. А если, не дай бог, поскользнется? Или голова внезапно закружится?

От сына Николай ничего не скрывал, рассказал обо всем сразу после развода. Юрка, тогда еще слушатель Омской школы милиции, отнесся спокойно, даже почти равнодушно. Не до того ему было, да и вообще, Москва далеко, а в Омске у него кипит и личная жизнь, и учеба. Друзья, девушки, увольнительные, самоподготовка, лекции, практические занятия, «вечера дружбы» со студентками пединститута, танцы, вино, поцелуи и не только. Одним словом, все радости юношеской жизни вдали от семьи.

Жениться Губанову не хотелось, если уж совсем начистоту. То есть если нужно, то он, конечно, не против и поступит как честный человек. Но потребности в совместной жизни у него не было. Хватит, нажился, провел двадцать лет в «счастливом» браке. И сам намучился, и Ларису измучил. По первости, когда служебный роман только начался, Николай, что уж там скрывать, постоянно представлял себе, как было бы замечательно, если бы они могли жить вместе: он, она и Юрка, а там и общие дети пошли бы. Мечтал об этом, даже во сне порой видел. А потом привык, втянулся – и сам не заметил. Даже разводясь с Ларисой, еще был уверен, что немедленно вступит во второй брак. Ан нет, свобода ни на что не повлияла, оказалось, что привычное куда притягательнее нового. Так что отказ регистрировать отношения он воспринял даже и с облегчением, которое старательно скрывал от самого себя.

* * *

Славик быстро опьянел и остался ночевать, улегся на раскладушке в Юркиной комнате. Николай с удовлетворением отметил, что сын, несмотря на болезнь, ни в одном глазу, как стеклышко, а ведь выпили все одинаково. Молодец, в губановскую породу пошел, никого из них спиртное не берет, и отец таким был. Мишка, правда, подкачал немного: по виду не скажешь, что выпивши, но такую ересь несет под градусом, что хоть стой, хоть падай.

– Ты тоже ложись, сынок, – сказал Николай, составляя в раковину грязную посуду. – Я сам приберусь.

– Да я выспался, целый день продрых. До обеда спал, потом Шурик из отдела забегал проведать, мы с ним пожрали, я его проводил и снова залег. Давай посидим, чайку выпьем, что ли. Все равно не засну, а почитать в постели не получится, там же Славка спит, свет не включить.

Николай поставил чайник, быстро навел чистоту и порядок, заварил свежего чаю, поставил на стол банку с малиновым вареньем, которое сам терпеть не мог, но Юрке нужно, пока не выздоровеет окончательно.

– Что у вас говорят про Папутина? – спросил Юра.

Николай недовольно нахмурился. Насколько ему было известно, в низовых подразделениях самоубийство первого заместителя министра не обсуждалось, информацию засекретили, и до обычных «земельных» оперов она не должна была дойти. Что ж, видимо, все-таки дошла, Москва ведь, слишком близко к министерству, все дырки не заткнешь, обязательно где-нибудь протечет.

– С чего такой вопрос?

– Да Шурик интересовался. Нам же ничего не рассказывают, все тишком да молчком, перешептываются, строят предположения, а правды никто так и не знает. В отделе все в курсе, кто у меня отец, вот и спрашивают. Ты все-таки ближе к верхам.

Насчет того, что «тишком да молчком», – чистая правда. Папутин застрелился 29 декабря, через два дня после начала кампании в Афганистане и убийства Амина, а о его смерти сообщили только после Нового года, почти неделю молчали. Прошло полтора месяца, а пересуды все не утихали, более того – усилились, как только стало известно, что на место покойного назначили брежневского зятя Чурбанова. Но все это бурление и волнение происходило, как говорится, в верхних слоях атмосферы, а внизу должна быть тишь да гладь.

Николай снова вспомнил свою жалкую подобострастную улыбку в ответ на рукопожатие нового первого зама, настроение мгновенно испортилось. Перед глазами так и стояло щекастое гладкое лицо невысокого темноглазого брюнета, который со всей очевидностью метил на должность министра.

Обсуждать министерские интриги не хотелось, было противно. Губанов отделался несколькими короткими фразами и перевел разговор на Астахова.

– Я попросил Шурика пробить мне этих двоих, Константина Левшина и Анну Труфанову, – сказал Юра.

– И как объяснил свой интерес?

– Да ты что, пап! Между операми это не принято. Раз я прошу, значит, мне нужно. Шурик лишних вопросов не задает. Обещал за пару дней сделать.

– Славику обо всем рассказал? Не лезь своей ложкой в банку, ну сколько можно повторять! Закиснет же! Возьми чистую ложку и положи варенье в чай или на блюдечко.

Вставать за ложкой Юре не хотелось, он убрал чашку с блюдца и налил в него варенье прямо из банки.

– Так пойдет? – с лукавой улыбкой спросил он.

– Лентяй, – проворчал отец. – Так что со Славиком?

Юра сунул в рот ложку с вареньем, запил чаем.

– Не хочу его обнадеживать раньше времени, поэтому про текст записки не распространялся. Я-то уверен, что это не пустышка, но Славке сказал, что прорабатываю ту линию, которую упустили во время следствия. Театр, певцы, музыканты, все такое. Мол, ищу, у кого мог быть личный мотив. Пап, я ни в одном слове не наврал, просто сказал не всю правду.

– Он успокоился? А то, когда я его встретил на улице, он злился, считал, что ты забыл о своем обещании и махнул рукой и на него самого, и на его отца. Даже собирался развернуться и ехать домой.

– Все нормально, разобрались. Я ему даже сказал, что завтра снова встречаюсь с Дорошиной.

– Завтра? Сынок, ты еще не выздоровел! Ну куда тебе ехать! Вчера температура была, сегодня только первый день нормальная.

– Пап, не переживай, я уже в порядке, а завтра буду еще здоровее. Мне перед Дорошиной неудобно, я же просил ее выяснить у Нателлы Давидовны подробности, намекал, что срочно нужно. Она пообещала вырваться к старушке как можно скорее. Получается, она ради меня отодвинула какие-то свои дела, потратила время, а я теперь буду отнекиваться и прикрываться какой-то жалкой простудой. И как я буду выглядеть при таком раскладе?

– У тебя не простуда, а самый настоящий бронхит, – сердито проговорил Николай. – Как бы в пневмонию не переросло.

Но и не признать правоту сына не мог.

Они еще долго сидели за чаем, разговаривали о работе, о предстоящей летом Московской Олимпиаде и о том, не перенесут ли ее в другую страну из-за протестов США в связи с событиями в Афганистане, о домашних делах, о Нине и ее семье, о Юриной девушке, которая уехала в Курск на преддипломную практику и по которой он очень скучал.

– Кстати, папуля, а ведь Славка задал правильный вопрос: почему ты не женишься на этой своей даме сердца? Из-за меня? Думаешь, я с ней не уживусь?

– А ты уверен, что уживешься? – насмешливо произнес Николай.

Эту тему развивать тоже не хотелось, поэтому он свернул на другую тропу, подальше от матримониальных вопросов.

– Михаил звонил, привет тебе передает.

– Да? – равнодушно произнес Юра. – Спасибо. У него все в порядке?

– Более чем. Он уверен, что через год получит новое назначение, вернется в Москву и станет большим начальником. Знаешь, о чем я думаю, сынок?

– О чем?

– Пытаюсь представить, что скажет Мишка, когда узнает, что ты собираешься опровергнуть то, чем он так гордится. Может быть, у тебя ничего не получится, и ты убедишься, что Славкин отец действительно убил Астахова. Или просто не найдешь ничего, что поставило бы под сомнение его виновность.

– Но я уже нашел! – возмущенно воскликнул Юра. – Записка же! Ее совершенно точно написал не малограмотный механизатор, а человек, так или иначе замешанный в историю с «Фаустом». Она же слово в слово из либретто!

– А если ты так и не вычислишь этого человека? Ты пойми, речь не об этом. Допустим, у тебя все получится. И твой дядя Миша узнает, что ты, начинающий оперативник, в буквальном смысле втоптал в грязь его профессиональную гордость.

Юра пожал плечами:

– А чего ему беспокоиться? В деле его имя никак не упоминается. Если кто и ошибся, то опера и следователи. Прокурор недоглядел, судья прохлопал. А Михаил при чем? Никто и не узнает, что это он на дядю Витю указал.

– Никто не узнает? Ты уверен? А как же те самые опера, следователи, прокурор, судья? Все живы и здоровы, между прочим. И некоторые из них довольно-таки высоко взлетели. На них все бочки покатятся, и ты думаешь, им кто-то рот заткнет? Допустим, прокурор и судья не в курсе, это ладно, они только материалы дела читали, и то через страницу и по диагонали, но Полынцев-то отлично знает, с чего все началось. И опера знают, да тот же Сашка Абрамян. Они молчать не станут.

Глаза сына презрительно сощурились.

– И что ты предлагаешь? Бросить все? Не пытаться оправдать Славкиного отца, чтобы не запачкать безупречную репутацию нашего дяди Мишеньки? Наш Михаил Андреевич скоро станет большим начальником, и всей нашей семье от этого выйдет немалый профит, поэтому не надо рисковать?

Николай резко поднялся с табуретки, с грохотом отодвинул ее. Сопляк! Да как он мог такое подумать о нем, своем отце! Считает себя совсем взрослым и самостоятельным, а сам ничего в жизни не понимает.

Сделал несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться и не заорать на сына.

– Тебе через месяц исполнится двадцать четыре, – заговорил он медленно, стараясь контролировать себя. – Ты прожил на свете почти двадцать четыре года, и все эти годы я был с тобой. Мне кажется, двадцать четыре года – срок более чем достаточный, чтобы узнать человека и научиться его понимать. Но тебе, видимо, этого времени не хватило. Неужели ты до такой степени не знаешь меня, чтобы подумать, будто меня интересует Мишкина карьера и какие-то там профиты от его нового назначения? Ты что, в самом деле считаешь меня корыстным прилипалой, который думает только о выгоде?

– А что…

– Помолчи, – сурово оборвал его Николай. – И послушай. Мне плевать с высокой колокольни на то, что будет с Мишкиным назначением. Но мне не плевать на то, что будет происходить в нашей семье. Миша тебе не простит, ты это понимаешь? Он начнет ненавидеть тебя, он будет постоянно говорить тебе гадости и колкости, он настроит против тебя свою семью, а может быть, и Нину, и ее мужа. И поскольку я – твой отец, то под раздачу попаду и я тоже. Мы с тобой можем превратиться в изгоев и разорвать отношения с нашими близкими. Поэтому я спрашиваю тебя: ты к этому готов? Если не готов, то тебе придется уже сейчас принимать решение: либо начинаешь готовиться к тому, что потеряешь связи с родственниками, либо останавливаешься, прекращаешь свое расследование и теряешь друга.

Он помолчал, глядя на обескураженное лицо сына, и добавил уже спокойнее:

– И не только друга. Самоуважение ты тоже потеряешь. Выбор за тобой. Но делать его ты должен с открытыми глазами.

Юра сидел, опустив плечи, и не отрывал взгляда от мельхиоровой чайной ложечки, которую крутил в пальцах.

– А… ты что посоветуешь? – спросил он наконец.

– Я советов не даю. Ты достаточно взрослый, чтобы самостоятельно взвешивать последствия и выбирать, чем ты готов жертвовать, а чем – нет. Я приму любое твое решение и никогда ни одним словом тебя не попрекну, это я могу тебе обещать. Но принять это решение ты должен сам.

– Если честно, я насчет дяди Миши даже не подумал, – признался Юра. – Он так далеко, в Красноярске, его как будто и вовсе нет… Мне даже в голову не приходило, что рано или поздно он вернется. И обо всем узнает. И ему будет неприятно. А ведь меня Абрамян предупреждал, что дядя Миша лицемерный, подлый и людей не любит. Я ему тогда не поверил. Это что, правда?

– К сожалению, правда, сынок, – горько усмехнулся Николай. – И с этой правдой тебе придется разбираться самому.

* * *

Юрий Губанов

Похоже, отец беспокоился не напрасно: чувствовал себя Юра не вполне здоровым, но встречу с Татьяной Васильевной Дорошиной отменять и не подумал. Отпуск надо использовать по полной, потому что потом со свободным временем будет очень напряженно и хочется успеть как можно больше. Весь личный состав московской милиции уже предупредили, что ко времени проведения Олимпийских игр необходимо будет тщательнейшим образом вычистить город, освободить его от присутствия «криминального элемента» и вообще всех, кто тем или иным образом может нарушить общественный порядок и подпортить идеальную картинку столицы лучшей в мире страны. А с момента, когда начнут съезжаться участники, журналисты и многочисленные гости, всех переведут на усиление. Тогда уже не только головы не поднимешь – лишний вдох не сделаешь.

Как и предупреждала Татьяна, Нателла Давидовна Орбели не согласилась на визит молодого оперативника, но кое-какую информацию Дорошина от нее привезла.

После достопамятной репетиции Константин Левшин устроил скандал в дирекции, требовал увольнения обоих концертмейстеров, кричал, что не позволит устраивать балаган в угоду каким-то там тенорам, непонятно где учившимся. Он был уверен, что все немедленно учтут его требования и пойдут навстречу, однако этого не произошло: Левшин и знать не знал, что месяцем ранее из Берлинского оперного театра пришел вызов на Нателлу Орбели. Ее приглашали готовить постановку «Пиковой дамы», где партию Лизы должна была исполнять очень известная сопрано, которая уже работала с Нателлой в Пражской опере, была в восторге от советского концертмейстера и поставила участие Орбели в качестве обязательного условия. Дело в том, что в Большом театре на постановку оперного спектакля обычно отводится два-три месяца, а в европейских странах могут все сделать за пару недель, и нужен очень опытный высококлассный концертмейстер, чтобы уложиться в такие сжатые сроки. Приглашение, как и положено, было отправлено в ЦК, оттуда – в КГБ для проверки благонадежности, потом снова ушло в ЦК для принятия окончательного решения. Никто не сомневался, что все будет в порядке: Орбели проходила эти проверки не один раз, в поездках вела себя безупречно, не получив ни одного замечания от куратора. Гонорар предлагался весьма внушительный, и поскольку почти весь он пойдет в государственную казну, никто и мысли не допускал, что эту командировку можно не разрешить. Стране нужна валюта. И нужны те, кто ее приносит.

А Константин Левшин пока что приносил только советские рубли. Его постарались успокоить, но из благих побуждений ничего не вышло. Баритон продолжал ходить по инстанциям, громогласно возмущаться, рассказывать нелепые гадости об Анне Труфановой, теноре Астахове и даже о самой Нателле Орбели. Дошел аж до отдела культуры ЦК КПСС.

С «Фауста» его сняли после первого же скандала в дирекции Большого театра. На «Тоске» и «Трубадуре», в которых он в то время блистал, заменяли исполнителями из второго состава. Нахальный скандалист, который позволял себе чрезмерно увлекаться спиртным и вообще «слишком много об себе понимал», всем изрядно надоел. И когда он, будучи в весьма нетрезвом состоянии, заявился к главному редактору газеты «Советская культура» с требованием написать разгромную статью о нравах и порядках в Большом театре, сверху поступила команда утихомирить буйного. Как только Левшин в очередной раз «широко гулял» в ресторане Дома актера, его без труда спровоцировали на дебош с дракой, вызвали милицию, составили протокол, возбудили дело о хулиганстве, после чего последовало совершенно обоснованное и понятное увольнение из Большого и исключение из партии. Сразу после увольнения уголовную статью переквалифицировали на административную, все обошлось семью сутками и штрафом.

Левшина приютили в Гнесинке, сперва даже позволили что-то преподавать, но он мгновенно перессорился со всеми, кто попадался на его пути. Хуже того, начал использовать своих поклонниц для того, чтобы отвратительно и мелко мстить и Анне Труфановой, и Нателле Давидовне. Довел до сведения обожавших его восторженных девиц, что эти две «мерзкие бабы» сговорились против талантливого певца, чтобы выжить его из театра, дабы освободить место для любовника Труфановой. Всем, более или менее знакомым с механизмами работы театров, было отлично известно, что набирают артистов по конкурсу, а не для того, чтобы занять свободный стул. И схема «убрать одного, чтобы взяли другого» не проходит никак. Этот другой должен будет пройти конкурс и оказаться лучшим из многих прочих участников. Гарантировать такой результат не может никто. Если, конечно, не будет предварительного звонка «сверху». Но влюбленные поклонницы ничего этого не знали и поверили своему кумиру на слово. Нателлу Давидовну и Анну поджидали возле подъездов, бросали им в спину злые оскорбительные слова, опускали в почтовые ящики письма отвратительного содержания, подбрасывали под двери квартир дохлых мышей и всякую гадость. В театре у Левшина тоже нашлось немало тех, кто встал на его сторону, и концертмейстеры постоянно ловили неодобрительные взгляды и слышали язвительный шепот у себя за спиной. Нателла воспринимала все эти выпады со стоическим спокойствием, хотя давление стало подниматься слишком часто и слишком высоко. Анечка оказалась менее крепкой и через несколько месяцев подала заявку на участие в конкурсе на место концертмейстера в Пермском театре оперы и балета, куда и уехала.

В Гнесинском училище Левшин не задержался, нашел покровителей в консерватории. Преподавать, конечно, уже не доверили, взяли иллюстратором. Но и там очень скоро пожалели о том, что проявили сочувствие к бывшей звезде. Опоздания на занятия, появление в классе в непотребном состоянии, жалобы со стороны студентов и преподавателей… Левшин опускался прямо на глазах, пил и скандалил все больше, работал все меньше. Последнее, что о нем известно Нателле Давидовне: Константин докатился до музыкального училища где-то за пределами Москвы, и больше она о нем не слышала.

Мог ли Константин Левшин ненавидеть Владилена Астахова и считать его первопричиной своей неудалой артистической судьбы? После конфликта с «Фаустом» красавец-баритон винил во всем концертмейстеров. По крайней мере, именно так выходило из рассказов супругов Дорошиных и Нателлы Орбели. Весь праведный гнев певца и все оскорбления направлялись на Анну и Нателлу Давидовну. О том, что Левшин пытался затравить и Астахова, разговоров вроде бы не было. Да, он за глаза обзывал его всевозможными нелицеприятными эпитетами, называл самозванцем, деревенским недоучкой, «козлетенорком», но лично против Владилена никаких выпадов не совершал. Шли годы, Левшин катился вниз по наклонной, а звезда тенора Астахова стремительно взлетала. Теперь уже именно он, а не Левшин был непременным участником правительственных и праздничных концертов, а с 1962 года – и телевизионных «Голубых огоньков». Теперь вокруг него стаями кружились поклонницы всех возрастов, его появление на сцене встречали овациями, его забрасывали цветами и сувенирами, искали знакомства с ним. Вполне вероятно, что прицел ненависти сместился в сторону Астахова, ведь все началось, по сути, не из-за излишней самостоятельности молодой Анны Труфановой и не из-за того, что Нателла Орбели не проинструктировала ее должным образом, а из-за того, что «этому выскочке» было, видите ли, неудобно петь.

Да, мотив, пожалуй, есть. Нужно копать дальше. «В смысле – глубже», – поправил сам себя Юрий Губанов.

Ноябрь 2021 года

Петр Кравченко

Вчера закончился октябрь… Последний день месяца получился странным. Они с Кариной честно болтались по Москве, исходили ногами множество улиц, переулков и бульваров. Около семи вечера зашли в какое-то недорогое заведение, взяли сэндвичи и странного цвета напиток под высокопарным названием «Домашний лимонад». Ноги гудели, очень хотелось скорее попасть домой и растянуться на диване. Еще час – и можно возвращаться. Понятно, что этот час они проведут, сидя за столиком, а потом, если Каменская разрешит, поедут на машине. Анастасия Павловна велела возвращаться не раньше восьми, и это значит, что до двадцати ноль-ноль Петр и Карина должны находиться в зоне видимости. Можно отправиться домой прямо сейчас, как раз к восьми и доедут, но мысль о том, что придется снова пользоваться ногами, вызывала ужас. Лучше уж поторчать на виду еще какое-то время, а потом сесть в автомобиль. Об обещанных котлетах по-милански придется, видимо, забыть. Ну, может, завтра…

Однако сообщение от Каменской пришло раньше, они даже по половине своих сэндвичей не успели сжевать. «На сегодня закончили, можете возвращаться. Завтра живите по своему графику, я напишу, если будут новости».

Вот так. Понятно, что ничего не понятно. Почему «на сегодня закончили»? Невидимый незнакомый Витя устал? Или у него возникли срочные дела? И что означает уклончивая формулировка «напишу, если будут новости»? Получается, Каменская может и не написать? Ничего не сообщить? Тогда ради чего они с Кариной сегодня бросили все намеченные дела и истаптывали в хлам ноги?

Петр собрался разозлиться, но почувствовал, что даже на эмоции у него не хватает сил. Только теперь он вдруг понял, в каком диком напряжении находился с того момента, как вышел утром из дома. Стоит сказать человеку, что не нужно или нельзя чего-то делать, как ему тут же начинает до судорог хотеться сделать именно это. Оказывается, заставить себя не оглядываться и вообще быть естественным – страшно трудная штука. Не делать того, что хочется, как выяснилось, куда сложнее, нежели сделать то, чего не хочется.

Карина вздохнула с облегчением, услышав, что «на сегодня закончили».

– Я как будто десяток вагонов разгрузила, – призналась она. – Вроде и не устала физически, ноги же тренированные, а сижу, как тряпичная кукла, даже спину выпрямить не могу. Какое счастье, что уже можно вертеть головой и рассматривать людей! Как ты думаешь, Петь, что нам завтра скажет Анастасия Павловна?

Ему очень хотелось быть оптимистичным, сказать подруге что-нибудь ободряющее, но сил не хватило даже на то, чтобы что-то сочинить. Поэтому Петр сказал то, что думал на самом деле:

– Скорее всего, она скажет, что Витя ничего и никого не обнаружил. Тот факт, что некий тип расспрашивал о тебе, не означает, что мы кого-то интересуем настолько, чтобы за нами следили. Так что сегодня мы с тобой пробегали впустую. И совершенно непонятно, что делать дальше. Снова ходить по городу? Или забить на все и продолжать жить своей жизнью? В общем, на интересные результаты я бы не рассчитывал.

Он ожидал, что Карина огорчится и еще больше сникнет, но она бодро допила остаток лимонада, со стуком поставила стакан на столик и взяла в руки телефон.

– Ну что, ищу машину?

Они вернулись домой и рухнули на диван, а ночью спали как убитые.

Это было вчера. А сегодня Петр проснулся ни свет ни заря с мыслью: «А что, если вчера все уже выяснилось? За нами действительно кто-то следил, и Витя его срисовал. Поэтому Каменская дала нам отбой. Но тогда как объяснить ее слова: «Я позвоню, если будут новости»? Разве обнаружение слежки – это не новость в ее понимании? Получается, пока что новостей нет». Выпростал руку из-под одеяла, дотянулся до телефона, проверил. Никаких сообщений за ночь не появилось.

Все это напоминало дурной сон. Ладно, фиг с ним, пусть будет что будет. Надо вставать, завтракать, просмотреть материалы и ехать к Губанову. Уже недолго осталось, старикан подобрался наконец к восьмидесятому году. К году, когда убили следователя Садкова.

Февраль 1980 года

Юрий Губанов

Шурик выполнил обещание, хотя и не так быстро, как надеялся Юрий.

– Что ж ты меня за нос водишь? – Голос в телефонной трубке звучал с насмешливым упреком. – Говорил, что ищешь приличного человека, а он – отпетый уголовник.

– Кто уголовник? – изумился Юра. – Ты о ком?

– О Левшине твоем, которого ты просил пробить.

– Да перестань, он же певец!

– Ну, может, и был когда-то певцом, а превратился в рецидивиста. Короче, слушай сюда: в шестьдесят четвертом – лишение свободы сроком на шесть месяцев по сто двенадцатой, отбывал в колонии общего режима, освободился в апреле шестьдесят пятого. В шестьдесят седьмом – семь лет по сто восьмой с отбыванием в колонии строгого режима. Скончался в семидесятом.

– То есть в ИТК во время отбытия наказания? – уточнил Юрий.

– Получается, что так. Обрати внимание: оба приговора вынесены Замоскворецким райнарсудом, то есть буянил этот деятель на одной и той же территории. Если окажется, что у него был любимый ресторан, в котором он оба раза кому-то рыло начистил, то с тебя бутылка.

Статья 112 Уголовного кодекса предусматривала ответственность за побои или легкие телесные повреждения, статья 108 – это уже тяжкие телесные. Разошелся Константин Левшин, однако! Интересно, на зоне он сам помер или ему помогли?

– Родственники у него остались?

– В Москве только бывшая жена, Левшина Ольга Аркадьевна. Адресок запишешь?

– А то!

Юра потянулся за ручкой и блокнотом.

Левшин, оказывается, склонен к агрессии и насилию. Интересно, с кем он подрался, да так, что аж на нары загремел? И не один раз, а целых два. Мог он убить Вадилена Астахова? Да запросто! И мотив есть, и характер соответствует. Надо ехать к его бывшей жене-вдове, постараться вытянуть из нее все, что можно.

* * *

Ольга Аркадьевна Левшина как-то не соответствовала своему жилищу. Просторная трехкомнатная квартира, обставленная добротной мебелью, с картинами на стенах и хрустальными люстрами под потолком, казалась чужеродной рамкой для этой маленькой худенькой женщины лет пятидесяти, немного скособоченной и заметно припадающей на одну ногу. Пегие от незакрашенной седины волосы до плеч, горькие складки, идущие вниз от уголков губ, не тронутых помадой. Юрий ожидал увидеть броскую красавицу, потому что кем же еще может быть избранница такого человека, как Константин Левшин.

– Проходите, – приветливо сказала хозяйка, приглашая Юрия в комнату. – Извините, у меня тут творческий беспорядок, я большей частью работаю дома.

На круглом столе в центре большой гостиной стояла портативная пишущая машинка, выглядевшая совсем крошечной рядом с высокими стопками книг и кучами бумаг. Юра уже знал, что Левшина – театральный критик, работает в журнале «Театр», пишет о музыке.

Едва услышав имя Астахова, Ольга Аркадьевна тяжело вздохнула:

– Я знала, что рано или поздно об этом спросят. Даже удивительно, что вы пришли ко мне спустя столько лет. Уверена была, что это случится намного раньше.

Юра замер. Неужели все так просто? Да нет, не может быть!

– И что вы ответите? – осторожно проговорил он, боясь спугнуть удачу.

– Да, это Костя его убил. Он сам признался.

Нет, нет, нет! Так не бывает! «Я сплю», – подумал Юра, чувствуя, что земля уходит из-под ног.

– То есть вы все эти годы знали, что ваш муж убил Владилена Астахова, и молчали?

Левшина посмотрела на него печально и обреченно:

– Не все так просто…

* * *

Ольга и Константин познакомились на премьере в Большом театре. Начали встречаться, очень скоро стали любовниками. Левшин незадолго до этого развелся с первой женой, Ольга была моложе и замужем побывать к тому времени еще не успела. Отношения складывались неровно, они то ссорились и расходились, порой надолго, то снова летели друг к другу. Она неплохо знала театральную среду и понимала, что быть женой артиста – не самый сладкий хлеб, поэтому к регистрации брака не стремилась. Ей вполне достаточно было любви к Косте. А любовь была, и такая сильная, что Ольга порой забывала и о достоинстве, и об уважении к себе самой. Она готова была прощать Левшину все, лишь бы он был с ней.

До ситуации с «Фаустом» все шло трудно, а вот после увольнения из Большого стало полегче. Ряды назойливых поклонниц начали быстро редеть, и все меньше и меньше оказывалось рядом с Костей женщин, которые бы отрывали его от Ольги. Левшин много пил, красота его тускнела не по дням, а по часам, чеканные черты лица расплывались, фигура становилась обрюзгшей, вместо густых волос цвета спелой ржи на голове жалко торчали сальные пряди, обнажавшие розоватые проплешины.

Ольга сказала себе, что ее задача – спасать. Спасать Константина от самого себя. Она переехала к нему, в эту шикарную по меркам того времени квартиру, выделенную баритону Левшину государством за активное участие во Всемирном фестивале молодежи и студентов: он так ярко, так заразительно исполнял песни на языках народов мира, что иностранцы его на руках носили. Ольга взяла на себя обязанности хозяйки, старалась следить, чтобы Костя уходил на работу трезвым, гладила сорочки, отпаривала брюки и пиджаки, пыталась проводить с ним все время, когда он не работал, чтобы не дать напиться. Порой у нее получалось, но чаще – нет.

Костя начал поднимать на нее руку. Стоило только ей заговорить о том, что нельзя столько пить, пора перестать обижаться на весь мир и нужно начинать заниматься вокалом, голосом, чтобы вернуться на сцену, – начинался скандал.

– У меня в глотке кусок золота, и никакая водка его не растворит! Если это золото никому не нужно, то я имею право жить так, как хочу, и пить столько, сколько хочу. Не смей мне указывать! – орал он.

Сперва домашние скандалы заканчивались тем, что он, прокричавшись, хлопал дверью и уходил, порой на несколько часов, а порой и до следующего дня не появлялся. Потом начал бить посуду. А потом и Ольгу.

Она терпела. «У него действительно кусок золота в глотке, – твердила она себе. – Моя обязанность – не дать ему пропасть. Я смогу, нужно только не опускать руки, не отступаться».

Когда Константин бывал в хорошем настроении, он распевался дома, и Ольга с отчаянием слышала, что сочный и объемный когда-то баритон звучал все хуже и хуже. Она ведь профессионально занималась оперным и музыкальным театром и хорошо знала, что без ежедневного упорного труда, без систематических грамотно построенных занятий ни один голос не сможет сохраниться сам по себе. В ответ на каждое ее замечание по этому поводу следовал очередной удар. Когда по спине, когда по плечу, но иногда и по лицу.

Первый удар Ольга вынесла молча: сорвался человек, это случайность, нужно простить и забыть. После второго начала собирать вещи. Константин плакал и умолял не бросать его: «Я без тебя пропаду, ты мой якорь, держишь меня в этой жизни, не даешь опуститься окончательно». Она поверила. Ну, просто очень хотелось поверить. «Костя хороший, – говорила себе Ольга, – он талантливый, он добрый. Он любит меня. Он без меня пропадет. Это все водка проклятая!»

Когда в шестьдесят четвертом Левшин избил ее прямо на лестничной клетке, соседи вызвали милицию. Легкие телесные повреждения – статья частного обвинения, и если потерпевший не хочет писать заявление, то уголовное дело не возбуждается. Ольга заявление написала, понадеявшись, что горький опыт хоть как-то образумит ее любимого. «Такой человек, его многие помнят, на зону не отправят, дадут условно, а ему будет урок, – говорил ей пожилой усатый следователь с усталым морщинистым лицом. – Попомните мое слово: всепрощение до добра не доводит. Ему же на пользу пойдет». Судья, молодая строгая женщина, однако, придерживалась других взглядов и срок дала реальный, не упустив из виду, что в прошлом у подсудимого уже была драка в общественном месте, за которую он понес наказание в административном порядке. Может, она не помнила такого певца и не знала, каким он был…

Услышав приговор, Ольга немедленно поставила вопрос о регистрации брака: в колонию на свидания любовниц не допускают, нужно быть официальной женой. Она ведь не бросит Костеньку, будет ездить к нему, посылки отправлять. Левшин сперва дулся, не хотел даже разговаривать о женитьбе на женщине, которая «его посадила», но быстро сообразил насчет свиданий, передач и посылок и согласился. Хотя беспокоился он главным образом о квартире: как бы не отобрали, пока он сидит, а потом в Москву не пустят. Лучше уж пусть Ольга будет законной женой и пропишется в его жилище, так оно надежнее. Пригласили работника ЗАГСа в СИЗО и все оформили.

Через полгода Константин вернулся. Озлобившийся и еще больше постаревший. Ему разрешили по-прежнему проживать в столице, за сто первый километр не выслали: статья не тяжкая, нашлись старые знакомые, которые походатайствовали. Устроился разнорабочим в музыкальный магазин. «Если уж таскать, так хоть пианино и виолончели с контрабасами, а не ящики с колбасой или водкой». Он умел только петь, но с судимостью путь и на сцену, и в учебные заведения был закрыт. Оставались, правда, рестораны, где вокалисты тоже могли найти свое место и где не смотрели на членство в партии и на чистоту перед законом. На ресторанный репертуар голоса у Левшина пока хватало, так что днем он работал в магазине, вечером услаждал популярными песнями и романсами слух жующих и выпивающих. Если гуляли гости из южных республик, то вечер получался «хлебным»: южане щедро платили за любимые песни, особенно исполненные на заказ. Период унылого безденежья, когда приходилось существовать только на зарплату иллюстратора, закончился, доходы от выступлений в ресторане позволяли поднять голову и почувствовать себя человеком. В принципе можно было бы и уволиться из магазина, но в трудовой книжке все должно быть в порядке, иначе привлекут за тунеядство. Книжка лежала в магазине, а в ресторане Левшин выступал «леваком» благодаря каким-то хитрым махинациям директора, бухгалтера и кадровика. Если вдруг что, то куда лучше числиться честным работягой-грузчиком, нежели сомнительным ресторанным певцом.

В тот год Константин все чаще и чаще говорил об Астахове, чей голос то и дело звучал по радио и по телевизору. И с каждым таким разговором злости и ненависти в Левшине прибавлялось, Ольга это отчетливо слышала.

Публика в том ресторане обычно бывала не абы какая. Денежная. Своя. Не только гости столицы, но и спекулянты, фарцовщики, «доставалы». Левшин обзавелся новыми знакомствами, а также новыми вещами, импортными, красивыми, модными. Стал чуть меньше пить и чуть больше следить за собой. Сердце Ольги радостно пело: наконец-то! Костя взялся за себя, понял, что дальше так жить нельзя, нужно становиться на ноги и возвращаться если уж не в профессию, то хотя бы в нормальную человеческую жизнь, в которой есть работа, семья, дом. Может быть, даже ребенок… От первого брака у Кости есть дочка, но он не видится с девочкой, не общается: его бывшая жена вышла замуж и уехала в другой город. Костя по дочке не скучает, даже не говорит о ней. Но если сейчас родится малыш, это может в корне изменить ситуацию. Костя встряхнется, оживет, почувствует интерес и вкус к семейной жизни. Ольге не особенно хотелось становиться матерью, тяги к материнству она не испытывала, но ради любимого, обожаемого, самого лучшего на свете Костеньки готова была родить и растить ребенка.

Она не знала, зачем Константин вдруг ни с того ни с сего отправился к Астахову на дачу: муж не имел обыкновения делиться с ней своими планами, даже не считал нужным ставить Ольгу в известность, куда идет и когда собирается возвращаться. Тем июньским днем летом 1966 года он вернулся домой на рассвете. Ольга не спала, ждала его, волновалась: а вдруг напился и опять попал в историю?

Лицо у Кости было странным. Такого выражения Ольга за все годы не видела, пожалуй, ни разу. Бледный, глаза сверкают огнем победителя, по движениям видно, что сильно пьян.

– Все! – объявил он, грузно плюхнувшись на стул. – Нет больше великого тенора Астахова. Кончился. Дышать стало свободнее.

Она испугалась. Принялась расспрашивать, задавала вопросы, теребила Костю, требовала рассказать, что случилось. Но его развозило прямо на глазах, и Левшин только повторял: «Кончился Астахов! Нет больше Астахова!»

«Это всего лишь пьяный бред», – говорила себе Ольга. Но через несколько дней стало известно о смерти известного певца. По официальной версии – скоропостижно скончался, но очень скоро в театральной и журналистской среде разнеслось, что милиция задает вопросы и кое-кого даже вызывают к следователю.

– Ты что-то натворил? – спрашивала она мужа. – Ну скажи мне, что случилось? Зачем ты ездил к Астахову? Ты имеешь какое-то отношение к его смерти? Он умер в тот самый вечер, когда ты был у него на даче. Скажи же хоть что-нибудь!

Ответов она не получала. И чем дольше Константин отмалчивался, тем яснее Ольга понимала, что все очень плохо. Ее муж – убийца.

Прошло, наверное, около двух недель, прежде чем она собралась с духом и спросила напрямую:

– Костя, это ты сделал?

И тут же получила увесистую пощечину.

– Заткнись, дура! Не смей больше никогда произносить это вслух! – зарычал Левшин.

Сомнений больше не оставалось. Костя убил Владилена Астахова, которого винил в своей разрушенной артистической карьере. Милиция рано или поздно обо всем узнает, и Костю посадят. На этот раз надолго. За убийство дают до пятнадцати лет. И поблажек ждать не придется, за плечами у Кости уже есть судимость, значит, он пойдет как рецидивист. Есть только один способ хоть как-то смягчить участь: явиться с повинной, все рассказать, покаяться. Тогда дадут поменьше. Если будет хорошо себя вести в колонии, то выпустят раньше, и у Кости еще будет возможность увидеть, как растет его ребенок. Да, ребенок. Ведь Ольга беременна, только мужу пока не сказала.

Когда она заговорила в первый раз, Левшин даже не дослушал – ушел, хлопнув дверью, и три дня где-то пьянствовал, не приходя домой. Во второй раз избил жену так, что пришлось вызывать скорую. Сломанные ребра, перелом бедра, черепно-мозговая травма. Заключение под стражу, следствие, суд, приговор: семь лет лишения свободы за причинение тяжких телесных повреждений, вызвавших стойкую утрату трудоспособности, прерывание беременности, а также утрату слуха.

Брак по инициативе Ольги был расторгнут еще во время следствия. И на свидания к Косте она не ездила, писем и посылок не посылала. Просто вычеркнула этого человека из своей жизни.

* * *

– …Но не из памяти, – горько усмехнулась Ольга Аркадьевна.

– Вы до сих пор его любите? – негромко спросил Юрий.

Брови женщины удивленно приподнялись.

– Что вы, конечно же нет. Я презираю себя за то, что столько лет прожила в слепоте, и сожалею, что прозрела так поздно. С врачами не повезло, они что-то не так сделали, переломы срослись неправильно. Сами видите, какая я теперь, еще и одно ухо не слышит. Глупо винить Костю, он был таким, каким был, и если бы я собралась с силами и ушла от него вовремя, то сейчас была бы здорова и, вполне вероятно, даже счастлива. Но я не ушла. Все носилась с идеей исправить что-то, починить, склеить, спасти… Сама виновата.

– Ольга Аркадьевна, почему вы не сказали следователю, что Левшин… что вам известно… ну, про Астахова?

Вопрос дался Юре с трудом. Ему казалось неприличным спрашивать жену, почему она не донесла на собственного мужа.

Левшина пожала плечами:

– Сначала было не до того. Вся в гипсе лежала, голова обрита и забинтована, тело болит – хоть криком кричи, пошевелиться невозможно. Думать я могла только об одном: как устроить так, чтобы меня с Костей больше ничего не связывало. Договорилась с врачами, они пригласили нотариуса и работника ЗАГСа, развод оформили прямо на больничной койке. По закону если один из супругов совершил тяжкое преступление, то его согласие и присутствие при расторжении брака не требуется.

– Да, я знаю, – кивнул Юра. – А потом? Когда самое трудное осталось позади?

