Безбашенный

Подготовка смены

1. Молодёжь

— Мы, папа, так и продолжали отбрыкиваться, но тут выяснилось, что финики-то не врут, — рассказывал Волний, — Я как раз с визитом в Эдеме был, когда привезли моряков из команды Салфона, сына Мазея, которых подобрали на коралловом островке. Салфон с южными дикарями торговал, и репутация у мужика всегда была безупречная — не только не ловил рабов сам, но даже и не приобретал их никогда у людоловов для перепродажи. С работорговлей никаким боком, короче. Так мореманы его спасённые рассказали, что гаулу ихнюю на обратном пути бурей к западу отнесло и прибило к берегу материка.

— В смысле, к восточному берегу Юкатана? — уточнил я.

— Ну да, да ещё и к тому заливу, где у этих майя ихний город. Они бы туда и не сунулись, но в бурю побило амфоры с водой, а уцелела пустая, и им нужно было набрать в неё воды. А тут лодка этих майя в залив плывёт, а у Салфона как раз один матрос ольмек был из вольноотпцщенников, а языки у ольмеков с майя похожие, друг друга понимают, и они пригласили к ним в город. Типа, вражды у ним в их городе никакой нет, и примут их с большой честью. Ольмек испугался и сказал Салфону, что майя могут принести их в виде большой чести в жертву своим богам, но Салфон решил, что если с людоловами майя так обходятся, то это справедливо, а к нему у них какие претензии?

— Он что, на солнце перегрелся? — я едва не поперхнулся дымом сигариллы.

— Да упоротый Салфон был на том, что все люди нормальные, и со всеми можно общий язык найти, если вести себя с ними нормально. Но вышло так, как и предупреждал его туземный матрос, и спаслись только вот эти, захватившие в стычке лодку и сумевшие уйти на ней от погони, но застрявшие на коралловом рифе, откуда их и спасли потом едва живыми эдемские рыбаки. А Салфон — он ведь и Фамею какой-то хоть и дальней, но таки роднёй приходился, да и просто мужик был порядочный, и ни о ком из его команды никто ничего неподобающего припомнить не мог. Короче, папа, по справедливости такие вещи спускать нельзя. Фамей вообще сперва рвался сам возглавить карательную экспедицию, и его едва отговорили — и так старик сдавать начинает, куда тут ещё воевать? Но уж чтобы и Маттанстарта от участия удержать — это даже обсуждению не подлежало. Ну и ещё один из погибших мореманов Салфона оказался дальним родичем тёти Милькаты, так что меня это дело тоже касалось и по твоей линии, и по маминой. Да и как тут было не размяться? Сам посуди, папа, тащить службу в двух шагах от американского материка и ни разу даже на нём не потоптаться?

— Я всё ждал, назовёшь ли ты эту причину, — хмыкнул я, — Но понять тебя могу — сам на твоём месте и в твои годы хрен удержался бы, имея такие поводы.

— Ну так и генерал-гауляйтер тоже понял меня правильно и выслал на подмогу ещё два гаулодраккара с пушками и десантом, и мне ещё стоило немалого труда убедить фиников дождаться их прибытия. Спасибо хоть, Маттанстарт въехал и помог мне убедить деда, а то финики мне уже предлагали дожидаться самому и выдвигаться следом. Ну, мы дождались подмоги, отплыли, добрались до залива — лодки этих майя улепётывали от нас так, что ещё немного, и поломали бы вёсла.

— То есть, вас там прилично было?

— Ну да, три наших гаулодраккара, а у фиников пять больших гаул и два десятка малых. Дать нам бой на море и я бы на месте дикарей не рискнул. Но на берегу собралась толпа раза в три больше, чем у нас, и подходили ещё. Наверное, рассчитывали дротиками наш десант забросать — ага, нашли дураков! С финиками ведь у нас договорённость была, что подходим на уверенный выстрел из ихнего лука и все вместе встаём на якоря. Ну, как договаривались, так и сделали.

— У майя точно нет луков?

— Финики уверяли, что нет, да и спасённые мореманы подтвердили, поэтому мы составили такой план. Ну, копьеметалки-то для дротиков у них есть вроде тех, которые и у наших сибонеев, но о них мы знали, да и дальность с ними всё равно не та, что у лука. А мы же ещё и схитрожопили. Сперва мы дали по ихней толпе залп осколочно-фугасными из всех шести носовых пушек — прямой наводкой, сам понимаешь, промазать невозможно. Как рвануло, так кого осколками не посекло и взрывной волной не отшвырнуло, замерли в ступоре, ошарашены ведь и не поняли вообще ни хрена, и вот тогда финики принялись их из луков расстреливать как на стрельбище. Только они опомнились, как наши дали залп из винтарей и арбалетов, финики ещё из луков добавили, и тут артиллеристы перезарядились и снова жахнули осколочно-фугасными. Видел бы ты только, как они тогда побежали! Я тогда впервые пожалел, что не выпросил у тебя при отправке в Тарквинею хотя бы ручной пулемёт. Ну, я и из винтаря одного расфуфыренного индюка уложил, да и наши добавили ещё из крепостных ружей, но всё равно, сам понимаешь, не то. А для гранат далеко.