– А потом я сказала себе, что Костя все равно будет сидеть. Так какая разница, за что? Наказание оно и есть наказание, и он его будет нести. Кроме того, я понимала, что если обвиню Костю в убийстве, то мне придется давать показания еще и об этом, встречаться с ним на очной ставке, потом на новом суде. Я бы этого не вынесла. Я потеряла ребенка. Потеряла здоровье. Я держалась из последних сил. Еще на одно следствие меня бы просто не хватило. Потом, спустя несколько лет, пришло сообщение, что Костя умер в колонии. А мертвых все равно не наказывают.

– Но вы ведь знали, что за убийство Владилена Астахова осудили другого человека. Невиновного.

– Осудили?

Удивление на лице Ольги Аркадьевны показалось ему совершенно искренним.

– Нет, я не знала, что кого-то осудили. Да и откуда мне было знать? Когда я вышла из больницы, все разговоры о том, что милиция что-то выясняет и кого-то пытается найти, уже стихли, про смерть Астахова никто и не вспоминал. Я была уверена, что убийство не раскрыли. Кажется, у вас это называется «висяк»? – она слабо улыбнулась. – Так обычно в фильмах следователи говорят. Потому что если бы раскрыли, то ко мне обязательно пришли бы задать вопросы про Костю. А ко мне никто не приходил.

– Потому и не приходили, что на Константина никто не подумал. Обвинили совсем другого человека, который ни в чем не виноват.

Ольга опустила голову.

– И что с ним стало? Сидит? – спросила она глухо.

– Умер, – коротко ответил Юрий. – Его признали невменяемым, отправили в психиатрическую спецбольницу, залечили до полного отупения. Через пять лет отпустили домой, он уже мало что соображал, ушел в лес зимой, заблудился, замерз и умер. Если бы вы тогда…

Левшина подняла на него глаза, полные слез.

– Если бы вы были на моем месте тогда, то неизвестно, как поступили бы. Не судите о других людях, если не побывали в такой же ситуации, как они, – сказала она сдавленным голосом. – Вы хотите, чтобы я почувствовала себя виноватой еще и в этом?

Да нет же, господи! Виноват дядя Миша, который, не имея к тому оснований, возомнил себя великим Шерлоком Холмсом и Эркюлем Пуаро одновременно. И, наверное, следователь тоже виноват, потому что на него давили сверху и нужно было кровь из носу обеспечить раскрытие и расследование убийства Астахова, а тут уж все средства хороши. Не подсуетился бы дядя Миша – кого-нибудь другого выцепили бы и посадили, такого же невиновного, как Славкин отец. А кого винить? Оперов, не особо грамотных и мало знающих? Так низкий уровень образованности – не их вина. Когда виноваты все по чуть-чуть, на самом деле не виноват никто. Это только у успехов много отцов, а поражение – всегда сирота.

Как-то это неправильно выходит…

– У вас есть фотографии того периода, когда вы были с Левшиным? – спросил Юра.

Лицо Ольги Аркадьевны исказила гримаса презрения.

– Выбросила. Все до единой. Эту страницу своей жизни я закрыла окончательно. Мне не нужны фотографии, которые будут напоминать мне о моей глупости и моем позоре. Достаточно того, что я прекрасно все помню. Но необходимые уроки я извлекла, можете не сомневаться. Видите, я даже без всякого стеснения рассказываю вам свою некрасивую и печальную историю. Жизнь с Костей научила меня, что самое опасное – это врать себе самому и не видеть того, чего видеть не хочется. Мне было очень больно тогда, но зато я стала сильной теперь. С виду-то я калека, – она устремила на Юрия прямой взгляд, который показался ему бездонным, – но внутри кремень. Во всем есть свои положительные стороны.

Он хотел было запротестовать, вежливость и хорошее воспитание требовали немедленно кинуться опровергать слова насчет калеки, мол, никакая вы не калека, вы очень привлекательная женщина, и хромота почти совсем незаметна… Но понял, что с Левшиной это не нужно. Можно все испортить. Ольга Аркадьевна явно не из тех людей, которые могут растаять от лживых уверений. Она знает правду о себе и не делает попыток ее скрывать. Неумелые потуги выдавить из себя комплимент она расценит как оскорбление.

– Если понадобится, вы готовы дать показания о Левшине? – спросил Юра на прощание.

– Безусловно. В любой момент, – твердо ответила Ольга Аркадьевна. – Даже если бы Костя был все еще жив, я бы согласилась, потому что достаточно окрепла, чтобы не бояться встречи с ним.

* * *

На вокзале Юрию пришлось больше трех часов простоять в очереди в билетную кассу. Если бы он ехал в служебную командировку, зашел бы к коллегам в линейный отдел, показал командировочное предписание, и через полчаса билет лежал бы у него в кармане. Но сейчас он был обыкновенным частным лицом, так что придется стоять в общей очереди. Конечно, обратись он в милицию на вокзале, ему помогли бы, вопросов нет. Но Юре Губанову было неудобно: попахивало злоупотреблением. Он все-таки не на службе и поездку затеял в своих личных интересах.

– На завтра билетов нет, – равнодушно ответила девушка в кассе, когда дошла наконец очередь.

– А на послезавтра?

– Плацкарт, верхнее боковое место. Будете брать?

– Буду. – Он протянул в окошечко деньги.

Юра точно знал, что на самом деле есть билеты и на завтра, а на послезавтра – не только верхние полки в плацкартном вагоне, но и нижние, и в купе. Это бронь, как официальная, для начальства и важных чиновников, так и неофициальная, «для своих», готовых переплачивать мимо кассы. Но верхнее боковое место в плацкарте – тоже годится, в конце концов, ехать всего одну ночь, а по деньгам выходит дешевле, чем в купе.

Дома он по давно заведенной привычке положил перед собой лист бумаги и начал составлять список того, что нужно взять с собой. Сначала в список включается все, что приходит в голову, потом вычеркивается то, без чего можно обойтись. Поездка может затянуться на неопределенный срок. Сперва он поедет в Рыбинск, в колонию строгого режима, где отбывал наказание Константин Левшин. Отец помог организовать телефонный звонок «куму» – заместителю начальника колонии по оперативной работе, который согласился встретиться с Юрой Губановым и поговорить. В этой части все более или менее предсказуемо, а вот дальше – непонятно. Почти наверняка придется ехать еще куда-то, и неизвестно, как далеко. В какие края? Туда, где еще холоднее, чем в феврале в Москве и Рыбинске? Или туда, где теплее? Сколько времени займет дорога? И сколько времени придется потратить на поиски нужных людей? Сколько пар носков и смен белья брать с собой? Нужен ли самый толстый теплый свитер или, наоборот, взять тоненький джемпер?

Отец пришел домой около десяти вечера.

– Ужинать будешь? – спросил Юра. – Я картошку сварил и поставил в подушки, должна быть еще теплой.

– Спасибо, сынок, я не голоден.

Значит, был у «своей», там его и покормили. Интересно, какая она? Об этой женщине Юра знал совсем немного, только то, что немногословный отец считал нужным рассказать. Попросить, что ли, отца познакомить их? Она такая же красивая, как мама? Впрочем, мама давно уже не красавица, какой Юра помнил ее с детства.

– Собираешься куда-то ехать? – Отец кивком головы указал на список, лежащий перед Юрой.

– В колонию, где Левшин отбывал. Хочу поговорить с опером, выяснить, с кем Левшин корешился, кому доверял. Потом поеду искать этого человека. Вдруг Левшин ему признался? Лишнее свидетельство пригодится.

– О том, как Левшин умер, тоже будешь спрашивать?

– Нет, – Юра недоуменно посмотрел на отца. – А разве нужно? Это имеет значение?

– Не думаю, сынок. Я как раз хотел тебя предупредить, чтобы ты в это не лез. Знаешь, смерть осужденного на зоне – штука нехорошая. Отписались, что несчастный случай или естественная смерть от болезни, – значит, так тому и быть. Лишние разбирательства никому не нужны. И если там не все чисто, а ты начнешь задавать вопросы, с тобой просто не станут разговаривать, и ты не узнаешь того, за чем приехал.

– Ага, – рассеянно отозвался Юра.

Он еще раз пробежал глазами исчерканный листок, обвел кружочком номер пункта, под которым значились кипятильник и большая пол-литровая эмалированная кружка: мало ли в какую дыру его занесет. Вода-то точно будет, а вот стакана может и не оказаться, командировочный опыт у Юрия Губанова уже имелся.

– Нина звонила, спрашивала, когда ты придешь, – сообщил он, не отрывая глаз от списка.

– Что-то случилось? – забеспокоился отец.

– Она не сказала, но голос был расстроенный. Мне даже показалось, что она плакала.

– Я ей перезвоню.

Через десять минут явилась Нина, источая ледяную ярость, и с таким остервенением сорвала с себя шубку из искусственного меха, что одежка чуть не треснула. Маленькая Светочка была на пятидневке, так что любимая тетушка могла позволить себе уходить из дома сколь угодно поздно.

– Эта сволочь хочет развестись, – ровным голосом сообщила Нина, стоя на пороге комнаты.

Юра внимательно посмотрел на сестру отца. Глаза воспаленные, красные. Значит, и вправду плакала. Но сейчас в ее голосе нет слез, губы твердо сжаты, ни один мускул не дрогнет.

Отец подскочил к ней, обнял за плечи, потянул к дивану, пытаясь усадить.

– Постою, – бросила Нина. – Насиделась, пока переживала первый шок. Даже належалась.

Ее лицо исказила усмешка.

– У него, видите ли, сделалась необыкновенная любовь. А наш брак, видите ли, был ошибкой. И он, понимаете ли, такой честный и порядочный, не считает возможным меня обманывать и изменять мне, он хочет, чтобы все было открыто и без обмана. Ну, и что скажете?

Юра растерянно молчал, он совершенно не представлял, как себя вести в такой ситуации, что говорить и что делать. Утешать? Обещать помочь? Костерить неверного мужа последними словами и уверять тетку, что такой муж ей не нужен и все к лучшему?

Отец нашелся первым.

– А что тут скажешь, Ниночка? Любовь – она и есть любовь. Это в каждой семье может случиться.

– Угу, особенно в нашей, – ехидно отозвалась Нина. – У тебя-то уж точно, братец. Только ты не бросил жену с ребенком, дотянул до Юркиного совершеннолетия. А Пашка никакой ответственности за Светочку не чувствует. Любовь у него, едрен-батон. А мне что теперь, одной дочку тащить?

Отец погладил сестру по плечу, отошел, сел на диван, потом снова встал.

– Не могу разговаривать сидя, когда ты стоишь. Нина, сядь, пожалуйста, а?

Неожиданно Нина расплакалась.

– Если я сяду, то всю злость растеряю, – всхлипывала она. – Не хочу, чтобы вы меня жалели.

Но ее все-таки удалось усадить за стол, заваленный «мужскими» погремушками из дерева и металла: брусочками, пружинками, радиодеталями, транзисторами, инструментами. Юра деликатно ушел в свою комнату. По возрасту Нина могла бы быть его старшей сестрой, и тогда он имел бы полное право поучаствовать в разговоре. Но она – тетка, хоть и не любит это констатировать. Она сестра отца, относится к старшему поколению, а Юра – к младшему. Грань, конечно, тонкая, но ощутимая.

В хрущевках стены хлипкие, и ему в своей комнате было все слышно, тем более ни отец, ни Нина не пытались понизить голос, разговаривали как обычно.

– Ниночка, но вы же все равно живете плохо, я это давно вижу, – ласково говорил отец. – Пусть уходит, пусть живет, с кем хочет.

– А мне прикажешь становиться матерью-одиночкой, да? Мне на работе все бабы завидовали: муж – артист, настоящий, из театра. А теперь что? Будут радоваться и злословить. Не хочу так.

– Да наплюй ты на баб своих!

– Тебе легко говорить! Надо мной и так подсмеивались, что я всех женихов отшивала и долго замуж не выходила. Говорили: Губанова принца на белом коне ищет, да никак не доищется. Я же до тридцати лет в девках сидела, курам на смех! Все бабы уже детей понарожали, а я все выбирала, выбирала… Выбрала, называется! Теперь будут пальцем показывать и издеваться.

– Слушай, ну нельзя же так! – даже через стену Юре слышен был укор в голосе отца. – Цепляться за брак только для того, чтобы на работе завидовали? Ты сама себя слышишь, сестренка? Да, у вас с Павлом была любовь, это все видели, и мама, слава богу, успела порадоваться за тебя, но теперь-то что?

– Я его люблю! – вдруг завыла Нина так громко, что Юра невольно вздрогнул. – Люблю! Жить не могу без него!

Она разрыдалась отчаянно и надрывно. Юра попытался представить, что сейчас делает отец. Гладит ее по голове? Держит за руку? Или просто сидит и ждет, когда взрыв эмоций пройдет?

– Что мне делать, Коля? – заговорила Нина, немного успокоившись. – Как жить дальше?

– Отпусти его. Не унижайся. Смирись с тем, что все давно прошло, ты ему не нужна, он тебе изменяет на каждом шагу, это очевидно даже такому молодому сопляку, как Юрка.

– И Юрке тоже? – уныло спросила Нина. – Вот черт… Я надеялась, что хоть с виду мы выглядим прилично. Думала, если внешне все нормально, то протянем еще сколько-то лет. У тебя же получилось, так почему у меня не получится?

– Нинуля, у нас с Ларой получилось, потому что мы не любили друг друга, но при этом оба стремились сохранить если не брак, то хотя бы видимость брака. Ради Юрки, ради маминого спокойствия, ради моей карьеры. Понимаешь? Оба! А твой муж к этому не готов. Ты-то готова, как я понимаю, а он – нет. Его карьере ничего не угрожает, он и так на третьих ролях в своем театрике и выше уже не поднимется, так что от развода при несовершеннолетнем ребенке в его жизни ничего не изменится. Хорошо, что ты его не прописала к себе. Пусть возвращается в свою коммуналку и наслаждается жизнью, если его так приперло с любовью. Твоему служебному росту этот развод тоже не повредит, ты остаешься с ребенком.

Она вздохнула:

– Значит, ты считаешь, что бороться нет смысла?

– Никакого, – решительно ответил отец. – Не любит – значит, не любит. На этом можно ставить точку.

Ох, сколько раз Юра Губанов слышал эти заезженные слова «бороться за любовь»! И никогда не понимал их смысла. Бороться за любовь – это как? Если двое любят друг друга, но какие-то обстоятельства мешают им быть вместе, то преодоление таких обстоятельств и есть борьба за любовь, то есть за право быть с тем, с кем ты хочешь быть. Это единственный вариант, который устраивал Юру. Все прочие казались ему нелепыми. В чем должна состоять эта пресловутая борьба, если один любит, а другой – нет? В том, чтобы заставить полюбить? Или такой, например, вариант: человек любит, потом по мере хода времени узнает своего любимого ближе, понимает, что он совсем не такой, каким казался прежде, и начинает любить его меньше или совсем перестает любить. Но очень хочется вернуть те счастливые дни, когда чувство заполняло его целиком, хочется вернуть ту любовь, и начинается работа по переделке либо того, кто не оправдал доверия, либо себя самого. На что-то закрыть глаза, для каких-то поступков придумать красивые оправдания, тешить себя ложными надеждами. Или ставить перед собой недосягаемые цели «спасти», «вытащить», как это было у Ольги Аркадьевны Левшиной.

Натренированный четырьмя годами юридического образования мозг тут же выдал формулу: «Бороться за право быть с любимым – правильно. Бороться за любовь – глупость».

Некоторое время за стеной висело молчание.

– Ты посмотри, в кого я превратилась, – снова заговорила Нина. – Помнишь, какая я была до родов? А теперь что?

Это верно, тетушка сильно раздалась, из аккуратненькой соблазнительной пышечки превратилась в здоровенную бабищу.

– Зато у тебя есть Светочка.

– Это верно. Девочка моя, радость моя. – Голос Нины зазвучал мягко и ласково. – Слушай, Коля, а может, мне уехать?

– Куда?

– Да какая разница куда? В любой другой город. Начать все сначала.

– Что начать? У тебя здесь репутация, наработанная годами, тебя знают, тебя уважают, ценят. Некоторые даже боятся. Не хочешь, чтобы бабы злословили? Ну переведись в район, их в Москве больше тридцати, выбор огромный. С городского уровня, конечно, уходить жалко, я понимаю, но если тебя волнуют сплетни, то… Перевести тебя на министерский уровень я не смогу, моих возможностей не хватит, ты слишком молодая для таких должностей.

– Я не выживу без Паши, – снова простонала Нина. – Я так его люблю!

– Слушай, сестричка, разберись, наконец, со своими мыслями. – Голос отца зазвучал сердито. – У тебя в голове полная каша! То ты его любишь, то беспокоишься о том, что скажут твои бабы на работе. Что для тебя важнее-то? Ты уж определись как-нибудь.

Отец и тетка еще долго разговаривали, Нина постепенно становилась спокойнее и даже пару раз пошутила. Юра улегся на свой диванчик с книжкой и незаметно задремал.

Ноябрь 2021 года

Петр Кравченко

Пока он ехал в метро – заново пересмотрел последние записи и подготовленные для сегодняшнего дня вопросы. И опять навалилась тоскливая пыльная скука. История с убийством следователя Садкова с каждой минутой блекла и теряла привлекательность, казалась неинтересной и ненужной. Зато подробности функционирования тогдашней милиции будоражили воображение и порождали странное, совершенно неожиданное для Петра желание написать настоящий большой роман, эдакую семейную сагу про несколько поколений тех, кто посвятил свою жизнь борьбе с преступностью. Начать, например, с Октябрьской революции, показать все сложности и перипетии, трагические ошибки, сломанные судьбы, карьерные взлеты и падения, надежды и разочарования. Все это выглядело куда заманчивее, чем документальное описание гибели сотрудников «на боевом посту». Может, бросить эту затею? Конечно, жаль проделанной работы, потраченного времени, вложенных усилий…

За пару кварталов до дома Губанова Петр вдруг увидел Светлану. Женщина вышла из арки, неся в руках тяжелые на вид пакеты. Неужели она живет так близко от своего дядюшки? А у Петра отчего-то сложилось впечатление, что это не так…

Он прибавил шагу, догнал ее, забрал пакеты, которые и в самом деле весили немало.

– Ездила на рынок, накупила всего, – объяснила Светлана. – Машину приходится ставить в том дворе, это единственное доступное место во всей округе, возле дома никак не получается, вы сами видите, там одни платные парковки, а близлежащие дворы – со шлагбаумами, чтобы чужие не заезжали.

Петр решил задать наконец вопрос, который мучил его с самого начала, но спросить он почему-то стеснялся.

– Вы каждый день приезжаете к Николаю Андреевичу?

– Конечно. А что?

– Но почему? Он вполне сохранный, по крайней мере, с виду, самостоятельный, на ногах. Может сам себя обслуживать. Вам же, наверное, трудно вот так…

Светлана чуть замедлила шаг.

– Дядя Коля для меня как отец. Родного отца я не помню, родители развелись, когда я была совсем маленькой, только-только в садик пошла в три года. А дядя Коля всегда был рядом. Теперь он старый, и я за него боюсь. У него очень плохо со здоровьем, пусть его показное благополучие вас не обманывает. Каждый день, когда открываю дверь в его квартиру, с ужасом представляю, что вот я сейчас войду – а он… ну, вы понимаете.

Было видно, насколько невыносимо для нее произнести страшные слова.

– Но Николай Андреевич еще весьма бодр, – возразил Петр. – И выглядит прекрасно.

– Вы ошибаетесь, – Светлана заговорила тише и медленнее. – Это он для вас изображает бодрость, силу духа и ясный ум. Ему очень хочется, чтобы вы приходили, разговаривали с ним, задавали свои вопросы и слушали. Знаете, это очень страшно: понимать, что ты прожил долгую честную жизнь, которая никому не интересна, не важна. И все, что для тебя имело значение, было ценно и дорого, сегодня никому не нужно. Дядя Коля умный человек, он мог бы рассказывать все это мне, но он знает, что у меня другая профессия и я буду слушать его исключительно из вежливости. А вы пришли к нему сами, сами задаете вопросы, вам его рассказы нужны для работы. И он цепляется за вас как за лучшее лекарство. Я же слышу и то, о чем вы спрашиваете, и то, что он говорит. Девяносто процентов этой информации вам не нужны, он это прекрасно понимает, но не может отказать себе в удовольствии еще раз прожить свою профессиональную жизнь, пусть даже только на словах, и ощутить собственную нужность. Он не хочет показать слабость и дряхлость, чтобы не спугнуть вас, Петя.

– А на самом деле?..

Светлана вздохнула:

– На самом деле он уже уходит. Вглубь себя. Подальше от этой жизни, с которой он прощается. Ему осталось недолго.

– Как вы это видите? По каким признакам?

– Равнодушие ко многому, что раньше вызывало бурные эмоции. Отстраненность. Отрешенность. Я же помню, каким дядя Коля был взрывным, когда я была маленькой! – Она слабо улыбнулась. – Как гневался, повышал голос, как яростно спорил с сыном, с дядей Мишей, с моей мамой. Теперь он тихий и безразличный. Он тускнеет день ото дня. И я понимаю, к чему все идет.

Сердце у Петра сжалось. Все это так печально… И пусть Николай Андреевич Губанов не боролся с преступностью в буквальном смысле слова, не ловил бандитов, не сидел в засадах, не придумывал хитрые оперативные комбинации, пусть он служил по линии кадров, но у него были принципы, были идеи, цели, и он шел к ним, добивался, вкладывал душу в свою работу.

* * *

В разгар беседы пришло сообщение от Карины: «У нас будут гости в 7 вечера». Значит, у Каменской есть какие-то новости. И она почему-то решила прийти к ним сама. Что это означает?

Тревожные мысли отвлекли Петра, и он прослушал, что говорил в это время старик Губанов. Пришлось извиниться и переспросить. Николай Андреевич досадливо поморщился и укоризненно покачал головой:

– Я говорю: сейчас модно ругать тогдашний КГБ, и есть за что, само собой, но и у них бывали проявления человечности. Вот, к примеру, как раз тогда, в начале восьмидесятого года, решался вопрос о высылке Сахарова, так именно Андропов настоял на том, чтобы отправить его не в Сибирь, а в Горький, где климат такой же, как в Москве, все-таки речь шла о немолодом и нездоровом человеке. Хотя на том, что Сахарова необходимо удалить из столицы, говорил тот же Андропов. Это я к тому, что многие вещи кажутся очевидными издалека, а когда присмотришься поближе – все не совсем так оказывается. В каждом человеке столько всего намешано… Но война Андропова и нашего министра Щелокова шла, конечно, не на жизнь, а на смерть. Андропов хотел, чтобы КГБ надзирал за МВД в плане совершения преступлений нашими сотрудниками, а Щелоков отвечал, что в МВД достаточно квалифицированных оперативников, которые прекрасно сами могут выявлять преступников в своей среде.

– А как же служба собственной безопасности?

– Так это все уже потом сделали, а в восьмидесятом никакого УСБ и в помине не было. Вот потому война и шла. Не любили мы с Комитетом друг друга, ох не любили, – Губанов коротко хихикнул и слизнул с краешка губ выступившую слюну. – Но простой народ, само собой, ничего этого не знал. В самом конце восьмидесятого года, в декабре, произошло знаменитое убийство на «Ждановской», так его засекретили до такой степени, что вообще люди ничего не знали, пока перестройка не началась. Десять лет молчали! А все почему? Потому что убитый – пьяный майор КГБ, а убийцы – пьяные сотрудники линейного отдела милиции. Увидели легкую добычу, затащили в служебное помещение, обобрали, избили, тут же начали распивать коньяк, отнятый у комитетчика, пока тот избитый валялся рядом. Потом сообразили, что сделали что-то не то, испугались, позвонили своему начальнику. Сотрудникам МВД было в то время категорически запрещено задерживать сотрудников КГБ. Ни при каких обстоятельствах нельзя было. А эти придурки вон чего натворили, комитетчик-то им сто раз успел сказать, кто он такой. И удостоверение у него в кармане было. Начальник примчался, начал соображать, как замести следы. Погрузили бедолагу в машину, вывезли за город, добили железной арматурой и бросили на Егорьевском шоссе. Какой-то случайный прохожий его нашел, вызвал скорую и милицию, потерпевший был еще жив, но через несколько дней умер в больнице.

Да, эту историю Петр знал, о ней было много публикаций, даже книги написаны и фильмы сняты. В который уже раз за последние месяцы он подумал о том, до какой степени изменилась жизнь всего за несколько десятилетий. Сейчас ничего не скроешь, что бы и где бы ни случилось – обязательно найдется кто-то, кто снимет на телефон и выложит в Сеть или напишет пост о том, что знает, видел или слышал. Утаить такой скандал в нынешнее время просто немыслимо. Да, можно наврать что угодно, объясняя произошедшее, и даже найдется немало тех, кто поверит в эти объяснения, но скрыть сам факт уже нереально. А всего каких-нибудь сорок лет назад можно было держать в неведении целую огромную страну.

– Ну, тут уж КГБ вовсю разошелся, – продолжал Губанов. – Если до того момента Щелокову как-то удавалось сдерживать напор Андропова и не пускать комитетчиков в свою вотчину, то теперь началось широкомасштабное расследование против сотрудников МВД, особенно тех, кто повыше чином. Генпрокуратура их поддержала. Много всего выявили, что греха таить, массовые злоупотребления, превышение полномочий, даже чистая уголовщина – грабежи, разбои, убийства. Куча увольнений после этого, само собой. Ну и у нас, в кадровой службе, переполох и сплошные взыскания, мол, не обеспечиваем должный уровень отбора кадров, не проводим полноценных проверок, не контролируем низовые подразделения, которые набирают в свои ряды всех кого ни попадя. Лично для меня то время было ужасным, скажу честно. Мне казалось, что я несу ответственность за все это безобразие. А ведь только в начале восьмидесятого года сам Щелоков жал мне руку и благодарил за проделанную работу, за мой многолетний труд. И я искренне гордился тем, что сумел вместе с товарищами по работе пробить идеи повышения образовательного уровня наших сотрудников, разрабатывал планы открытия Высших школ, утверждал штатные расписания учебных заведений. Смотрел на своего сына и говорил себе: вот он, тот сотрудник уголовного розыска, о котором я мечтал, когда начинал все это. Думающий, самостоятельно мыслящий, эрудированный, открытый новым знаниям, отлично подготовленный. И не один мой Юрка таков, их много и с каждым годом становится все больше. У меня все получилось, и я был счастлив. Да только недолго мое счастье продлилось, всего-то год с небольшим, пока убийство на «Ждановской» не раскрыли. А потом началось такое, что рассказывать тошно…

Петр разрывался между необходимостью напомнить старику, что речь должна идти как раз о восьмидесятом годе, а не о «потом», и желанием узнать те детали, о которых «рассказывать тошно». «Да что ж я как в проруби-то болтаюсь, – сердито подумал он. – Никак не могу решить, что важнее и нужнее: нынешняя работа или та, которая задумана и которая так манит меня. Настоящая обезьяна из анекдота, которая мечется между двумя рядами и не может определиться, умная она или красивая».

Неожиданно в голову пришла компромиссная мысль: скандал, который разгорелся после убийства следователя Садкова и о котором упоминал судья Екамасов, остался в тени и не был предан огласке по тем же причинам. Поэтому нет ничего плохого в том, чтобы послушать про то, что случилось «потом».

* * *

– Вот он, красавчик, любуйтесь.

Каменская повернула айпад так, чтобы Петру и Карине было хорошо видно изображение.

– Знакомое лицо?

Петр всмотрелся внимательнее. Нет, он этого парня никогда не видел. Лет 25–28 на вид, очки, бейсболка, джинсы, кроссовки, небольшая сумка на длинном ремне. По описанию – в точности тот, о ком рассказывала соседка с первого этажа.

Он перевел взгляд на Карину, боясь увидеть в ее глазах узнавание. А вдруг она его обманула? Вдруг действительно с кем-то познакомилась, позволила проводить себя, а теперь валяет дурака? Но на лице девушки он прочел только спокойное недоумение.

– Никогда его не видела. А ты, Петя?

– Я тоже не видел. А кто это, Анастасия Павловна? Вы узнали, кто он такой?

Каменская рассмеялась:

– Петенька, Витя отличный опер, но он не волшебник. Он всю ночь не спал, отсматривал запись, некоторые места – не по одному разу, чтобы быть точно уверенным. Он, знаете ли, из тех людей, которые ужасно боятся ошибиться, поэтому без конца перепроверяют сами себя.

По квартире разливался запах творожной запеканки с ванилью – фирменного блюда Карины. Она добавляла в творог изюм, цукаты, что-то еще замысловатое, и вкус получался насыщенным и изысканным. Такой чудесной запеканкой она баловала Петра не часто, но сегодня расстаралась в честь гостьи.

Карина посмотрела на часы.

– Еще десять минут – и будет готово. Анастасия Павловна, а зачем запись, если ваш Витя все равно ходил за нами целый день и все видел своими глазами?

– Я же объясняю: он очень боится ошибиться. И по опыту знает, что такое ошибки восприятия и усталость внимания и как дорого они порой могут обойтись. Поэтому он обратился к нужному человеку и одолжил у него нужную технику, которую прикрепил на свою одежду в нужном месте. И, кстати, правильно сделал, потому что одними глазами, без записи, он бы кое чего не заметил.

– Чего? – с жадным любопытством спросили Петр и Карина одновременно.

– А вот взгляните.

Каменская посмотрела в листочек, на котором были выписаны какие-то цифры, потом пальцем перевела курсор на нужное место.

– Вот ваш наблюдатель получил какое-то сообщение, достал из кармана телефон, прочитал, но отвечать не стал и телефон убрал. Так?

– Так. И что?

Она снова посмотрела на листок, и Петр понял, что на нем указаны нужные координаты в записанном видео.

– Ему звонят, он отвечает на звонок, разговор очень короткий. Достал телефон, сказал несколько слов, телефон убрал. Так?

– Ну да. И в чем прикол?

– Терпение, Петя. Витя всю ночь это терпение проявлял, проявите и вы, хотя бы из уважения к чужому труду.

Анастасия Павловна повторила процедуру раз двадцать: смотрела на листок, находила место на записи, заставляла их смотреть, комментировала. На всех кусочках видео неизвестный наблюдатель либо читал сообщения и на некоторые из них отвечал, либо отвечал на звонки, но подолгу ни с кем не разговаривал, произносил буквально несколько слов. Петр совершенно не понимал, к чему все это, но добросовестно смотрел: он слишком хорошо помнил, как Каменская работала вместе с ним над делом Сокольникова. Она давала ему кучу заданий, которые казались дурацкими и не имеющими отношения к сути проблемы, а потом оказывалось, что все было не зря и он напрасно злился. И только на последних трех отрывках парень в бейсболке звонил кому-то сам.

– Ну, что скажете, друзья мои? – весело спросила Каменская.

Петр призадумался. Он понимал, что вопрос задан не просто так, но ответа у него не было.

– А чего ему так редко звонят? – вдруг спросила Карина. – И сообщений маловато. Как-то это несовременно. У нормального мужика его возраста должно быть раз в десять больше сообщений и звонков. А сам он вообще позвонил только три раза. Странный тип, прямо бирюк. Я думала, такие уже давно вывелись, как мамонты.

Каменская одобрительно кивнула:

– Хороший вопрос. На самом деле он пользовался телефоном гораздо чаще, чем я вам показала, просто не всегда он при этом стоял лицом к камере. Те отрывки, где он стоит спиной или боком, то есть телефон не виден, я пропустила. Ладно, не буду вас истязать, десять минут прошли, запахи стоят такие, что никакие нервы не выдержат. Кариночка, давайте ужинать, а вы оба подумайте, пока будете есть. Если ничего не надумаете, я сама все покажу, и тогда уже будем думать все вместе.

Запеканка получилась, как всегда, восхитительной, а вот работа мысли оставляла желать лучшего. Петру ничего умного в голову не приходило. Ну, пользуется человек мобильным телефоном, и что? Да, принимает звонки чаще, чем звонит сам, но это совершенно понятно: если перед ним стоит задача наблюдать за кем-то, то он и наблюдает, а не звонит по каждому поводу. Отвечать на звонки порой действительно необходимо, чтобы люди не беспокоились, а вот отвлекаться от дела и самому звонить не следует без крайней необходимости. Что же Каменская имела в виду? Над чем ломал глаза неведомый старательный Витя?

Тарелки опустели, на столе появились чашки с кофе и круглая деревянная доска с сырной нарезкой, крупными виноградинами и тоненькими ломтиками груши. Карина каким-то образом всегда умудрялась, купив продуктов на три копейки, сервировать еду под стать иному ресторану.

– Надумали что-нибудь? – спросила Анастасия Павловна. – Нет? Смотрите, дети мои: вот наш мальчик принимает звонок, отвечает, убирает телефон. Хорошо посмотрели? А теперь наблюдайте, как он звонит сам.

– Бли-ин! – выдохнул Петр. – Это же другой телефон! Лежит в другом кармане, и модель другая. И что, так все время?

– Ага, – кивнула Каменская. – Звонки и сообщения принимаются на смартфон, который лежит в правом нагрудном кармане, а звонит он по древней копеечной раскладушке, которую носит в левом боковом. Еще что-нибудь заметили? Давайте покажу еще раз. Три с правого и три с левого.

Петр напряженно вглядывался в экран. Да, действительно, телефоны разных поколений. Изображение мелкое, снимали издалека, и нужно было очень постараться, чтобы это рассмотреть.

– Кажется, у него на левом телефоне быстрый набор, – неуверенно произнесла Карина. – Или мне показалось?

Каменская тихонько захлопала в ладоши, выражая одобрение.

– Так и есть. Только с Витиным терпением можно было выцепить такую деталь. Я вам показала лишь выбранные кусочки, и то вы с первого раза не заметили, а представьте, сколько труда потребовалось, чтобы высмотреть такую мелочь в девятичасовой записи. Идем дальше. Обратите внимание, когда именно, в какие моменты он звонил сам.

– Последний кусочек видео – это кафе, где мы сидели уже вечером, – сразу ответила Карина. – Устали, как собаки, если честно.

Да, последний эпизод со звонком – это точно то кафе, Петр хорошо помнил аляповатую картину, висевшую за барной стойкой, в коридорчике, который вел к туалетным комнатам. А вот предыдущий звонок, второй по счету, был сделан на Миусском кладбище.

– Правильно, – сказала Анастасия Павловна. – И не абы когда, а именно тогда, когда вы стояли у захоронения семьи Губановых. И это мне не нравится.

– Почему? – спросил Петр.

– Потому что если бы он должен был регулярно отчитываться о том, где вы находитесь и что делаете, то позвонил бы с кладбища куда раньше. На записи видно, что вы провели там как минимум полтора часа, прежде чем подошли к Губановым. Чего он ждал столько времени? Получается, ему было важно, что вы заинтересовались именно этими могилами. И он посчитал нужным кому-то об этом сообщить.

Петру стало не по себе. Каменская сидит такая спокойная, улыбается, в ладошки хлопает, ей все нипочем. А его вдруг охватил страх. Во что он опять вляпался-то? В какую вонючую лужу наступил?

– Теперь посмотрим, откуда он сделал первый отчетный звонок.

Каменская снова перемотала запись.

– Узнаете место?

Конечно, Петр узнал, он же не страдает склерозом, тем более это было только вчера. Они с Кариной прошли, как он предлагал, от Никитских Ворот до Охотного Ряда, свернули налево, потом еще раз налево и оказались на Тверской, дошли до Центрального телеграфа, снова поворот налево, в Газетный переулок, который прежде, при советской власти, назывался улицей Огарева. Огарева, дом 6 – знаменитый адрес, известный по детективным романам того времени. Когда-то здесь находилось главное здание Министерства внутренних дел СССР. Очень-очень давно.

– Верно, и именно в этом здании когда-то находилось Главное управление кадров МВД СССР, где и трудился ваш Николай Губанов, – сказала Каменская. – Чуете, к чему дело идет?

– А как же кафе? – удивилась Карина. – Первые два места, допустим, связаны с Губановым, но третий-то звонок был сделан из кафе, которое никакого отношения к Губанову не имеет.

– И снова правильно. Этот звонок имеет отношение не к Губанову, а к вам. Вот посмотрите.

Каменская в очередной раз перевела курсор, и на экране возникли Карина, Петр и тот незнакомый парень, который, оказывается, несколько секунд стоял совсем близко. А они его не заметили. Петр стал поворачиваться, чтобы повесить верхнюю одежду на крючки, вбитые в стену между столиками, и парень скользнул вдоль барной стойки, завернул в коридорчик и достал телефон. Съемка велась через большое окно, но картинка получилась достаточно отчетливой. Наверное, терпеливый Витя не рискнул заходить в кафе сразу за ними и какое-то время снимал с улицы.

– О чем вы разговаривали, когда раздевались? – спросила Анастасия Павловна. – Можете вспомнить?

И снова первой отозвалась Карина. Петр собрался было рассердиться на самого себя за то, что не может вспомнить недавние события с такой скоростью, как она, но в голове всплыли ее слова, произнесенные множество раз за все время их знакомства: «У меня огромный объем оперативной памяти, я ее натренировала специально для работы, но как только работа сдана – я все моментально забываю, чтобы освободить место для следующей». И еще она говорила, что Петя похож на слона: помнит не все, зато очень долго.

– Мы как раз говорили о том, что ноги отваливаются и больше нет сил куда-то идти. Решили посидеть, поесть и двигать домой.

– Вот и ответ, – улыбнулась Каменская. – Он сообщил абоненту, что вы больше никуда не пойдете. И получил от него разрешение прекратить наблюдение. Подведем итоги. Вами интересуются как минимум двое, одного мы видели, второй остался за кадром. Люди более чем странные и потому достаточно опасные.

– А в чем странность? – спросил Петр.

– Они явно дилетанты. Работают, словно копируют какие-то боевики. В американских фильмах плохие парни сплошь и рядом пользуются предоплаченными одноразовыми телефонами, ну а для наших реалий сгодится и старенький аппаратик, купленный где-то за полкопейки. И какая-нибудь левая симка, которую тоже можно приобрести без особых хлопот. Денек попользовался, выбросил и купил новый. Насмотрелись такого и решили, что для связи нужно изобразить что-нибудь эдакое. На самом деле так никто уже давно не работает, и любой человек, более или менее связанный с криминалом, прекрасно знает об этом. Отсюда вывод: ваш наблюдатель и его напарник – самые обычные граждане, не полицейские и не преступники.

– Тогда почему вы говорите, что они опасны, если они не профессионалы? – с тревогой спросила Карина.

– Именно потому, что не профессионалы. Профессионалы работают по правилам, их специально обучали, натаскивали, и их действия можно хотя бы в минимальной степени предсказать или объяснить. Дилетант действует непонятно по какой схеме, его поступки непредсказуемы, его логика не прогнозируется, поэтому противостоять дилетанту крайне сложно. Не знаешь, чего от него ждать и в какой момент. И не представляешь, какую глупость он может совершить.

– И… что нам делать? – растерянно проговорил Петр. – Идти в полицию и писать заявление?

Каменская отрицательно покачала головой, сунула в рот виноградинку, разжевала, взяла кубик твердого сыра.

– Во-первых, вам не на что заявлять, никто не сделал в отношении вас ничего противозаконного. Во-вторых… Да что вам объяснять, вы сами все отлично знаете. Аргументы «в-третьих и в‐четвертых» будут из той же серии. Только время терять и нервы трепать. Давайте лучше пройдемся по вашему графику. Наблюдатель появился явно не вчера, до этого он подкатывал к вашей соседке, а еще раньше он видел тебя, Карина, на пробежке. Ты в какое время обычно бегаешь?

– Вечером.

– Значит, он видел тебя в розовом костюме не в тот же день утром, а как минимум накануне. Минусуем еще сутки. Теперь вопрос к тебе, Петя: как давно ты ходишь к Губанову?

– Около трех недель.

– А всего в Москве ты?..

– С середины июля.

– То есть можно сделать вывод, что этих людей интересуешь не ты со своей работой, а ты в связи с Губановым, иначе все началось бы раньше. Но три недели – это немало, а появились они только сейчас. Проще говоря, после того, как вы нашли фотографии с дырками на лицах троих Губановых. Ну?

– Что – ну? – тупо переспросил Петр.

– Вы думаете, это Галина Демченко их натравила на нас? – с ужасом сказала Карина. – Обнаружила, что я сперла несколько фотографий, и послала каких-то людей их вернуть? Меня теперь могут посадить за кражу?

Каменская вздохнула:

– Сомнительно. Демченко могла, конечно, обнаружить пропажу, но вряд ли она стала бы посылать таких самоделкиных найти тебя. Она не знает ни твоей фамилии, ни адреса, тем более ты в Москве не зарегистрирована. Если бы тебя искали по ее заданию, то этим занимались бы настоящие профи, а мы уже убедились, что это не так. Какие еще есть идеи? Кто еще знал о том, что вы были у бывшей любовницы Садкова?

– Ее зять, – задумчиво проговорил Петр. – Дмитрий.

– Ну Петь, он-то тут при чем?! – возмутилась Карина. – Когда убили Садкова, он вообще еще даже не родился. И про Губанова он ничего не знает, он же сам сказал, мы ведь спрашивали, помнишь?

– А он, конечно, ответил нам чистую правду, – язвительно отозвался Петр. – Но если он соврал, то все равно я не могу себе представить, зачем нужна слежка за нами. Бывшее здание МВД, кладбище… Похоже на бред.

– Вы сами все видели. Могу переслать вам запись, если в чем-то не уверены. Витя сам себя проверил, потом я перепроверила за ним, но вы тоже можете принять участие в карнавале сомневающихся.

– А вы сами? – настороженно спросил он. – Анастасия Павловна, вы сами не сомневаетесь?

– Я, Петенька, сомневаюсь всегда и во всем, – засмеялась Каменская. – Жизнь научила. Но исхожу, как правило, из самого плохого варианта. Поэтому приехала к вам сама, не хотела, чтобы вы притащили хвост к моему дому. А если бы мы встретились с вами в общественном месте, то наблюдатель вычислил бы заодно и меня. Я тихо-мирно вошла в многоэтажный многоподъездный дом, не привлекая к себе внимания, и если наша неустановленная бейсболка вела тебя от дома до Губанова и потом от Губанова до дома, то ей, то есть бейсболке, никогда в жизни не догадаться, что я пришла именно к вам. Может быть, я чрезмерно перестраховываюсь, но лучше так, чем проявлять легкомысленную небрежность. Повторю еще раз: дилетанты – страшная штука.

– Получается, мы и вас втянули в наши проблемы, – уныло сказала Карина.

– Получается, – весело подтвердила Каменская. – Но это и неплохо, честно говоря. За полтора ковидных года я запарилась сидеть дома и анализировать всякую хрень, которую добывает из интернета наша Зоя. Соскучилась по живой уголовщине, как ни чудовищно это звучит. Пора вспомнить старые навыки. Витя мне поможет, у него есть еще несколько дней.

– Кстати, о Вите, – спохватился Петр. – Сколько я должен за работу?

– За работу – нисколько, а вот за аренду камеры он заплатил из своего кармана, так что придется компенсировать.

Сумма оказалась вполне доступной, хотя и не маленькой.

– Кому переводить? – спросил он, заходя в приложение банка. – Диктуйте номер.

– Переведите мне, а я потом перекину Вите.

Ну, правильно, незачем раздавать направо и налево номера личных телефонов сотрудников полиции. Петр собрался было обидеться, но почти сразу передумал. Пора взрослеть. Каменская сама сказала, что всегда сомневается и исходит из самого плохого варианта. Да, он, Петя Кравченко, для нее не посторонний, они знакомы давно, но, однако же, не настолько близко, чтобы она могла быть полностью уверена: Петр не станет злоупотреблять и не будет звонить оперативнику по своим надобностям. Так что все объяснимо.

После ухода гостьи они с Кариной уселись смотреть запись. Разумеется, о том, чтобы просидеть перед экраном несколько часов, речь не шла, просто было ужасно интересно. Настроение у Петра испортилось уже минут через десять. Ну что это за походка! Переваливается, как тюлень. И осанка – не осанка, а страх господень. Карина права, нужно начать бегать вместе с ней и вообще заняться своей физической формой. Наверное, люди видят легкую и изящную красавицу Карину и недоумевают, почему рядом с ней такой неуклюжий увалень, неужели не могла найти кого-то получше…

– Давай заканчивать киносеанс, – сказал он, изо всех сил стараясь скрыть раздражение на самого себя. – Ну что мы пялимся, как придурки? Ничего нового мы не увидим.

Но в глазах Карины горел сыщицкий азарт.

– А вдруг Витя чего-то не заметил, а мы с тобой заметим?

– Анастасия Павловна тоже смотрела. Ты думаешь, мы с тобой умнее их двоих?

Карина погрустнела, лицо потухло.

– Ну да, – согласилась она, – ты прав, конечно. Анастасия Павловна опытная, а если она хвалила этого Витю, то он уж точно не последний опер в этом городе. Но я бы все-таки хотела еще немножко посмотреть.

В Петре зашевелилось нехорошее подозрение. Что, если Карина все-таки обманывает его? Она знакома с этим парнем в бейсболке и пользуется возможностью полюбоваться на него, потому что он ей очень нравится. Вот же черт! Какие только глупости в голову лезут!

– Зачем? – осторожно спросил он.

– Хочу как следует рассмотреть и запомнить этого типчика, чтобы уверенно опознавать его в любой одежде и в любой обстановке.

– Для чего?

– А вдруг он снова будет следить? Я хотя бы буду знать, что он…

– Не говори ерунды, – сердито оборвал ее Петр и даже не заметил, что невольно повысил голос. – И не вздумай вертеть головой и рассматривать тех, кто сзади, когда выходишь из дома. Мы с тобой ничего не знаем и ни о чем не догадываемся, поняла? Ты ходишь в магазины и на пробежки, я езжу к Губанову или еще куда-нибудь для сбора информации. Живем, как жили.

Кажется, он переборщил с эмоциями. Карина обиделась, замолчала и пересела с дивана, где они смотрели запись с айпада, за стол, на котором стоял ее ноутбук.

– Поработаю еще часок, – сухо сказала она.

Петр окончательно расстроился. Почему так получается? Стоит только осознать, что неправ, и назвать себя за это дураком, он немедленно делает в точности то же самое. Ревнует Карину. Подозревает ее невесть в чем. Не интересуется ее работой. Обижается на все подряд. Неужели недостаточно один раз осознать? Неужели нужно по двадцать раз наступать на одни и те же грабли, пока размер набитой шишки не станет больше головы?

Февраль 1980 года

Николай Губанов

Юра позвонил из Рыбинска, голос довольный, аж звенит. Встреча с «кумом» – начальником оперчасти колонии, где отбывал когда-то срок Константин Левшин, – прошла успешно. Теперь сын намерен ехать в Магнитогорск, куда убыл по отбытии наказания тот осужденный, который был наиболее близок с Левшиным. В принципе, можно было и не ехать, информации уже достаточно.

– Когда с Левшиным все случилось, этот человек пришел к майору и сказал, что покойный, мол, несколько раз намекал. Ну, ты понимаешь, о чем я.

Юра старался выражаться крайне аккуратно. Звонил он с переговорного пункта на вокзале, и мало ли кто захочет полюбопытствовать… Конечно, обычный пассажир на вокзале самого рядового советского города вряд ли кого-то заинтересует, но, как говорится, береженого бог бережет, а не береженого черт стережет. О любви Комитета к прослушиванию телефонных разговоров давно и хорошо известно, а все, что связано с происходящим в местах лишения свободы, имеет гриф «для служебного пользования» или «секретно». Допустишь небрежность – получишь по шее за разглашение. Вокзальный узел связи вряд ли слушают, это ясно, а вот домашний телефон сотрудника Главного управления кадров МВД СССР – вполне могут.

– Понимаю, сынок. Только намекал? Или признавался?

– Сказано было очень обтекаемо. Поэтому я и хочу смотаться в Магнитогорск, поискать этого человека. Он, может, уже сто раз сменил место жительства, но вдруг повезет, и я его сразу найду.

– А майор что-нибудь предпринял, когда ему сказали?

– Нет. По крайней мере, он так утверждает.

– Ясно. Когда у тебя поезд?

– Через полчаса.

– Ну, удачи тебе, сынок. Держи меня в курсе, не забывай звонить. Обнимаю.

Они разговаривали такими вот туманными фразами целых пять минут, и теперь Николай мог представить себе картину более или менее отчетливо. Судя по словам сына, Константин Левшин хотел сидеть хорошо, с максимально доступным комфортом, но поскольку в круг «законников» войти не мог – не того полета птица, то избрал вариант услужения администрации. Вступил в секцию внутреннего порядка, активно участвовал в самодеятельности, пел в концертах, играл в спектаклях, которые сам же и ставил, и вообще был в каждой бочке затычкой. Одним словом, усердно зарабатывал себе репутацию «твердо вставшего на путь исправления» в надежде получить условно-досрочное освобождение. Большинство осужденных в его отряде презирали Левшина, как презирали бы любого, кто лижет задницу начальству, и дело вполне могло дойти до расправ, но приехавший с очередной проверкой прокурор вспомнил певца, который во время концерта, данного силами зэков, исполнил какой-то популярный романс. После проверки к Левшину приставили доверенного человека, такого же осужденного, но состоявшего на связи с «кумом». Задание ему дали: не допустить, чтобы с известным когда-то артистом случилось что-нибудь нехорошее. Доверенный человек стал Константину добрым другом и нес службу исправно, Левшина никто из осужденных особо не трогал. В семидесятом году певец заболел, оказался в санчасти, врач в чем-то ошибся, поставил не тот диагноз, лечил не от той болезни, не отправил вовремя «на больничку»… Осужденный Левшин скончался. По поводу врачебной ошибки крик поднимать не стали: не хотели излишне пристальной прокурорской проверки. То есть проверка-то в любом случае была, как и положено при смерти осужденного в местах лишения свободы, но очень не хотелось, чтобы тот прокурор, поклонник бывшей звезды, устроил разбор полетов за то, что не уберегли «великого артиста». Поэтому все обставили гладко, мол, врачи сделали все возможное, но против природы не попрешь. И когда после смерти Левшина… Впрочем, действительно ли после смерти, а не раньше? Николай сильно подозревал, что о намеках по поводу причастности к убийству Владилена Астахова доверенный человек донес «куму» гораздо раньше. А «кум» положил информацию под сукно, ибо понимал: прокурор по надзору за местами лишения свободы будет недоволен, а портить с ним отношения ну никак не с руки. С прокурором надо дружить, иначе не сносить головы. В колониях всегда много нарушений, потому что как иначе держать в узде такую толпу уголовников-рецидивистов? Средняя наполняемость учреждений – от 1000 до 1200 человек, поди-ка справься, строго следуя правилам, законам и инструкциям. Эти правила и законы написаны с идеологических позиций, то есть исходят из постулата о том, что пребывание в колонии непременно исправляет и перевоспитывает. А на деле как? Вот именно.

Теперь Юра хочет найти этого доверенного человека и расспросить его поподробнее: что именно говорил ему Левшин, какие детали упоминал, о каких обстоятельствах рассказывал.

Внезапно на Николая накатила острая тоска по сыну. Он зашел в комнату Юры, взял в руки лежащий на письменном столе томик с закладкой. «Путешествие дилетантов» Булата Окуджавы. Закладка чуть дальше середины книги, значит, не дочитал, но с собой в поездку не взял. Бережет. В поездах и гостиницах мало ли что может случиться, а книгу Юрка доставал с огромным трудом, даже звонил Гоге Телегину, своему приятелю из ОБХСС, просил помочь. Телегин – славный парень, Николаю он нравится, но почему все зовут его Гогой? Такое красивое имя – Георгий, так нет, надо было непременно выдумать что-то эдакое. На работе в главке рассказывали, что сейчас по всей Москве идет новый фильм «Москва слезам не верит», там Баталов играет такого насквозь положительного персонажа по имени Гога. Сходить, что ли? Нину позвать, пусть развеется, отвлечется от мыслей о разводе. Устроить семейный выход в кино. Сегодня воскресенье, Светочка дома с мамой, а вот в будний день, когда малышка на пятидневке, нужно обязательно вечерком после работы вытащить сестру в культпоход.

Из раздумий его выдернул телефонный звонок. Интервалы между сигналами короче, чем обычно, значит, межгород. Неужели Юрка забыл что-то сказать? Или опоздал на свой поезд?

Но это был Михаил.

– Ты уже в курсе, что наша с тобой сестрица разводится? – раздался знакомый неторопливый говорок брата.

– Я смотрю, ты тоже, – усмехнулся Николай. – Она и тебе плакалась?

– Ну, если Нинка и плакалась, то только тебе, ты же у нас самый добрый, все понимаешь и всех прощаешь. А мне она звонила уже в тонусе, полная здоровой злости и решительности.

– И что скажешь?

– Да пусть разводится, чем быстрее – тем лучше. И не вздумай отговаривать ее.

Голос Михаила стал твердым. Николай насторожился.

– Это почему же? Ты что-то знаешь такое, чего не знаю я?

В трубке раздался сдавленный смех.

– Ой, Колька, всезнайка ты наш, от твоей самоуверенности можно сдохнуть! Никак не можешь свыкнуться с мыслью, что ты знаешь не все. Пусть Нина оформляет развод как можно быстрее, ты меня понял? И чтобы никаких телодвижений в сторону сохранения семьи.

– Объясни, – потребовал Николай.

– Не телефонный разговор. Я завтра прилечу, встретимся, поговорим.

– Ты в командировку?

– На похороны. Старшая Вениаминовна померла, надо проводить. Начальство отпустило на один день. Завтра утром прилетаю, обратный рейс вечером. Ты уж будь так любезен, найди в своем плотном графике местечко для разговора с родным братом.

Теперь в голосе Михаила звучало обычное ехидство, но Николай не обратил на это никакого внимания. О том, что у Мишиного товарища, живущего на Ленинском проспекте, есть две старушки-соседки, он давно знал, но ему даже в голову не приходило, что брат мог проникнуться к ним такими теплыми чувствами, чтобы лететь на похороны из Красноярска. И вообще это было как-то совсем не похоже на Михаила, которым всегда двигали только расчет и корысть. «Может, я плохо знаю своего брата? – с недоумением подумал Губанов. – Может, я зря думаю, что он не любит людей и презирает их? Похоже, я всю жизнь ошибался на его счет».

– Я предупрежу Нину, соберемся завтра у нее, она пирог сделает, – начал было Николай. – Жалко, что Юрки нет в Москве…

– Даже не вздумай, – жестко оборвал его Миша. – Никаких семейных посиделок. Встретимся с тобой вдвоем, потом я к Нинке загляну на полчасика. Я сам с ней договорюсь, ты не лезь.

Начальственный тон брата задевал и обижал, но Николай решил проглотить недовольство. Мишка сказал, что разговор не телефонный, значит, надо потерпеть до завтра. Вот встретятся лицом к лицу – он все выскажет прямо в глаза.

– Прилетаю завтра в семь утра, сразу поеду на Ленинский, оттуда повезу Младшую в морг, все начнется в одиннадцать. В два буду уже свободен, на поминки не останусь. Будь на месте с двух до трех, я тебе позвоню.

– Хорошо, – коротко ответил Николай и повесил трубку.

* * *

Даже на похороны Михаил прилетел в форме, две большие звездочки сверкали на погонах. Ну как же, все вокруг должны видеть, что перед ними не кто-нибудь, а подполковник. В другое время Николай Губанов непременно поддел бы брата, сказал пару язвительных слов, но сегодня иронический настрой оказался вытеснен нехорошими предчувствиями.

Они встретились у Центрального телеграфа, на углу: время рабочее, Николаю еще нужно будет вернуться на службу. Братья коротко обнялись и пошли в сторону кафе «Марс», где можно было поговорить пусть и за «стоячими» столиками, зато в тепле.

– У меня мало времени, нужно успеть к Нинке на работу заскочить и сразу в аэропорт, – деловито произнес Михаил. – Поэтому я сразу к делу. В главке БХСС идет большая разработка по работникам искусства, которые устраивают «левые» концерты, спектакли, выступления и все такое. Павел тоже замешан. Когда театр выезжает на гастроли куда-нибудь подальше от Москвы, он вместе с администратором театра устраивает платные мероприятия для местного населения. Провинция, все хотят на московских артистов посмотреть, особенно если кто-то снимался в кино, так что деньги они гребли немалые, и все мимо государственного кармана. Сколотят небольшую бригаду и в дни, когда у них нет спектакля, ездят по сельским клубам и домам культуры в райцентрах. В общем, практика известная, все так делают и уже много лет, но сейчас решили взяться за них всерьез. Так что нашей сестре совершенно ни к чему быть женой фигуранта по уголовному делу. Будет гораздо лучше, если к моменту, когда Павла примут, она окажется в статусе бывшей супруги. Ты согласен?

– Ну… Согласен, конечно, – кивнул Николай. – Но при чем тут левые концерты, если Павел решил бросить Нину из-за другой женщины? У него там любовь до гроба.

Михаил презрительно прищурился:

– А ты и поверил? Да нет у него никакой любви до гроба, обыкновенная очередная бабенка, у него их с десяток уже было с того времени, как он женился на Нинке.

– Зачем же тогда…

– Ты совсем тупой, Коля? Ты что, нашу сестру не знаешь?

– Я не понимаю, – растерянно пробормотал Николай.

Он действительно не понимал, но уже начинал догадываться, и от этого на душе становилось мерзко и тягостно.

– Конечно, ты не понимаешь, – снисходительно и слегка загадочно улыбнулся Михаил. – Потому что ты прямой как палка и простой как веник. Ты ведь знаешь, что у меня всюду есть друзья. И мне вовремя сообщили, что Павел является фигурантом большой разработки. Нам всем нужно, чтобы эта грязь не коснулась нашей семьи, поэтому стояла задача развести Нинку с мужем. И как можно быстрее. Если сказать ей правду, как она есть, Нина что сделает?

Да, с этим трудно не согласиться. Нина, много лет проработавшая под лозунгом «протянуть руку оступившемуся и вытащить заблудшего из трясины», в отношении мужа поступит точно так же: не бросит его, не выгонит, а кинется спасать. Иными словами, будет поднимать все связи и знакомства, нажимать на все кнопки, чтобы отвести опасность от своего любимого. И независимо от результата ее усилий слишком многие узнают, что у Николая и Михаила Губановых в семье завелся преступник, и это может негативно сказаться на службе обоих. Если же вытащить и спасти мужа не удастся, сестра плюнет на карьеру в милиции и будет исполнять все, что положено исполнять преданной и верной жене: ездить в колонию, посылать передачки, ждать. В Антонине Губановой нет ни капли служебного честолюбия, ей просто нравится ее работа, но быть женой и матерью ей нравится куда больше. Как только против Павла возбудят уголовное дело, Нину тут же уволят из органов, но вряд ли она станет сильно сожалеть об этом. Человек, умеющий и любящий работать с трудными подростками, всегда найдет себе другое место, например, в специнтернате. Или пойдет вольнонаемным воспитателем в воспитательно-трудовую колонию для несовершеннолетних в Икше, туда всего час езды на электричке с Савеловского вокзала.

А вот если задеть ее самолюбие и сказать, что Павел любит другую и больше не хочет жить с Ниной, то разворот будет совсем иным.

– И как тебе удалось? – спросил Николай. – Поговорил с Павлом и убедил его разыграть страстный роман на стороне?

– Еще чего! То есть его действительно убедили. Но не я. Стану я руки марать об этого придурка! Нашлись люди, доходчиво объяснили, что и как нужно сделать, чтобы не вышло еще хуже.

– Что ты ему за это пообещал? Освобождение от уголовной ответственности? Сам же говоришь: у тебя всюду есть друзья.

На лице брата появилось выражение мягкого упрека, мол, как ты мог такое подумать обо мне.

– Николай, я все-таки юрист, а не сторож на складе сельхозпродукции, и у меня развитое правосознание. Неужели ты думаешь, что я буду кого-нибудь отмазывать от уголовной ответственности? Если человек вляпался в криминал, то должен понести за это наказание. Как там Жеглов говорил? «Вор должен сидеть в тюрьме. И будет сидеть». Так что сидеть Павел будет по-любому, если, конечно, виноват. Может, отделается условным сроком или «химией». Но пока он не сел, его хотя бы не будут бить.

Николаю стало противно. Выходит, Мишка натравил на мужа сестры своих друзей юности, рядом с которыми вырос, когда семья Губановых еще жила в бараке. Мишка, хилый и трусоватый, с самого начала старался притереться к местному хулиганью, был у них на побегушках, оказывал мелкие услуги: куда-то сбегать, что-то передать, кого-то позвать, купить хлеба и колбасы на закусь или папирос. Когда чуток подрос, его стали посылать за пивом и водкой. Связи с ними Миша никогда не терял. Даже став взрослым и отслужив в армии, продолжал проводить время в их компании. С тех пор прошло без малого двадцать лет, кто-то отсидел и был выслан за 101-й километр, кто-то умер или был убит в пьяной драке, но многие еще оставались в Москве. Кого-то из них Михаил и попросил встретиться с Павлом и популярно, на пальцах, разъяснить актеру матримониальные перспективы. Разъяснение, что очевидно, оказалось более чем убедительным. Быть битым Павел явно не хотел и предпочел ложь и развод.

И еще одна тревожная мысль посетила в этот момент Николая Губанова. Мишка уже давно в Красноярске, но в нужный момент смог легко и быстро найти среди московских мелких бандитов и хулиганов того, кто выполнит его поручение. Стало быть, он и оттуда, из Сибири, поддерживает с ними связь, не дает забыть о себе. А ведь для этого нужно не просто звонить раз в месяц и спрашивать, как дела. Нужно быть полезным. Оказывать услуги. Делиться информацией. Выручать и помогать. «Юрист он, как же! – с нарастающей злобой подумал Николай. – Правосознание у него! Кому он пытается очки втереть?»

Кафе «Марс» было одним из немногих мест в столице, где почти всегда можно полакомиться взбитыми сливками. Николай был к этому десерту безразличен, он вообще не очень любил молочные продукты, а Михаил взял сразу две порции и теперь тщательно выскребал ложечкой остатки со стенок металлической креманки. Николай подумал, что брат сейчас похож на кота, вылизывающего пустую плошку из-под сметаны. Лицо самодовольное, спокойное, удовлетворенное, сытое. Манипулятор, кукловод. Считает себя выше всех и потому присвоил себе право распоряжаться чужими жизнями и заставлять людей принимать решения, которые выгодны ему самому. Не им, а именно ему, Михаилу Андреевичу Губанову. И ладно бы еще, если бы он думал, что так будет лучше для них. Нет, он думает только о том, как будет лучше для него. И в связи с предстоящим переводом в Москву на высокую должность подполковнику Губанову ну просто никак не нужен судимый член семьи. Может быть, он таким манером заботится о Николае, для которого Павел точно такой же родственник? Николай ведь тоже может потерять должность. Нет, это снова забота только о себе, любимом, потому как родной брат в Главном управлении кадров – вещь нужная и полезная, рисковать этим нельзя.

Михаил вытер губы салфеткой, застегнул шинель, надел шапку. «Получит следующее звание – станет носить папаху. С его росточком да в папахе – видок будет тот еще», – насмешливо подумал Николай, глядя на брата.

– Ты меня понял, Коля? Толкай Нинку в сторону немедленного развода, времени мало, мне шепнули, что разрабатывать будут еще пару-тройку месяцев, потом начнется реализация по всей стране. Так что пусть не тянет. Я сейчас смотаюсь к ней на работу, повидаюсь, заодно скажу нужные слова. Будем давить с двух сторон. Да, я не спросил: как у Юрки дела? Как ему служится?

– Все в порядке, – уклончиво ответил Николай.

Он не хотел ничего рассказывать. Миша, к счастью, не вспомнил, что накануне в телефонном разговоре Николай обронил что-то насчет того, что сына нет в Москве, и распространяться на эту тему не следовало. Кто знает, чем закончатся Юркины изыскания… Может быть, все впустую и Левшин не убийца. В любом случае, Мишка не упустит повода разразиться язвительными и издевательскими речами, а слушать их нет ни малейшего желания.

Но если Юре удастся доказать, что Виктор Лаврушенков осужден ошибочно… Если сын пойдет до конца… И если у Миши остались такие друзья-приятели, которые умеют «убеждать» не словами, а совсем другими методами…

Страшно даже думать о том, чем все это может обернуться.

Ноябрь 2021 года

Петр Кравченко

Он уже подходил к дому, где жил Губанов, когда неожиданно позвонила Каменская.

– Петя, вы сейчас где?

– Иду к Губанову. То есть уже почти пришел, осталось метров двадцать до подъезда.

– Перезвоните мне, когда зайдете в подъезд. Нужно поговорить.

– Так я и на улице могу…

– Не можете. Спрячьте телефон и идите в дом. Жду звонка.

Петру стало неуютно. Что происходит? К чему такие сложности? Анастасия Павловна чего-то опасается? Впрочем, она ведь говорит, что всегда сомневается и исходит из худшего, так что, может, ничего плохого и не случилось, просто взыграли страхи и тревожность немолодой женщины.

Сердце все равно бешено заколотилось, и ему пришлось слегка замедлить шаг, чтобы выровнять дыхание. Дойдя до нужного подъезда, потянулся было к кнопкам домофона, но отдернул руку. Сейчас он позвонит, Светлана откроет и будет ждать, что через минуту он окажется возле квартиры. А он не окажется, потому что будет стоять на лестнице и разговаривать по телефону, и потом это придется как-то объяснять… Нет, в принципе можно сказать, что, дескать, внезапно позвонили и пришлось остановиться и поговорить, но есть вероятность, что Светлана заранее откроет дверь, услышит голос и начнет прислушиваться. Мало ли о чем ему придется говорить с Каменской… В общем, фигня получится. Лучше дождаться, пока кто-нибудь выйдет или зайдет, и воспользоваться моментом.

К счастью, из подъезда вышла молодая женщина с маленьким ребенком в коляске. Петр придержал для нее дверь и скользнул внутрь. Поднялся на два пролета, прислонился спиной к стене и позвонил Каменской.

– Петя, у меня плохие новости. То есть они, возможно, и не плохие, но требуют обдумывания. Витя установил вашего парня в бейсболке.

– Правда? И кто он? – с горячим любопытством спросил Петр.

– Дружок Дмитрия, зятя Галины Демченко. Это наводит на некоторые размышления, вы согласны?

– Блин! – непроизвольно вырвалось у него. – Думаете, Дмитрий положил глаз на Карину и попросил своего приятеля собрать о ней информацию?

– Все возможно, – туманно ответила Каменская. – Рассмотрим это как один из вариантов. Но вариантов много, так что не расслабляйтесь. И помните: мы с вами больше не переписываемся. Только перезваниваемся.

– Почему? – удивился он.

– Потому что Дмитрий – айтишник, а его дружок вообще хакер. Им взломать ваш телефон – раз плюнуть. Всю переписку прочитают. Зато поставить прослушку у них кишка тонка.

– Так откуда у них мой номер-то? Чтобы хакнуть телефон, нужно номер знать.

– Петя, вы же звонили Галине Викторовне, договаривались о встрече. Значит, ваш номер у нее всяко определился и остался в журнале. А извлечь его из телефона любимой тещи – труд невелик. Тем более можно просто спросить у нее, без всяких сложностей.

– А почему вы насчет прослушки уверены? – спросил Петр и с неудовольствием почувствовал, что во рту у него пересохло.

«Черт, неужели я так испугался?» – подумал он.

– Потому что для прослушки нужно иметь крепкие связи в компетентных органах. Если бы такие связи у Дмитрия были, за вами следили бы совсем иначе, и никакой Витя нам не смог бы помочь. Эти двое – дилетанты-самоучки, работают примитивно и топорно, мы с вами это уже поняли. Теперь вопрос: вы знаете, где сын Николая Андреевича Губанова?

– Он же умер, – растерянно проговорил Петр. – Разве нет?

– Умер, – подтвердила Каменская и почему-то вздохнула. – А когда? И как?

– Не знаю. То есть знаю, что умер в восемнадцатом году, Губанов сам говорил. Даже могилу видел, когда мы с Кариной на кладбище ходили. А от какой болезни – не спрашивал. Какая разница-то?

– Разница в том, что он не болел. Его убили, Петя. И мне странно, что Николай Андреевич вам об этом не рассказал.

Петр на несколько секунд потерял дар речи. Юрия Губанова убили? Как? За что? Кто убил? И почему его отец даже не упоминает об этом?

– И… что мне теперь делать? – неуверенно проговорил он, с трудом ворочая языком. – Спросить у Губанова?

– Ни в коем случае. Пока не задавайте лишних вопросов, просто внимательно слушайте то, что старик рассказывает. Витя заряжен, ему самому стало интересно, своих ребят из агентства я тоже подключила. Вечером приеду, обсудим информацию. Сами понимаете, пока мы не разберемся в ситуации, встречаться нам придется только у вас.

– Да, конечно…

Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Да что ж за чертовщина происходит?! Каменская подозревает, что за ним и сейчас следит этот хакер в бейсболке, даже не захотела, чтобы он разговаривал с ней на улице, боялась, что наблюдатель может подойти поближе и что-то услышать. У нее паранойя, что ли? Или все действительно настолько серьезно? И как это может быть связано с тем, что Губанов молчит об убийстве своего единственного сына?

Надо успокоиться, выбросить все из головы и идти к Николаю Андреевичу, задавать вопросы, слушать его многословные рассказы с массой ненужных подробностей, делать вид, что все в порядке и ничего особенного не происходит. Но елки-палки, как же это трудно!

* * *

Сегодня Николай Андреевич был мрачен и, как показалось Петру, даже напряжен.

– Вы не расположены к разговору? Хотите, перенесем встречу на завтра или на другой день? – с надеждой сказал Петр.

Ему очень хотелось услышать в ответ: «Да, давайте перенесем, мне нездоровится» или еще что-нибудь в этом роде. Он не мог думать ни о чем, кроме того, что сказала Каменская, и опасался, что станет слушать вполуха, задавать вопросы невпопад и, в конце концов, сотворит какую-нибудь глупость.

– Не нужно ничего переносить, все в порядке. – В голосе Губанова послышалось раздражение. – Душно мне. Пойдем на улицу.

– Сегодня ветрено и промозгло, вы простудитесь.

– Не сахарный, не развалюсь. Скажи Светке, пусть достанет мою теплую куртку.

«Ну да, ты у себя дома, весь гардероб в твоем распоряжении, можешь выбрать для прогулки одежду по погоде, а я-то одевался с расчетом на транспорт и быструю ходьбу, а не на медленное ползанье и посиделки на лавочках. Я в своей тоненькой ветровке быстро дам дуба», – с досадой подумал Петр.

Светлана отнеслась к желанию своего дядюшки с явным неодобрением.

– Дядя Коля, у тебя уже с утра давление высокое, какие могут быть прогулки!

– Размеренная ходьба – лучшее средство от давления, – резко и громко отозвался старик. – Не ты ли мне это внушала?

– Ну ты вспомнил! Это было много лет назад. Так ты и был тогда моложе и здоровее. Дядя Коля, я тебя умоляю, давай без экстрима, а? Завтра погуляешь, если давление нормализуется, а сегодня посиди дома.

– Я сам решу, когда мне гулять, – непреклонно заявил Губанов и уселся на табурет в прихожей, чтобы надеть ботинки.

Он что-то пробормотал себе под нос, и Петр готов был поклясться, что было сказано: «И завтра тоже погуляю, если доживу». Светлана принесла из маленькой комнаты длинную стеганую куртку, помогла Губанову одеться, сунула ему в карман упаковку какого-то лекарства.

– Хотя бы таблетки возьми с собой. Как почувствуешь, что снова поползло вверх, – сразу прими и немедленно возвращайся домой. Пообещай мне!

Губанов посмотрел на племянницу долгим взглядом, и взгляд этот показался Петру печальным.

– Не волнуйся, Светочка, все будет хорошо, – сказал он неожиданно мягко.

«Вот же я вляпался! – сказал себе Петр. – Не дай бог старика прямо на улице инсульт разобьет. И что делать? Он упрямый, его не отговорить, придется идти, а страшно».

Они медленно прошли вдоль длинного фасада дома, добрались до пешеходного перехода, оказались на бульваре, а Губанов все молчал. Петр с тревогой посматривал искоса: не зашатается ли дед, нет ли признаков подступающей дурноты, не наливается ли кровью лицо. Но Николай Андреевич шагал более или менее уверенно, хотя и крайне неспешно.

Возле одной из скамеек Губанов остановился.

– Я посижу, а ты сгоняй в магазин, вон там, видишь? – Он ткнул пальцем в ту сторону, где ярко светилось название сетевого магазина алкогольной продукции. – Возьми чего-нибудь качественного. Коньячку или виски. Только смотри, чтобы был не паленый.

– Так я не отличу, – улыбнулся Петр. – На этикетке же не написано, что левак.

– А ты спроси Елену Николаевну, шепни ей, что для меня, она тебе покажет, что можно брать. Иди-иди, журналист, не бойся, ничего со мной не сделается, сто грамм хорошей выпивки на свежем воздухе никому еще не повредили. И пластиковые стаканчики у них возьми, они прямо на кассе продаются.

Озабоченный состоянием здоровья Николая Андреевича Петр совсем забыл о возможном наблюдателе. В магазине пришлось подождать, пока из подсобки появится та самая Елена Николаевна. Услышав, что молодой человек прислан Губановым, женщина заулыбалась.

– Я знаю, что он любит, пойдемте, я покажу, из чего нужно выбирать. Давненько Николай Андреевич к нам не заходил. Я уж беспокоиться начала. С ним все в порядке? Не болеет?

Петр вместо ответа неопределенно пожал плечами, он просто не знал, что сказать. Выбрав коньяк, он попросил на кассе пару стаканчиков, расплатился и почти бегом помчался к скамейке, на которой восседала одинокая массивная фигура. Уже приближаясь к Губанову, Петр вдруг заметил знакомый силуэт. Бейсболка, куртка. Все это он многократно видел на записи. Человек словно отделился от дерева, стоящего совсем близко к скамейке, и стал быстро удаляться.

Петра прошиб пот. Значит, нет у Каменской никакой паранойи. Он ходит по пятам за Петром.

Однако сейчас он ушел. Людей на бульваре совсем мало, близко он уже не подойдет. Хотя бы это успокаивает. Но, черт возьми, как же неприятно!

– Что взял? – с вялым интересом спросил Губанов.

Покрутил в руках бутылку, поднес поближе к глазам, чтобы рассмотреть этикетку.

– Да, это хорошо, – с удовлетворением констатировал он. – Помнит Елена, помнит, молодец. Стаканы взял?

– Прямо на улице будем распивать? В общественном месте?

Николай Андреевич махнул рукой, выражая безразличие к социальным нормам.

– А что такого? Мы – приличные люди, не бомжи какие-нибудь. Детей поблизости нет, да и вообще народу не густо. Куда все подевались с этой пандемией, а? Уж полтора года прошло, пора бы вернуться к обычной жизни, а они все нагнетают, нагнетают, каждый день в новостях читаю, сколько заболело, сколько умерло, да еще графики рисуют такие, что на месте помрешь не от ковида, так от страха. Как там в магазинах-то? Все еще требуют маски и перчатки? Я сам не хожу, для меня Светка покупки делает, но в прошлом году, когда все только началось, еще сам отоваривался. Страшно вспомнить! Я и так дышу с трудом, а в маске вообще кранты, руки в перчатках мокрые. Промучился так пару недель, потом на Светку все скинул. Да и слабеть стал в то время. Так как сейчас-то? Все так же жестко или послабление дали?

– Где как. По-разному. Случается, придешь в магазин, наберешь полную корзину, а кассирша не обслуживает, если ты без маски и без перчаток. А в других внимания не обращают. Зависит от администрации.

– Ну, чего ждем, журналист? Наливай по чуть-чуть, один глоточек, чтобы взбодриться и не простыть.

Петр послушно вскрыл бутылку и плеснул в стаканы немного коньяку. Пить совсем не хотелось, тем более в такой обстановке, но не отказывать же старику в компании. С дедом явно что-то происходит, и, если сейчас его рассердить или обидеть, он может окончательно отказаться разговаривать.

– Бутылку спрячь под куртку, – строго сказал Губанов, – нечего ей светиться. Надо будет – достанешь. Ну, давай, юноша.

– За что пьем?

– За жизнь, за что же еще? Пусть у нее все будет хорошо, и пусть она на нас не обижается.

Смысл тоста остался для Петра непонятым, но он послушно сделал небольшой глоток, мысленно похвалив себя за то, что угадал с объемом и налил так мало.

– Ты как, крепкий на алкоголь? Удар держишь? – спросил Николай Андреевич.

– Более или менее. Но сейчас не хочется, – честно признался Петр.

– Ладно, тогда не буду тебя заставлять, а то до дому не доберешься. Я-то до сих пор могу много выпить и не захмелеть, это у нас губановское, врожденное. А Юрка мой – тот вообще гигант был в этом смысле, любого мог перепить.

Вот она, прекрасная возможность, уцепившись за эти слова, вытащить Губанова на разговор о смерти сына. Петр уже открыл было рот, но вспомнил предостережение Каменской: не лезть. Ох, как же трудно удержаться и не сделать то, чего велели не делать!

А Губанов задумался о чем-то и продолжать разговор не спешил.

– Николай Андреевич, мы в прошлый раз остановились на том, что Юрий отправился в Магнитогорск, – осторожно напомнил Петр.

– Да… – рассеянно отозвался Губанов.

И снова впал в тяжелое молчание. Спустя некоторое время вздохнул и взял в руки стаканчик, стоящий между ними на скамейке.

– Налей еще, только немного.

– Можно, я не буду?

– Можно, можно, я же сказал, что не заставляю.

Николай Андреевич пил маленькими глоточками, смакуя напиток. Снова поставил стаканчик на скамейку.

– Сегодня ночью я понял, что уже все, – тихо проговорил он. – Конец совсем скоро. Мне даже показалось, что до утра не дотяну.

– Вам было плохо? – всполошился Петр.

– Нет, это не называется «плохо», – губы старика дрогнули в слабой улыбке, – у этого вообще нет названия. То есть оно, может, и есть, только я его не знаю. Ощущение неизбежности конца и одновременно покоя. И в ушах звук такой: дзинь, дзинь, дзинь – как будто рвутся струны, которые привязывали меня к жизни. В общем, не пугайся, журналист, но мне, похоже, пора. Поэтому я решил, что больше не буду тянуть кота за хвост и расскажу все, как было. Ты же не дурак, ты наверняка понял, что я тебя использую. Ведь понял?

– Нет, – соврал Петр, который, разумеется, прекрасно помнил то, что говорила ему Светлана. – В чем вы меня используете? Мне кажется, наоборот, я вас использую, заставляю давать мне информацию.