— В смысле, даже из бортовых катапульт? Тогда и из полиболов, конечно, особо вдогон не пошмаляешь.

— То-то и оно. Ну, финики продолжали бить из луков навесом, а мы магазин из рычажного таким же манером выпустили, да толку от этого было уже мало — так, провели полевой эксперимент. Но — хрен с ним, главное — десантировались на берег без боя и без потерь. Майя, когда это дело увидели, пытались атаковать, но опять и снарядов огребли с гаулодраккаров, и пуль, и стрел, так что им хватило, на бросок дротика не приблизились. Несколько ухарей попробовали навесом, но тоже хрен добросили. Смылись от нас в свой город, мы за ними следом — ну, догнать, конечно, не пытаемся, держим строй, а флотилия на вёслах параллельным курсом вдоль берега. Между халупами они стычку нам устроить пытались — млять, ну прямо как малые дети! Естественно, вынесли их на хрен из винтарей и луков, а по халупам шарахнули пушки, и больше в предместье ни одно чудо в перьях не рыпнулось. В самом городе, где хижины уже не просто плетёные, а глинобитные, снова попробовали героев из себя корчить — ага, с голой жопой на дикобраза, кто понимает. Нет, ну в храбрости-то им не откажешь, в этом плане молодцы, но как-то настолько бестолково воюют, что я с них хренею. К рядовым бойцам претензий нет, что они могли, то сделали, но вожди-то какой частью прямого кишечника думали?

— Да той же, что и всегда. Помнишь же обзорное занятие по задачам и тактике войн Мезоамерики? Стремятся не присоединить, а обложить данью, в том числе людьми, а в бою не убить противника, а захватить в плен для жертвоприношения богам. Поэтому и бестолково воюют по нашим меркам.

— Ну, проверить это дело нам было затруднительно. В принципе — да, они явно рукопашку нам всё время стремились навязать, да только в наши планы она не входила. В уличных боях дорвались пару раз, так и одной шеренги наших копейщиков с фиреями для них хватило — не умеют они против нормального строя действовать. С финиками один раз только свалку устроили на выходе к площади перед храмами, но те сами увлеклись и свой строй нарушили. И то, когда наши параллельной улицей на площадь вышли, так не сказал бы, что их прямо так уж спасли — финики уже восстановили строй и справлялись сами. На той площади как раз и вышло самое жаркое дело.

— Надо думать! Священный центр города — и храмы их богов на ней, и наверняка резиденция главного вождя, который тоже наместником богов как минимум считается.

— Что-то вроде того. Во всяком случае, атаковать они пытались как бешеные, до наших копейщиков ещё раза три добрались, но и результат был тот же. Покуда копейщики их толпу сдерживали, а стрелки расстреливали, они на самой высокой храмовой площадке огонь развели и начали прямо из толпы кого попало выхватывать и на жертвенный камень тащить — своих же, представляешь? Наши с финиками как раз в очередное бегство толпу обратили, когда там троих уже к богам отправили, а ихний главный жрец, весь в перьях и бусах, эдакий попугай расфуфыренный, проорал чего-то и встал у самого верха лестницы, да ещё и руки окровавленные распростёр. Млять, мне показалось, он и в натуре думал, что сдержит нас этой своей не пущающей позой. Но толпа таки обернулась и снова попёрла в дурь. Снял я его, короче, из винтаря в башку, пока наши весь город по его дурной милости не вырезали на хрен. Но удачнее всего вышло то, что как раз тогда и наши артиллеристы с гаулодраккаров пристрелялись навесом по ихним храмам и дворцу — как рухнул главный святоша, так и снаряд рядом шарахнул и край того храма подломил, другой между двумя другими храмами рванул, ещё два во дворец главнюка угодили и шороху там навели, а два в тот же главный храм, что и первый. Тут их толпа перебздела и побежала окончательно, а мне пришлось антенну на шестах растягивать и радировать на суда, чтобы не вздумали по нам вторым залпом шандарахнуть. Нам и так уже никто больше не сопротивлялся. Так, по мелочи только местами, но там за глаза хватало и стрелковки.

— Наверное, и главнюка снарядом накрыло? — предположил я.