– Я тебе – информацию, ты мне – возможность рассказать о своей жизни. Взаимовыгодный обмен. – Губанов криво усмехнулся. – Моя жизнь и вообще та жизнь и то время тебе не очень-то нужны, но ты молодец, все вытерпел и не поморщился, дал старику возможность напоследок надышаться воспоминаниями. И я тебе за это благодарен.

– Ну что вы, Николай Андреевич, мне было очень интересно, честное слово, – совершенно искренне запротестовал Петр. – У меня даже родилась идея еще одной книги. Если бы не ваши рассказы, такая идея мне в голову не пришла бы.

– Не льсти, юноша, это дурная привычка. Налей мне еще чуть-чуть, и перейдем к делу, пока я кони не двинул.

– А ничего, что у вас давление? – опасливо спросил Петр. – Может, не надо рисковать?

– Рискуй – не рискуй, а все равно помру не сегодня, так завтра. Я же ясно сказал: чувствую, что все заканчивается. Надо успеть, а то ведь никто, кроме меня, тебе правды не расскажет.

Петр послушно налил еще немножко коньяку и подождал, пока Губанов насладится вкусом и ароматом.

– В Магнитогорск Юрка съездил попусту. Того мужика он нашел, но толку не добился. В общем, этого следовало ожидать.

– Почему?

– Ну а сам как думаешь? Допустим, рассказал бы человек, что приносил «куму» информацию, а «кум» не дал ей хода. Кому рассказал? Да какому-то не пойми кому, приехал из Москвы, частное лицо. А вдруг новое дело возбудят, бывшего сидельца в свидетели наладят? И, не дай бог, заставят давать показания не только против покойничка Левшина, но и против «кума»? У человека три ходки за спиной, и никто не гарантирует, что больше не будет. Приедет он на зону, новый «кум» посмотрит в личное дело, а там запись, мол, проходил свидетелем по такому-то делу, возобновленному или пересмотренному в связи с вновь открывшимися обстоятельствами. Поинтересуется, что к чему, свяжется с «кумом» из предыдущей зоны. И что выйдет? Что человек, во‐первых, разгласил нюансы агентурной работы в местах лишения свободы, а во‐вторых, подставил своего «кума», который получил по шапке за то, что не дал хода информации и даже не попытался ее перепроверить. И как ему на той новой зоне будет сидеться?

– Да, некомфортно, – согласился Петр.

– Именно. Поэтому на все Юркины вопросы ответ был один: да, Левшин что-то такое блеял, но кто ж его всерьез воспримет? Артист – и вдруг убийца. Просто смешно. Так, мол, и отнесся к его намекам: артист играет роль, пытается выглядеть тем, кем не является, всем на забаву. Но кое-что Юрка из него все-таки вытянул. Так, деталька, крохотная совсем, но без нее механизм не заработал бы.

Февраль 1980 года

Юрий Губанов

Денег оставалось не так уж много, а Юре хотелось еще и в Курск попасть, повидаться со своей девушкой, по которой он скучал. С другой стороны, жаль было терять отпускное время на то, что не связано с делом. Девушка рано или поздно вернется, когда закончится практика, а вот вплотную заняться Левшиным Юра сможет еще очень нескоро. И снова будет собирать информацию в час по чайной ложке. Лететь самолетом в Курск и оттуда снова самолетом в Москву – выходило дороговато, поездом, конечно, дешевле, но очень уж долго, на дорогу во все нужные концы придется потратить почти неделю. Из Рыбинска в Магнитогорск он на поезде четверо суток добирался с пересадками. В деньгах выиграл, во времени – потерял.

Он еще раз пересчитал наличность, прикинул, что к чему, и взял билет на самолет до Москвы.

Место занял не у окна, как многие любят, а у прохода: можно чуть развернуть колени, чтобы они не упирались в спинку впереди стоящего кресла. Рядом, у окна, уселась толстуха средних лет с ярко накрашенным, но таким усталым лицом, что Юра сразу понял: будет спать, с разговорами приставать не станет. Так и вышло. Едва самолет набрал высоту и по громкой связи объявили, что можно отстегнуть ремни безопасности, женщина тут же прислонилась головой к стенке и начала тихонько похрапывать.

Итак, что мы имеем? Человек по фамилии Дивеев, которого Юра разыскал в Магнитогорске, освободился из Рыбинской ИТК строгого режима в 1972 году, вернулся домой, в родной город, через три года снова «присел». Преступление было малозначительное, срок по статье предусматривался небольшой, но дали по максимуму, поскольку судимость далеко не первая, к рецидивистам снисхождения не проявляют. Так что все четыре года ему отвесили. Ну, Дивеев – сиделец опытный, знает, как себя вести, чтобы выйти по УДО. Теперь он уже год как на свободе, в своем родном Магнитогорске, трудится разнорабочим на большом комбинате.

Левшина он помнил хорошо и называл Костяном.

– Он смешной был, все про известных людей заливал, хвастался, мол, вот какие у него знакомства. Рассказывал про них всякое. Ну а мы слушали, конечно. Интересно же.

– И про Астахова рассказывал? – спросил Юра.

– И про него, и много про кого. Костян злой был, ни о ком ни разу доброго слова не сказал, только пакости одни. Вот, говорил, смотрите, кого вам в пример ставят, на кого велят равняться. Все думают, что человек известный – значит, достойный, на пьедестале стоит, награды свои честно заслужил. А он на самом деле точно такой же, как все, а то и похуже.

– Фамилии какие-нибудь он называл?

– Называл, конечно, когда рассказывал, как же без фамилии-то? Но мне эти имена ничего не говорили, это ж все артисты из Москвы, я их и знать не знаю. Журналисты еще какие-то, художники. Мне это было без разницы. Историю выслушал, поржал вместе со всеми – и тут же имя забываю. А вот если он называл кого-то, кого я, допустим, по телевизору видел, то я запоминал, само собой.

– Кого, например?

– Ну… – Дивеев призадумался, подняв глаза к потолку. – Астахова помню, потому что Костян про него часто говорил. А еще кто…

И вдруг оживился.

– Вот, кстати! Про Гайворонского рассказывал.

– Про политического обозревателя? – удивился Юра. – Который еженедельную программу на телевидении ведет?

– Ага, про него самого. Костян как раз у Астахова на даче был, возвращался поздно ночью, электрички уже не ходили. Пошел к трассе, надеялся попутку поймать, а там лес вдоль всей трассы, и на проселке машина стоит. И свет в салоне горит. Костян к ней ломанулся, думал с водителем перетереть, уговорить до города подбросить. Подошел, заглянул внутрь, а там – вот веришь? – сам Гайворонский с бабой развлекается. И знаешь, с кем?

Дивеев засмеялся, обнажив щербатый рот с торчащими черными обломками зубов.

– С кем же?

– С этой, как ее… Фамилию сейчас не вспомню, известная спортсменка, чемпионка мира по стрельбе из лука. Ее фотографии во всех газетах были, даже в «Огоньке» на обложке, и по телику ее сто раз показывали. Имя у нее красивое – Ангелина, а фамилию забыл.

– Ракова?

– Во, точно! Ангелина Ракова.

Юра в тот момент почувствовал, что из подмышек потек пот. У Ангелины Раковой действительно была дача в Успенском. Чемпионка мира по стрельбе из лука стала кумиром пацанов. Еще бы! Такая красотка – и настоящий Робин Гуд из Шервудского леса! Книга Гершензона о приключениях Робин Гуда была зачитана до дыр всеми мелковозрастными обитателями дачного поселка. Юра отчетливо помнил, что отец подарил ему эту книгу как раз в том году, когда убили Астахова.

– И как дальше было? – нетерпеливо спросил он. – Что Левшин рассказал? Заглянул, увидел и отошел в сторону?

– Кто, Костян? В сторону? Ага, разбежался. Ну, то есть как оно было – мне неведомо, я на месте происшествия не присутствовал, – Дивеев снова хитренько засмеялся, – но Костян говорил, что даже стучать в окно не стал, просто открыл дверь внаглую и начал стращать, мол, как не стыдно, вы такие люди, должны быть образцом советской морали, а вы что себе позволяете. Ну и все такое. В общем, побазарили они какое-то время, Костян душу отвел и пошел на трассу тачку ловить. Очень он был обижен на власть за то, что с ним так обошлись, не приняли во внимание заслуги, не захотели беречь талант, никто за него не заступился. Мне, говорил, не простили всего лишь сложный творческий характер, а им прощают все, им все дозволено, а мне даже свое мнение высказать нельзя было. Считал, что с ним поступили несправедливо. И при каждом удобном случае выливал на людей свою злобу, особенно на известных. Ну, это он сам так рассказывал, я свидетелем не был. Может, и врал, кто его знает. Но слушать было клёво.

Да уж, в осторожности Дивееву отказать было нельзя. Научился разговаривать с оперативниками и следователями. С виду – открыто, доброжелательно, ничего не скрывая, но на самом деле он тщательно взвешивает каждое слово, чтобы ничего не утверждать и чтобы на его показания нельзя было с уверенностью сослаться…

Значит, тележурналист Гайворонский и чемпионка Ракова могут подтвердить, что Константин Левшин был в Успенском в ту ночь, когда умер певец Астахов.

Юра покосился на спящую соседку, встал, стараясь двигаться как можно аккуратнее, чтобы ненароком не разбудить женщину, достал с багажной полки дорожную сумку, вытащил тетрадь с конспектом материалов уголовного дела Виктора Лаврушенкова. Сумку снова засунул на полку и так же осторожно сел на место. Ему казалось, что свои записи он помнит наизусть, но после той встречи с Дивеевым он еще раз перечитал их. Дачников и местных жителей опрашивали: не видели ли они той ночью посторонних в поселке. В деле есть рапорты участкового и кого-то из оперов, где изложены результаты подомового обхода. Посторонние, конечно, были, потому как к дачникам частенько приезжают всякие гости, а вот не видел ли кто человека, которого никто здесь не знал и к себе не приглашал? Такого человека, если верить рапортам, не выявили.

А ведь он был. И даже разговаривал с дачницей Ангелиной Раковой. Но по вполне понятным причинам Ракова об этом умолчала. Юра отчетливо помнил, что чемпионка в те дни совершенно точно была в Успенском. На даче жила вся семья: родители, Ангелина с мужем и ее младшие брат и сестра. Муж, правда, работал и приезжал только на выходные, в будние дни его не было, остальные же находились в поселке безвылазно. Мальчишек именитая спортсменка не жаловала, подступиться к ней было невозможно, но пацаны использовали любую возможность хотя бы поглазеть на самую лучшую в мире лучницу. В тот июньский день 1966 года Юрка со Славиком и всей их ребячьей компанией наблюдали из-за кустов, как Ангелина на берегу озера делала свои мудреные гимнастические упражнения. Спортсменка долго выполняла комплекс, потом так же долго плавала, а когда ушла, мальчишки стали пробовать повторить то, что видели, и горячо обсуждали, для чего нужно то или иное упражнение. Спорили так яростно, что чуть не подрались. Одно упражнение Славик сделал много раз, и кто-то из парней, занимавшийся в секции бокса, предупредил, что назавтра мышцы будут сильно болеть и не стоит так усердствовать в первый раз, а Славка огрызался и твердил, что ничего ему не будет. На другой день, когда весь поселок обсуждал смерть Владилена Астахова, Славик жаловался, что не может руки поднять – так больно, и, наверное, тот боксер говорил правду.

Получается, у Раковой был роман с Гайворонским, и в те дни, когда мужа не было на даче, она по ночам бегала на свидания к любовнику, приезжавшему на своей машине. Понятное дело, что рассказывать об этом нельзя, оба состоят в браке и оба члены партии. Политического обозревателя наверняка выперли бы с телевидения и больше никогда не выпустили бы за границу после такого скандала. Да и Ракова, скорее всего, поплатилась бы не только своей семейной жизнью, ведь после того, как она привезла золото с чемпионата мира, ее даже избрали депутатом Верховного Совета РСФСР.

Гайворонский до сих пор раз в неделю вещает с телеэкранов, сильно постаревший и обрюзгший, но не утративший лоска, а о Раковой давно уже ничего не слышно. Помнят ли они о том неприятном инциденте? Наверняка. Такое не забывается. Готовы ли дать показания? А вот это большой вопрос.

* * *

Начать Юрий решил именно с Раковой: найти к ней ходы оказалось совсем несложно. За прошедшие четырнадцать лет женщина из красавицы-чемпионки и депутата Верховного Совета превратилась в озлобленную одинокую тетку, работающую учителем физкультуры в школе на окраине Москвы. Когда-то училась в Институте физкультуры, как и подавляющее большинство тех, кто стремился связать свою жизнь со спортом, но была отчислена за неуспеваемость и систематические прогулы. С мужем развелась, больше в брак не вступала, поучилась с грехом пополам еще где-то, где требования были не такими высокими, получила диплом, дающий право работать в школе. На тренерскую работу ее, естественно, не брали даже в детские спортшколы: дурная репутация тянулась за Ангелиной еще с инфизкульта. За что конкретно ее не любили, Юра выяснить не успел, но отметил тот факт, что все, кто говорил о Раковой, непременно отмечали, мягко говоря, недостаток интеллекта, а один из собеседников сказал без экивоков: «Дура клиническая».

В общем, не сложилась у человека жизнь, начинавшаяся столь блистательно и обнадеживающе. Недостаток ли ума тому причиной, характер или просто судьба и обстоятельства – в данном случае значения не имело. Важно только то, что к обыкновенному учителю подойти с вопросами куда проще, нежели к телезвезде-международнику, находящемуся под неусыпным надзором КГБ. «Вообще-то странно, – подумал Юра. – С «выезжантов» Комитет, по идее, должен был глаз не спускать что в шестьдесят шестом, что сейчас. Как же они проглядели Гайворонского, который крутил внебрачный роман? Как допустили? Ответ может быть только один, и если он правильный, то меня к нему все равно не подпустят даже на километр, и пытаться не стоит. Остается только Ракова».

Ангелину он нашел в школе, и та, не колеблясь ни секунды, согласилась ответить на любые вопросы.

– Мне скрывать нечего, – заявила она. – Я вся как на ладони. А что случилось?

Ну надо же! Сначала выражает готовность поговорить и только потом спрашивает, что случилось. Беспечность? Полное отсутствие настороженности и предусмотрительности? Глупость? Возможно, данные Ангелине Раковой характеристики не так уж далеки от истины. Смотреть хотя бы на один шаг вперед она, кажется, не приучена. Это как же нужно было себя вести, чтобы из всенародно известной спортсменки, депутата Верховного Совета РСФСР превратиться в скромного учителя физкультуры, которого никто не знает и не помнит? Что нужно было натворить? Каких людей настроить против себя?

Бывшая спортсменка была, судя по внешнему виду, в прекрасной форме, но лицо ее, некогда казавшееся мальчугану Юре безумно красивым, превратилось в нечто сухое и угловатое. Впалые щеки, выступающие скулы, острый подбородок, выщипанные в тоненькую ниточку брови – все это создавало впечатление карандашного наброска. Не лицо, а быстро сделанный углем эскиз. «Говорят, что злоба иссушает. Неужели правда?» – мелькнул в голове неуместный вопрос.

– А я вас помню, – Юрий постарался улыбнуться как можно приветливее. – У вас была дача в Успенском, верно? Мы тоже там снимали.

Ракова равнодушно пожала плечами.

– Это было давно. Теперь там мой братец хозяйничает со своей женушкой, а меня на порог не пускают.

Понятно. Значит, чемпионка ухитрилась перессориться со своей семьей.

Они разговаривали в пустом школьном спортзале: Юра – на длинной скамье, Ангелина устроилась на мате, сидя к нему лицом и уткнув подбородок в колени.

Отвечая на вопрос о неожиданном столкновении с Левшиным, она подтвердила каждое слово, услышанное от Дивеева.

– Гай так перес…ал тогда, – заявила Ракова с олимпийским спокойствием, нимало не смущаясь тем, что перед ней незнакомый молодой мужчина. – Целый час рвал на себе волосы, потом я ушла домой, а он уехал. Ну и бросил меня сразу же. Трус паршивый!

Ее тонкие губы искривились в презрительной усмешке.

– Мне тоже было что терять, но я же не боялась, убегала из дома среди ночи, рисковала, что застукают, поймают. Но ради настоящей любви чего не сделаешь! На любой риск пойдешь, все на карту поставишь.

– А вы сами-то не испугались, когда Левшин вломился в машину?

– Да я его и не узнала. Какой-то испитой мужик. От него разило так, что я чуть не задохнулась. Разве подумаешь, что это тот самый Левшин? От знаменитого певца одно воспоминание осталось. А Гай его сразу узнал, потому и впал в истерику. Они раньше на телевидении сталкивались. У него, говорит, такой круг знакомых, что, если он пасть откроет – мне головы не сносить. Ну, я его успокаивала как могла, но он не слушал, все причитал, чуть не плакал. А меня дурой назвал и заявил, что на этом все и больше мы встречаться не будем. Я тоже психанула, дверью хлопнула и ушла. Думала, Гай в себя придет и через два-три денечка опомнится, позвонит, и все будет как раньше. Да куда там! У него от мужчины только брюки с пиджаком.

– Вы можете припомнить, что именно говорил тогда Константин Левшин?

– Да он много чего говорил, долго орал.

– Астахова упоминал?

– Было такое, да. Сказал, что разврат и вседозволенность до добра не доводят и любую карьеру могут под откос пустить. Астахов, мол, бабник и сволочь, много о себе понимал, ходил задрав нос, за это и поплатился, конец ему пришел, и нас то же самое ждет.

– То есть Левшин прямо сказал, что Астахову пришел конец?

– Ну да. Именно такими словами, я хорошо помню.

– А насчет прошедшего времени?

– Это вы про что? – нахмурилась Ракова.

– Вы утверждаете, что Левшин, говоря об Астахове, употреблял глаголы в прошедшем времени. Много о себе понимал, ходил задрав нос. Точно, что «понимал» и «ходил»? Или все-таки «понимает» и «ходит»?

Ракова задумалась, потом уверенно кивнула.

– Точно. Понимал и ходил.

– Ангелина, прошло почти четырнадцать лет, – осторожно заметил Юра, все еще не смея поверить в удачу. – Говорят, что память – штука лукавая и коварная. Подумайте хорошенько.

– Да чего тут думать-то? Я, конечно, внимания не обратила, а вот Гай как раз заметил, их же там, на телевидении, специально натаскивают, чтобы русский язык был чистым, без ошибок. Не дай бог падеж какой-нибудь перепутать или ударение не там поставить, сразу такой хай поднимают – мамоньки мои! Вплоть до выговора с занесением или неполного служебного. Так что Гай к словам очень внимателен на уровне автоматизма. Так вот когда он немножко оклемался от первого ужаса, то сказал: «С Астаховым все кончено, даже этот алкаш говорил о нем в прошедшем времени, как о покойнике. Если мы с тобой не остановимся, нас ждет то же самое. Нам придет конец, Геля. Все, я решил, мы больше не встречаемся. И вообще не знаем друг друга. Не звони мне никогда». Разве можно забыть, когда твоя единственная любовь такое говорит? У меня его слова вот здесь выжжены каленым железом. – Ракова прикоснулась пальцами к груди. – Хоть сколько лет пройдет – буду помнить.

– И вы не насторожились, когда стало известно, что Астахов убит? Не подумали, что убийцей может быть Левшин?

– Подумала, конечно. И что? Вы же, милиция, так не подумали, а вас специально учили преступников искать. Почему я должна за вас думать? У вас своя работа, у меня – своя. Мое дело – выступать за нашу страну и приносить медали, ваше – преступления раскрывать. Я свою работу делала хорошо, у меня медалей этих целый иконостас дома, кубки и призы уже ставить было некуда, я их в гараже в кучу свалила, чтобы не напоминали, кем я была когда-то. А уж как вы там свою работу делали – не моя печаль.

Да, Ангелина Ракова не производила впечатления умного человека…

– Ангелина, если вас спросят об этом эпизоде официально, вы готовы будете все рассказать под протокол?

– А почему нет?

Недоумение на ее лице было искренним.

– Ваши показания могут повредить Гайворонскому. Да и вам самой тоже.

– А какой мне может быть вред? Все это было давно, моего бывшего мужа это уже не касается, а моей семейке на меня вообще плевать, мы с ними не общаемся. Да и кто узнает-то? Вы спросите, я отвечу, вы запишете в свой протокол, вот и все дела. У вас же там какая-то тайна следствия, вы не имеете права ничего разглашать.

О том, в какие крошечные отверстия может утекать информация, Юра благоразумно промолчал. Каждый человек имеет право на свои заблуждения и на собственную слепоту.

– Я даже жалею, что сразу про Левшина не рассказала, когда ваши милиционеры всех спрашивали.

– Жалеете? – удивился он. – Почему?

– Потому что тогда Гай точно получил бы по самое некуда. Ни в одну заграницу больше не пустили бы. И с телевидением все накрылось. Сейчас-то стали нравы куда свободнее, на многое глаза закрывают, а тогда, в шестьдесят шестом, такое с рук не спускали. Мало того что ходит от жены на сторону, так еще и в машине…

Она подняла голову и разразилась звонким переливчатым смехом. Было странно, что такие приятные, ласкающие ухо звуки могут исходить из сухой поджарой женщины со злыми глазами. Юра внезапно вспомнил, что Ангелина Ракова тогда, в Успенском, выглядела совсем иначе, она не была такой худощавой, напротив, казалась атлетично сложенной, налитой, широкоплечей, мускулистой. Может быть, это особенности детского восприятия, когда все, кто старше и выше ростом, кажутся гигантами. Но возможно, причина в другом. Например, в болезни или в длительных попытках сбросить вес при помощи голодания и всяких новомодных диет.

– Если бы вы тогда признались, ваш муж обо всем узнал бы.

– И что? Он все равно меня бросил через полгода. Тоже мне ценность – муж!

– А ваши родители? Брат, сестра?

– Да плевать я на них хотела, так же, как они на меня плюют, – с полным безразличием изрекла Ангелина. – Когда отец умер, такая склока началась из-за наследства! Брат к тому времени уже женился, сестра замуж вышла, мама мечется, хочет всем угодить, каждый свой кусок пытается урвать. Меня вообще оттеснили, сказали, что я от государства за свое золото много всего получила, так что должна проявить благородство и от своей доли отказаться. У меня, мол, и так все есть: и квартира, и машина, и связи. Ладно, что об этом говорить…

Она легко, одним плавным движением поднялась на ноги.

– Короче, Юрий, вы меня поняли, да? Если будет нужно – приду, куда скажете, и все подпишу. А если Гаю от этого выйдут неприятности, то я только рада буду. – Ее злые глаза хищно блеснули. – Сука он последняя, тряпка и трус, и пусть все об этом узнают. Мне терять нечего, я и так уже все потеряла, пусть теперь и ему достанется, что заслужил.

Возвращаясь домой, Юра с недоумением мысленно сравнивал Ольгу Аркадьевну Левшину и Ангелину Ракову. Обе были откровенны и с готовностью рассказывали о своей любви к не самым достойным мужчинам. И та, и другая избавляются от того, что наводит на воспоминания, одна – от фотографий, другая – от кубков и призов. И обе готовы дать показания, если будет нужно. Вроде бы похожи, поступают одинаково. Но какие же они на самом деле разные! И движут ими совсем разные мотивы.

Получается, абсолютно не похожие друг на друга люди могут совершать одни и те же поступки. Как это странно… И совсем не согласуется с постулатами, которые прописаны в учебниках криминологии и судебной психологии. Выходит, чистая наука и реальная жизнь имеют мало общего? Так может, отец неправ и для успешной работы по раскрытию преступлений образование совсем не обязательно?

* * *

До конца отпуска оставалось совсем немного времени. Юра Губанов понимал, что если не успеет довести дело до конца сейчас, то потом все снова будет тянуться месяцами, а то и годами. А ведь Славик ждет, надеется…

Надо бы посоветоваться с отцом, но отчего-то не хотелось. Юрий – взрослый самостоятельный мужчина, со дня на день получит третью маленькую звездочку на погоны и станет старшим лейтенантом, и нечего по каждому поводу просить помощи у папы. Маленький он, что ли? Отец и так помогал: и с допуском в архив Мособлсуда, и с Главным управлением исправительно-трудовых учреждений, звонил нужным людям, договаривался. Хватит уже, остальное Юра должен сделать сам.

К коллегам из своего райотдела обращаться тоже не светило. Все знали, где работает Николай Андреевич, и, хотя Юрий впахивал наравне со всеми и никогда ни единым словом или поступком не давал понять, что может выторговать для себя какие-то привилегии, все равно ему постоянно казалось, что на него то и дело косо посматривают. Ему даже очередное звание задерживают уже на целых полгода, старшим лейтенантом Губанов должен был стать еще в августе, когда миновало два года с момента присвоения предыдущего звания. Представление от начальника ушло наверх с задержкой всего на пару месяцев, однако в управлении кадров, в отделе по присвоению званий, отчего-то не торопились рассматривать бумагу и включать лейтенанта Губанова в приказ. Похоже, ждали, когда сам Губанов-старший позвонит, даст повод навести мосты или что… Но Николай Андреевич никому звонить не собирался. «Терпи и жди, – сказал он сыну. – Если за тобой грехов нет, то все будет. Конечно, впоследствии какой-нибудь придирчивый кадровик обязательно поинтересуется, почему тебе звание задержали. Это неприятно, понимаю. Тебе приходится платить фактически за мою должность. Зато твоя совесть будет чиста: никаких благ «по звонку» ты не получал».

Наверное, можно задать вопросы Гоге Телегину. Гога трудится в городском ОБХСС на Петровке, с Люблинским районом не связан, контактов у него великое множество, и он не откажется помочь. После знакомства на Книжной ярмарке в 1977 году они сдружились, часто бывали друг у друга дома, выпивали (разумеется, более чем умеренно и под хорошую закусь). Отцу Телегин нравился. «Умница и интеллигент, – одобрительно говорил Николай Андреевич. – Вот именно таких ребят я и мечтал взращивать в наших высших школах».

Реабилитацию Славкиного отца Юра считал своим сугубо личным делом и с Гогой не делился. Однако теперь, по-видимому, придется.

Гога с удовольствием согласился приехать к Губанову домой «на чашку грузинского вина». Грузинское вино действительно было, хорошее, белое, коллега отца привез в подарок из командировки в Тбилиси. Юра сгонял в магазин, купил белого хлеба, сыру, хотел еще колбасу взять, но в витрине колбасного отдела одиноко грустили только бледные полукружья «ливерной». Предлагать такое гостю даже неловко. Зато в «кулинарном» прихватил пожарские котлеты, взял побольше, чтобы и им с Гогой поесть, и отцу на ужин осталось.

Он побаивался, что Телегин обидится и начнет выговаривать, мол, мы столько времени общаемся, а ты ничего не рассказывал, какой же ты друг после этого и все такое. Но Гога, против ожиданий, воспринял откровения младшего товарища спокойно и без малейшего упрека, наоборот, с полным пониманием.

– Слушай, ты молодец! Я, честно говоря, относился к тебе как к начинающему, вроде как опекал, покровительствовал, ты ж совсем зеленый был, когда мы познакомились, а ты, оказывается, куда старше, чем кажешься. Умеешь хранить секреты и молчать годами. Так в чем теперь проблема?

– Хочу понять, что делать дальше. Времени до конца отпуска – кот наплакал, хочется использовать его максимально эффективно. Что посоветуешь?

Телегин призадумался.

– Что у тебя есть? Показания бывшей жены Левшина и показания спортсменки. Сокамерник Левшина – мимо, начальник оперчасти – туда же. Всего две улики, да и те косвенные. Не прокатит. Но если Левшин действительно был в дачном доме Астахова, то его пальчики должны были там засветиться.

– На упаковке от лекарства и на блюдцах со свечками ничего не нашли. На фотографии и на записке тоже. Скорее всего, он был в перчатках.

– Но не все же время, – возразил Гога. – Представь: лето в разгаре, жара, а он является в дом к Астахову в кожаных или в медицинских перчатках? Ерунда! Перчатки он надел уже потом, когда начал осуществлять преступный замысел. А до этого они с Астаховым выпивали, беседовали. Левшин же должен был набросать таблеток в бутылку и убедиться, что Астахов все выпил, так что сидели они за рюмкой водки как минимум час. И Левшин много к чему в доме прикасался за это время. Да, где-то он свои следы подтер, но не всюду. Просто нереально, чтобы человек в подпитии мог точно вспомнить, где и что он трогал. А он ведь точно был нетрезвым, это твоя спортсменка подтверждает. Ты говоришь, эксперты сработали добросовестно?

Юра кивнул.

– Да, кажется, это единственный участок расследования, где все было сделано как надо. Взяли огромное количество образцов, потом сличали с отпечатками всех гостей. Осталось несколько образцов, которые не удалось идентифицировать, то есть они не принадлежали ни Астахову, ни гостям той вечеринки, ни помощнице по хозяйству, которая приходила убираться. Некоторые из этих неустановленных потом привязали к Виктору Лаврушенкову, остальные так и остались безымянными.

– И много этих безымянных?

– Штук шесть-семь, насколько я помню.

– Конверт с изъятыми на месте образцами в деле есть?

– Есть.

– В архив сможешь снова прорваться?

Юра вспомнил строгую Елизавету Георгиевну, архивариуса, которой он приносил то шоколадку, то цветок, то пачку индийского чая. Обычно придирчивая и сварливая с другими посетителями архива, к молодому милиционеру она проявляла благосклонность и позволяла работать с делом, когда и сколько потребуется. Времени прошло много, наверное, для нового посещения необходима свежая бумага с подписями и печатями. Но вдруг…

– Попробую, хотя и не уверен, что получится. А что нужно?

– Нужно просмотреть все заключения дактилоскопической экспертизы и выписать номера образцов, по которым люди не установлены. Потом достать эти образцы из конверта и сфотографировать. Ты говорил вроде, что Левшин до шестьдесят шестого года уже был судим?

– Да, избил сожительницу, получил шесть месяцев.

– Тогда получается, что либо эксперты на месте происшествия сработали не очень хорошо, либо в ЭКО схалтурили. Они же должны были прогнать все безымянные образцы по базе ранее судимых, и имя Левшина обязательно должно было всплыть. А оно почему-то не всплыло.

Ну да, верно. Если бы получили ответ, что один из отпечатков принадлежит ранее судимому Константину Левшину, а в числе гостей вечеринки его никто не называл, то оперативники и следователь обязаны были немедленно среагировать, разыскать Левшина и допросить, проверить алиби, ежели таковое имелось. Но в деле об этом нет ни одного упоминания. И в справке из экспертно-криминалистического отдела с результатами поиска по базе о Левшине ни слова. Как же так могло получиться?

Стоп!

Юра метнулся в свою комнату, принес тетрадь.

– Ну ты гигант! – восхищенно присвистнул Телегин. – Такую работу проделал! Я думал, только у нас, бэхаэсэсников, задницы чугунные, можем часами балансы проверять и ведомости сличать. С твоей усидчивостью надо не в розыске бегать, а у нас работать.

Юра судорожно листал тетрадь в поисках нужной страницы.

– Вот, нашел. Я выписал из сводной таблицы результаты экспертиз. Номера изъятых образцов – ля-ля-ля-тополя – принадлежат тому-то и тому-то. Понятно же, что люди во время вечеринки оставляли свои следы повсюду, так что образцов может быть с десяток, а человек только один. Отпечатки для сравнения брали у всех гостей, все дактокарты направили экспертам. И вот в конце перечень образцов, принадлежность которых не установлена. Да, я почти правильно запомнил, их всего восемь.

Он снова пролистал тетрадь.

– А вот конспект справки по результатам сверки с базой ранее судимых.

Он поднял на Гогу сияющие глаза.

– Здесь семь. Один образец они не проверили. В справке не хватает номера двести двадцать третьего.

– Или не записали результат, – кивнул Телегин. – Всякое бывает. Человеческий фактор.

– Думаешь, это отпечаток Левшина? Неужели из всей огромной кучи почему-то выпал отпечаток именно убийцы? Это можно провернуть только в одном случае: если убийцей является вообще не Левшин, а тот самый эксперт, которому расписали экспертизу. Так не бывает, Гога. Я в это не верю.

– И не надо верить, – рассмеялся Телегин. – Не имеет никакого значения, чей это след. Важно, что он есть и он не проверен. Это сразу ставит под сомнение добросовестность следствия. Теперь смотри: у тебя в наличии записка из протокола осмотра места происшествия, которая больше нигде не упоминается, то есть доказательство не исследовано. Более того, самого вещдока в деле тоже нет, а описание в протоколе есть. Это раз. У тебя несостыковка с количеством образцов и результатами экспертизы. Это два. И в пристежку к ним пойдут твои косвенные улики. Вот в таком порядке и нужно излагать.

– Да кому излагать-то? – нетерпеливо спросил Юра. – К кому с этим идти?

– Идти нужно в республиканскую прокуратуру, к прокурору по надзору за следствием. Но их там много разных. Дай мне пару дней, я понюхаю воздух и соображу, к кому тебе лучше обратиться. А ты мухой лети в архив и прошерсти конверт с образцами от и до, ты понял? Тщательно и без спешки. Ты в него заглядывал? Как там все упаковано?

Юра усмехнулся:

– Обижаешь, Телегин.

Он снова открыл тетрадь ближе к концу конспекта.

– У меня, как у счетовода Вотрубы, все переписано. В деле прикреплен большой конверт, внутри – конверты поменьше, на каждом надпись. Например: «Сорокина Любовь Валериановна, образцы 17, 39, 102, 114». И так по каждому установленному лицу. Отдельный конверт по неустановленным, номера тоже написаны и их семь, как в справке. Куда же восьмой-то подевался, как ты думаешь?

– Вот и проверь. Вряд ли кто-то решил скрыть результат, когда выяснилось, что отпечаток оставил Левшин. Все бывает, конечно, но что-то мне не верится в такое дело. Скорее всего, именно ошибка, халатность. Может, устал человек, или отвлекся, или еще что-нибудь. У нас при работе с большими объемами документов такое сплошь и рядом случается: сунут бумагу не в ту стопку или не в ту папку – и поднимается крик, что документ отсутствует, утерян или уничтожен умышленно. А он лежит себе в другом месте и тихо улыбается.

Ладно. Значит, для начала нужно открыть по очереди все маленькие конверты и хотя бы просто пересчитать, сколько образцов лежит в каждом и совпадает ли их число с тем, что написано на конверте. Если повезет, то в одном из конвертов окажется лишний образец с номером 223, его придется сфотографировать. А потом что?

– А потом я принесу блок «Мальборо» одному хорошему человеку, работающему в правильном месте. Обойдемся без деталей. Когда нарушаешь инструкции, лучше, чтобы об этом знало как можно меньше людей.

Телегин хитро подмигнул и впился зубами в бутерброд с сыром.

– Ты, между прочим, какие-то котлеты обещал, – напомнил он. – Давай корми меня, а то мне скоро уже убегать надо.

– Сейчас пожарю, – подхватился Юра. – Это быстро, десять минут.

– Иди, шеф-повар, трудись. А дай-ка мне твою тетрадочку, я сам кое-что посмотрю.

– Что именно? – настороженно спросил Юра.

– Если найду – скажу, а не найду – незачем тебе мозги загружать. Иди-иди.

Юра отправился на кухню жарить пожарские котлеты. Отец всегда хвалил его за умение делать так, чтобы панировка становилась хрустящей, но при этом не сухой. Что Гога собрался найти в его конспектах? Юра готов был голову дать на отсечение, что проанализировал каждую строчку и каждое слово в уголовном деле и ничего не упустил. Хотя… Он ведь думал только о том, как доказать, что Виктор Лаврушенков не убивал Астахова, а вовсе не о том, как уличить следствие в недобросовестности и тем самым скомпрометировать материалы дела. Вполне возможно, что при таком подходе он мог чего-то и не заметить.

– Готово! – крикнул он, накладывая в тарелки котлеты и разогретую на сковороде вареную гречку. – Прошу к столу!

Гога появился на кухне, и по его непроницаемому лицу невозможно было догадаться, удалось ли ему найти что-то интересное.

– Ну, как? – с надеждой спросил Юра.

– Да никак. Пустышка.

– А что искал-то?

– В протоколе должно быть полное перечисление, откуда изъят каждый образец. Я подумал, что, может, ты эту часть тоже переписал полностью. Тогда мы хотя бы понимали, в каком месте оставлен след номер двести двадцать три. А у тебя только резюме по Лаврушенкову.

Юра с досадой ударил себя кулаком по бедру. Это правда, он нашел то место в уголовном деле, где перечислялись образцы, совпавшие с дактокартой Славкиного отца, и переписал из документа только то, что касалось указанных номеров: в каком месте обнаружены. Ступени крыльца, балясины, оконная рама, нижняя поверхность столешницы, ножка прикроватного столика, еще много других мест. Все это свидетельствовало о том, что Виктор многократно производил столярные, слесарные и прочие ремонтные работы на даче Владилена Астахова. Ни на посуде, ни на бутылках, ни на рояле его следов не обнаружили, и Юра считал такое несоответствие достаточно веским аргументом в пользу непричастности Виктора к убийству.

– Да не переживай ты, – успокоил его Гога. – В любом случае двести двадцать третий куда-то делся, и это не украшает уголовное дело.

Но Юра отчего-то расстроился настолько, что даже аппетит пропал. Он был уверен в своих силах, в том, что тщательно изучил материалы и что осталось совсем немного до того момента, когда имя Славкиного отца будет очищено от позора, а оказалось, что он – лопух, ничего не умеет, наделал ошибок, проглядел важное.

* * *

На следующий же день Юра помчался в архив. К счастью, Елизавета Георгиевна его не забыла.

– Вообще-то не положено, – сказала она, строго глядя на него через очки, – но уж по старой памяти – ладно, так и быть, если вам нужно то же самое дело, на которое вы приносили запрос. Если нужно какое-то другое, то категорически нет.

– То же самое, то же, – горячо заговорил Юра. – Просто кое-что уточнить. Я быстро.

Гога как в воду глядел: образец с номером двести двадцать три обнаружился в конверте, подписанном «Глейнер Леонид Яковлевич». Видимо, из «неустановленных» он случайно попал в конверт с образцами этого Глейнера и на проверку по базе вообще не отправлялся. Никакого преступного умысла, самая обычная случайная ошибка. Неловкое движение рукой, чья-то злая дурацкая шутка, чтобы подставить коллегу и создать ему дополнительную головную боль, когда он начнет все сверять и пересчитывать. Или банальная невнимательность.

Юра открыл протокол. Образец изъят с поверхности перил крыльца. И что с того? За эти перила хватались все без исключения. Даже удивительно, что в таком месте удалось снять отпечаток, пригодный для идентификации. По идее, там все должно быть смазано и стерто, сплошные наложения. Вот если бы его обнаружили на бутылке, стоящей на столике рядом с умершим певцом, а еще лучше – на блюдце со свечой, на фотографии Лилии Бельской или на записке…

Он достал из сумки фотоаппарат, сделал несколько снимков злосчастного образца, заблудившегося в огромной общей куче, аккуратно положил обратно в конверт «Глейнер». Открыл том с фототаблицами: место изъятия каждого образца и каждого вещдока должно быть не только указано в протоколе, но и сфотографировано, а когда их так много, разрешается формировать из таблиц отдельный том. Ну, фотографии записки там нет, это Юра уже давно проверил, а как насчет двести двадцать третьего?

Есть. Действительно, перила. И в таком месте, где и в самом деле можно оставить такой отпечаток, который легко идентифицировать: не на внешней поверхности, за которую обычно держатся те, кто идет по ступенькам, а изнутри, в пространстве между балясинами. Интересно, для чего человеку туда лезть?

Но как бы там ни было, след оставлен не в доме, не на предмете, так или иначе связанном с убийством. А ведь как замечательно могло бы получиться, если бы оказалось, что именно Константин Левшин прикасался к бутылке с отравленной водкой или расставлял на крышке рояля блюдечки со свечами! Даже если у Гоги все получится с тем человеком, которому предназначен блок «Мальборо», и выяснится, что двести двадцать третий образец совпадает с отпечатками ранее судимого Левшина, это даст только уверенность в том, что Левшин был на даче у Астахова. Ну, был и был, и что с того? Неизвестно, когда он туда приезжал. Снова улика всего лишь косвенная. Как там было в одной из песен Высоцкого? «Обидно мне, досадно мне, ну ладно».

* * *

Гога Телегин, как и обещал, позвонил через два дня.

– В архиве был? – спросил он без лишних предисловий.

– Был. Нашел. Ты оказался прав, двести двадцать третий никуда не исчез, просто попал в другой конверт.

– Фотографию сделал?

– Сделал, отпечатал. Куда тебе подвезти снимки?

– Сможешь подъехать к гостинице «Москва»? Я там буду примерно в семь – в полвосьмого.

– Конечно, подъеду. Где тебя там искать?

– Стой у входа, я сам тебя найду, – усмехнулся Гога. – Потом прогуляемся чуток и поговорим.

Ждать Гогу пришлось аж до начала девятого, и Юра изрядно промерз, медленно вышагивая туда и обратно вдоль длинного фасада. Телегин выскочил из гостиницы в распахнутой короткой дубленке, меховую шапку держал в руках.

– Извини, друг, не всегда удается прервать разговор, – сказал он со своей неизменной обаятельной улыбкой.

От него слегка пахло спиртным.

– Пройдемся до Библиотеки Ленина, я продышусь немного, а то там накурено так, что дыхание перехватывает. Самому, что ли, пристраститься? А то все кругом курят, а я один как дурак, – с усмешкой проговорил он.

Они неторопливо двинулись в сторону Александровского сада. Кремлевская стена красиво освещена, у Вечного огня лежат цветы, совсем свежие, еще не побитые морозом. Как все изменилось!

– Представляешь, когда-то мы с отцом здесь на лыжах катались, – задумчиво сказал Юра. – Еще до того, как Могилу Неизвестного Солдата сделали. Мне было лет девять или десять, зима была снежная, сугробы высоченные, белые, сверкают на солнце, и мы катались вдоль Кремлевской стены. Теперь в этом месте уже не покатаешься.

– Да ладно! – не поверил Телегин. – Что, прямо вот здесь катались? Быть не может!

– Было, было. Ты разве сам не помнишь? Ты же москвич!

– Так я все школьное детство по военным городкам с отцом мотался, в Москву вернулся только к десятому классу.

– А, ну да. Прости, запамятовал.

Юре и в самом деле стало неловко оттого, что забыл. А ведь знал!

– Ладно, не извиняйся, дело житейское. Давай фотографии и слушай внимательно. В Прокуратуре РСФСР тебе нужен человек по фамилии Боронин. Ищи к нему подходы.

– Почему именно к нему? Чем он отличается от других прокуроров?

– Юр, только между нами, ладно? – Гога понизил голос почти до шепота. – Мне намекнули, что он уже много лет точит зуб на Полынцева. Когда-то в прошлом между ними что-то такое вышло, и Боронин спит и видит, как бы Полынцеву напакостить. Если кто и рискнет поставить под сомнение полынцевское дело, то только он. Ну, и еще одно обстоятельство есть.

– Какое?

Гога остановился и прошипел прямо в ухо Юре:

– Комитет. Тоже спит и тоже видит, как бы милицию нахлобучить. Ну, ты в курсе.

Юра молча кивнул. Про многолетнюю войну между председателем КГБ и министром внутренних дел все в милиции прекрасно знали.

– А Боронин с ними вась-вась, понимаешь? И если можно одновременно сломать Полынцева и прогнуться перед Комитетом, то он такую возможность не упустит. Но я должен тебя предупредить: будь крайне осторожен. Боронин – мужик, как мне сказали, умный и хитрый. В глаза говорит одно, а делает совсем другое. Я сам с ним не знаком, но те люди, с которыми я советовался по твоему вопросу, в один голос предостерегали.

– Думаешь, у меня есть шанс? – недоверчиво спросил Юра. – Кто я и кто он… Небо и земля.

Телегин пожал плечами.

– Ну, тут фифти-фифти, как повезет. Мне говорили, что если Боронин возьмется, то вцепится, как бульдог, и доведет до конца с фейерверком. А уж если не возьмется – не взыщи. Других кандидатов на борьбу с Полынцевым у меня для тебя нет. У него такая высота и такая репутация, что с ним никто, кроме Боронина, связываться не захочет.

* * *

Николай Губанов

Сын расстроен, это видно. Но упорно не рассказывает, в чем дело. Николай думал, что Юра тоскует по своей подружке, но, когда тот все-таки заговорил, оказалось, что дело совсем не в этом.

– Я чувствую себя предателем, – признался сын. – Я же сотрудник милиции, я погоны ношу, а получается, что если я пойду к этому Боронину, то сыграю против своих же.

– Получается, – не мог не согласиться Николай.

Просто удивительно, что Юрке этот простой факт пришел в голову только сейчас. Молодой еще, хоть и умненький, и знает немало, и уже кое-что умеет, но недостаток жизненного опыта книжками не восполнить. Опыт наживается, научить ему нельзя.

– Ты ведь не мог не понимать, когда брался за дело, что реабилитация осужденного обязательно будет связана с выявлением тех, кто виноват, кто ошибся, кто сработал недобросовестно. Под удар попадут оперативники, а не только следователь Полынцев. И Абрамяну тоже достанется. А ведь ты его с детства знаешь, он тебе не чужой. Неужели ты об этом не думал?

– Не думал, – признался Юрка. – Мне казалось таким важным сдержать слово, которое я дал Славке. Я только хотел доказать, что дядя Витя не виноват.

– Про Михаила я тебя уже предупреждал, повторяться не стану. Если выяснится, что ты прав и что твой родной дядя своими руками поспособствовал осуждению невиновного, это рассечет нашу семью на части, которые вряд ли когда-нибудь срастутся. Но если ты остановишься на полпути и предашь своего друга, тоже ничего хорошего не выйдет. Будешь всю жизнь мучиться угрызениями совести и превратишься в морального инвалида.

Юра удрученно молчал, разглядывая свою заветную тетрадку.

– Сынок, ты оказался в ситуации, из которой нет приятного выхода. Что бы ты ни сделал, как бы ни поступил – результат будет плохим.

– А если Боронин меня пошлет подальше? Тогда я с чистой совестью скажу Славке, что его отец невиновен, Астахова убил Левшин, но больше я ничего сделать не могу. Это же будет правдой. Я слово сдержал. И Славке станет легче.

Николай тяжко вздохнул и посмотрел на растянутые рукава своего свитера. Все старо как мир, точнее – как этот свитер, связанный когда-то много лет назад мамой и от многочисленных стирок ставший на два, а то и на три размера больше. Висит на массивной губановской фигуре как на вешалке, рукава сделались длинными, их приходится постоянно то подтягивать, то заворачивать, чтобы не мешали. Благородное намерение, оставаясь все тем же по сути, со временем приобретает такую форму, такой вид, что куда ни кинь – всюду клин. А Юрка еще слишком молод и многих таких клиньев не видит.

– Боронин, безусловно, может тебе отказать. Но ты не можешь знать, что он сделает после этого.

– А что он может сделать? Ну, в самом крайнем случае посмеется надо мной и потом будет говорить своим коллегам, что в Люблинском РУВД работает в уголовном розыске один идиот. И пусть болтает, меня не колышет, – сердито отозвался Юра.

– Я тебе расскажу, что он может сделать. Он внимательно выслушает тебя, пошлет подальше, как ты совершенно справедливо предположил, потом запросит из архива дело, посмотрит на него своими глазами, почитает, обращая внимание на то, о чем ты ему говорил, и будет использовать это знание не для того, чтобы восстановить справедливость и оправдать Славкиного отца, а в собственных интересах. Например, в травле Полынцева или тех, кто тогда был оперативником, а сейчас поднялся. Кому нужен простой опер Абрамян? Да никому! А начальник городского отдела БХСС в Московской области? То-то же. Почти четырнадцать лет прошло, Юра, многие уже занимают достаточно высокие должности, и такими знаниями, какие ты дашь в руки Боронину, можно очень успешно манипулировать в не совсем красивых целях. А потом эти люди узнают, что первоисточником информации был ты, Юрий Губанов. Дальше рассказать или сам догадаешься?

– Так что мне делать-то, пап?! – в отчаянии воскликнул Юра.

Николаю очень хотелось сказать сыну, что нужно остановиться. Бросить все. Перестать гоняться за призраками. Не ставить под угрозу ни собственную карьеру, ни мир и лад в семье.

Но он не мог.

– Делай как сам решишь, – коротко и сухо произнес он.

– А ты как поступил бы?

– Какая разница, как поступил бы я? Ты – не я, ты отдельный человек, самостоятельная единица. Ты взрослый, сам принимаешь решения и несешь груз последствий. Я твой отец, я всегда буду рядом, пока жив, и нести этот груз я помогу, если будет тяжело. Но решения ты должен принимать сам, без меня.

А про себя думал: «Что я творю? Зачем? Для чего я толкаю своего сына прямо в пропасть? Но я действительно не знаю, как ему следует поступить, чтобы результат не оказался разрушительным. Разрушительным для всех нас, но в первую очередь – для самого Юрки».

– Я понял, – угрюмо ответил Юра и ушел в свою комнату.

Через минуту из-за стены послышались звуки какой-то рок-музыки: сын включил магнитофон.

Николай тяжело поплелся на кухню, поставил чайник.

Ему хотелось умереть.

Ноябрь 2021 года

Петр Кравченко

Речь Николая Андреевича делалась все медленнее, он чаще стал прерываться, умолкать и уходить мыслями куда-то далеко.

– Вы плохо себя чувствуете? – спросил Петр. – Хотите вернуться домой? Может, надо таблетку принять?

– Не надо, – ворчливо отозвался Губанов. – Со мной все нормально. Посидим здесь. Воздух сегодня вкусный. Если от всей этой карантинной канители и есть какая-то польза, так только в том, что люди стали меньше ездить на работу. Соответственно, и машин меньше, и выхлопа. Раньше в городе совсем нечем было дышать, а сейчас ничего, получше. Плесни еще пять граммов, и я доскажу. Уже немного осталось. Сегодня и закончим с тобой.

Он помолчал, дождался, пока Петр нальет коньяк, неторопливо выпил.

– Закончим и попрощаемся.

Петр почувствовал, как в горле встал ком, глаза обожгло. Ну елки-палки! Разве можно взрослому мужику быть таким чувствительным! Стыдоба.

– Вы не хотите, чтобы я приходил? Я вам надоел? – произнес он, усиленно делая вид, что не понял смысла сказанного.

Губанов хмыкнул:

– Ты дурака-то из себя не строй, журналист. Ладно, идем дальше. Тот двести двадцать третий отпечаток принадлежал не Левшину, так что зря Юрка с Телегиным колотились. Конечно, фотография – это не сам образец, формула могла быть неточной, любительская техника тех времен – совсем не то же самое, что нынешняя, цифровая. Но на образце отчетливо виден был шрам от пореза, глубокий и давний. А на карте Левшина никаких шрамов не обнаружено, ни на одном пальце.

– А чей же это был след?

Николай Андреевич почему-то рассмеялся, потом протянул Петру открытую ладонь. На подушечке указательного пальца отчетливо виднелся старый шрам.

– Мой. Когда Юрка рассказал про результат, я вспомнил, как мы с Астаховым в тот вечер на крылечке беседовали. Он говорил, что дом пора перекрашивать, да все никак не собраться. Обсуждали, от чего краска лопается и облезает, от дождей или от перепадов температуры. Я-то в физике ни бум-бум, Астахов тоже не по этой части. И я тогда сказал, что если дело в дождях, то на внутренней стороне перил, куда вода не попадает, краска должна быть целая. Ну, в том смысле, что поверхность будет гладкой, ничего не отколупывается. И полез пальцем проверять. Понятно, что след нашли, а идентифицировать не смогли, у меня же отпечатки не брали.

– Почему? Вы ведь приходили к следователю, рассказывали, что были у Астахова в тот вечер перед убийством. Как же так?

– Юноша, это сейчас среди работников полиции полно преступников, а в те времена никому и в голову не пришло меня подозревать. Раз носишь погоны и зовешься офицером, то ты априори честный и порядочный человек. Ну, в общем, хлопоты эти с образцами оказались напрасными. Юрка, конечно, огорчился. Он надеялся получить в руки еще одно доказательство того, что Левшин – убийца. Но не вышло. Пришлось ему идти к Боронину с тем, что есть. Дальше все было примерно так, как и ожидалось. Боронин Юрку выслушал, бумагу с изложением всех фактов у него забрал, даже в сейф положил, пообещал принять к сведению и разобраться.

– То есть не погнал поганой метлой?

– Не погнал. Он же умный был. Кивал, качал головой, все как положено. Сказал, что, если будет нужно – лейтенанта Губанова пригласят и побеседуют с ним более предметно. Сын, конечно, воодушевился, ждал каждый день, что ему позвонят из прокуратуры. Но никто не позвонил. Месяц прошел, другой, третий, Олимпиада на носу, все в мыле, в туалет сбегать некогда. Сам, наверное, знаешь, как это бывает: сначала ждешь каждую минуту, потом вспоминаешь примерно раз в день, а потом вдруг обнаруживаешь, что уже две недели прошло, а ты ни разу об этом и не подумал.

– Знакомо, – улыбнулся Петр. – И что было дальше?

Губанов снова взял паузу, думал о чем-то, жевал губами, постукивал пальцами по коленям. Петр в который уже раз поймал себя на желании оглядеться: не видно ли знакомой фигуры в бейсболке, и неожиданно почувствовал, как напряжены у него шея и плечи. «Какая же это трудная задача – не оглядываться и не смотреть по сторонам! Если я соберусь все-таки писать «художку», нужно будет обязательно вставить это наблюдение», – подумал он.

Мимо них плавно продефилировала женщина с детской коляской, та самая, для которой Петр сегодня открывал дверь. Женщина узнала его, приветливо кивнула и улыбнулась.

– Знакомая, что ли? – насмешливо спросил Николай Андреевич.

Ух ты! Заметил! А ведь Петр готов был голову дать на отсечение, что старик полностью ушел в себя и ничего вокруг не видит.

– Это ваша соседка, живет с вами в одном доме, мы с ней сегодня в подъезде столкнулись.

– А-а, понятно. Я редко выхожу, почти никого из соседей не знаю. Раньше со многими общался, а теперь что толку знакомства заводить? Люди постоянно переезжают, всех не упомнишь. Да и вообще жизнь стала другая. Наше поколение умело дружить с первого класса школы до самой смерти. Встречались, в гости ходили, вместе на природу выезжали, на дни рождения собирались. Не терялись, поддерживали отношения. Оно и понятно: переезжали редко, а если и меняли жилье, то зачастую все равно оставались в одном городе. Тогда очень поощрялось, чтобы человек много лет работал на одном месте. А нынешние порхают с работы на работу, из города в город, из страны в страну. Это хорошо, это движение, развитие, перемены. Застоя нет. Но и отношений нет. Если ты меня спросишь, что лучше, я тебе и не отвечу. Вот вроде и хорошо, что мой Юрка со Славиком Лаврушенковым дружбу сохранил, а вроде и…

Он запнулся и снова замолчал.

– Лучше бы этой дружбы не было, – продолжил Губанов неожиданно твердым голосом. – Все, юноша, я подошел к самому трудному. Поэтому буду говорить коротко, без лишних подробностей. Тяжко это все.

Весна – осень 1980 года

Николай Губанов

С начала марта не проходило недели, чтобы Славик не появился у Губановых.

– Ну, что? Звонили? Есть ответ? – требовательно спрашивал он.

Услышав, что ответа из прокуратуры нет, становился злым и придирчивым, словно Юра был в чем-то виноват. Николай Андреевич с грустью констатировал, что из симпатичного веселого любознательного мальчишки Славик превратился в агрессивного нетерпеливого парня, живущего только своей правдой и не желающего слушать доводы других. Все попытки и Юры, и Николая Андреевича объяснить, что быстро ничего не делается, нужно время, нужно уметь ждать, наталкивались на упрямое недоверие: «Юрка сделал что-то не так, потому ничего и не выходит. С этим прокурором не получается – надо другого искать, а не сидеть и ждать у моря погоды».

Первое время Юра очень болезненно воспринимал Славкино неудовольствие, потом привык. Николай Андреевич видел, что регулярные визиты друга становились для сына все более тягостными.

В мае, когда режим «предолимпийской подготовки» заработал в полную силу, Славик перестал приезжать. Пару раз явился к Губановым после десяти вечера, Юру не застал, выслушал объяснения Николая Андреевича и угрюмо спросил:

– Теперь до августа так будет? Юрку не поймать никак? Если какой ответ придет, то я и не узнаю, что ли?

Губанов напоил гостя чаем с бутербродами, снова, в который уже раз, повторил, что у прокуроров республиканского уровня очень много работы, и каждая жалоба подолгу ждет, когда дойдут руки до ее проверки. Тем более речь идет о том, что случилось четырнадцать лет назад, и людей, которые могут ответить на вопросы, быстро разыскать не получится.

– Я тебе обещаю, Слава: как только будет ответ – ты сразу узнаешь. Мы в тот же день телеграмму пошлем. Вам не говорили, когда в поселок телефонную связь проведут?

– Да есть же связь, только она для начальства. Простым людям иметь домашний телефон не обязательно, – зло проговорил Славик. – Это у вас в Москве в каждой квартире свой телефон, а у нас… Мать сколько раз спрашивала – ответ один: номеров нет, ждите, когда построят новую АТС. А вы точно сразу сообщите? Обещаете?

– Обещаю, – твердо ответил Губанов. – У меня душа болит смотреть, как ты ездишь сюда, тратишь время. Ты же работаешь, тебе нужно и отдохнуть, и матери по дому помочь, и своей жизнью заняться, с девушками встречаться, в кино ходить, книги читать.

– Не хочу я с девушками. И книги эти мне не сдались, – огрызнулся Славик. – Книги мне отца не вернут.

– Но и ответ из прокуратуры его не вернет.

– Да знаю я! Но хоть доброе имя… Столько лет ждал, надеялся, верил, что Юрец станет милиционером и поможет… Ладно, дядя Коля, поеду я назад, поздно уже. Не буду больше вам мешать.

Уже на пороге снова повторил:

– Смотрите, дядя Коля, вы мне обещали. Как что узнаете – сразу телеграмму отбейте, я тут же примчусь.

Слово свое Славик сдержал: до конца августа у Губановых не появлялся.

В следующий раз он приехал только в сентябре.

– Ну почему? Почему? – негодовал он. – Полгода прошло, а до моего дела все руки не доходят? Как так может быть?

Николай Андреевич прекрасно понимал, «как так может быть». Но разве правильно требовать от молодого парня, чтобы он разбирался в тонкостях аппаратных игр? Если то, что рассказывают про Боронина, соответствует действительности, то он наверняка запросил дело, убедился, что там полно огрехов, и теперь ждет удобного момента для решающего выпада против следователя Полынцева и против милиции. Разумеется, уже проконсультировался с Комитетом, там ситуацию взяли «на карандаш» и тоже собираются использовать, когда им станет нужно. Однако объяснять все это Славе Лаврушенкову нельзя.

Тот визит стал необыкновенно тягостным. И последним. Славик злился, повышал голос, упрекал отца и сына Губановых в неправильных действиях, подозревал во лжи. Кончилось все тем, что они с Юрой крупно поссорились, и Славик сорвался и ушел. Юра после этого не спал всю ночь, и до самого утра Николай Андреевич слышал, как сын тихонько проходит на кухню, ставит чайник, а из-под двери тянет сигаретным дымом.

Юра долго переживал из-за этой ссоры и через какое-то время сказал отцу, что хочет съездить в Успенское.

– Не могу я так, пап. Я должен поговорить со Славкой, уладить все это… Ну за что он на меня злится? В чем я виноват? Или ты тоже считаешь, что я где-то неправильно поступил?

– Ты ни в чем виноват, сынок. Конечно, поезжай. Поговорите спокойно, разберитесь во всем. В конце концов, мы живем в той системе, в какой живем, другой у нас не будет, придется приспосабливаться. Постарайся объяснить это Славику. Он же неглупый парень, должен понять.

– Он мне не верит.

Николай Андреевич в тот момент поймал себя на недоброй и, наверное, не очень справедливой мысли: «Читал бы побольше книг – поверил бы. Когда мало знаешь, жизнь кажется простой и устроенной по четким понятным правилам. Чем больше читаешь, тем лучше понимаешь, что ничего простого и легкого в жизни нет. Все трудно, все больно, все сложно, и решения приходится принимать далеко не самые приятные. Тяжело, наверное, Юрке с таким другом, очень уж они разные».

Но вслух этого, конечно, не сказал, только похлопал сына по плечу:

– Поезжай. Ссора между друзьями – это нехорошо.

Юра выкроил время, съездил в Успенское. Вернулся молчаливый и расстроенный. Подробностей отцу не рассказывал, но было и без слов понятно, что разговор не получился и конфликт не улажен.

* * *

В ноябре в Москву вернулся Михаил с женой и двумя детьми: маленьким сыном и новорожденной дочкой. Все получилось так, как он и говорил: повышение в должности, трехкомнатная квартира на «Войковской», всего одна трамвайная остановка до метро или несколько минут пешочком.

Собрались у Нины. Сестра благополучно развелась в самом начале лета, перестала переживать предательство мужа, похудела, осунулась, но снова была похожа на себя прежнюю: радушную хозяйку, с удовольствием принимавшую в своем доме гостей. Только улыбалась намного реже.

Михаил пришел один, без супруги: детей оставить не с кем, а приводить их с собой – хлопотно, малыши требуют внимания и не дадут спокойно поговорить.

– Через два-три дня придет контейнер с нашими пожитками, расставим мебель, разложим барахлишко, обустроимся – вот тогда пригласим вас на новоселье, – оживленно говорил он, сияя довольством и самоуверенностью.

Попозже, когда братья и сестра выпили, наелись и расслабились, подтянулся Юра и с жадностью накинулся на еду. Кулинаркой Нина была отменной, прошла школу Татьяны Степановны. В юности она терпеть не могла стоять у плиты и под любыми предлогами увиливала от готовки, но уметь – умела. Застолье получилось веселым, Губановы много смеялись, каждый старался рассказать что-нибудь смешное или хотя бы забавное. Вспоминали родителей, какие-то давние случаи, Юркины детские проказы, Ниночкиных ухажеров тех времен, когда она еще не была замужем.

– Нин, а правда, что ты в молодости готовить не умела? – спросил Юра с набитым ртом. – У тебя все такое вкусное, что невозможно поверить.

– Когда?! – с деланым негодованием заверещала Нина. – В молодости?! Да как ты посмел, щенок? У меня что, по-твоему, сейчас уже старость?

Николай Андреевич тихонько прыснул. Сестре всего тридцать четыре, вся жизнь, в том числе и личная, еще впереди, а Юрке, который на десять лет младше, она кажется чуть ли не старухой.

Юра принялся извиняться, все хохотали, Михаил тут же рассказал о нескольких случаях, когда из-за лени и нерадивости сестры братья оставались голодными. Одним словом, хороший получился вечер. Теплый, славный, радостный. Настоящий семейный.

Николай Андреевич остро ощущал каждую минуту, каждую секунду этого вечера и наслаждался. В следующий раз они соберутся уже у Миши, там будет не только его жена, но и какие-то гости, и таких замечательных посиделок точно не получится. И неизвестно, когда им снова удастся вот так легко, уютно и раскованно побыть вместе, посидеть за одним столом, поговорить, посмеяться…

Ноябрь 2021 года

Петр Кравченко

– Я как будто предчувствовал, что это в последний раз, – сказал Николай Андреевич. – Больше такого не случалось. Я почему-то всегда заранее чую этот самый последний раз, неоднократно замечал. Вот все вроде бы хорошо, ничто, как говорится, не предвещает, а вдруг такая тоска накатит, такая душевная боль… И появляется откуда-то ощущение, что больше так хорошо не будет. Трудно объяснить. Помню, в тот вечер я еще удивился, что Мишка вроде как сам на себя не похож, ни одного едкого замечания, ни одного подкола ни в адрес сестры, ни в адрес Юрки, ни в мой. Так удивительно было! Я решил, что Мишка изменился, брак пошел ему на пользу, детки опять же, смягчился, наверное. Дурак я был. Словно и забыл, как он незадолго до того Нинкин развод устраивал и как разговаривал со мной. Думал: хорошо, брат вернулся, подобрел, помудрел, еще одна родная душа будет рядом, жизнь налаживается. Ну а потом – месяца не прошло – случилась беда. Славик Лаврушенков убил следователя Садкова.

Петру показалось, что он на мгновение оглох.

Как?! Вот так просто?! Всего одной фразой, без всякой подготовки? Ради этих пяти слов нужно было выслушать столько не относящихся к делу историй?

Он с трудом стряхнул с себя оцепенение и понял, что Губанов продолжает говорить, не замечая, что собеседник его не слушает.

– …даже не пытался скрыться. Перерезал горло ножом, уложил тело на асфальт и сидел рядом, пока прохожие милицию не вызвали. Не отпирался, не врал, сразу сознался во всем, рассказал про отца, про Юркино самодеятельное расследование, про Левшина, про Боронина, про то, как, не дождавшись реакции государства, решил вершить правосудие своими руками, выслеживал Садкова, пытался познакомиться с его любовницей, чтобы через нее как-то приблизиться…

Так вот что означали слова Галины Викторовны Демченко о «сопляке», «недочеловеке», поджидавшим ее возле работы! Понятно, что она рассказала об этом следователю, опознала Лаврушенкова. Отсюда выросли ноги и у истории, которую вдова Садкова внушила своим детям: мол, у этой шлюхи был еще один любовник. А ведь она отлично знала, как все было на самом деле. Молодец, женщина, что и говорить, сделала все возможное, чтобы дети выросли в лютой ненависти к покойному отцу. Любопытный психологический поворот.

Петр сделал очередную пометку на полях блокнота, куда записывал важное: «В книгу». Такой типаж, как жена Садкова, встречается нечасто, хорошо бы его описать.

– Как только следователь услышал фамилию Боронина, – мерно говорил Николай Андреевич, – так сразу сообщил, куда надо, дело в КГБ забрали и все засекретили. Зинаида, Славкина мать, слегла, мы с Юрой устроили ее в хорошую больницу, она там долго пролежала, но удалось выходить, спасибо докторам.

– Но почему жертвой стал Садков? Следствие же вел Полынцев, Садков только обвинительное заключение составлял.

– Так Славке-то откуда было знать такие тонкости? Ты не равняй то время с сегодняшним, тогда все было иначе. В те годы, например, слово «агент» можно было произносить только еле слышным шепотом и только между своими, коллегами. Рядовые граждане не должны были знать, что у каждого опера есть агентура, завербованные источники информации, это было государственной тайной. А сегодня – пожалуйста, какой сериал про полицию ни возьми – об этом говорят открытым текстом. Рассекретили. Было очень многих всяких ограничений, длиннющие списки того, что считалось служебной тайной, что – государственной, на чем ставить гриф «для служебного пользования», на чем – «секретно» или «совершенно секретно». И Юрка ни разу не назвал Славику ни одной фамилии. Ни Дергунова, ни Полынцева, ни Садкова. Говорил просто: следователь. Что человеку дозволено знать, то в приговоре написано. Садков зачем-то притащился в суд, видно, хотел послушать, как будет идти процесс, это же было его первое значительное дело, все-таки потерпевший Астахов – видная фигура. То есть дело-то, конечно, не его, а Полынцева, но ведь нельзя упустить такой удобный случай засветиться, показать себя. Процесс сделали закрытым, но Садкову разрешили присутствовать, видимо, не нашли аргументов, как его не пустить. Он и уселся за стол рядом с представителем гособвинения. Ну и в самом деле, судебные заседания закрывают для публики, а официальному участнику процесса как откажешь? Тем более следователю, который передал дело в суд. Оснований нет. Зинаида давала показания на суде, отвечала на вопросы об особенностях характера и поведения мужа, о его провалах в памяти, о болезненном отношении к аморалке. Вот там она Садкова и увидела. И фамилию его услышала. Во время следствия ее допрашивал Полынцев, это она, конечно, помнила, но раз в зале суда сидит Садков, значит, он и есть главный. Вот такая простая логика. Никто ей ничего не объяснял. Как поняла, так сыну и пересказала. Поэтому Славка записал Евгения Петровича Садкова в главные злодеи. Юрку не слушал, меня не слушал, все сделал по-своему. Терпение у него лопнуло. Надежды на справедливость от государства не осталось. И ждать больше не захотел. Вспомнил навыки, полученные в десантных войсках, и решил все раз и навсегда. И с Садковым, и с самим собой. Ну и так получалось, что и с матерью своей, Зинаидой. Когда с Виктором все случилось, она справилась, а это горе ее совсем подломило. Ей ведь даже пятидесяти тогда не было, а она в одночасье превратилась в старуху, сразу поседела, слабела на глазах, еле ходила, хотя и протянула после этого больше двадцати лет.

В кармане у Губанова запиликал мобильник. Николай Андреевич посмотрел на экран и фыркнул:

– Светка. Сейчас начнет гнать нас домой.

Судя по коротким и недовольным репликам старика, племянница действительно волновалась и просила вернуться.

– Не замерз я, все нормально… Нет у меня давления, успокойся… Я не голодный… Ну почему долго? Ничего не долго. В кои веки я воздухом дышу, ты радоваться должна. Все, не мешай, мы работаем.

Петр с трудом сдержал улыбку, услышав эти слова. Прозвучало внушительно и солидно, как у человека, занятого на ответственной службе.

Губанов спрятал телефон в карман.

– Хорошая она, моя Светка, – сказал он с грустным вздохом. – Заботливая. Намучилась со мной. Ничего, скоро я ее освобожу, хоть вздохнуть сможет, собой заняться, а не только со мной, старым перечником, сидеть.

– Зачем вы так, Николай Андреевич…

– Что ж мне, делать вид, что вся жизнь еще впереди? Я уже не в том возрасте, чтобы притворяться. Слушай дальше. Я ведь не зря тебе про убийство на «Ждановской» рассказывал. Думал, наверное, что я просто так воздух сотрясаю? – старик скрипуче хихикнул. – Вот и нетушки! Тот случай с комитетчиком случился как раз в конце декабря, меньше чем через месяц после убийства Садкова. Андропов вместе с Прокуратурой Союза дали команду «фас!», тут и началось. Вскрывались злоупотребления, фальсификации, пытки, уголовщина всякая. И дело Садкова оказалось очень к месту, за него взялись как следует, стали трясти всех, кто был причастен к расследованию убийства Астахова, на звания и должности не смотрели. Вот тогда скандал и разразился. Выяснилось, что больше половины успешных и ярких дел Полынцева – дутые пузыри, он много лет занимался тем, что подтасовывал доказательства, одни прятал, другие подделывал, поощрял оперов, чтобы они мучили подозреваемых и выколачивали признания. Он же долго в областной прокуратуре сидел, со всеми операми был знаком. А они и рады стараться, им ведь тоже поощрение за раскрытие полагалось. И статистика раскрываемости хорошая, и начальство довольно. Кому грамоту, кому запись в личное дело, кому премию, а кому и досрочную звездочку на погоны. Всем хорошо. Плохо только тем, кого они безвинно отправляли на зону, и их семьям. По делам Полынцева под раздачу попали человек сто пятьдесят, если я правильно помню.

«Правильно ты помнишь, – подумал Петр. – В интервью судьи Екамасова тоже эта цифра называлась. И нам с Кариной показалось, что это сильное преувеличение, фантазии старого человека».

– Неужели сто пятьдесят? С трудом верится. Десять-пятнадцать – я бы согласился, но сто пятьдесят?

Губанов неожиданно рассердился:

– Тебе с трудом верится? А про дело Михасевича ты слышал?

Пришлось признаться, что не слышал.

– Там за тринадцать лет было двадцать два трупа, в серию не объединяли, все преступления рассматривали отдельно, посадили четырнадцать человек, а одного расстреляли. И только когда всполошились в Москве, прислали бригаду следователей, тогда и выяснилось, что все убийства совершил некто Михасевич, на которого никто и подумать не мог: он же был секретарем низовой парторганизации, даже избирался делегатом партийной конференции. За это беззаконие привлекли к ответственности около двухсот человек. Двести сотрудников милиции, прокуратуры, суда! Правда, спустили все по-тихому на тормозах, чтобы не портить репутацию правоохранителей. Лишение свободы дали только одному человеку, остальные отделались выговорами и понижением в должности. Следователя того, Жевнеровича, аккуратно отправили на пенсию. А он знаешь какой знаменитостью был? Лучшим следователем республики считался, образцом, имел множество наград, на него чуть ли не молились. Уникальный специалист, стопроцентная раскрываемость! Вот и выяснили, какой ценой и из каких материалов этот образец вылеплен. Следователь по особо важным делам республиканской прокуратуры, а у него не то что юридического – даже полного школьного образования не было. Ведь он почти сорок лет в следствии проработал, и все эти годы – в должности «важняка». А ты говоришь, что не может быть. Может, юноша. Еще и не такое бывает. В середине восьмидесятых это случилось. Точно так же и с Полынцевым поступили. И со всеми, кто был причастен к нарушениям по его делам.

– Значит, все доказательства вины Лаврушенкова были поддельными?

– Именно. Брошюрки сомнительного содержания ему в дом подбросили и «нашли» при обыске, чтобы подкрепить версию. Показания свидетелей переиначивали и корректировали, подсказывали им нужные ответы, особо несговорчивым – угрожали. Составляли липовые справки об информации, «полученной оперативным путем». Самого Лаврушенкова били, издевались над ним, внушали нужные мысли. Виктор кротким был, доверчивым, сам никому зла не делал и от людей зла не ждал. Поверил, что действительно впал в беспамятство и убил человека. Провел месяц на экспертизе в Институте Сербского и прочно уверовал в то, что у него и в самом деле совсем плохо с головой, если в такое серьезное учреждение отправили.

– Получается, все усилия вашего сына принесли свои плоды? Виктор Лаврушенков был оправдан?

– Посмертно реабилитирован, – кивнул Губанов. – Помнишь, как у Галича? Хотя откуда тебе помнить…

Он прикрыл глаза и вполголоса продекламировал:

         – Грянули впоследствии всякие хренации,

         Следователь-хмурик на пенсии в Москве.

         Справочку с печатью о реабилитации

         Выслали в Калинин пророковой вдове.

– Что это? – удивился Петр.

– «Баллада о Сталине». «Дело явно липовое, все как на ладони, но пятую неделю долбят допрос…» Написано про пятидесятые годы, но, как видишь, к восьмидесятым тоже подходит. Да и не только к ним. А что касается усилий моего сына, то Виктора-то потом оправдали, хоть и посмертно, а Славка убил человека и сел на пятнадцать лет. На зоне примкнул к так называемой «отрицаловке», с администрацией не сотрудничал, нарушал правила внутреннего распорядка. Ни о каком условно-досрочном освобождении и речи быть не могло, отмотал от звонка до звонка. Освободился в конце девяносто пятого, устроился шофером грузовика на предприятии где-то в области, сел пьяным за руль, не справился с управлением и погиб. Меньше года на свободе прожил. Вот и решай сам, хорошие плоды получились у Юркиных усилий или не очень.

– А Левшин? Удалось доказать его виновность?

– Куда там… Все, что Юрка собрал, тщательно проверили, бывшую жену Левшина и лучницу эту допросили, они все подтвердили. Записку Полынцев уничтожил, чтобы никому на глаза не попалась. Пришли к выводу, что доказательства собраны не в полном объеме, а те, что собраны, не исследованы должным образом, и возможность их исследования утрачена. Поскольку новый подозреваемый скончался, то и заморачиваться не стали. Убийство Астахова считается нераскрытым. И не расстраивайся из-за того, что тебя в архив не пустили, там астаховского дела все равно нет, его же забрали, когда следователи КГБ занялись злоупотреблениями Полынцева. Так что оно находится в архиве ФСБ, а туда тебя все равно никто бы не пустил. Вот теперь все. Можно идти домой. Светка, небось, заждалась с обедом.

Как – все? Неужели действительно все? Петр не мог в это поверить. То, что он сегодня услышал от Губанова, нужно записать и тщательно обдумать. Наверняка уже к завтрашнему дню появятся дополнительные вопросы. Так всегда бывает: во время интервью кажется, что спросил все, что собирался, и ответы были вроде бы полными, а начнешь работать над текстом и понимаешь, что надо бы еще вот это уточнить, и вот это спросить, и еще какие-то детали перепроверить…

– Коньяк с собой забери, мне нельзя его домой нести, Светка будет ругаться. Или здесь оставь, прямо на скамейке, может, кому пригодится, – сказал Николай Андреевич и строго добавил: – Стаканы в урну выбрось.

Можно подумать, Петя Кравченко производит впечатление человека, привыкшего оставлять за собой грязь и мусор! Стаканчики Петр послушно выбросил, коньяк хотел было оставить, но потом все-таки сунул бутылку в сумку: Карина любит добавлять в сладкий чай с лимоном ложечку чего-нибудь крепкого, чтобы согреться. Обычно это бывает ликер или какой-нибудь бальзам, но, наверное, любой хороший алкоголь сгодится. А еще коньяк ей бывает нужен для вкусных десертов, которые она частенько делает. Особенно здорово у нее получается тирамису, но, когда пару недель назад она собралась его готовить, от затеи пришлось отказаться: покупать целую бутылку, чтобы использовать совсем немножко, казалось глупой и нерачительной тратой денег. Ну а коль деньги Петр уже все равно потратил, то пусть коньяк займет положенное ему место в кухонном шкафу.

Голова шла кругом. Пока они медленно шагали к дому, Петр судорожно пытался сообразить, о чем нужно успеть спросить прямо сейчас, пока еще есть возможность. Губанов не пригласил его подняться в квартиру, а напрашиваться Петр постеснялся. Было видно, что старик устал если не физически, то морально.

– Можно я завтра снова приду? – спросил Петр, когда они остановились перед дверью подъезда.

– Зачем? Я рассказал тебе все, что ты хотел узнать. Даже намного больше.

Голос Николая Андреевича был равнодушным и тусклым.

– Я сегодня поработаю с материалом, и у меня обязательно появятся вопросы, которые я не задал. Вы так интересно рассказываете, что я увлекаюсь и забываю о многом спросить. Если не завтра, то, возможно, в другой день?

– Ладно, приходи завтра, если тебе так приспичило, – ответил Губанов с полным безразличием.

Ткнул «таблеткой» в замок домофона и пробормотал что-то вроде: «Если доживу».

* * *

Николай Андреевич Губанов

«Хорошо, что он не успел спросить ни про Юрку, ни про Михаила, – думал Губанов, раздеваясь в прихожей. – Ловко я от него отделался, вовремя».

Светлана стояла рядом и порывалась помочь снять ботинки.