— Или обгадился и смылся. Хрен знает, папа, кого там накрыло. Расфуфыренных попугаев зашибленных там хватало, но кто из нас в ихних ранговых цацках разбирается? Нам без разницы, главное — организовать сопротивление некому. Ну, один что-то пытался такое изобразить, и это был единственный случай во всей операции, когда я меч применил по прямому назначению. Мы тогда тяжёлых подранков во дворце мечами добивали, чтобы зря не мучились, и тут спалили одного заныкавшегося, он на меня с дубинкой, усаженной острыми каменюками, я парировал сильной частью, на обратном ходу руку ему пластанул и сразу же остриём в брюхо. Потом сообразил, что погорячился, надо было живьём этого дворцового шаркуна расфранчённого брать, но уж больно резко он нарисовался, так что и я сработал на голом рефлексе. Ну и чего было делать, когда по нему видно, что не жилец? Теперь уж — только добивать, чтобы не мучился.

— Да хрен с ними со всеми, главное — самого не зацепило, — отмахнулся я, — Надо будет для переговоров в будущем, ещё поймают. Главнюк сдох — да здравствует главнюк, так что хрен когда эта порода переведётся. Хотя, нахрена они вообще сдались? Ну, разве только если чавинцы с Анд до них доходят?

— Я опрашивал сдавшихся в плен через переводчика-ольмека. О торговцах юга, привозящих свои товары на больших мохнатых животных, майя наслышаны, но к ним в их город караваны не ходят, а проходят на запад южнее горной цепи — вдоль побережья Тихого океана, как я понимаю. Там тоже есть поселения майя, и эти сами посылают туда своих коробейников. Так что наверное, папа, только в Панаме и можно встретить андцев напрямую, где ты встречался с ними и сам. А майя — ну, как вы с дядей Сергеем и тётей Юлей и предупреждали. Ни золота, ни даже серебра у них не оказалось вообще. Нашли немного жемчуга и небольшой склад местного чёрного и жёлтого дерева. Для обмена с ольмеками собрали всю яшму и весь нефрит, какие только нашли в городе, но их едва на небольшую амфору только и набралось. Причём, весь нефрит был либо на их разряженной в пух и прах знати, либо в дворцовой, либо в храмовых сокровищницах. Местные сказали, что он весь привозной издалека, и поблизости его нигде нет. В храмах же оказалось у них и всё отобранное у убитых фиников железное оружие и вообще металлические предметы какие только им достались — сами ничем не пользовались, всё пожертвовали богам. Если и людей в жертву им регулярно приносят, значит, по фазе на своей религии сдвинуты, и как их таких нормальному человеку понимать? Наверное, ты прав насчёт версии об остатках допотопной цивилизации. Когда я разведывал битумный выход на северо-западе Кубы и договаривался с тамошним вождём насчёт нашего форта и поселения, то встретились и с Чанами, и они рассказывали мне то же самое, что и тебе. Хрен их знает, что там правда, а что переврали за столько поколений, но у Чанов человеческие жертвы — редкость, а у этих майя, как и у ольмеков — регулярное явление.

— А ихних жрецов ты не спрашивал?

— Да не получилось, папа. Наши бойцы первыми до них добрались, а они как раз разделывали трупы жертв на мясо, ну наши и психанули, так что живым я ни одного уже и не застал. А простонародье ихнее ничего такого не знает. Один только сказал, что ольмеки оттого и в упадке, что богов хреново чтили и мало жертв им приносили, а они, значит, их ошибку учли и чтут богов лучше. Ну, судя по костякам во дворах храмов, так оно и есть.

— Черепов много насчитали?

— Были, но не так много и вперемешку с прочими костями. Правда, это ничего и не доказывает. Ольмеки же не сердце жертве вырезают, как вы с тётей Юлей рассказывали про более поздних, а или просто закалывают, и тогда голова остаётся, или обезглавливают священным топором, и тогда в жертву богам закапывается именно голова. И у этих майя, как я понял, то же самое. И языки похожи, и обычаи. И разве их переделаешь?

— Ну да, если только завоевать и переделывать целенаправленно, как это делали в нашей истории конкистадоры. Но нам-то какой смысл завоёвывать эту нищую дыру?

— В том-то и дело, что никакого. Повоспитывать разве только, чтобы запомнили, с кем можно обращаться по их дикарским обычаям, а с кем лучше засунуть свои обычаи себе в жопу, да поглубже. Мы, собственно, так и сделали. Храмы и дворец как разграбили, так и подожгли, они у них деревянные на земляных и глинобитных платформах, так что и сгорели дотла. Пленников согнали поглядеть, чтобы видели, что как ихняя знать не спасла их город, так и ихние боги даже собственные жилища защитить от нас не в состоянии. Ну, финики себе рабов отобрали, да наши выбрали десятка два подростков из простонародья, а всем остальным объявили, что город наказан за нападения на наших людей, их пленение и убийство, и если такое повторится ещё раз, город будет уничтожен полностью.