– Дядя Коля, ну как так можно, а? – укоризненно говорила она. – Такой ветер сырой, вот-вот дождь польет, а ты рассиживаешься на бульваре, как на пляже. И запах я слышу. Где ты умудрился выпить? Ты меня обманываешь, вы не на бульваре сидели, а в пиццерию ходили, да? И ты опять ел то, что тебе нельзя? Ты как маленький, ей-богу!

– Не ел я пиццу, – отмахнулся Николай Андреевич. – Мы действительно сидели на скамейке, на свежем воздухе.

– Что, и пили на скамейке?

– А что такого? Мы аккуратненько, никто не видел. И совсем по чуть-чуть.

– О господи, дядя Коля! – выдохнула она. – Иди садись, я тонометр принесу, надо давление измерить.

– Не надо мне ничего мерить, я прекрасно себя чувствую. Давай обедать, и я лягу отдыхать, – проворчал он.

Светлана безнадежно махнула рукой и ушла на кухню.

После обеда Губанов улегся на диван, накрылся пледом и отвернулся к стене. Юрка, сынок… Он был в таком отчаянии, когда Славик сделал то, что сделал! Считал себя виноватым, все пытался понять, можно ли было сделать что-то еще или как-то иначе, чтобы конец не оказался таким ужасным. Ходил подавленным, все валилось из рук. Даже расстался с девушкой, с которой тогда встречался: она не выдержала его постоянно плохого настроения и мрачной раздражительности. Потребовалось много времени, чтобы Юра пришел в себя и все вошло в привычную колею.

А с Мишки – как с гуся вода! Ни на грамм своей вины не чувствовал.

– У меня были все основания думать, что Лаврушенков – преступник, – спокойно говорил он. – Я просто поделился со следствием своими наблюдениями и соображениями. Они могли их не принимать во внимание. Какие ко мне претензии?

Собственно, претензий к Михаилу никто и не предъявлял, но Николая коробило его безразличие и невозмутимость. Брат совершенно лишен способности к эмпатии, к сопереживанию. И своих ошибок никогда не признавал, с детства такой.

Спокойным Михаил был только в той части, которая касалась вопроса «виноват или не виноват». А вот когда его вызвали на допрос к следователю КГБ и в довольно резкой форме объяснили, что он своими непрофессиональными действиями способствовал осуждению невиновного, реакция оказалась куда более выразительной. Хотя и предсказуемой. Именно об этом и предупреждал Николай своего сына.

Удар по самолюбию и самомнению Михаила оказался таким сильным, что между семьями братьев пролегла глубокая трещина, которая за несколько следующих лет превратилась в пропасть. Преодолеть ее можно было бы, если бы не перестройка. Как только при Горбачеве разрешили частный бизнес, пусть и в ограниченных масштабах, из экономического подполья стали вылезать теневые капиталы. И масштабы этих капиталов были уже отнюдь не ограниченными. Всем известно, что большие объемы наличных денег требуют определенного рода обслуживания, и этим обслуживанием занялись уголовники. В том числе и некоторые Мишкины друзья детства, контактов с которыми он никогда не прекращал.

В 1988 году в структуре Министерства внутренних дел было создано Шестое управление, призванное бороться с организованной преступностью. Николай даже не удивился, когда Михаил был назначен туда на одну из руководящих должностей. У брата завелись деньги, явно превышающие оклад содержания со всеми надбавками за звание и выслугу лет, и Губанов-старший ни минуты не сомневался в происхождении этих средств. Ему было противно, мерзко. Он давно уже перестал общаться с братом, ограничиваясь лишь короткими телефонными звонками для поздравлений с праздником или с днем рождения. Но теперь даже радовался тому, что семья раскололась. «Чем дальше от этой грязи – тем лучше», – говорил он и себе, и сыну.

У Юры карьера не сложилась. Он стал по-настоящему хорошим сыщиком, грамотным, вдумчивым, изобретательным, однако не смог смириться с тем, что в, казалось бы, очевидной борьбе добра со злом так много лжи, хитрости, обмана доверия, притворства и коварства. Даже подлости и предательства. А уж закулисных игр и внеслужебных соображений – пруд пруди. Об этом Юрия Губанова не предупреждали, когда он выбирал профессию. И Николай Андреевич корил за это в первую очередь себя самого. Он воспитал сына идеалистом, романтиком, который искренне хотел бороться с преступностью и способствовать торжеству справедливости, и что из этого вышло? Разумеется, профессиональная деформация не миновала и Юрку, он стал более жестким, даже немного циничным, научился не пропускать через себя страдания каждого потерпевшего. Но не мог и не хотел смириться с тем, что для продвижения по служебной лестнице зачастую приходится и душой кривить, и язык в одно место засовывать, и прогибаться, и выполнять указания, которые сам он считал неправильными, ошибочными или глупыми. Его очень высоко ценили как оперативника, но никаких назначений на вышестоящую должность не предлагали и никуда не продвигали. Губанов-младший дорос до майорской должности и выше уже не поднялся. Потому как выше, там, где присваивают звание подполковника и полковника, нужно уметь не столько преступления раскрывать, сколько лавировать между струйками, а этого навыка у майора Юрия Губанова отродясь не было и за годы службы не появилось.

Работать Юрию становилось с каждым годом сложнее. После смерти Брежнева хозяином страны стал Андропов, министра внутренних дел Щелокова сняли, на его место поставили человека, возглавлявшего КГБ. Вот тут и проявили себя в полный рост последствия того, что происходило в 1981–1982 годах, когда Комитет вплотную занялся нарушениями и злоупотреблениями в системе МВД. Ах, вы там все пьяницы, преступники и нарушители закона? Вот вам, получайте! Мы к вам направим на службу наших людей, честных и проверенных, а всех этих ваших алкашей и прочую нечисть – вон! Попался за распитием на рабочем месте – сразу за порог, без всяких разговоров. Началась отчаянная и безоглядная чистка кадровых рядов, в результате которой ядро опытных профессионалов оказалось размыто и ослаблено. В уголовный розыск приходили люди, имевшие весьма слабое представление о том, как и что нужно делать, и научить их было уже некому. А тут еще и ситуация с преступностью стала осложняться, со всех сторон понеслись крики о росте активности особо опасных рецидивистов, да и количество преступлений, связанных с наркотиками, резко увеличилось после начала Афганской кампании. Преступность в целом росла, особенно резко – к концу 1980-х, а раскрываемость неуклонно падала: накопилось уже два миллиона нераскрытых дел. Два миллиона! Потому что раскрывать было некому, в милиции огромный некомплект. В одном только уголовном розыске не хватало полторы тысячи оперативников, примерно столько же – в БХСС, с участковыми тоже было плохо. Кадровый состав милиции неуклонно ухудшался, это отмечалось во всех справках, которые в те годы составлял сам Николай Андреевич. А тут еще ЦК КПСС подлил масла в огонь: с 1986 года прекратил «мобилизации» на работу в милицию. Губанов-старший именно по такой «мобилизации» и попал в свое время в органы. Регулярные вливания активных комсомольцев и передовых рабочих позволяли хоть как-то укомплектовывать милицейские ряды до установленной положенности, а теперь и этот ручеек иссяк. Из высших школ ребята приходили не сказать чтоб уж очень хорошо подготовленные, да и поступали туда, как оказалось, уже не самые лучшие и достойные. Николай Андреевич помнил, в какой ужас пришел, когда перед ним положили очередную аналитику по высшим учебным заведениям системы МВД: ежегодно с дневных отделений отчислялся каждый десятый слушатель, с вечерних и заочных – каждый пятый. Плохо учились, прогуливали, пьянствовали, нарушали дисциплину, ввязывались в криминал. Как можно рассчитывать на высокую раскрываемость с таким кадровым составом?

А «чистка рядов» продолжала свирепствовать. Только за один год 10 000 сотрудников привлекли к ответственности за нарушения законности, 2 000 – за укрытие преступлений от учета и фальсификацию, еще 1,5 тысячи – за совершение уголовных преступлений. Откуда они взялись? Переродились в ходе службы или были изначально непригодными для работы в органах, но кадровые службы их пропустили? Выходит, с принципами и правилами отбора что-то не так… Да, это, безусловно, очень хорошо, что таких оборотней выявляли и наказывали, но заменять-то их кем? Опытный кадровик, полковник Губанов понимал, что прежде чем начинать любую кампанию по очищению рядов, необходимо заранее подготовить резерв для замены, иначе работать будет некому. Но разве этим кто-нибудь «наверху» озаботился? Понятно, что работать «на земле» Юрию было куда труднее, чем раньше.

Когда на рубеже 1990-х активно началось сращивание криминала с правоохранительными органами, обстановка стала для Юры невыносимой. Все, что хоть как-то поддерживало его интерес к работе, рушилось на глазах. То, что раньше считалось неприемлемым, становилось нормой. То, что выглядело постыдным, превратилось в предмет для гордости. То, за что прежде безжалостно выгоняли из органов, а то и сажали, расценивалось теперь как основание для повышения в должности.

Как только в 1992 году приняли новое Положение о прохождении службы в органах внутренних дел, Юрий Губанов подождал еще годик и вышел в отставку, получив полагающуюся ему за двадцать лет безупречной службы пенсию. Ушел бы и раньше, но срок службы исчислялся с 1973 года, когда он поступил в Высшую школу милиции, так что пришлось немного потерпеть. Николай Андреевич хорошо помнил, как на сына сразу посыпались предложения о работе в службах безопасности: в стране полным ходом шла ваучерная приватизация, основывались банки, развивался туристический бизнес, новая экономика становилась на ноги, и всюду нужны были люди, обладающие связями и знакомствами как в правоохранительной системе, так и в криминальной среде. Чтобы «решать вопросы» и с теми, и с другими. Бывшие сотрудники милиции соответствовали этим требованиям как нельзя лучше, и на них был большой спрос. Деньги предлагали хорошие, да что там хорошие – огромные по сравнению с милицейской зарплатой, которую в те годы к тому же платили нерегулярно. Юра к тому времени уже был мужем и отцом двоих детей, сына и дочки. Жена, славная милая женщина, осталась без работы – научный институт, в котором она трудилась, был ликвидирован, а ее специальность оказалась никому не нужна. Юре пришлось преодолеть природную брезгливость и согласиться на одно из предложений. Но долго он не выдержал, через несколько месяцев уволился и перешел в ЧОП, работал обычным охранником в банке. Денег существенно меньше, зато совесть чиста. Юркина жена повздыхала и устроилась посудомойкой в какой-то ресторан. Платили там немного, но была возможность разжиться кое-какими продуктами. В те годы Николай Андреевич видел множество таких же, как его сын и невестка: выброшенных за борт специалистов, никому не нужных и вынужденных зарабатывать чем придется. Чаще всего «челночили», торговали на вещевых рынках, перегоняли из-за границы подержанные иномарки, делали ремонты, работали на стройках, шли в охрану. Да много чем занимались, только не тем, что действительно умели и любили, чему учились долгие годы.

Сестра Нина тоже сняла погоны и ушла из органов, только раньше Юрки, еще в 1989 году, и по другим мотивам. Как только выслужила 25 лет, предусмотренные старым Положением о прохождении службы, так с головой окунулась в мелкий бизнес. Светочка растет, она уже подросток, ей много чего нужно покупать, а сама Нина еще даже до возраста бабы-ягодки не дотянула, сорок пять стукнет только через два года. Она хочет хорошо выглядеть, прилично одеваться, пользоваться импортной косметикой. Она хочет нравиться своему мужчине, который хоть и ненамного, всего на семь лет, но все-таки моложе. Они уже почти год живут вместе, Светочка относится к нему нормально, без восторга, но и без подростковых дерзких грубостей. Так что, бог даст, со временем все сложится и будет у Нины Губановой нормальная семья.

Бизнесом она занялась вместе с женихом. Правда, по-настоящему он никаким женихом не был, о свадьбе никто из них даже не заикался, но как еще назвать мужчину, с которым делишь кров, стол и постель? Сожителем? Грубо и очень по-милицейски. Ну, разве что гражданским мужем, но это годится для посторонних. Жених – оно как-то нейтральнее, да и короче.

Николай Андреевич, несмотря на плохое настроение, даже тихонько улыбнулся, лежа на диване под пледом, когда представил себе, как спрашивал бы много лет назад у сестры: «Как дела? Как Светочка? Как твой гражданский муж?» Он сам первым назвал того мужчину женихом. Нина тогда, помнится, посмеялась, но слово прижилось…

Они занялись ширпотребом, организовали в заброшенном полуподвале маленький цех, прикупили несколько списанных швейных машинок, «варили» джинсу, шили куртки из плащевки, юбки годэ и прочую недорогую, но считавшуюся модной одежку, на глазок копируя модели из заграничных журналов. Нина командовала производством, ее жених возил продукцию на периферию и продавал.

Ей очень хотелось жить так, как жил Михаил. Да, Антонина Губанова любила свою работу, которой отдала четверть века, но любила без самозабвения и с легкостью отказалась от нее, как только замаячила перспектива более или менее красивой жизни. Ладно, пусть не так, как у Миши, но хотя бы приблизительно! Она, в отличие от Николая Андреевича и Юры, не порвала отношений с братом, часто бывала у него дома, дружила с его женой Ритой, а Светочка с удовольствием возилась и играла с Мишиными детьми, двоюродными братиком и сестричкой.

– Побывала у Мишки – как за границу съездила, – с горящими глазами говорила сестра Николаю Андреевичу. – Все такое красивое у него, импортное, прямо как в кино! Кухня – картинка, глаз не оторвать, еду подают на таких тарелках – я даже в ресторанах таких не видела. Салфетки кладут в специальных мельхиоровых колечках. В общем, настоящее дворянское гнездо. И оба ходят по квартире не в домашнем, как все мы, а в такой одежде, будто в театр собрались. Ритка рассекает в шелковом брючном костюме, даже фартук не надевает, представляешь? Вот раскрутимся, денег подзаработаем, и я у себя дома тоже красоту наведу.

Каждый раз во время таких разговоров Нина начинала вслух мечтать о том, какой ремонт она сделает в своей квартире, какую мебель купит, какие светильники повесит… Николай Андреевич ее восторгов не разделял, но помалкивал. В конце концов, он ведь мужчина, а женщины устроены по-другому. Наверное, им действительно важна вся эта заграничная красота. Тем более у Нины девочка растет и мужчина рядом, ей хочется обустроить свое гнездо, сделать его уютным и привлекательным. А Николай живет один, Юрка с семьей обитает отдельно. И никакого сверкающего блестками гнезда ему не нужно, ему и так хорошо, все устраивает, все привычно.

Едва услышав, что сестра собирается увольняться из органов, Михаил сразу предложил ей помощь. Но тут уж Николай Андреевич стоял скалой.

– Даже не вздумай! – кричал он. – Не смей связываться с его дружками! Ты что, не понимаешь, как он собирается тебе помогать? Он пристроит тебя к каким-нибудь сомнительным, а то и откровенно преступным махинациям, которыми занимаются бандиты и уголовники. Он с ними всю жизнь дружит, ты же знаешь. Да, деньги ты поднимешь, наверное, большие, но и загреметь можешь по полной, а то и жизнью расплатишься. Хочешь стать частником – становись, я тебе слова не скажу, но только не рядом с Мишкой.

– Думаешь, он меня не вытащит, если что? – недоверчиво спросила Нина. – У него огромные возможности, не даст сестренке пропасть.

– Вытащит, – кивнул Николай. – Даже не сомневайся. Наш брат своих не бросает, что родственников, что друзей. Но тебе самой-то не противно будет? Ты двадцать пять лет носила погоны, ты боролась за каждого подростка, чтобы отвадить его от криминала, а сама готова влезть в него по самую макушку. Опомнись, Ниночка!

То ли авторитет старшего брата сыграл роль, то ли Нина сама поняла всю меру опасности, но от помощи Михаила она тогда отказалась. Заработать сразу и много, разумеется, не получалось, Нина сутками пропадала в своем маленьком цеху, договаривалась с поставщиками тканей (большей частью украденных с какого-нибудь производства), умасливала разнообразные контролирующие органы, норовившие проверить противопожарную безопасность или санитарное состояние помещения, вникала в бухгалтерию. Она очень уставала, но упорно шла к своей цели. А цель оставалась все так же далеко. Ну, может, и поближе, но совсем капельку. Хватало в основном только на то, чтобы Светочка выглядела как принцесса и получала все, что пожелает: на дочку Нина никаких денег не жалела.

Когда в начале 1990-х всем гражданам разрешили иметь загранпаспорта и открыли «заграницу», Нина с мужем (они все-таки поженились!) начали ездить в Польшу и в Турцию. Огромные тяжеленные клетчатые сумки, душные автобусы, нерегулярные и ненадежные чартерные рейсы, ночевки вповалку, еда всухомятку, отсутствие возможности нормально помыться, мошенники, норовящие втюхать негодный товар, бандиты, отнимающие заработанное… Всего этого Нина Губанова нахлебалась полной мерой. Силы и здоровье тратились, но не восстанавливались.

Конечно, Михаил видел это и постоянно напоминал: только слово скажи – я помогу, сведу с нужными людьми, все будет в лучшем виде. Нина бы, наверное, в конце концов согласилась и приняла помощь, но тут коса нашла на камень в совершенно неожиданном месте. Ее муж отчаянно невзлюбил Мишу. Никаких видимых причин для этого вроде бы не существовало, но тем не менее…

– Ни за что, – категорично отрезал он. – От твоего брата мы не примем ничего и никогда.

– Но почему? – недоумевала Нина. – За что ты его не любишь? Что он тебе сделал?

– Он подонок и мразь, – отвечал муж. – Он скользкий и лживый тип, подставит любого и глазом не моргнет. Он ненадежный и опасный. Примешь от него помощь – подпишешь всем нам приговор.

То ли он знал что-то о Михаиле, то ли нутром чуял – Николай Андреевич так и не выяснил. Да и не стремился выяснять, ибо понимал: зять прав на все сто процентов. А уж откуда взялась эта его правота, из проверенной информации или от интуиции, значения не имело. В этом вопросе Губанов-старший и муж его сестры стояли единым фронтом. И если прежде Николай относился к избраннику Нины с некоторым недоверием, то теперь ясно понял, что они одной крови. Мужчины сдружились, несмотря на существенную разницу в возрасте.

Это воспоминание тоже было тяжким для Николая Андреевича. Нина сгорела очень быстро, никто из родных даже не успел понять, что происходит. Наверное, лечение со временем помогло бы, но этого времени судьба и природа Ниночке не отпустили. Оторвался тромб, когда она лежала в больнице после удачно сделанной операции.

– Может, мы были неправы, когда запрещали Нине связываться с Михаилом? – сказал тогда овдовевший зять. – А вдруг она осталась бы жива, если бы сделала, как он предлагал?

Ответить Николаю было нечего. Кто может знать, как оно было бы, если бы?.. Но вину свою он ощущал. Правда, муж Нины тоже был против Мишиной помощи, так что вина как бы делилась пополам, но легче от этого не становилась.

После похорон встал вопрос, где и с кем жить Свете. Она только-только окончила школу и поступила в институт. Когда Нина во второй раз вышла замуж, ее муж продал свою приватизированную квартиру и вложил все деньги в их общий бизнес. Другого жилья, кроме того, где он жил с Ниной и Светой, у него не было.

– Светлана не будет жить с отчимом, это неприлично, она взрослая девушка, а он… Света будет жить у нас, – безапелляционно заявил Михаил во время поминок.

Он уже успел «заработать» на своей должности столько, что купил участок земли в Подмосковье и построил просторный дом. «И ведь ничего не боится, и не стесняется», – с неприязнью думал Николай Андреевич, слушая брата.

– Места у нас достаточно, у Светы будет своя комната, где двое детей – там и трое, вместе будет веселее, – продолжал разглагольствовать Михаил.

Ему даже не приходило в голову спросить мнение самой Светланы. Девушка, раздавленная внезапно свалившимся горем, растерянная и плохо соображавшая, только молча кивала или пожимала плечами, когда ей озвучили проблему, требующую решения. Вдовец же от обсуждения самоустранился.

– Если я буду настаивать на том, чтобы Светик жила со мной, вы начнете меня подозревать черт знает в чем, – сказал он. – Решайте сами, вы кровные родственники, а у меня права голоса нет. Как решите – так и будет. Половину доходов от бизнеса, Ниночкину долю, буду по-честному отдавать Светику. Доходов этих, правда, кот наплакал, но уж сколько есть. Уйти мне пока некуда, как только заработаю на жилье – сразу съеду.

Смотрел при этом только на Михаила, чтобы Николай понял, что слова о возможных подозрениях к нему самому, конечно же, не относятся.

Миша в тот раз сумел додавить девочку, да она и сопротивляться-то толком не могла. Света переехала в загородный дом своего дяди, по утрам ездила на электричке в институт. Николай звонил ей каждые два-три дня, и по голосу казалось, что девушка постепенно оживает, ей нравится новая жизнь, ее все устраивает.

Через три месяца Света вдруг позвонила сама.

– Дядя Коля, можно мне к вам в гости?

– Ну конечно! – обрадовался Николай Андреевич. – Когда ты хочешь приехать? В выходные?

– А сегодня можно?

– Разумеется, – ответил он радушно, хотя сердце тревожно екнуло.

Что там случилось? Почему такая срочность?

Света явилась нарядная, в новой красивой одежде, модной и произведенной явно не в России. Да уж, Мишка расстарался, всю жизнь покупает хорошее отношение к себе услугами или деньгами, по-другому не умеет, а скорее всего, просто не знает, что может быть и иначе.

– Дядя Коля, можно я буду жить с вами?

Николай Андреевич растерялся.

– Со мной? Здесь?

– Ну да. В Юркиной комнате. А что, я буду вам мешать?

– Да нет, что ты! Но мне казалось, у дяди Миши тебе хорошо. Там много места, твои двоюродные рядом, все-таки компания, не то что я, старый хрыч.

Лицо девушки помрачнело.

– Я не хочу там. Мне плохо у них. Они какие-то… чужие, что ли… Даже не знаю, как объяснить. Дядя Миша – барин, ведет себя, как в прошлом веке. Он такой весь важный, хозяин всего мира, а мы, как крепостные, должны угождать и слушаться. Вы бы видели, как он тетю Риту гнобит! Она старается изо всех сил, а он постоянно придирается, делает ей замечания, то ему недосолено, то пережарено, то недотушено, то в пирогах начинки слишком мало, а теста много, то наоборот. Заставляет ее готовить по какой-то дряхлой книжке, которой сто лет в обед. И где только он ее взял? Там еще дореволюционные «яти», вообще читать невозможно, и половина названий непонятные. Тетя Рита из кухни не вылезает, все какие-то новые рецепты пробует, чтобы ему угодить, а он будто издевается над ней. И прическа-то ей не идет, и платье плохо сидит, и вообще она якобы выглядит как кикимора. Она ему робко улыбается, говорит, что сейчас все переделает и исправит, а сама убегает на кухню и плачет. Мне ее так жалко! Она ведь хорошая, дядя Коля, она очень добрая, обо мне заботится. Я не понимаю, почему дядя Миша так себя ведет и почему она это терпит. Ну и вообще…

– Что – вообще?

– Не хочу с ними жить. Можно, я буду с вами? Вы не думайте, я хозяйственная, меня мама приучила. Я готовлю хорошо, убираться буду, стирать, гладить.

Сердце Николая Андреевича таяло при одной мысли о том, что племянница будет рядом. Она выросла у него на глазах, она все годы жила в соседнем подъезде, то есть на расстоянии буквально вытянутой руки. После того как Нина развелась со своим артистом, Николай Андреевич и Юрка помогали как могли, по возможности бывали у Нины или брали девочку к себе. А уж когда Нина занялась бизнесом, а Света была еще школьницей, Николай полностью взял на себя заботу о племяннице, следил, чтобы девочка не сидела голодной, делала уроки и не ночевала одна в пустой квартире. Светка ему как дочь. И разумеется, он был бы счастлив, если бы она жила с ним. Но ведь он не сможет дать ей того, что сейчас дает Михаил.

– Светочка, ты хорошо подумала? У тебя в том доме своя большая комната, а здесь будет маленькая совсем, тесная. Там участок с садом, природа, воздух. И потом, я не смогу покупать тебе такие красивые дорогие вещи. Мне уже шестьдесят один год, я пенсионер, отставник, буду стареть и болеть. Тебе такое надо?

Света крепко обняла его, поцеловала в щеку и привычно ткнулась носом ему в подмышку, как всегда делала раньше.

– Дядя Коля, ты мне родной, а они чужие. Вот как хочешь – так и понимай. В общем, завтра я принесу свои вещи.

– Принесешь? Ты пешком, что ли, собралась из-за города чемодан тащить?

Света рассмеялась:

– Да я его уже сегодня привезла на такси, сгрузила дома, решила сначала поговорить с тобой, а не вваливаться со всем багажом. Вдруг бы ты мне отказал?

Губанов развеселился. В предусмотрительности его племяннице уж точно не откажешь. Похоже, решение девочка приняла прямо сегодня и тут же выполнила, собрала вещи, вызвала такси и съехала от дядюшки. А дядюшка, кажется, еще не в курсе, иначе уже давно позвонил бы Николаю. Странно, что Рита не кинулась сообщать мужу, она ведь не работает, сидит дома, не могла не видеть, что Света уезжает с чемоданом. Ах да, Света на днях говорила, мол, тетя Рита улетает на пару дней в Красноярск, к матери на день рождения, там какая-то круглая дата. Теперь понятно, почему Мишка до сих пор не оборвал телефон.

– Ну, ты рисковая девчонка! – воскликнул он сквозь радостный смех. – А вдруг бы я и в самом деле отказал? Что бы ты стала делать? Неужели вернулась бы к дяде Мише? Или осталась бы жить с отчимом?

– Во-первых, мой отчим уж точно не хуже этого барина, – уверенно ответила Светлана. – А во‐вторых, ты бы и не отказал. Ты же меня любишь, дядя Коля. Ну как ты мог меня выгнать? Ведь не мог же, правда?

– Правда, – совершенно искренне ответил Николай Андреевич, притянул к себе племянницу и крепко поцеловал в лоб…

«Только она одна у меня и осталась, – думал Губанов, прислушиваясь к доносящимся из-за стены звукам. – Как же так получилось? Ведь нас было так много: Нина со Светочкой, Мишка с женой и двумя детьми, там уже и внуки родились, Юра со своей семьей. Нет-нет, стоп! Об этом не думать. Это слишком больно».

* * *

Петр Кравченко

Распрощавшись с Губановым, Петр позвонил Карине, хотел предупредить, что уже освободился и едет домой.

– Вот хорошо! – обрадовалась Карина. – А ты можешь заехать на рынок? Я скажу, что нужно купить.

– На рынок? – удивился он. – Зачем?

– Ну как же, Петь, у нас сегодня опять гости.

– Кто?

– А ты разве не знаешь? Анастасия Павловна тебе не звонила?

Тьфу ты, растяпа! Каменская же предупредила еще утром, по телефону, что вечером приедет что-то обсудить. Совсем из головы вылетело. Но отчего-то ужасно неприятно было признаваться Карине в своей рассеянности и забывчивости. Девушка всегда такая собранная, у нее все четко, по плану, по графику, а он… Весь в творческом полете, что ли? Позорище.

– Я выключил телефон, когда разговаривал с Губановым… А что случилось?

– Да ничего, – спокойно отозвалась Карина. – Она позвонила и сказала, что вечером приедет не одна. Я думала, ты знаешь, просто не звонишь мне, чтобы не прерываться с работой.

– Не одна? А с кем? С Алексеем Михайловичем?

– Она не уточнила. Да какая разница, Петь? Важно, что будут два гостя, значит, ужин на четверых. Ты запомнишь, что нужно купить, или тебе вотсапку прислать со списком?

– Лучше список, – попросил он. – У меня сейчас мозги взъерошенные, могу не запомнить или перепутать.

На всякий случай Петр перезвонил Каменской: а вдруг Карина что-то не так поняла? Действительно ли гостья придет не одна? Да и, честно говоря, его буквально распирало желание поделиться хоть с кем-нибудь, кому действительно интересно, что произошло в далеком 1980 году. А вдруг Анастасия Павловна подбросит какую-нибудь идею, которую можно будет обдумать по дороге?

– Я вам не дозвонилась, поэтому решилась побеспокоить Карину. Да, мы придем вдвоем.

– С кем?

– Увидите. Как дела с Губановым? Вы продвинулись?

– Мы закончили, – выдохнул Петр. – Правда, договорились насчет еще одной встречи завтра, но в целом он уже все рассказал. Вы не поверите, Анастасия Павловна, но следователя убил сын Лаврушенкова. Не дождался, пока официальные органы возьмутся за дело.

– Вот даже как? – задумчиво протянула Каменская. – Что ж, это многое объясняет. А про своего брата Михаила Губанов что-нибудь говорил? Роль Михаила во всем этом была предана огласке?

– Я так понял, что да. Во всяком случае, Николай Андреевич говорил, что Михаил очень злился и поссорился из-за этого и со старшим братом, и с племянником. Наверное, кто-то из коллег тоже узнал, иначе с чего бы ему так злиться?

– Наверное, – согласилась она. – Информация хуже воды, утекает даже там, где капля не просочится.

Она вдруг рассмеялась:

– Вы, наверное, в детстве про Динку не читали?

– Нет. А кто это?

– Книжка такая была. Мне из нее запомнилась одна фраза, я ее потом всю жизнь вспоминала и считала основным законом распространения информации: «Знает один – знает один; знают двое – знает и свинья». Примерно так. До вечера, Петя.

Только по пути на рынок Петр вдруг вспомнил, что Каменская велела по возможности не переписываться. Но это ведь касается того, что связано с Губановым, а кому интересен список продуктов? Приправы, травки, батат, еще что-то такое, что не всегда бывает в обычных продуктовых магазинах. Даже если оправдаются самые страшные опасения Каменской и его телефон взломают, перечень продуктов никому не навредит. «Интересно, этот тип и сейчас следит за мной? – подумал Петр и с удивлением понял, что за мыслью не последовал выброс адреналина. Сердце не заколотилось, во рту не пересохло. Неужели он так быстро привык? Или просто устал и уже ни на что не реагирует? – Человек такая скотина – ко всему привыкает… Кто из классиков это написал?»

Он бродил по рынку, заглядывая в телефон и сверяясь со списком, то и дело останавливался перед уложенными красивой пирамидой блестящими яблоками, желто-зелеными грушами, пыльно-фиолетовыми или темно-желтыми сливами, оранжевой хурмой. Все такое манящее, и так хочется всего накупить, принести домой это пиршество красок и вкусов, устроить для Карины настоящий праздник! Тем более будут гости, пусть стол будет нарядным. Оказывается, это так чертовски приятно – выбирать продукты, которые ты отнесешь домой, где тебя ждет любимая женщина…

В итоге в пластиковых пакетах оказалось намного больше того, что заказывала Карина. И еще он немного сомневался насчет бараньей ноги: правильно ли выбрал? В мясе Петр разбирался не сильно, но продавец, румяный усатый кавказец, горячо убеждал, что для запекания именно эта нога подойдет лучше всего, потому что барашек был молодой и тушу разделывали только сегодня утром. Напоследок, уже у самого выхода, наткнулся на лоток с сухофруктами и орехами, и в результате в руках оказался еще один пакет.

Именно этот последний пакет вызвал у Карины самый большой восторг.

– Спасибо! – восклицала она, разбирая покупки. – Орешки и сухофрукты – это самое оно, когда я работаю. И руки не пачкаются, и прерываться не приходится, а силы поддерживает. Садись, я тебя покормлю, и ты мне расскажешь, что интересного услышал сегодня от деда Губанова.

Петр с удовольствием принялся пересказывать, предвкушая реакцию подруги и ее удивление неожиданной развязкой, и легко отогнал мелькнувшую укоризненную мысль: «А ты даже не спросил Карину, как двигается ее работа и есть ли что-то любопытное в тексте. Как был эгоцентристом, так и остался, ничему тебя жизнь не учит».

– Теперь понятно, что имела в виду Галина и откуда взялась сплетня о том, что у нее был другой любовник, – с горящими от возбуждения глазами констатировала Карина. – Наверное, Лаврушенков сначала хотел собрать какую-то информацию о Садкове, чтобы прикинуть, с какой стороны удобнее к нему подступиться, некоторое время следил за ним, увидел его вместе с Галиной, понаблюдал и понял, что она работает там же, где и следователь. И решил, что имеет смысл к ней подкатить. Уж в любом случае куда более естественной выглядит попытка молодого парня познакомиться с молодой хорошенькой девушкой, чем попытка того же парня завязать разговор и втереться в доверие к солидному мужику лет на двадцать старше.

– Похоже на правду, – согласился Петр.

Он решил до прихода гостей поработать, переслушать сегодняшнюю диктофонную запись, зафиксировать важное, чтобы понимать, о чем говорить завтра с Губановым. На кухне Карина колдовала над угощением, тихонько напевая, и на душе постепенно становилось спокойнее и теплее.

Звонок в дверь раздался в начале восьмого. На пороге стояли Каменская и незнакомый невысокий мужчина средних лет с глубокими мимическими морщинами на лице и хитрыми веселыми глазами.

– Знакомьтесь, – сказала Каменская, – это мой бывший коллега Сергей Кузьмич.

– Зарубин, – представился мужчина и крепко пожал Петру руку. – Можно просто Сергей или даже Сережа. Сами видите, я маленький, а маленькая собачка, как известно, до старости щенок. До имени-отчества я никогда не дорасту, так и помру Сережей. Вот Пална, например, зовет меня Сержиком, вам тоже можно. И – да, я и переболевший, и привитый, шарахаться от меня не обязательно, у меня антител больше, чем миллиметров в росте.

Он рассмеялся так задорно и добродушно, что сразу стало понятно: никакими комплексами по поводу своего небольшого роста этот человек не страдает.

Карине Зарубин элегантно поцеловал руку и тут же смешно задергал носом.

– Запахи поистине душераздирающие! Это ваша заслуга, хозяюшка?

– Надеюсь, что получилось вкусно, – польщенно улыбнулась Карина.

Зарубин демонстративно выставил указательный палец и почти уперся им в грудь Каменской.

– Вот, Пална, учись, как надо жить и содержать дом. А ты даже картошку пожарить правильно не умеешь. Ну, хозяева, показывайте, куда проходить, где садиться.

Стол получился действительно красивым, а баранина удалась на славу. Зарубин накинулся на еду с таким аппетитом, словно неделю голодал.

– Не подумайте, что я обжора или дурно воспитан, – сказал он, отрезая очередной ломоть мяса от стоящей в центре стола ноги. – Просто очень вкусно, невозможно остановиться. И потом, мы же с Палной пришли по делу. Чем скорее поедим – тем скорее приступим.

С основным блюдом разделались быстро. Когда дело дошло до десерта, кофе и фруктов, Каменская принесла из прихожей свою сумку и достала папку с какими-то бумагами.

– Прежде чем мы с Сережей начнем рассказывать, я попрошу вас еще раз описать мне ваш визит к Галине Демченко. Я правильно уловила, что Петя разговаривал, а вы, Карина, в основном молчали и разглядывали обстановку?

– Да, так и было, – кивнула Карина. – Пока я не влезла со своим дурацким вопросом и все не испортила.

– И тогда вы?..

– Вышла из комнаты, потому что Галина заявила, что в моем присутствии отказывается продолжать разговор.

– И что было дальше?

– Я зашла сначала в ванную, умылась, потом вошла в другую комнату, поменьше. Ну и…

Она смущенно замолчала.

– Взяли фотографии. Я поняла, – улыбнулась Каменская. – Вспомните, пожалуйста, свои впечатления от того, что вы видели в квартире. Что бросилось в глаза? О чем вы подумали, когда рассматривали обстановку?

Карина задумалась. Петр переводил недоумевающий взгляд с нее на Анастасию Павловну. К чему эти вопросы?

– Я точно помню, что вспоминала квартиру бабушки и деда, – медленно проговорила Карина.

– Почему? Вы можете восстановить ассоциативный ряд, который связал квартиру Демченко с квартирой ваших родственников?

Девушка тряхнула головой.

– Ну конечно. У Демченко относительно свежий ремонт, то есть по материалам видно, что он сделан в последние лет пять примерно. И мебель… она, знаете, такая вроде и новая, но в то же время старая. То есть нет, не так, я неправильно выразилась. Материалы новые, а модели старые, вот так будет точнее. У моих стариков стояла примерно такая же мебель, только она была куплена бог знает когда, задолго до моего рождения. Ну, знаете, полированные мебельные стенки, серванты, креслица на тонких ножках, этажерки старомодные, в общем, такое сегодня никто у себя не держит. Вот у Демченко тоже такая мебель, только сделана из хорошей дорогой древесины.

– То есть на заказ? – уточнила Каменская.

Карина пожала плечами.

– Наверное. Во всяком случае, я таких моделей не видела ни в каталогах, ни в магазинах.

– Хорошо. А во второй комнате?

– То же самое. Вроде там спальня, но стоит не деревянная кровать, как сейчас принято, а тахта. Обивка свежая, не дешевая, каркас из натурального дерева, а в целом вид – ну точно как у моих дедов. И навесные книжные полки на стене. Не встроенные, а именно навесные, на крючках. Ну кто сейчас вешает на стены книжные полки, а? Это уж совсем прошлый век, как по мне.

Анастасия Павловна почему-то удовлетворенно кивнула.

– На кухне были?

– Да, помогала Дмитрию раскладывать продукты.

– И как общее впечатление?

– Ну как… Такое же, как от комнат. Вот, например, холодильник дорогущий, немецкий, одна из последних моделей, а стоит голый. В том смысле, что не закрыт деревянной панелью, как сейчас принято. И кухонная мебель тоже не встроенная, а разрозненная, хотя и видно, что новая, не дешевая.

Каменская бросила на Зарубина странный взгляд и почему-то сказала:

– Отлично. Теперь вспоминайте в деталях весь эпизод с Дмитрием от момента, когда он вошел в квартиру, до момента, когда вы расстались.

Петр и Карина принялись, перебивая друг друга, восстанавливать ход событий. Кто что сказал, кто где стоял. Ну ладно, насчет того, что говорил Дмитрий, понятно, а какая разница, кто где стоял или сидел? Но они добросовестно копались в памяти. Петр по опыту знал: Анастасия Павловна зря не спросит и ненужных заданий не даст.

– После каких ваших слов Дмитрий сказал, что у него есть время и он готов пообщаться?

Петр напряг память.

– Он спросил, что я такого сказал Галине Викторовне, что она взбеленилась и выгнала нас. Я ответил, что упомянул имя Губанова. Вот после этого.

Каменская и Зарубин снова обменялись взглядами, от чего Петру стало не по себе.

– Дмитрий кому-нибудь звонил после этого?

– Никому, – покачала головой Карина. – Только сообщение отправлял.

– Когда именно?

– Почти сразу, как мы пришли в кафе.

Она подняла глаза к потолку, будто вызывая в памяти всю картину.

– Мы уселись за столик, Дмитрий принялся нам объяснять, что рядом много офисов и в обед здесь бывает много народу, а в остальное время довольно спокойно, и цены приемлемые, и еда неплохая… Да, и сразу после этого стал писать сообщение. Извинился, сказал, что это по работе.

– Замечательно. Это было только один раз?

– Кажется, да, – ответил Петр не очень уверенно. – Честно говоря, я на этом внимания не заострял. Карина, не помнишь?

– Вроде сам не писал, но телефон часто блямкал, видно, много сообщений приходило.

– Он их открывал, чтобы прочесть?

– Нет, – без колебаний ответила Карина. – Брал телефон, но не разблокировал, просто чуть наклонял экран, чтобы все сообщение читалось. Никому не отвечал, это точно.

– Да! – вспомнил Петр. – Как раз после последнего сообщения он извинился и сказал, что ему пора, его уже обыскались на работе.

Зарубин крякнул, сунул в рот одновременно несколько орешков и финик и сладострастно захрустел. Судя по выражению лица, разговор доставлял ему огромное удовольствие.

– Идем дальше, – невозмутимо продолжала Каменская. – Дмитрий сказал вам, что у Галины Викторовны неладно то ли с головой, то ли с характером, с ней тяжело общаться, она презирает зятя, плохо обращается с дочерью, оскорбляет ее, доводит до слез. Какое-то время назад она изменилась в лучшую сторону. Так?

– Так, – с готовностью кивнул Петр.

Карина добавила:

– Но он сказал, что улучшения хватило ненадолго и потом все опять стало плохо.

– И когда случилось это прекрасное улучшение?

Петр посмотрел на Карину. Ему казалось, что он помнит слова Дмитрия: «Года три назад…» Но вдруг память подводит?

Карина молчала, хотя по глазам было видно, что она знает ответ.

– Кажется, Дмитрий говорил про три года, – сказал он. – Кариша, ты помнишь?

– Три года, – подтвердила девушка. – Точно, три года.

Зарубин встал из-за стола и сладко потянулся.

– Не люблю я тебя, Пална, – произнес он загадочные слова. – С тобой скучно.

Каменская с улыбкой пожала плечами.

– Ну, что поделать, Сержик. Умей любить меня скучную, веселую меня каждый дурак сумеет полюбить.

Она достала из папки листок, исписанный от руки, и положила на стол перед собой.

– Сын Николая Андреевича Губанова, Юрий Николаевич Губанов, был убит как раз три года назад, в две тысячи восемнадцатом.

Петр растерянно кивнул.

– Да, я знал, что в восемнадцатом, на памятнике было написано, и вы тоже говорили, но с тремя годами, о которых упоминал Дмитрий, я как-то не связал… Вы думаете, это зять Демченко его грохнул? Но зачем? За что? Что у них могло быть общего?

– Общая у них Галина Викторовна. Она ненавидит всех троих Губановых: Николая Андреевича, Михаила Андреевича и Юрия Николаевича. Михаила – за то, что из-за него посадили ни в чем не виноватого Виктора Лаврушенкова. Юрия – за то, что раскопал правду и тем самым спровоцировал Вячеслава Лаврушенкова на месть за отца и убийство следователя. Из-за этих двоих Галина Перевозник осталась без своего мужчины, да еще беременная. У нее двое Губановых отняли прекрасную жизнь, полную страстной любви и блаженства. Ну, по крайней мере, как Галина это себе представляла. Через какое-то время у нее появился другой возлюбленный с хорошими карьерными перспективами, она вышла замуж, Демченко вот-вот должен был получить перевод с повышением на такую должность, которая сулила возможность хапнуть много денег и обеспечить своей семье красивую жизнь, – и на тебе! Третий Губанов, Николай Андреевич, этому помешал. На самом-то деле, как пояснил вам сам Губанов, загвоздка была вовсе не в нем, но Галине достаточно было услышать его фамилию, чтобы нарисовать в воспаленном воображении целую картинку. Уж и дачу-то в дорогом месте он прикупил, и вообще взяточник и сволочь. Скорее всего, гибель Демченко сильно сказалась на психике Галины, так что ее фантазиям удивляться не приходится. Ну правда ведь, ситуация ужасная. Садков, будущий муж и отец ребенка, убит, действующий муж тоже убит… Врагу не пожелаешь такой судьбы.

– А при чем тут обстановка в ее квартире? – спросила Карина.

– Обстановка – всего лишь отражение ее вкусов и стиля мышления. Галина Викторовна прочно застряла в своей ненависти, которая родилась в восьмидесятые-девяностые годы. Она отказывается делать то, что называется «жить дальше». Она хочет жить так и тогда, где и когда случились самые горькие беды ее жизни, чтобы пестовать, выкармливать и баюкать воспоминания о своих несчастьях и одну-единственную мысль: «Я хочу, чтобы все эти Губановы сдохли. Пока они ходят по земле, покоя мне не будет».

– Кстати, – вдруг оживился Зарубин, – дайте-ка мне взглянуть на нелегально добытые фоточки с похорон, любопытно посмотреть.

Карина залилась краской, но послушно принесла снимки. Сергей долго крутил их в руках, рассматривал, щурил глаза и закатывал их к потолку.

– Пытаюсь представить, как вся эта красота выглядела с проколотыми дырками. Полагаю, не хуже какого-нибудь фильма про оживших покойничков. Вы не догадались переснять на телефон?

– Нет, в голову не пришло.

– Да ладно, что уж теперь… Вы, наверное, и без того от страха тряслись, когда фотки тырили.

– Было такое, – подтвердила Карина. – Как вы думаете, зачем все трое Губановых пришли на похороны? Они ведь не были знакомы с Садковым.

– Хороший вопрос, – хмыкнул Зарубин.

– Николай Андреевич и его сын считали себя косвенно причастными, – тут же кинулся пояснять Петр. – Они много лет знали убийцу, Славика Лаврушенкова. Ну и расследование, которое затеял Юрий, тоже сыграло свою роль. Наверное, еще чувство вины какое-то у них было. Если нужно, я завтра спрошу у Губанова.

– Допустим, – кивнул Сергей. – А третий, Михаил? Он-то что забыл на этих похоронах? Как я понял из ваших рассказов, он был не в курсе, что родной племянник выкопал под ним вонючую ямку.

– Он тоже знал Славика, хоть и не так близко, как его старший брат. Он же ездил на дачу в Успенское много лет. И потом, Николай Андреевич и Юрий сразу рассказали ему всю подоплеку, как только Лаврушенкова задержали за убийство следователя. Губанов говорил, что Михаил был в ярости, орал на Юрия, с той ссоры и началось их отчуждение.

– А, ну тогда с ним все понятно, – протянул Зарубин. – Михаил боялся за свою репутацию безошибочного гения, которую он себе клепал много лет. Сто пудов, поперся на похороны не из уважения к покойному и не из чувства вины, а чтобы понюхать воздух, потереться в толпе, послушать, не упоминают ли его самого, не говорят ли о нем плохо. Криминальный труп, значит, до похорон прошло немало времени, неприятная для Михаила информация имела все шансы разойтись достаточно далеко. Плавали, знаем эти штучки. Извини, Пална, я тебя перебил, а ты так красочно рисовала портрет Галины Демченко, у которой на всю голову одна мысль: как бы извести под корень всех Губановых. Продолжай, подруга.

– А что продолжать-то? – Каменская сделала глоток из чашки. – Больше в ее жизни нет ничего. Галина не умеет и не хочет радоваться тому, что есть у нее сейчас, она вся в прошлом, занырнула в него с головой и плавает там. Дочь – успешная в бизнесе дама, денег более чем достаточно, в маминой квартире делается ремонт, но мама хочет, чтобы обстановка напоминала прежнюю. Мама хочет жить в «том» времени. Ладно, дочка делает строптивой и капризной маме мебель примерно такую же, какая стояла у всех в квартирах в советское время, только из современных хороших материалов. Кстати, – Каменская повернулась к Карине, – что там со светильниками? Приметили?

– Со светильниками аналогично, – отозвалась Карина. – Дизайн плафонов доисторический, но фактура самого стекла современная.

– Ну вот… Дмитрий, судя по всему, действительно очень любит свою жену. У него сердце разрывается, когда он видит, как Галина изводит дочь. И он знает, что, кроме смерти Губановых, ничто его тещу не порадует. По-видимому, он оказался прав.

Каменская посмотрела на Зарубина и добавила:

– Это всего лишь мое предположение, чисто умозрительная конструкция. Сейчас Сергей Кузьмич кое-что расскажет, а потом подумаем, что с этим делать и куда все это девать.

Петр ошеломленно смотрел на Анастасию Павловну. Ничего себе умозрительная конструкция! Это что же получается, они с Кариной рассиживались в кафе за одним столом с убийцей? Да нет, не может быть! Но если может… Тогда выходит, что в центре композиции вовсе не Петр и даже не Карина, а старик Губанов. Дмитрий захотел устроить своей любимой жене еще одну передышку, пусть и недолгую. Для этого нужно убить Николая Андреевича, пусть тещенька драгоценная порадуется и вздохнет с облегчением. Потом еще до Михаила добраться – может, старая ведьма и вовсе окончательно поправится, мозги на место встанут.

Неужели можно быть до такой степени одержимой идеей мести, что окончательно потерять разум?

– А Михаил… Михаил Андреевич… он еще жив? – осторожно спросил Петр.

Зарубин снова сидел за столом и копался в папке, выискивая какой-то документ.

– В правильном направлении мыслишь, – одобрительно проговорил он, не поднимая глаз. – Ничего, что на «ты»? Мы, опера, народ простой, ты уж не взыщи. Михаил Андреевич Губанов жив и вполне благополучен, но уже много лет проживает в Канаде, так что добраться до него непросто. А Николай Андреевич – вот он, туточки, в столице обитает. Короче, дети, слушайте Сережу и мотайте на ус.

Он нашел наконец то, что искал.

– Хороший мальчик Витя своим усердием меня в гроб вгонит, – проворчал Зарубин. – Заставь дурака богу молиться – он лоб расшибет. Сказал же ему: самые общие сведения, кто, где, когда – и все. Так нет, он целую перепись населения мне составил, а я, значит, должен это все читать и мозги сушить. Так, это у меня Витькино творчество… а это, – он отложил в сторону сцепленные скрепкой листы, – справочка, копию которой мне раздобыли пиратским способом, показывать ее вам нельзя, но я потом на глазок перескажу. Сначала про Михаила почитаем.

Михаил Андреевич Губанов в органах внутренних дел прослужил до 2000 года, после чего ударился в бизнес. Дело процветало, ибо связи у Михаила за все годы службы были наработаны самые обширные и весьма сильные. Подтянул поближе старых дружков – бывших бандитов, бывших коллег тоже не забыл, окружил себя надежными людьми, которых давно знал и которым доверял. Племянника Юру, работавшего охранником, тоже звал к себе, словно и не было многолетнего холодного отчуждения между семьями братьев. Юрий категорически отказался, а вот его дети с удовольствием приняли приглашение удачливого в делах и богатого родственника и юркнули под крыло Михаила Андреевича ближе к концу нулевых годов. О том, что вместе с папенькой зарабатывали денежки и детки самого Михаила, даже говорить не приходится, это вроде как само собой разумеется. Получился такой семейный бизнес.

В 2011 году Михаил Андреевич с женой, детьми, внуками и племянниками с их семьями уехал из России, бизнес продолжили в Канаде. В 2016 году Михаил овдовел, полностью отошел от дел, передал все сыну и внучатому племяннику, с 2017 года проживает в так называемом «старческом доме», то есть в доме престарелых.

– Ничего себе! – удивилась Карина. – При таком количестве родни оказаться в доме престарелых? Получается, ему не с кем жить?

Зарубин прищурился и фыркнул:

– Значит, характер у него такой, что с ним никто жить не хочет.

– Может, он совсем больной и нуждается в специальном уходе? – предположил Петр. – Деменция, инсульт или еще что…

– Ага, а у его семьи, конечно, нет лишних денег, чтобы нанять сиделку, – съехидничал Зарубин. – На дорогой старческий дом деньги нашлись, а на сиделку – извините. Так, что ли? Или они там все разорились, обанкротились и влачат жалкое существование. Да нет, Петя, судя по тому, что вспоминают о Михаиле Губанове те, кто его знал, дело именно в характере. С ним невозможно жить, он кого хочешь задолбает. Переходим к следующему персонажу. Юрий Николаевич Губанов, пятьдесят шестого года рождения, в органах внутренних дел с семьдесят третьего по девяносто третий… тра-та-та… уволен в отставку по выслуге лет… в браке с восемьдесят третьего года, брак расторгнут в две тысячи четвертом… дети восемьдесят пятого и восемьдесят седьмого годов рождения…

Он был в прекрасной физической форме, которую старательно и с удовольствием поддерживал, регулярно посещал спортзал, в частных охранных структурах проработал до 55 лет, при этом последние несколько лет в должности инструктора. Конторы были серьезные, основательные, к подготовке сотрудников подходили ответственно. Юрий обучал и натаскивал тех, кто собирался заниматься личной охраной: телохранителей и водителей-охранников.

В 2011 году, после того, как его дети со своими семьями окончательно переметнулись в стан «дяди Миши» и покинули страну, ушел из ЧОПа и стал обычным курьером, развозил по адресам заказанные онлайн товары, отвозил назад в контору деньги. Махнул на себя рукой, спортзал больше не посещал, начал все чаще и чаще болеть. Видимо, организм, много лет державший высокую планку, не вынес расставания с детьми и сломался. Впрочем, расставание при таких обстоятельствах могло расцениваться и как предательство, а это еще больнее.

Зарубин протянул руку и взял с блюда очередной финик.

– Так, Витькина «Война и мир» кончилась, переходим к справочке.

Он пробежал глазами первую страницу и поморщился.

– Тут все то же самое: общие сведения о Юрии Губанове, только у Витьки в сто раз полнее. А, вот, нашел. Двадцать пятого декабря восемнадцатого года Губанов, выполняя работу в курьерской компании такой-то, название вам знать не обязательно, выехал по адресу – это вам тоже нельзя, – имея при себе предназначенный для доставки товар «изделия меховые производства Турция, шубы норковые длинные – две штуки, шубы норковые короткие – четыре штуки» на общую сумму один миллион триста двадцать четыре тысячи рублей.

Он оторвался от справки и скорчил недоумевающую мину.

– Нет, ребята, я обалдеваю от простоты нашей онлайн-торговли! Они совсем, что ли, умом тронулись? Шесть шуб на без малого полтора ляма – и оплата курьеру наличными. Где у людей мозг, а? Почему Губанова отправили без терминала?

– Конец декабря – плохое время, – заметила Каменская. – Все судорожно покупают подарки к Новому году, заказов много, курьеры разрываются, мотаются по адресам с раннего утра до поздней ночи, терминалов на всех не хватает. И потом, Сержик, терминалы в основном у тех компаний, которые работают более или менее официально, а у серых или совсем темных всегда идет наличка, чтобы не светиться перед налоговой.

– Ну да, – пробурчал Зарубин, – серые курьеры развозят товар, купленный у серых продавцов, а у тех и цена пониже, надо полагать. Захотел какой-то хмырь осчастливить своих баб и девиц шубами под елкой, выскреб из кармана полтора ляма наликом и заказал товарчик не глядя. Видать, этих лямов у него в тумбочке несчитано, если он рискнул покупать мех без проверки. Нормальный человек, который честным трудом свою копеечку зарабатывает, придет в салон и каждый шов под микроскопом осмотрит, каждую ворсинку ощупает. Господи, Пална, каких только придурков на этой земле нет!

– Не причитай, – засмеялась Каменская. – Придурков всегда и везде хватает. Ты столько лет в розыске, уж тебе ли не знать! Карина, можно мне еще кофе?

Карина нажала кнопку, кофемашина недовольно и громко заурчала, перемалывая зерна. Петр протянул руку, взял стоящую на подоконнике пепельницу, поставил на стол.

– Анастасия Павловна, если хотите – здесь можно курить, арендодатель разрешил.

– Вот спасибо! А то я в прошлый раз постеснялась спросить, а вы сами не предложили, – обрадовалась Каменская и тут же полезла в сумку за сигаретами.

Курьер Юрий Губанов вез мешок с шубами на метро, машину ему не дали, транспорта, как и терминалов, на всех не хватало, и на автомобилях доставляли только особо громоздкий или тяжелый товар. А что такое шесть норковых шуб для здорового мужика? Вполне по силам.

Время было не очень позднее, начало десятого вечера, но все равно зимой темнеет рано. Юрий доставил заказ, получил на руки один миллион триста двадцать четыре тысячи рублей, пересчитал деньги, спрятал в сумку и отправился назад. Дорогу до метро решил сократить, срезать переулком. В этом переулке его и нашли спустя какое-то время. Сумки с деньгами при нем не оказалось. Смерть наступила от множественных ударов по голове тяжелым предметом типа киянки. На близлежащей территории орудие убийства не обнаружили.

Первое, что сделали оперативники, работая по делу, – проверили тех, кто знал, что курьер Губанов должен иметь при себе большую сумму. Всех сотрудников курьерской службы перетрясли. Есть ли среди них люди с криминальным прошлым? Кто принимал заказ на доставку от фирмы-продавца? Кто знал стоимость товара? Кто знал адрес доставки? Кто знал, что шубы повезет именно Губанов? Кто после двадцать пятого декабря делал крупные покупки или светил неожиданно появившиеся большие деньги? У кого в числе друзей-приятелей или родственников есть ранее судимые? Могла ли и к кому уйти информация на этапе забора груза у отправителя, со склада или из распределительного центра? В общем, все по шаблону, как положено, никаких изысков.

Уличные камеры тоже, конечно, не забыли, да только толку-то от них в зимнее время и в темноте? Большинство мужчин ходит в капюшонах, все друг на друга похожи.

Убийство обычного курьера – событие вполне себе рядовое, надрываться никто не стал. Поковырялись «чисто для вида» до конца января, да и бросили, только еще пару месяцев вяло составляли отписки, после чего уголовное дело благополучно прекратили «за неустановлением лица, подлежащего уголовной ответственности».

Зарубин спрятал документ в папку.

– Я иссяк, – заявил он. – Доклад окончен. Слово для прений предоставляется Палне, а я, с вашего позволения, еще чайку попрошу.

– Вам заварить черный или зеленый? – спросила Карина, вставая.

– А какой еще есть? Имейте в виду, я нахальный, так что с любезными вопросами осторожнее.

Петр, несмотря на серьезность момента, не удержался и прыснул. Занятный персонаж этот Сергей Кузьмич, бывший коллега Каменской. Шутит, корчит рожи, строит из себя эдакого простака и рубаху-парня, Петру «тыкает», однако к Карине обращается на «вы» и прикладывается к ручке. Словно два человека в одном. И какой из них настоящий? «Тоже в книгу возьму, если получится, нельзя, чтобы такой типаж пропадал», – подумал он.

Карина спокойно и деловито перечислила все имеющиеся в наличии разновидности чая, как листового, так и в пакетиках, и Сергей выбрал что-то невнятное, но со вкусом апельсина.

– Да мне, собственно, в прениях и сказать особо нечего, – вздохнула Анастасия Павловна, стряхивая пепел. – Почему-то никому не пришло в голову, что курьерскую фирму банально взломали. В их сетевых компах есть вся информация: какой груз, кому и кто повез, и даже зачастую указан временной интервал, если покупатель просит доставить заказ в определенное время. Хорошему хакеру раздолье: взломал – и можно составлять план-график нападений на курьеров с целью ограбления. Если пользуются терминалами, то проблема отпадает сама собой, и это хорошо. Но если на внутреннем сайте фирмы напротив заказа стоит пометка «оплата курьеру наличными», то сами понимаете… Друг Дмитрия, хакер по имени Шурян, то есть Александр, Шурик, вполне мог такую штуку провернуть. Выяснить, где работает Юрий Губанов, а дальше дело техники.

– Вы что-нибудь знаете про этого Шуряна, кроме имени? – нетерпеливо спросил Петр.

– О, много чего, – усмехнулась Каменская. – Витя действительно хороший мальчик, зря ты, Сержик, над ним подтруниваешь.

Зарубин изобразил на лице обиду и одновременно озабоченность.

– Тебе хорошо говорить, ты его любишь чистой материнской любовью, и твоя жизнь от его деятельности никак не зависит, а мне, между прочим, его на работу к себе брать. Если не передумаю, конечно.

– Не передумывай, пожалуйста. Не пожалеешь, честное слово. Ты же с ним работал, знаешь, какой он дотошный и ответственный. Кто бы тебе этих тверских киллеров нашел, если бы не Витино упорство?

– Он медленный! – капризно воскликнул Сергей. – Копается долго. А у нас важны быстрота и натиск, сама знаешь.

– Во-первых, он не медленный, ты же видишь, как много он успел за короткое время.

– Так это он сейчас в отпуске, у него все время свободное, потому и успел. А как он будет успевать, когда в работе два десятка дел одновременно? – упирался Зарубин.

– Не ной, – строго сказала Анастасия Павловна, пряча улыбку. – Во-вторых, я тоже не спринтер была, сидела часами и сутками над таблицами и графиками – и ничего, вполне себе справлялась. И меня даже хвалили.

Она подумала пару секунд и добавила с усмешкой:

– Иногда. А ты вообще клялся когда-то, что боготворишь меня и готов мне ноги целовать.

– Ой, да когда это было-то!

– Всего десять лет назад, когда у тебя висело убийство режиссера, а тебе не хотелось с театральными деятелями работать. Ты их боялся.

– Ничего я не боялся. И ты была тогда на десять лет моложе, потому я и клялся. Ладно, уговорила, до Нового года еще понаблюдаю за твоим хорошим мальчиком, потом приму решение. Люди, конечно, нужны, некомплект у нас дикий, работать некому, рук не хватает, – вздохнул Зарубин.

«Убийство театрального режиссера примерно в одиннадцатом году, – отметил про себя Петр, напряженно вслушиваясь в шутливую перепалку гостей. – И какие-то тверские киллеры, по-видимому, не так давно, год-два назад. Если этот мифический Витя совсем молодой и неопытный, то вряд ли он работает в уголовном розыске больше трех лет. Ну, может, четыре года, но это крайний срок. Спросить у Каменской? Интересно же! Но она может и не рассказать, она скрытная. Надо не забыть посмотреть в интернете, может, там что-нибудь найдется».

Он бросил взгляд на Карину и вдруг, непонятно почему, совершенно отчетливо понял, что она думает о том же самом. Откуда пришла эта уверенность? С чего он решил, что его девушке, редактору-фрилансеру, интересны какие-то там киллеры из Твери и убитые режиссеры? Но уверенность не исчезала, и Петр поймал себя на, казалось бы, неуместной и несвоевременной мысли: если один человек без слов и жестов может точно угадать, о чем думает другой, то это не просто так. Это знак такой близости, такого взаимного проникновения в головы и души, что… В общем, да, если жениться, то только на Карине.

Но о каком «полном проникновении» может идти речь, если он, Петя Кравченко, так мало интересуется работой своей девушки и даже порой забывает спросить, чем она занята, над каким текстом трудится… А может быть, дело вовсе не в том, чтобы интересоваться трудовой деятельностью партнера по жизни и знать все тонкости и перипетии? Ведь огромное число женщин и мужчин на этой планете состоят в браке с сыщиками, следователями, прокурорами, сотрудниками всяких спецслужб – одним словом, с людьми, которым категорически запрещено распространяться о работе вне круга ближайших коллег. И ведь ни в коем случае нельзя утверждать, что все эти браки – несчастливые. Дело не в информированности о рабочих проблемах, дело в том, каков сам человек. Можно не знать, чем он занимается, но быть уверенным в том, что он именно такой, с каким тебе хочется провести все отведенные судьбой годы. Он поймет все самые заковыристые ходы твоей мысли и необъяснимые движения твоей души. Может быть, не одобрит их, может быть, возразит, даже станет спорить, но при этом никогда не оскорбит тебя, не унизит и не предаст.

Петр спохватился, что разговор-то продолжается, а он отъехал в размышлениях неизвестно куда. Включившись, понял, что идет обсуждение вопроса об отношении Галины Демченко к своему зятю Дмитрию. Похоже, кто-то высказал предположение, будто Галина Викторовна интуитивно чувствовала, что муж ее дочери – убийца, потому и вела себя с ним не самым любезным образом.

– Вряд ли он сам убивал, – говорил Сергей Кузьмич, отрицательно покачивая головой. – Айтишник… Нет, не похоже.

– Значит, его дружок Шурян? – с тревогой спросила Карина.

Петр видел, что ей вдруг стало очень страшно. Да и ему, честно говоря, тоже. Как-то мало приятного в том, что завтра на пути к Губанову за Петром будет следовать человек, у которого руки в крови. И этот человек, между прочим, тенью двигался за ними с Кариной, когда они целый день шатались по городу. Может быть, в какие-то моменты подходил очень близко к ним. Например, в кафе, где сумел даже услышать их разговор.

– Нет, Шурян тоже вряд ли, – махнул рукой Зарубин. – Такой же айтишник, только еще и наглый хакер. Пална мне тут понарассказывала всяких приколов про то, как он за вами таскается и как пытается что-то про вас разнюхать. Совсем неумелый. У него мозги и руки под другое заточены. Скорее всего, он собирает информацию и передает ее тому, кого нанимает исполнить заказ. Так дешевле.

Это Петру было понятно. Он, конечно, услугами киллеров не пользовался, но кино смотрел и книжки читал. Профессиональный киллер сам проводит всю подготовку и собирает информацию, никому такое ответственное дело не доверяет. Но и берет за это очень дорого. Для того чтобы убить простого курьера в темном переулке, совсем не нужно быть профи в душегубском деле, достаточно всего лишь иметь отмороженную совесть и приличное самообладание. Даже если этот простой курьер – бывший (очень давно) офицер милиции, охранник и инструктор ЧОПа. Он уже семь лет плохо себя чувствует, постоянно болеет, теряет форму. Он устал после целого дня беготни по городу с сумками и коробками. И он не ждет нападения сзади. Потому что если бы ждал или просто чего-нибудь опасался, то не пошел бы темным безлюдным переулком с большими деньгами в сумке. Бдительность и подозрительность – неотъемлемые атрибуты работы охранников, это так, но когда ты меняешь работу и долгие годы занимаешься совершенно другой деятельностью, то немудрено, что эта самая бдительность утрачивается за ненадобностью.

По-настоящему больших денег, за которые согласился бы работать профессионал, у Дмитрия не было. Или были, но их невозможно истратить так, чтобы жена не узнала. Так что он мог выбрать вариант эконом-класса: Шурян за определенную сумму собирает сведения доступными ему способами, а некий третий человек исполняет поручение за приемлемое вознаграждение по принципу «что найдешь – все твое». Поди плохо за пару минут срубить миллион триста тысяч! Но если все так, как подозревают Зарубин и Каменская, то сладкая парочка, Димочка с Шуряном, собираются поднять руку на Николая Андреевича Губанова. А с него что возьмешь? Это тебе не курьер с шубами и наличкой. Стало быть, за старика придется платить.

Но Карине рассуждения про тонкости найма убийц не так интересны, как проблема отношения тещи к зятю. Что тут скажешь? Девочка…

– Тогда почему Галина так плохо относится к Дмитрию? Если он убийца и она чувствует в нем порок или хотя бы гнильцу, я бы поняла.

– Так он и есть убийца, если строго по закону, – ответила Каменская. – Заказчики, организаторы и исполнители – все считаются убийцами и должны нести уголовную ответственность. Да, сам не делал, но умысел-то его. Но я думаю, Кариночка, тут дело в другом. Давайте посмотрим на Галину Викторовну повнимательнее. Она хочет замуж за Садкова, даже допускает беременность в качестве орудия для достижения своей цели. Садков – состоявшийся профессионал, следователь по особо важным делам в прокуратуре Московской области. Ну и что, что у него семья, жена, дети? Эка невидаль! Разведем – и будет мой. У него прекрасные карьерные перспективы, и все дивиденды от его будущих должностей достанутся мне. Ну, не мне, конечно, – она рассмеялась, – а Галине. Ей двадцать четыре года, когда начались отношения, Садкову примерно на двадцать лет больше. Теперь смотрим на Валерия Демченко, ее мужа. К моменту вступления в брак с Галиной он уже был полковником, начальником отдела на Петровке. А она – все еще секретарь-машинистка с окладом девяносто рублей. Валерия разводить не пришлось, его брак распался незадолго до того, как он познакомился с Галиной. Но обратите внимание на шаблон: мужчина должен быть старше и иметь возможность хорошо обеспечивать свою жену. С этим шаблоном в голове Галина и прожила всю жизнь.

– Вы так уверены, что она не любила Садкова и была с ним только из корысти? – удивилась Карина.

– Я никогда ни в чем не уверена, но не забывайте, что Садков сделал свою законную супругу беременной в самый разгар романа с Галиной. И Галина знала о рождении ребенка. Знала, но с Садковым не порвала. Более того, уже после его так называемой измены собралась рожать от него и настояла на том, чтобы он бросил семью и переехал к ней. Вы считаете, что здесь пахнет большой любовью?

– Да, пожалуй, здесь один голый расчет, – со вздохом согласилась Карина. – А Дмитрий не вписывается в шаблон. Он прилично моложе, чем дочь Галины. И денег у дочери больше. Получается, Галина еще тогда, в молодости, создала свою картину мира, расставила в ней приоритеты, акценты, нарисовала перспективу, влезла в рамку и застыла, как мумия. Нарисованная картина уже не может измениться. Галине плевать, что идут годы, все меняется. Жизнь течет вокруг нее, но не задевает.

– Ну да, примерно так, – кивнула Каменская.

– Печальное зрелище.

– Печальное.

Зарубин потерял терпение и сделал строгое лицо.

– Милые дамы, хватит трещать о любви, вернемся к делу. Пална, конечно, придумывает ловко, и обычно я над ее умопостроениями смеюсь до упаду, но в данном случае я с ней согласен. По всему выходит, что Дмитрий, услышав от вас имя Губанова, понял, что неожиданно подворачивается отличная возможность добраться до старика. Ну буквально в руки идет, грех же не воспользоваться! Он тащит вас в кафе, пишет сообщение Шуряну, велит подъехать по указанному адресу, чтобы принять пост. Потом старательно делает вид, что отвечает на ваши вопросы, тянет время. Как только получает мессагу от Шуряна, мол, прибыл, жду, сразу сваливает, а Шурян следует за вами. Пост сдал – пост принял. Ты, Петя, регулярно посещаешь Губанова, общаешься с ним. Надо понаблюдать, посмотреть, что из этого может выйти. Возможно, у него в планах стоит более близкое знакомство с тобой с целью выведать, как живет старикан, куда и когда он ходит или ездит. Словом, парни надеются, что смогут таким способом найти лазейку, чтобы подобраться к Николаю Андреевичу. Шансов маловато, это даже они понимают, но – вдруг?! Удачу-то и случай никто не отменял. Повезло же, что Дмитрий наткнулся на вас? Повезло. И еще раз повезет. Между прочим, это типичный образ мысли среднестатистического преступника. Один раз нарушил закон, сошло с рук, значит, еще раз можно, и еще, и еще.

Петр почувствовал, как накатил журналистский азарт. Он окажется в самом центре оперативной комбинации, с его помощью будет схвачен убийца! Ох, какой материал можно написать!

– Вы хотите взять их с поличным, да? – возбужденно заговорил он. – Вы дадите мне инструкции, как и что нужно сделать, чтобы спровоцировать покушение на убийство Губанова?

Но его ждало жестокое разочарование.

– Сериалов насмотрелся? – насмешливо проговорил Сергей Кузьмич. – Отдыхай, Петя, занимайся своей книгой. До покушения на старика никто дело доводить не захочет. Да и зачем? Все будет скучно и обыденно, как в жизни, а не как в кино. Завтра я поеду к человеку, который слил мне справочку, обскажу ему все как есть, он отведет меня к тому, кто занимался убийством Юрия Губанова, мы с ним покалякаем по-дружески за рюмкой чаю. И если я буду достаточно убедителен, он займется разработкой Шуряна и Дмитрия, изучит их окружение, контакты, образ жизни. Пройдет по всей цепочке – где-нибудь там и исполнитель отыщется. Не с неба же он свалился. Наверняка входит в круг их знакомств, пусть даже шапочных или отдаленных.

– А вдруг они найдут возможность убить Губанова, пока ваш коллега будет все это изучать?

– Не найдут. Если бы могли – давно бы уже нашли. Вот ты сегодня сидел с ним на бульваре, так им нужно понять, регулярно ли старик выходит, в котором часу он там сидит, подолгу ли. Для этого придется как минимум месяц наблюдать, одним разом такое дело не обходится. Так что ты завтра спокойненько поезжай, задай вопросы, выслушай ответы и попрощайся. А остальное не твоя забота, дальше мы сами как-нибудь управимся. Если все получится, то у ребят будет раскрытие висяка, они порадуются. А то доведешь дело до покушения – так его ж регистрировать надо, статистику портить, преступление-то тяжкое. Усекаешь?

Петр огорчился. Конечно, хорошо, что Николая Андреевича не станут в буквальном смысле «подставлять под пулю» или «под киянку». Все-таки старый человек, может испугаться, сердце не выдержит. Или полицейские чего-то не учтут и не сумеют помешать преступнику. Ведь известно же, что враги имеют обыкновение появляться не в тех местах, которые предусмотрены бумагой. Операция провалится, и на следующий день старая ведьма Галина Демченко будет с упоением читать в новостях о том, что убит ветеран органов внутренних дел, полковник в отставке… Хотя…

– А откуда Галина могла узнать, что Юрий Губанов убит? – спросил он, переводя взгляд с Зарубина на Каменскую. – Если улучшение ее психического состояния было связано именно с этим, то кто ей сказал? В новостях об убийстве курьера вряд ли написали бы, не та фигура. Вот если артист, или депутат, или топ-менеджер крупной компании – тогда понятно, но обычный курьер…

Зарубин засиял и вскочил из-за стола.

– Правильно соображаешь, Петя! Пална, что скажешь?

Каменская положила сигарету на край пепельницы и потянулась к телефону.

– Я вообще молчу, пусть Зоя скажет.

С телефоном в руке она вышла из кухни. Опять Зоя. Та самая волшебная Зоя, которая все умеет. И еще какой-то хороший мальчик Витя, отличающийся необыкновенной усидчивостью. Вот же скрытная особа эта Анастасия Павловна! Посмотреть бы на Зою и Витю хоть одним глазком, убедиться, что такие люди действительно существуют.

– Сергей, а вы знаете, кто такая Зоя? – обратился он к Зарубину.

– Конечно. А что?

– Вы ее хоть раз видели?

– Странные вопросы ты задаешь… Ну, видел. И что?

– То есть она действительно существует? Анастасия Павловна про нее такие чудеса рассказывает, что я даже засомневался.

– Ах, вот ты о чем! – Зарубин засмеялся и ухватил целую горсть орехов. – Зоя – это нечто! Чудо чудное и диво дивное. Ростом – как два меня. Или как правильно по-русски сказать? Двое меня? Или два я? В общем, в ее рост я два раза помещаюсь. Короче, красота неописуемая и коса толщиной с мою ногу.

– А сколько ей лет? – с живым интересом спросила Карина. – Она молодая?

– Бабушка уже, – буркнул Зарубин. – Но так-то она моложе меня, хоть и не сильно.

Петр прислушался. Негромкий голос Каменской доносился из комнаты, но слов не разобрать. Жаль. Он собрался задать Сергею Кузьмичу еще вопросы, но у того звякнул телефон. Зарубин прочитал сообщение и перезвонил.

– Поднимайся, – сказал он невидимому собеседнику, – хоть пожрешь по-человечески, здесь вкусно кормят и компания приятная.

Выключил телефон и весело посмотрел на Карину.

– Зою я вам показать не смогу, пока Пална не разрешит, а вот Витю сейчас сами увидите. Я ж понимаю, вас любопытство разбирает. Разбирает ведь?

– Ага, – послушно кивнула Карина и отчего-то снова покраснела.

Через минуту запиликал сигнал домофона, и вскоре в квартире появился тот, кого Каменская называла хорошим мальчиком. Самый обыкновенный, среднего роста, с непримечательным, но в целом симпатичным лицом, светловолосый и сероглазый. Правда, сложен хорошо. Значит, вот кто ходил по пятам за Шуряном целый день и снимал на камеру, а потом много часов изучал видеозапись! Посмотришь – ни за что не догадаешься, что у этого Вити могут быть какие-то способности выше средних.

– Здравствуйте, – вежливо сказал Витя. – Сергей Кузьмич сказал, что я могу зайти.

– Можешь-можешь! – закричал из кухни Зарубин. – Раздевайся и иди сюда, здесь вкусное дают!

Из комнаты выглянула Каменская с телефоном возле уха, удивленно взглянула на Витю, приветственно помахала рукой и снова скрылась. Карина тут же кинулась разогревать мясо и доставать из холодильника салаты и закуски.

– Ребята, а выпить у вас нету? – спросил Сергей Кузьмич, понизив голос и воровато оглянувшись. – Пока Пална не видит. А то она строгая, запрещает мне Витю спаивать.

Петр вспомнил про коньяк, купленный для Губанова. Вот ведь как неожиданно пригодился! Он достал из шкафчика бутылку и пять рюмок, поставил на стол.

– Одну убери, – зашипел Зарубин, сделав страшные глаза. – Пална такое не пьет. Давай наливай быстро, мы дернем и сразу спрячем, как будто ничего не было.

Коньяк был ловко разлит и молниеносно выпит под сказанное скороговоркой: «За знакомство!» Чокнуться, правда, все-таки успели. Карина подхватила пустые рюмки, сполоснула под краном и поставила вверх ногами на сушку рядом с мойкой, а Петр сунул бутылку назад в шкафчик.

– А коньяк-то хороший оказался, – сказала она удовлетворенно. – Я такой раньше не пробовала.

Витя растерянно смотрел на обилие еды на столе и единственную тарелку, стоящую перед ним.

– А что, я один буду есть? Это неудобно…

Карина, Петр и Зарубин принялись наперебой уверять, что все удобно, но Сергей в конце концов сделал вид, что приносит себя в жертву, и перед ним тоже поставили чистую тарелку и выдали приборы. Если судить по нескрываемому удовольствию, написанному на его лице, жертва была не так уж велика.

– У Вити терпения оказалось больше, чем у Шуряна, – заявил Зарубин, вылавливая оливку из греческого салата. – Шурян караулил около дома, видно, надеялся, что ты, Петя, еще куда-нибудь пойдешь, может, даже к Губанову вернешься. Витя его застал на боевом посту два часа назад, когда мы к вам приехали.

– Он и сейчас там стоит? – удивился Петр.

– Да прям! Ушел. Понял, наверное, что сегодня ловить больше нечего. Или надоело. Потому я Вите и разрешил подняться. Как хотите, ребята, а у этих парней определенно нет плана действий. Никакой мысли в их слежке не просматривается, действуют наобум, надеются на случай, на удачу. Правильно Пална сказала, они полные дилетанты. И с такими хилыми навыками в убийцы намылились! Смех и грех.

«Ну, один-то раз у них получилось, почему бы снова не рискнуть? – подумал Петр. – Зарубин сам говорил, что это распространенный способ мышления».

Вернулась Каменская, с улыбкой чмокнула в макушку жующего Витю.

– Привет, племянничек.

– Добрый вечер, тетя Настя, – ответно улыбнулся тот.

Зарубин почему-то захохотал, а Каменская пояснила, усевшись на свое место:

– Мы с Витей познакомились, когда Сержик попросил меня помочь в одном деле. Надо было покрутиться в научной юридической среде, где меня знают. Пришлось представить Витю как моего племянника. С тех пор и повелось.

– Что Зоя говорит? – спросил Зарубин. – Обещала помочь?

– Уже помогла. Не отключая телефона. Ты же знаешь, у нее все быстро. Так вот, ни двадцать шестого, ни двадцать седьмого, ни двадцать восьмого декабря восемнадцатого года ни в каких новостях информации об убийстве Юрия Губанова не было. И вообще в интернете об этом нигде ни слова. Рядовое преступление, таких по всей России сотни тысяч, внимания не привлекло. Ваш вопрос, Петя, оказался в цвет.