— Тем более, что они и собственными глазами уже видели, как это делается.

— Да, и как осколки, пули и стрелы косят их лучших бойцов, и как наши снаряды разносят их самые крепкие постройки, и как огонь уничтожает всё остальное. И откуда им знать, что у нас не так много пороха и взрывчатки, как нам бы хотелось? Зато их действие они наблюдали наглядно. Будем надеяться, что они над этим хорошенько подумают, кому есть чем думать, и нам уже не придётся давать им ещё более углублённого урока хороших манер. Ну и прочие их города, которые в глубине суши, пускай тоже думают и учатся на чужих ошибках, чтобы не пришлось потом учиться на своих.

— Ты сказал о ценной добыче вроде жемчуга, твёрдого дерева и нефрита. А что с обычной?

— Ну, набрали, конечно, и какао, и копала, и хлопка, и каучука, сколько на суда поместить смогли, а остальное, естественно, бросили в огонь, чтобы майя лучше думалось над своим поведением на будущее.

— Так, а каучук у них свой?

— Да, точно такой же, как и у ольмеков — Маттанстарт потом рассказал мне, что финики пожалели о том, что обращались к нам за помощью. Мне же и дерево показали, и самое смешное, папа, что не нужны нам теперь ради каучука ни ольмеки, ни майя. Дерево и у нас на Кубе растёт, просто не у самой Тарквинеи, а повыше, где земля посуше. Так что я и семенами с материка не заморачивался, а распорядился по возвращении достать наши кубинские и ими плантацию засадить. А пока с диких деревьев сок собираем, и соседи на севере тоже для наших теперь собирают — у них там диких деревьев больше. На Барбос к царёнышу тоже семена послал, чтобы была плантация и там, но у него там и своё такое же дерево нашлось. Привёз их и сюда, конечно — на Гвинее, как я понимаю, климат для этого дерева ещё лучше. Думаю, что не помешают они и Икеру на Мадагаскаре. Ну, на востоке острова, но всё-таки не через океан везти. На Тапробану — ну, не знаю, стоит ли плантации каучука и там заводить в двух шагах от индусов.

— Правильно соображаешь, — одобрил я, — Обойдутся индусы без своего каучука. Пусть из мадагаскарского готовые изделия покупают. Хвала богам, каучуконосный фикус не у них растёт, а восточнее Бенгалии, да в Индонезии, а их индийский баньян каучука не даёт. Я так и подозревал, что какая-то своя гевея есть и в Мексике, а не только в Бразилии, хотел на будущее её раздобыть, а её, оказывается, и искать не надо, своя есть. Ходил мимо неё всякий раз, как туда плавал, да так и не заметил, значит?

— Ну папа, мы ведь тоже с ребятами топтались мимо неё, да так и не обратили на неё внимание, хоть и службу там тащили, а не наездами, как ты. Если бы не сплавал сам в эту карательную экспедицию на материк и не увидел там, так и не знал бы до сих пор. Там и плащи каучуком пропитывают от дождя, и мячи эти делают для этой их дурацкой игры, как и у ольмеков. В том городе с одной стороны площади жилые дома, между которыми мы и пробивались, напротив них платформы храмов, слева платформа с дворцом ихнего главнюка, а справа площадка для этой игры в мяч. Я так и не смог выяснить, правда ли то, что старшего то ли выигравшей, то ли проигравшей команды приносят в жертву богам — у ольмеков приносят, но это со слов фиников, которые могли и переврать. Наши ольмеки не подтверждают постоянных жертвоприношений игроков — старики рассказывали, но на их памяти не было. Наверное, очень редко?

— Точно мы не знаем. В нашем мире один маститый американист предполагал, что в конце каждого пятидесятидвухлетнего цикла, — я имел в виду Кинжалова и его книгу "Конец Священного Круга", — У них считается, что в момент окончания цикла боги могут решить уничтожить этот мир, чтобы вместо него создать новый, и жертвоприношением лучшего игрока они стремятся задобрить богов, чтобы те пощадили этот мир ещё на один такой полувековой цикл. По идее, точно так же должно быть и у этих ранних майя, раз уж народы родственные. Но это ведь предположение на основании немногих сохранившихся данных, а как на самом деле — надо проверять.

— Не удивлюсь, если так и окажется, — хмыкнул мой наследник, — Хоть и не так массово человечиной своих богов кормят, заодно и себя не забывая, как эти поздние, про которых вы с тётей Юлей рассказывали, но и того, что я увидел, достаточно, чтобы понять конкистадоров вашего мира. И знаешь, что меня больше всего взбесило? Даже не то, что они их потом едят. В конце концов, не для этого же они их убивают, а убитого врага и у наших сибонеев слопать в порядке вещей. Но когда мы грабили ихний главный храм, там оказалась и маленькая глиняная фигурка какого-то зверька типа наших детских игрушек, и она была на колёсиках. У них носильщики в заплечных мешках и корзинах с налобной лямкой таскают грузы, а колесо — вот оно, прекрасно им, оказывается, известно.