Витя поднял на нее тревожный взгляд.

– Какой вопрос?

– Ты жуй, жуй, – откликнулся Зарубин. – Восполняй энергию, тебе завтра трудиться до седьмого пота. Петя правильно спросил: откуда Галина Демченко могла узнать об убийстве Юрия Губанова? Не из новостей. Тогда откуда?

– От самого убийцы, – предположил Витя, активно работая челюстями.

– Ага, он прям вот пришел и говорит: «Уважаемая Галина Викторовна, я убил вашего злейшего врага Юрия Николаевича Губанова, налейте мне за это чашечку кофию в знак признательности». Ну сморозил же, Вить!

– Тогда не знаю.

– Вот и мы не знаем, – вздохнул Зарубин. – У кого какие идеи?

Петр не отрываясь смотрел на Карину. Ему казалось, он видит, как в голове у девушки проносятся различные построения, призванные ответить на ее любимый вопрос: как же так вышло? Ну же, Карина, милая, давай, придумай что-нибудь!

– Может быть, все совсем просто? – робко заговорила Карина. – Я подумала…

Она запнулась.

– Говори, Кариночка, – подбодрила ее Анастасия Павловна. – О чем ты подумала?

Витя положил вилку и нож, перестал жевать и уставился на Карину. Почему-то Петру это не очень понравилось. Чего этот хмырь на нее пялится? Неприлично так смотреть на чужую женщину!

– Дмитрий нам соврал, что не знает, кто такой Губанов и какое отношение он имеет к смерти Садкова, правильно? Ну, это не точно, я понимаю, – торопливо заговорила Карина. – Но мы сейчас исходим из того, что он все прекрасно знает про всех Губановых и про их роль в жизни его тещи. Не исподтишка, а потому что Галина сама без конца об этом говорит. Он вполне мог ей сказать что-то вроде: «Галина Викторовна, у меня знакомые в полиции, они рассказывали, что на днях убили какого-то Юрия Губанова. Это не ваш, случайно?» И фотку ей под нос сунуть.

– Какую фотку? – быстро спросил Зарубин.

Он начинал слушать Карину с недоверчивой ухмылкой на лице, но теперь вдруг стал серьезным и внимательным.

– Да любую! Такую, какая могла оказаться у полицейских. С паспорта, например. Или из личного дела в курьерской службе. Или вообще с места происшествия.

– Фото с места происшествия ему никто не показал бы и уж тем более не дал бы переснимать на телефон, – возразил Зарубин. – А насчет фото с документа – мысль неплохая. Что скажешь, Пална?

– Это не я должна говорить, а Витя, – ответила она.

Петр в первый момент даже не сообразил, что имеет в виду Каменская. Витя, однако же, отлично понял, о чем говорит тетя Настя.

– А Зоя поможет? – спросил он. – Один я не справлюсь.

– Мы ее очень хорошо попросим, – пообещала Каменская. – Сделаешь, Витюша?

– Если в течение недели – то сделаю, а потом отпуск кончится, так что никаких гарантий. А что, кроме нас, никто не хочет этим заниматься и раскрывать старое убийство? Почему все на нас-то ложится?

Он вытер губы салфеткой и снова посмотрел на Карину.

– Спасибо большое, все было очень вкусно.

«Чего он такой вежливый? Сладкий, как сахарный сироп», – с неприязнью подумал Петр и тут же испытал отвращение к самому себе. Неужели он ревнует? Вот еще не хватало!

– Объясняю для молодых и неопытных, – строгим голосом начал Зарубин. – Чтобы опера начали снова заниматься делом трехгодичной давности, нужны убедительные аргументы. И лучше, чтобы аргументы были такими, с какими можно пойти к следователю, который возобновит следствие. Все, что мы на сегодняшний день знаем, – это пустые словеса. Кто-то кого-то ненавидит, кто-то кому-то мстит, кто-то в чем-то соврал… Это все не улики, это только основа для построения версий. Чтобы опера зашевелились и следователь почесался, нужны неоспоримые факты и вещдоки. Если у Галины Демченко обнаружится фотография убитого Губанова, не старая, с похорон, а свежая, с современного документа, от этого уже можно плясать.

– А-а, – протянул Витя, – ну да, это само собой.

Карина убрала грязную посуду и спросила, кому что наливать – чай или кофе. Первым откликнулся Сергей Кузьмич:

– Мне вот того, с апельсинчиком. Вите тоже, он кофе не любит, а Палне кофе, она ничего другого не пьет.

– В отличие от вас, – усмехнулась Каменская. – Когда я уходила звонить Зое, никаких рюмок на сушке не было. Не думай, Сержик, что если я старею, то одновременно глупею. Недооценивать тех, кто старше тебя, – опасное заблуждение.

«Во дает!» – с восхищением подумал Петр.

И вдруг снова подумал о Николае Андреевиче. О его тихонько сказанных словах: «Если доживу». Сердце опять сжалось, как утром, и в горле встал ком.

* * *

Когда гости ушли, было почти два часа ночи. Надо бы ложиться спать, но Петр был так взбудоражен, что понимал: все равно не сможет заснуть. У Карины тоже сна ни в одном глазу. Вся посуда перемыта, на кухне чистота и порядок, даже успели душ по очереди принять, но возбуждение не проходило, в голове роились обрывки сегодняшнего разговора и плохо оформленные мысли.

– Петя, а ты обратил внимание, что они нам ничего про этого Шуряна не рассказали, кроме того, что он хакер? Хотя уверяли, что много чего про него знают. Наверное, солгали, чтобы нас успокоить, дескать, мы работаем, все под контролем.

Петр пожал плечами.

– Вряд ли солгали. Скорее всего, у них не принято разбрасываться информацией во все стороны.

Он помнил, сколько глупостей наворотил, когда занимался делом Сокольникова. Каменская тоже наверняка не забыла, поэтому не говорит ни слова сверх строго необходимого. Конечно, Петр за прошедшие годы поумнел, но, видимо, не сильно, раз Анастасия Павловна все еще опасается.

– Петь, я все про Шуряна думаю… Он был так близко от нас, потом за тобой ходил, около нашего дома стоял…

Карина поежилась. Петр обнял девушку за плечи, прижал к себе. И у нее те же мысли. Словно она в его голову подглядывает, как в замочную скважину.

– Может, тебе завтра не ходить к Губанову?

Он решил сделать вид, что не понял смысла вопроса.

– А когда идти? Послезавтра?

– Нет, вообще не ходить. Сиди дома, будем тихонько работать, каждый над своим. У тебя уже очень много материала, вот и начинай. Еду закажем, чтобы никуда не выходить. Ты же помнишь, как было во время строгого карантина. Когда объявили, мы с тобой думали, что это невозможно выдержать и будет какой-то кошмар, а потом оказалось, что все вполне приемлемо, если правильно организовать. Вот и сейчас так сделаем. Давай?

Он улыбнулся, погладил Карину по волосам, рассыпавшимся по спине.

– И сколько ты предлагаешь так просидеть?

– Пока с Дмитрием и Шуряном не разберутся. В общем, пока всех не поймают.

Она помолчала и тихонько призналась:

– Петя, я боюсь. Мне почему-то очень страшно.

Неудивительно. Ему тоже страшно. Но не признаваться же в этом любимой девушке! Мужчина должен быть рыцарем и защитником, а не слабаком, трусливо прячущимся в норку при малейшей опасности. Да еще и сентиментальным вдобавок.

Петру очень хотелось согласиться и больше носа не высовывать из дому, пока все не уладится или, по крайней мере, не прояснится. И не только потому, что было тревожно и неприятно, но и ради Карины, которая будет нервничать и волноваться, как только он выйдет на улицу. Понятно, что самому Петру ничто не угрожает, он Шуряну и Дмитрию ни на фиг не нужен, но ведь они охотятся за Николаем Андреевичем и очень не хочется, чтобы со стариком что-то случилось. А любой поход к нему, любая встреча может оказаться той ниточкой, которая свяжет злоумышленников с Губановым. Правда, более или менее реалистичных сценариев такого развития событий Петр придумать не мог, но это не означало, что их нет в принципе. Никогда не угадаешь, как могут повернуться события. Уж этот-то урок он усвоил давно и накрепко. В его голове так и звучал голос Каменской. «Если вы сами не можете до чего-то додуматься, это не значит, что не додумается никто другой», – говорила Анастасия Павловна, когда обучала его чтению материалов уголовного дела.

И потом, они же с Губановым договорились встретиться завтра. То есть на самом деле уже сегодня. Старик будет ждать. Нужно поблагодарить его, попрощаться нормально.

«Если доживу…»

* * *

Каменская

Их машины стояли на платной парковке довольно далеко от дома, где жили Петр и Карина. Ближе ничего не нашлось: они приехали вечером, после окончания рабочего дня, и все места, где можно было приткнуть автомобиль, оказались заняты.

– Вот и прогуляемся по ночному городу, – бодро заявил Зарубин. – Мы с Витей привычные, а ты, Пална, небось, сто лет уже по пустым темным улицам не ходила.

– Что верно, то верно, – согласилась она. – Освежу впечатления.

Она немого помолчала, потом сказала:

– А ведь я знала Юру Губанова. Не близко, но приходилось сталкиваться.

– Серьезно? – удивился Зарубин. – А чего молчала, как неродная?

– Какая разница, кто с кем был знаком в незапамятные времена? Тем более я не знала ничего такого, что могло бы быть полезным Пете. Не люблю засорять эфир лишними словами.

– Он действительно был классным сыскарем, как утверждает его отец? Или это так, родительские мифы о любимом сыне? – спросил Виктор.

– Юрий был суперским. Помню, смотрела на него, восхищалась и думала, что мне никогда не стать таким опером, как он. Жаль, что мы совсем мало работали вместе, всего раза три или четыре, я не успела у него поучиться. Он же в районе бегал, потом в округе, когда районы объединили, а я на Петровке у Колобка обреталась.

– Не понял, – озадаченно протянул Витя.

– Эх, молодой ты еще! – воскликнул Зарубин. – До девяносто первого года в Москве было тридцать три района. Не знал, что ли? А в девяносто первом их объединили в десять округов. Типа укрупнили.

– А-а, ну да, вспомнил.

– Меня в те годы «в поле» почти не выпускали, – продолжала Настя, – я все больше в кабинете сидела и в бумажках ковырялась. Если бы работала, как все, то, наверное, удалось бы почаще с Губановым общаться, а так…

Ей было грустно. Она пришла на Петровку в конце восьмидесятых, ее учителями были Виктор Алексеевич Гордеев, начальник отдела по раскрытию тяжких насильственных преступлений против личности, в просторечии – «убойного», и дядя Назар, Назар Захарович Бычков. Но Бычков вскоре перешел на другое место, остался только Колобок-Гордеев, который и рад бы посвящать ее, Настю Каменскую, в тонкости оперативно-разыскной деятельности, да где ж время взять? Преступность в те годы росла не по дням, а по часам, огнестрельное оружие шло в ход все чаще, множились бандитские разборки и перестрелки в общественных местах, количество криминальных трупов зашкаливало, и работы у оперов с Петровки было столько, что не продохнуть.

Когда ей впервые довелось столкнуться с майором Губановым, она долго ходила под впечатлением от его вдумчивости, нестандартного мышления, готовности обсуждать самые невероятные версии, от его объема знаний и эрудиции. Настя помнила, как радовалась, когда выяснялось, что по какому-то преступлению, переданному на Петровку, с ними будет работать Юра Губанов, потому что труп обнаружен на его территории обслуживания. Когда она в какой-то момент спохватилась, что давно не встречала Губанова, ей сказали, что он уволился. Было жаль…

Такие, как майор Губанов, в милиции в девяностые годы не задержались. И все меньше и меньше оставалось тех, у кого могли бы поучиться и перенять опыт молодые оперативники, приходившие на службу. Впрочем, эти молодые тоже не засиживались, пережидали, пока минует призывной возраст, и убегали на гражданку, где и полегче, и интереснее, и денег больше платят. А такие прирожденные сыщики, влюбленные в свою профессию и много чего умеющие, как Юрий, растрачивали свои таланты бог знает где. И никто сегодня о них не вспоминает. Большинство даже не догадывается, что они вообще существовали. Губанов трагически погиб, и никого не волновало, что он – бывший сотрудник органов, коллега тех самых оперов, которые ни шатко ни валко раскрывали его убийство. Рядовой курьер, чего уж там, ради таких нет смысла надрываться.

Галина Викторовна Демченко перенесла операцию и теперь наверняка должна регулярно посещать поликлинику. Осмотр врача, физиотерапия или что там еще полагается делать в рамках послеоперационной реабилитации. Сама, конечно, вряд ли дойдет, но дочь или зять ее отвезут и привезут. А квартира в это время будет стоять пустая. Выяснить, на какой день и какое время на прием записана Демченко, – пара пустяков для такого мастера, как Зоя, сейчас ведь все делается через интернет. А там уж в дело вступит Витя. Оперативный осмотр. Если Карина правильно выстроила предположение о фотографии, подтверждающей личность убитого Юрия Губанова… Если она верно обрисовала характер и образ мысли Галины… Эта женщина цепляется за вещные связи между ней самой и ее картиной мира. Для нее фотографии – не просто память, запечатленная на бумаге при помощи оптики и химии. Она сделала из них объект приложения эмоций. Она выкалывает лица своих врагов и мечтает об их смерти, а лучше – о гибели в страшных мучениях. Если ее зять Дмитрий действительно причастен к убийству, он непременно должен был принести Галине какое-нибудь доказательство. Пусть не фотографию, а что-то другое, но оно должно быть. И Галина этот предмет уж точно из рук не выпустит, будет созерцать и наслаждаться. Главное, чтобы Витя его нашел. Остальное сделает Сережа Зарубин, и тогда уже доказательство обнаружат совсем другие люди, официально, во время обыска.

Незаконно, конечно, ну а что делать? Времена настали такие, что если действовать строго по закону, то скорее сам окажешься за решеткой, чем получишь справедливый результат. Тошно от этого, противно, мерзопакостно на душе. Но что толку ныть и жаловаться, вспоминать, как было раньше, и проклинать день сегодняшний? Правильно Кушнер написал про времена, которые не выбирают, только почему-то в большинстве случаев цитируют лишь две первые строчки: «Времена не выбирают, в них живут и умирают», а ведь дальше идут не менее важные слова: «Больше пошлости на свете нет, чем клянчить и пенять. Будто можно те на эти, как на рынке, поменять».

– Мальчики, давайте постараемся, чтобы убийство Губанова все-таки раскрыли, – сказала она негромко. – Я понимаю, мы можем ошибаться насчет Дмитрия и Шуряна и они вообще не причастны. Но вдруг? Если мы правы, то надо дожать, а уж если не правы, то как фишка ляжет. По крайней мере, у нас совесть будет чиста: мы сделали все, что могли, ради бывшего коллеги.

– Ох, Пална, фишки всегда ложатся плохо, сама знаешь, – отозвался Зарубин. – Теперь на Витю вся надежда. Слышь, Витек? Оправдаешь доверие – напишу на тебя представление, так и быть, возьму в свой отдел, пока сам не уволился.

– А что, уже скоро? – с тревогой спросил Витя.

– Как сказать… Годы-то поджимают, чай, не мальчик уже, – неопределенно ответил Зарубин.

Вот и Сережка скоро уйдет. Годы не остановить, возраст не отменить. И жизнь не изменить.

Они дошли до парковки и расселись каждый в свою машину.

Февраль 2022 года

Николай Андреевич Губанов

«Юрочка, сынок… Больше трех лет понадобилось, чтобы преступление раскрыли и твоего убийцу все-таки нашли. Если бы ко мне не пришел этот любознательный и не в меру любопытный мальчик Петя из Тюмени, ничего бы с места не сдвинулось. Как странно иногда поворачивается жизнь…»

Теперь он мог наконец найти в себе силы, чтобы открыть альбом с фотографиями и снова увидеть сына таким, каким он был всего за несколько недель до смерти.

Они по-прежнему каждый год отмечали 10 ноября и называли этот день по-старому: Днем милиции. Даже и не отмечали в полном смысле этого слова, просто Юра обязательно приезжал к отцу, они выпивали и разговаривали. О текущих событиях, о бывших коллегах. Иногда вспоминали Ларису, которая давно умерла, но с которой сын поддерживал связь, часто виделся, пока она была жива. Обсуждали семейную жизнь Светланы, к которой оба были искренне привязаны. С уехавшими в Канаду детьми Юра постоянно общался по скайпу и пересказывал Николаю Андреевичу новости о них. Про Мишку не говорили никогда. Эта тема – табу. Он – мерзавец и предатель, он испоганил саму идею службы, ту идею, ради которой их отец, Андрей Митрофанович Губанов, полвека назад пошел работать в милицию и завещал своим детям продолжить защищать граждан своей страны от преступников. Мишка думал только о деньгах и о комфорте для своей задницы. И еще – Николай Андреевич был в этом твердо уверен – стучал в Комитет на своих сотрудников. Крышевал бандитов, брал у них деньги за покровительство и помощь. Хотел красивой жизни. Ну что ж, он ее получил. И нечего больше о нем говорить.

Славные получались посиделки. В том году, в две тысячи восемнадцатом, Светка тоже пришла, хотела приготовить что-то особенное, накормить повкуснее. Много фотографировала на телефон и подтрунивала над дядей Колей, мол, пользовался бы компьютером, как все, она бы загрузила на него фотографии, а так старику придется глаза ломать, разглядывая снимки на маленьком экране смартфона. Фотографии она ему, конечно, тут же переслала, и Николай Андреевич довольно ловко раздвигал пальцами изображение, чтобы укрупнить, но ему все равно было неудобно, потому что часть картинки при этом исчезала. Да и опасался он: случись что с телефоном – и все пропадет. Светка и Юра пытались ему что-то втолковать про какие-то облачные хранилища и прочие премудрости, но Губанов ничего не понял и попросил сделать по-старому, как привычно: отпечатать снимки на бумаге. Эти фотографии он потом бережно вставил в альбом, да только налюбоваться не успел. Через полтора месяца Юру убили. И смотреть на спокойное улыбающееся лицо сына стало невыносимо.

Николай Андреевич рассматривал фотографии сквозь накипающие слезы. Поздний вечер, Светочка ушла домой, думая, что дядюшка послушно лег спать. Можно не прятаться.

Он бережно закрыл альбом и тихонько застонал. Что же он натворил! Зачем? Почему он это сделал? Сегодня, с высоты своих восьмидесяти семи лет, Губанов не мог понять себя тридцатидвухлетнего. Точно помнил одно: он хотел как лучше. Он рассчитывал на определенную реакцию, которая принесет пользу общему делу, но с чего он взял, что все выйдет именно так, как он запланировал? Наверное, у него были какие-то соображения на этот счет, какие-то основания верить в успешность своего немыслимого плана. Но какие это были соображения и основания, он вспомнить уже не мог. Или их не было вовсе? Была только молодецкая удаль, внезапно созревшая идея и тупоумная уверенность в том, что все получится?

Губанов мысленно вернулся в тот июньский вечер шестьдесят шестого года. Вышел вечером прогуляться, подышать ароматом трав и цветов, который особенно остро ощущается в темноте. Увидел сидящего на крыльце Владилена, подошел, присел рядом. Удивился, что сосед курит. Он же вокалист, оперный певец, ему нужно беречь голос.

– Ты что это задымил? – спросил он. – Тебе разве можно?

– Теперь все равно, – глухо ответил Астахов. – Со мной все кончено.

– Что-то случилось?

– Болею я, Коля. У меня опухоль.

– Рак? – перепугался Губанов.

– Да нет, на связках. Жизни пока не угрожает. Хотя бывает, что перерождается в онкологию.

– Так может, операцию какую-то можно сделать?

– Можно, – кивнул Владилен. – Но опасно. Врачи говорят, голос может пропасть в любой момент. Мне уже сейчас трудно петь, держусь из последних сил. Никому пока не говорил, вот только тебе. Все думают, что я еще много лет буду выходить на сцену, строят какие-то планы, мечтают о будущих постановках… А я живой покойник. Нет больше меня. Конец.

Он с силой выдохнул дым, закашлялся.

– Все, больше это не обсуждаем. Ты прости, что сказал тебе, не выдержал. Надо было с кем-то поделиться. А этим, – он мотнул головой в сторону ярко освещенных окон, из которых доносились голоса и смех, – разве можно такое сказать? В момент по всей стране разнесут. И начнется вся эта мутотень с сочувственными вопросами и жалостливыми взглядами. Спектакли станут отменять, концерты переносить. Не хочу ничего этого. Давай лучше о футболе поговорим или о погоде.

Они и в самом деле говорили и о погоде, и о футболе, и о покраске дома…

Встреча с Астаховым оставила тягостное впечатление. Николай расстроился, переживал за Владилена, которого считал безалаберным, но в целом хорошим мужиком. Мать и Юрка давно спали в своих комнатушках, а Николай все сидел на веранде, курил и думал о том, как несправедливо бывает устроено в жизни. Человек столько лет занимается любимым делом, вкладывает в него душу и здоровье, трудится постоянно, совершенствуется, тренируется, повышает квалификацию – и вдруг в один момент оказывается, что совсем скоро наступит конец и все его умения, весь труд пропадут впустую. Вложенная душа и талант – не те товары, при помощи которых можно торговаться с природой. Иной подонок и преступник доживает до глубокой старости, а гениальный художник или музыкант умирает в расцвете сил.

Ему было неспокойно, и глубоко за полночь он снова пошел к Астахову. Владилен в ужасном настроении, и если гости разъехались, то он сейчас один на один со своими тяжкими мыслями. Возможно, ему нужна поддержка или просто чтобы кто-то был рядом… С их участка дом Астахова не виден, и непонятно, закончилась вечеринка или продолжается. По идее, часам к двенадцати гости должны были уйти, чтобы успеть на последнюю электричку. Перед домом, насколько он помнил, стояла только машина самого Астахова. Да и вряд ли кто-то осмелится сесть за руль после такой бурной пьянки.

Окна астаховского дома темные, тишина, лишь ночные насекомые стрекочут. «Наверное, уснул», – подумал Губанов и собрался было возвращаться, но заметил, что входная дверь распахнута. Либо Владилен куда-то ушел и не запер дверь, либо напился в хламину и спит, но в любом случае это непорядок. В доме полно ценных вещей, а воров пока еще не всех переловили. Николай поднялся на крыльцо, осторожно вошел, чиркнул спичкой.

Владилен лежал на кушетке, уютно пристроенной между роялем и стеной. Губанов подошел вплотную, поднес огонек горящей спички к самому лицу… Через пару минут стало окончательно понятно: Астахов не дышит. Рядом с кушеткой столик, на нем пустая бутылка из-под водки, коробочка от какого-то лекарства с иностранным названием, несколько пустых блистеров. И сложенный пополам листок, вырванный из обычной тетрадки в клеточку. Спиртное, таблетки и записка. Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться.

Николай протянул было руку к листку, но спохватился. Вышел из дома, вернулся к себе на дачу, вытащил из-под крыльца резиновые перчатки, в которых мать полола грядки, сполоснул их под струей воды из-под крана. Натянул на свои крупные ладони. Маловаты, зато сидят плотно. Прихватил фонарик и вернулся в дом Астахова.

Видно вполне прилично, тьма-то не кромешная, ночь лунная. Но записку, конечно, не прочитать. Он взял со стола листок и ушел в ванную: там нет окон, никакой случайный прохожий не увидит луч света от фонарика.

Прощальное предсмертное письмо Владилена Семеновича было длинным, но не особенно содержательным. «Я знал, что со мной все кончено, но только сегодня поздно вечером, когда ко мне явился Константин Левшин, я понял, что должен уйти сам. До того, как кто-нибудь из вас скажет, что великий певец Астахов кончился. Я никому не позволю это сказать. Я первым произнесу эти слова. И это будет окончательно», – написал певец.

Почерк в записке не очень-то разборчивый, неровный, строчки в правой части страницы съезжают вниз. Сколько Владилен выпил, прежде чем начал писать свое послание? Наверное, немало.

«Левшин приехал, чтобы высказать все, что он обо мне думает. Что я плохой вокалист, выскочка, самозванец, развратник и бездельник, что я не заслуживаю всех тех почестей и благ, которыми меня одаривает государство. Что я своим великим самомнением разрушил его жизнь. Он так и не простил тот терцет из «Фауста». В дом я его не позвал, разговаривали в саду, и гроздья сирени у самого моего лица пахли так упоительно! Говорил Левшин долго. Я его слушал и понимал, что мне его ужасно жалко. Несчастный человечишко, собственными руками сломавший себе артистическую карьеру. Захотелось его утешить. И я сказал ему о своей болезни. Боже мой, как он обрадовался! Как шипел мне в лицо, брызгая слюной, что судьба наконец разобралась, что к чему, и воздала мне по заслугам. И как он счастлив, что мне как оперному артисту пришел конец.

В этот момент я представил себе, что эти же самые слова будут говорить, пусть и не всегда вслух, многие люди. Даже те, кто дружил со мной, ел и пил на моих сабантуйчиках, одалживал у меня деньги, просил что-то привезти с гастролей, бешено аплодировал мне на спектаклях. Кругом одно только лицемерие, одна ложь. На самом деле никто никого не любит, а чужому несчастью все только радуются.

И тогда я решился. В моей жизни больше нет смысла, если я не смогу петь. Лучше я уйду раньше, чем обо мне кто-то скажет, что я кончился как певец.

Прощайте».

Записку Губанов сунул в карман. Он ее сожжет, но потом, в другом месте. Пусть все выглядит как ритуальное убийство или убийство из мести. А лучше – как и то и другое, чтобы было совсем уж непонятно.

Однажды Виктор Лаврушенков, отец Юркиного друга Славика, рассказывал Николаю, как Астахов в его присутствии небрежно засунул в книжный шкаф фотографию хорошенькой девушки, и с укором и негодованием рассуждал о любвеобильности певца, сокрушался, что тот разбивает девичьи сердца почем зря и никак не остепенится. Вот и славно. Если фотография по-прежнему там, куда ее положили, то она будет весьма кстати.

В комнате включать фонарик опасно, но он и так справился: в распахнутые окна лился лунный свет. Нужно написать какую-нибудь загадочную записку. Какую? Терцет из «Фауста», скандал с тем самым Левшиным, который, как выяснилось, сегодня приезжал… Да, Владилен рассказывал ему эту историю. Николай ничего не понял, тогда Астахов достал из книжного шкафа большую книгу, сказал, что это клавир, сел к роялю, открыл ноты в том месте, где лежала закладка, и стал напевать одну и ту же мелодию, но с разными словами. Сам себе и аккомпанировал. «Закладочку держу, чтобы долго не искать, – пояснил он с кривой усмешкой. – Очень уж памятная вышла в тот раз репетиция. Мне про нее частенько приходится рассказывать, многие интересуются. Все любят послушать про скандалы, чужим грязным бельем потрясти. А вот про то, на какие жертвы идет вокалист, какие усилия прилагает, чтобы поддерживать голос, никто почему-то слушать не желает».

Снова зажженная спичка, огонек движется вдоль корешков книг. Вот они, клавиры. Губанов достал «Фауста», закладка на месте. Открыл, быстро нашел глазами нужную строчку: «Мне ль умертвить того, кто мною оскорблен…» Хотел было написать русский вариант, но передумал. Унес клавир в ванную, снова включил фонарик и аккуратно, букву за буквой, переписал текст на французском на чистый листок белой бумаги, вложенный зачем-то прямо в клавир.

Упаковку от таблеток и пустые блистеры тщательно протер салфеткой и выбросил в мусорное ведро: если найдут – пусть думают, что отравитель постарался замести следы. Подумал немного, принес с крыльца свечи, достал из буфета блюдца, изобразил на крышке рояля замысловатый натюрморт.

Вот так. Владилена не вернуть, но его смерть может послужить общей пользе. Его любит Брежнев, и убийство знаменитости не останется без внимания властей. На этом надо попытаться сыграть. Конечно, преступление не раскроют, потому что его не было, но отсутствие успеха у розыска и следствия станет ярким доказательством того, что необходимо срочно принимать меры к повышению уровня образования и профессиональной подготовки сотрудников. Сколько служебных записок написал по этой проблеме Николай Губанов! Сколько раз пытался поднять вопрос на совещаниях! Никто его не слушал. Над ним даже смеялись порой.

Ну ничего. Теперь, когда жертвой преступления станет всенародно известный артист, любимец генсека, Губанова наконец услышат. И вреда никому не будет.

Впоследствии Николай удивлялся, что судебно-медицинская экспертиза не заметила опухоль на связках. Впрочем, эксперт ведь обращал внимание в первую очередь на причину смерти, на признаки отравления. И следователь сплоховал, не придал значения словам Губанова, который, описывая последнюю встречу с Астаховым, упомянул о том, что певец курил. Как можно было пропустить такое? Даже он, Николай, человек, совершенно не сведущий, и то удивился, увидев певца с сигаретой. А вот следователь Дергунов упустил из виду. В шестидесятые годы курили почти все, мода такая была, ничего особенного. И Юрка тоже об этом не подумал.

Когда арестовали Славкиного отца, Николай до последнего надеялся, что все обойдется. Разберутся и отпустят. Разве мог он предполагать тогда, что все обернется такими трагедиями? Виктор Лаврушенков, следователь Садков, Славик. Их преждевременные смерти лежат на совести Николая Андреевича. С этой тяжестью он живет десятки лет. Ни одного дня спокойной совести не знал с того момента, как в убийстве обвинили несчастного безобидного Виктора.

А теперь выяснилось, что и смерть сына – тоже его вина. Косвенная, но от этого не менее тяжкая. Убийственная вина.

Что ж, придется признать, что дебютная идея оказалась неудачной и вся партия пошла наперекосяк. Судьба сделала своей последний ход ферзем, и не остается ничего иного, как признать поражение и сдаться.

Нет, он не поступит так, как поступил когда-то Владилен Астахов. Он будет терпеть эту невыносимую боль столько, сколько отведено. Примет свое наказание. Осталось уже недолго, он знает.

* * *

Петр Кравченко

Материалы, которые планировалось собирать в Москве, почти готовы, нужно еще несколько «хвостов» подобрать, кое-что уточнить, и можно возвращаться в Тюмень. Пару недель Петр побудет дома, разберется с накопившимися делами и отправится в другой город: в его предварительном списке еще осталось несколько человек, намеченных для будущей документальной книги.

Интересно, захочет ли Карина ехать вместе с ним? Или он так надоел девушке, что она попросит временный перерыв в отношениях?

Неожиданно позвонила Каменская и пригласила в гости, но не к себе, а куда-то за город.

– Хочу познакомить вас с интересными людьми. Мне кажется, вы не пожалеете, – таинственно сказала она.

Петр сразу согласился, даже не колебался ни секунды. Он любил новые знакомства, жадно всматривался в людей, слушал их истории. В общем, был нормальным журналистом.

– Вы сами не найдете, я за вами заеду, отвезу и потом привезу.

– Договорились!

Карина тут же начала беспокоиться о приличиях.

– Там будет женщина-хозяйка? Если будет, то нужно купить цветы. А маленькие дети? Гостинцы и игрушки для них покупать?

– Не знаю, я не спросил.

– Ну вот ты всегда так, – огорченно протянула девушка. – А вдруг там у кого-то день рождения? Явимся с пустыми руками. Нехорошо. Позвони Анастасии Павловне, спроси.

– Солнце, даже если я спрошу, что толку? Каменская приедет уже через сорок минут, мы все равно не успеем побегать по магазинам. Собирайся, наводи красоту. Если уж так надо – остановимся по дороге и все купим.

Через час они ехали в машине по зимней Москве, малоснежной и угрюмо-грязноватой, в сторону МКАДа.

– Ничего не нужно, – говорила Анастасия Павловна, – там никаких детей, только две супружеские пары.

– Значит, две дамы. Нужны два букета, – упрямо заявила Карина.

– Хорошо, остановимся возле цветочного магазина, если вы настаиваете.

К кому они едут, Каменская говорить отказывалась, только улыбалась весело и немного таинственно.

– Увидите, – повторяла она. – Вам будет любопытно.

После МКАДа они минут двадцать ехали по шоссе, потом свернули на хорошую дорогу, шедшую через лес.

– Здесь, наверное, летом очень красиво, – сказала Карина, не отрываясь от окна. – Даже сейчас классно, а уж когда листва…

– Осенью еще красивее, – заметила Каменская. – Но место действительно хорошее. В этом году зима не очень, прямо скажем, а вот в снежные зимы здесь красота невозможная, глаз не оторвать.

Дом, куда их привезли, снаружи выглядел просторным, без изысков в виде колонн и прочих наворотов, но очень симпатичным. На огромном участке Петр заметил еще два строения, тоже немаленьких, и решил, что это гостевые дома. «К каким-то богатеям приехали, – настороженно подумал он. – Зачем?»

На крыльце их встречал красивый стройный мужчина лет пятидесяти, темноглазый, с обильной сединой. Одежда – джинсы и джемпер – выглядела очень просто и одновременно очень дорого. Он расцеловался с Каменской и провел гостей в большую комнату, где Петр увидел еще двоих: пожилые мужчина и женщина сидели на диване напротив горящего камина.

– Знакомьтесь, – сказала Анастасия Павловна, и лицо ее почему-то приобрело лукавое выражение. – Татьяна Васильевна и Владимир Николаевич Дорошины. И их сын Игорь.

Петр онемел. Неужели эти старики – те самые люди, с которыми больше сорока лет назад разговаривал Юрий Губанов? А Игорь – тот десятилетний мальчик, который сидел в уголке классной комнаты и сочинял свою детскую сонатину? Наверное, теперь он известный композитор…

Карина растерянно протянула Игорю два букета роз. Она тоже не знала, что сказать.

– Сейчас принесу вазы, – невозмутимо произнес Игорь. – Мамуля, красные розы тебе, а розовые Нине.

Петру все-таки удалось справиться с охватившей его оторопью, он кое-как представил себя и Карину, и уже через минуту скованности как не бывало. Владимир Дорошин оставался артистом несмотря на то, что уже не выходил на большую сцену, а его супруга улыбалась так солнечно и приветливо, что гостям сразу стало легко и весело. Татьяна Васильевна щебетала без умолку, и Петр поражался тому, как много слов она ухитряется поместить в крошечный временной интервал. Вот бы ему иметь такую дикцию!

– Настенька рассказала нам, что вы интересуетесь тем милиционером, который приходил к нам расспрашивать про Левшина. Мы его помним очень хорошо, он тогда произвел на нас сильное впечатление. Вот уж не думали, что бывают милиционеры, которые отличают до от фа и даже знают, на каком месте нотного стана они расположены!

– Не клевещи на правоохранителей, дорогая, – загудел сочным голосом ее муж. – Во времена нашей с тобой молодости был такой композитор Экимян. Помнишь?

И он запел:

– Снегопад, снегопад,

Не мети мне на косы…

– Помню-помню, – отозвалась Татьяна Васильевна, – из каждого утюга звучала. Ее пела Нани Брегвадзе, кажется.

– Именно! Так вот он, между прочим, тоже был милиционером, даже целым генералом. Игорек рассказывал, что он возглавлял уголовный розыск в Московской области.

Петр немного смутился. Он действительно говорил Каменской, что не может перестать думать о судьбе Юрия Губанова и хочет положить его жизнь в основу биографии одного из героев той книги, которую он мечтает написать. Мысль о создании милицейской саги, действие которой протянется от начала прошлого века до наших дней, не только не покинула его, а проросла и укрепилась.

Игорь уже поставил цветы в вазы с водой и о чем-то тихонько разговаривал с Анастасией Павловной. Петр с горящими глазами слушал, как старшие Дорошины в деталях пытаются вспомнить то, о чем он слышал только из вторых рук, да и то кратко. Юрий поделился с отцом, Николай Андреевич рассказал журналисту… Испорченный телефон. А тут – живые свидетели эпизода сорокалетней давности! Настоящая находка!

– Игорек, а ты что скажешь? – обратилась к сыну Татьяна Васильевна. – Ты ведь тоже помнишь того молодого человека.

– Ой, мамуль, я был весь в своей сонатине, ваш разговор не слушал, – рассмеялся он. – Помню только общее впечатление: высокий, симпатичный, плечи широкие. Еще помню, что ты меня посылала в библиотеку за твоим любимым клавиром. А потом пришел папа и вы устроили показательное выступление. Да, и еще помню, что папа был в костюме Фигаро. Этим мои воспоминания и ограничиваются.

– А вы тоже музыкант? – с любопытством спросила Карина.

– Частично. Вообще-то я сначала был милиционером, потом стал полицейским.

– В уголовном розыске?

– Да нет, я попроще, работал всего лишь участковым, – улыбнулся Игорь.

Ничего себе! У таких родителей сын – участковый. Ну и семейка! Петр начинал понимать, почему Каменская привезла его сюда и познакомила с этими людьми. Дело не только в Юрии Губанове, но и в Игоре Дорошине, который служил в милиции в те самые девяностые, которые переломили и полностью изменили лицо правоохранительной системы. Он может рассказать очень много интересного и полезного для будущей книги.

– Что-то Ниночки долго нет, – с озабоченным видом произнесла Татьяна Васильевна.

– Сейчас придет, не волнуйся. Фунтик после операции, с ним приходится повозиться, – отозвался Игорь.

Поймав недоуменный взгляд Петра, он пояснил:

– Моя жена – ветеринар, хирург. Мы с ней оба обожаем животных, держим приют для брошенных кошек и собак, а она их еще и лечит. Специально построили два домика на участке, в одном кошки и медчасть, в другом собаки.

Карина тут же загорелась.

– Ой, как здорово! А можно посмотреть?

– Конечно. Нина освободится и отведет вас, все покажет.

Минут через десять пришла жена Игоря, худенькая женщина с милым лицом и большими усталыми глазами.

– Ну как? – с тревогой спросил Владимир Николаевич.

– Откапала его, стало получше. Надеюсь, обойдется.

Она посмотрела на расстроенное лицо свекра и добавила:

– Должно обойтись. Фунтик у нас боец, просто так не сдается.

Услышав, что Карина хочет посмотреть зверей, Нина кивнула:

– Сейчас отсижусь немножко, выпью чаю с куском чего-нибудь – и пойдем. Фунтика трудно прокапывать, он не желает мириться с тем, что болен, и все время порывается вскочить и куда-то бежать. Пришлось все три часа стоять над ним и придерживать, а это шестьдесят килограммов налитых мышц и здорового энтузиазма.

Дорошин-старший покачал головой:

– Ума не приложу, кем надо быть, чтобы бросить в лесу такого пса! Да, он беспородный, в нем намешано бог знает что, но ведь умница какая!

– Можно подумать, если не умница, так можно бросать, – с негодованием откликнулась его жена. – Бросать животных вообще нельзя. Никаких.

– Фунтик – папин любимчик, – пояснил Игорь.

Татьяна Васильевна заявила, что сейчас будет накрывать на стол, Карина вызвалась помогать, началась суета, но зато потом все было замечательно.

К концу визита Петр подумал, что, пожалуй, поторопился с планами отъезда домой. Ему совершенно необходимо еще несколько раз встретиться с Игорем, подробно расспросить его о работе участкового в те годы, когда он служил, прикинуть, как использовать эту информацию для сюжета. Одним словом, дел впереди – уйма.

Он обязательно напишет свою милицейскую сагу. И пусть она не принесет ему ни славы, ни денег. Пусть его будут критиковать и поливать помоями. Он, Петр Кравченко, сделает то, чего просит душа, и гори все ясным пламенем.