— Ты решил, что изобретателя принесли в жертву богам?

— К сожалению, папа, не решил, а знаю точно. Игрушку, когда мне её передали, опознал один пацан из тех подростков, которых мы отобрали для себя. Мальчишка сказал, что её сделал его отец, и за это его принесли в жертву. Закололи или обезглавили, я уже не спрашивал — без разницы. Вот тогда я во второй раз пожалел о том, что так и не выпросил у тебя ни одного пулемёта. Я понимаю, что и людей у нас мало, и Антилия ещё толком не освоена, и не ко времени, и не нужен нам особо этот нищий Юкатан, но такое безобразие в башке не укладывается, и терпеть его — это себя не уважать. Ведь лучших же на алтарях режут — тех, кто мог бы улучшить жизнь всем своим соплеменникам, и им ведь и помощь даже для этого не нужна — не мешайте хотя бы. Пусть не сейчас, пусть не при нас, пусть в дальней перспективе, но такая с позволения сказать цивилизация существовать не должна.

— В дальней перспективе она и не будет существовать. Но эти ранние майя, как и ольмеки — ещё не самый тяжёлый случай. В будущем Анауаке, судя по Теотиуакану, это безобразие уже и теперь масштабнее, хоть и тоже ещё не настолько, как станет при науа. Ну, стало бы без наших потомков, скажем так. Сейчас — да, нам не до Мексики с этой её патологической религией, но у твоих детей или внуков руки до неё, пожалуй, уже дойдут. Только ты же сам понимаешь, что запретить безобразие — это одно, а искоренить реально — совсем другое. Мы же рассказывали вам про Ицамканак и Тайясаль? Земля там бедная, рудники с драгметаллами отсутствуют, благородные доны живут на своих асьендах и не помышляют о большем, так что и зверствовать в отношении своих пеонов у них причин особых нет. Прессовать крестьян так, как их прессовала собственная туземная элита, им даже фантазии не хватало, так что едва ли положение основной массы майя ухудшилось после Конкисты. Скорее, улучшилось — прекратились войны с их грабежами, беспределом и уводом в плен для массовых человеческих жертвоприношений. И вот как тебе нравятся в таком контексте выступления майя по наущению агитахтеров из Ицамканака, а затем и из Тайасаля? Заметь, против своих же собственных интересов по сути дела.

— Да, тут только религия, — согласился Волний, — Обременительная, кровавая и страшная, но за века ставшая священной традицией предков.

— Так заметь, в случае с Тайясалем это уже полтора столетия сравнения старой традиции с новой, и один хрен находились фанатики, желающие реставрации, и зомбики, ведущиеся на их пропаганду. Так что реальное искоренение этих безобразий — дело очень непростое и уж точно небыстрое. Хотя первый шаг в этом направлении ты, считай, сделал успешно — майя увидели бессилие своих богов. Раз за разом — когда-нибудь таких случаев накопится достаточно, чтобы умеющие думать призадумались…

Вопрос с колесом у гойкомитичей Мезоамерики на самом деле сложнее. В той тропической сельве торговыми путями служат лесные тропы, которые такими корягами и упавшими в бурю деревьями то и дело пересекаются, не говоря уже о самых обычных для грунтовки рытвинах и колдогрёбинах, что там и воз с парой волов не везде пройдёт, да и с ручной тележкой намучаешься, так что в дальних грузоперевозках по ихнему бездорожью только вьючные караваны себя оправдывают, способные через любое мелкое препятствие переступить, а крупное обойти даже через заросли. Ну а за неимением вьючной живности — правильно, носильщики. На городских же улицах и расстояния не те, и теснота здорово ограничивает применимость колёсного транспорта. В таких условиях красножопым, надо полагать, не очень-то и хотелось. Конечно, это не объясняет болезненной реакции ихних идиологов на изобретателей колеса. Мало ли придумывается всякой всячины, на практике бесполезной и в жизнь по этой причине не внедряемой? Это что, преступление, чтобы за него карать? Юлька, правда, озвучивала версию, что колесо могло считаться солнечным символом или символом всё того же священного пятидесятидвухлетнего цикла, и тогда у чингачгуков его утилитарное использование для банальных грузоперевозок или какой-то ещё ни разу не священной надобности вполне могло расцениваться как святотатство. Это похоже на ситуёвину, наблюдавшуюся по реальному археологическому материалу, хрен чем опровергнешь, так что версия имеет полное право на существование. Если она верна, понятно и предубеждение Мезоамерики против колёсного транспорта.

Тем не менее, мне нетрудно понять и моего наследника. В натуре ведь хренью страдают чуда в перьях. Ведь колёсная тележка — это же не только колесо, это же и ось, на которой может поворачиваться что угодно. Рычаг, блок, ворот, весло на уключине, любая качающаяся деталь — хренова туча самых различных механизмов становится возможной с принятием идеи вращения на оси. Да и само колесо — что это такое? Диск ведь с дыркой в простейшем случае. Ну, не рисуйте вы на нём священной символики, если ассоциации со священной атрибутикой нежелательны, а где желательны — рисуйте её, да поярче, чтобы и любому дураку разница была заметна и понятна. Боги же у вас не глупее ваших дураков? С хрена ли они на простое колесо окрысятся? На ось без колеса — тем более. Но идиологам упоротым хоть кол на башке теши. А у этих и вовсе тяжёлый случай — у них и черепа ведь с детства деформируются, дабы были похожи на божественные. А когда лоб скошен, где там лобным долям мозга нормально развиваться? Могут они нормально функционировать, когда они либо недоразвиты, либо сдавлены? Не от этого ли принимает такие идиотские формы и этот ихний мезоамериканизм головного мозга? Цивилизация, млять, называется!

То ли дело у нас? Античная финикийско-греко-римская Лужа вообще образец житейского здравого смысла для текущих времён. Не в том смысле, чтобы идиотизмом не страдать вообще, такого в этом несовершенном мире не бывает, и мракобесия в ней тоже хватает. Я ведь упоминал уже в своё время об Аристархе Самосском, гелиоцентрическую модель мира просёкшем и обвинённом за неё в безбожии? Типа, а ты не двигай Землю, ей в центре мира быть положено, а всем планетам, включая и Солнце — вертеться вокруг неё. Но тем не менее, приняли ведь выкладки о шарообразности Земли? Приняли ведь модель с Землёй в центре, хоть и она была дичайшей ересью для ортодоксальной мифологии? Ну, учение Демокрита об атомах всеобщего признания не получило, но ведь не объявлено же безбожием? Ни Архимеда, ни прочих механиков тоже никто ни в безбожии не обвинял, ни в оскорблении богов, хотя Архимед, помнится, тоже ведь Землю сдвинуть грозился, если кто-то точку опоры ему даст. И ведь сошло же с рук? Уконтрапупили уж точно не за это.

Нам же вдали от ортодоксальных античных глаз и ушей ещё проще. Турдетаны, как и прочие испанские иберы, в греческой философии не сильны, греческая мифология им похрен, а своя не настолько детально разработана, чтобы судить, что установлениям богов противоречит, а что вполне с ними согласуется. Летит вон себе мотодельтаплан над Нетонисом, и как так и надо, и никто даже вопросом не задаётся, угодно ли это богам. Раз допустили, значит — угодно. Плавают же суда с машиной без парусов и вёсел, так почему бы и не летать большому рукотворному птицу с такой же дребезжащей машиной?

Даже не пялятся особо — взрослые, по крайней мере, потому как привыкли ещё на этапе обычных безмоторных дельтапланов, на которых мы с Володей отрабатывали и доводили до ума конструкцию самого крыла и механизма управления. С тех самых пор у нас не только юнкера, но и школота знает, что для птичьего полёта нужны птичьи крылья, а вовсе не птичьи мозги. Ну так это мозги какие есть, с такими и живёшь, как сумеешь, а крылья теперь делаются. Это у греков летать только Дедалу ихнему дозволено, а для всех прочих это наказуемо, Икар ихний не даст соврать, и если для кого греки непререкаемый авторитет, тем тоже летать не велено, а кто посмеет — ага, я его на бочку с порохом велел посадить, пущай полетает, гы-гы! Нам же, варварам, эти греки хоть и советчик где-то и в чём-то, в целом по жизни ни разу не указ. Сейчас, конечно, пока мало ещё этих крыльев и движков, потому как привозные шёлк и люминий на них идут, а движки ещё и крутейший хайтек, и у нас далеко не всякий чести полетать и ощутить себя орлом удостоится. Шёлк на крылья только китайский годится, транзитом через Индию поставляющийся, и в Луже его дешевле, чем за двойной вес золота, не купить, люминий же и вовсе такой эксклюзив, о котором в Луже не слыхивали и мудрейшие из хвалёных греческих философов, так что моим работягам, кто с ним работает, определённо есть чем гордиться. Тем более, что они как раз в числе избранных, удостоенных и полетать хотя бы разок.

Правило у меня такое на производстве заведено — кто что из хайтека делает, тот и к пользованию этим хоть символически, но допущен. Не все мои оружейники стрелками в городском ополчении служат, но в заводской пристрелке нашего огнестрела по очереди участвуют все. Раз в квартал — экскурсия для членов семей, тоже с возможностью немного пострелять. Для двигателистов-полудизельщиков с семьями устраиваем при случае эдакие мини-круизы вокруг острова на моторном судне, дабы тоже понимали и гордились своей причастностью к большому и важному делу. То же самое, естественно, и для причастных к производству летательных аппаратов. Мотодельтаплан мы с Володей, как только дизель для него подходящий осилили, проектировали сразу двухместным. Это и по делу нужно, поскольку у пилота руки управлением заняты, а для выполнения самих служебных задач требуется второй член экипажа со свободными руками. Но это же позволяет и прокатить в воздухе достойных такой чести, а значит, и соблюсти установившуюся традицию. Где-то за морями в диком античном мире, возможно, и уместен пресловутый сапожник без сапог, но уж точно не у нас. Благо, в удалённом от лишних глаз и ушей Нетонисе я это позволить себе могу. Члены семей, конечно, долго ещё будут своей очереди ждать, но юнкера ещё не все слетали, а часть работяг-авиационщиков — уже. Параллельно с ними, что тоже даёт им дополнительные основания гордиться своей профессией.

— Уже и молодой отличиться успел? — спросил Волний, кивнув в сторону парня, только что вылезшего с заднего сидения приземлившегося мотодельтаплана и лучащегося от восторга, — Что-то я его не припоминаю среди прежней пацанвы. Не из наших?

— Зумар, из сардов, соплеменник твоей Секваны. Ещё по-турдетански говорит с трудом, но работу освоил быстро. Дюраль уже самостоятельно прокатывает, а наставник только наблюдает, так что толк из парня уже вышел.

— Ещё раб или уже освобождён?

— На прошлой неделе я его освободил по результатам безупречной приёмки его первой самостоятельной партии проката, ну и сразу же в цеховую очередь на полёт.

— Он хотя бы знает, кто его сейчас катал? — с переднего сидения как раз вылазил Ганнибалёныш, — Детям и внукам же потом хвастаться будет!

— Ну, сейчас-то ему откуда знать? Когда обживётся, да в курс войдёт, тогда уж и это ему расскажут, и много чего ещё. А пока — только официоз в основном.

Волний с компанией только вчера и прибыл на флотилии Акобала, шесть лет на Кубе службу тащил и промышленностью нашей тамошней заведовал, так что без него тут и мотодизели завелись, и дельтапланы, и мотодельтапланы, и в результате мой наследник не только полетать ещё не успел, но и не пообщался даже ещё ни с кем вне дома. Только теперь и выпал наконец случай с Гамилькаром поболтать, которого сменил его напарник. А тому ведь тоже интересно, сам-то только на Горгадах бывал, да на Мадейре, когда и там радиостанцию дальней связи налаживали, а так в основном здесь был задействован, если не считать периодических вахтовых дежурств на радиостанции Фогу, с последнего они с Энушат вернулись в Нетонис позавчера. Учитывая радиосвязь, не закиснешь от скуки и там, но ведь приключений же никаких, а тут аж с переднего края, можно сказать, вернулся народ. Естественно, я пригласил к нам на обед и их, дабы пообщались со всей компанией. Это в городских инсулах даже наши элитные квартиры не столь велики, а на вилле места более, чем достаточно.

— Отец и от вашего потока был в отпаде, — рассказывал со смехом Гамилькар, — Особенно от девчат. Ладно парни, говорил, им воинами быть, и для них такое обучение в самый раз, но из девок-то, делом которых будут дом и семья, зачем амазонок делать? Что это за женщины будут, и какие из них выйдут хранительницы семейного очага? А о том, чтобы и я одну из таких в жёны себе выбрал, он и слыхать не хотел. Скорее, говорил, на гетеру соглашусь, чем на такую хищницу. На нашем потоке уже как-то немного привык, а точнее, притерпелся, раз уж с этим всё равно ничего нельзя поделать. Но убедить его мне всё равно никак не удавалось. Знаете же, как оно бывает? Умом все доводы понимает по отдельности, но вывод из них всё равно в голове не укладывается.

— А тут и я ещё отчебучила! — припомнила Энушат, улыбаясь, — Гамилькар меня к ним на виллу на смотрины ведёт и просит хотя бы на них побыть пай-девочкой. Еле-еле отца уговорил хотя бы посмотреть на внучку старого друга и соратника. И я изо всех сил честно пыталась, и даже получалось, но тут во дворе канюк пикирует на цыплёнка сверху, а я на рефлексе выхватываю табельный револьвер и расстреливаю пернатого хулигана!

— Мои родоки в ступоре, а я хоть и всё понимаю, и сам же свой выхватил и тоже выстрелить успел, но им-то как объяснишь? — продолжил её супружник, — Отцу-то не надо объяснять, что такое рефлекс, с мечом ведь то же самое, но ему именно это и не нравится в подготовке девчонок — подрыв всех устоев по его мнению, и как тут его убеждать? Если бы ещё сразу после выпуска, ну так в Оссонобе же у "гречанок" манеры восстанавливала, пока я в армии стажировался — восстановила, называется, — мы все рассмеялись.

— Поэтому-то ты и пригласил тогда на следующий день именно нас? — сообразил Кайсар, — Не Волния с Турией, не Мато с Митурдой, а именно нас с Фильтатой и мелким?

— Ну да, надо же было показать отцу, что и такое обучение не мешает девчонкам становиться вполне нормальными жёнами и матерями, а ребёнок же на тот момент только у вас с ней и был. На чьём примере мне ещё было отцу втолковывать? Да только он ведь сходу вспомнил, что Фильтата полного курса обучения не проходила, а только изучала в теории в основном, ну и прицепился к этому — типа, не показатель.

— Меня тем более демонстрировать ему было нельзя! — хохотнула Митурда, — В Оссонобе и родители, и все прежние подруги за головы хватались даже не столько из-за Мато, сколько из-за моих ухваток. Лужа на пути, так все её обходят, а я перепрыгиваю — ага, поддёрнув подол, чтобы движений не стеснял! — мы рассмеялись, — А тут ведь ещё и молва про тот скандал в парке в день нашего выпуска, когда я с качелей первой прыгать затеяла. Что преувеличено, всем понятно, но по мне же и по походке видно, что дыма без огня не бывает. Без меча, кинжала и кобуры ощущала себя как без нижнего белья, — Турия и Энушат с Ленкой понимающе кивнули.

— Нужно было иначе отцу объяснять, — заметил Миликон-младший, — Яблоко от яблони далеко не падает, и внуки от такой снохи точно порадуют, а внучек такие же парни с удовольствием расхватают — по тем же самым соображениям.

— Ты думаешь, я не объяснял и так? — хмыкнул Ганнибалёныш, — Отец и сам это просёк, но в голове всё равно не укладывалось — слишком вразрез с традициями. Он мать не так выбирал, и всё тут. И самое смешное, что в конце концов именно мать и Федра его и убедили. Мать сказала, что если бы и у неё была такая подготовка, из Никомедии бежать было бы впятеро легче, Федра поддержала — будь и у неё такая же подготовка, так и с ней тогда намного меньше было бы хлопот. А мать добавила ещё, что и в Карфагене всё было бы намного проще, будь и у неё такая штука, как у нас, и умей она с ней обращаться.

— Это когда "вас-там-не-было"? — подгребнула меня Велия.

— Именно, — подтвердил я, — Но те люди, совершенно случайно похожие на нас, которые там были, тоже не отказались бы тогда от таких штук вместо той грубятины, что у них тогда была, — и мы с супружницей рассмеялись, — Ну а сейчас, Гамилькар, что твой отец обо всём этом думает? — мне самому как-то не довелось с Циклопом именно на эту тему поговорить, хоть и общаемся регулярно.

— Ну, ворчит, досточтимый, когда не в духе. Но не по поводу Энушат, а в общем и целом. Типа, куда такой привычный и понятный мир катится. Римляне им детей пугают, и есть за что, но с такими матерями наши дети и внуки, если порезвиться вздумают, так он на их фоне будет выглядеть просто мелким хулиганом. А на нашей свадьбе сказал, что его по справедливости мир запомнить должен не за то, что он поставил на уши эту маленькую несчастную Италию почти сорок лет назад, а за то, что он вытворяет сейчас, преподавая организацию и тактику эллинистических армий тем, чьи потомки когда-нибудь поставят на уши всю Ойкумену.

— Ты ещё что-то в том же духе перед свадьбой отчебучила? — спросил Волний сестру, поскольку мероприятие происходило после его отъезда с компанией в Тарквинею.

— Да просто вспомнили про тот случай, когда готовились, ну и Федра пошутила, что не надо каждого канюка расстреливать, а я сказала, что надо просто подманить штук десять, пристрелить и развесить трупы по периметру виллы, и тогда они и сами стороной начнут виллу облетать, чтобы самим к тем трупам не присоединиться. А что я, неправду сказала? — мы грохнули от хохота, представив себе эту картину маслом в цвете и в лицах.

— Ничего, Турия тебя в этом плане всё равно переплюнула.

— Это когда она кота собакам на растерзание выбросила?

— Ну, это уж сильно преувеличено, — улыбнулась супружница моего наследника, — Посоветовала нашим "гречанкам" в Оссонобе, когда после выпуска у них занималась, а они обалдели. А что такого, дело же посоветовала. Кошак всё равно ни на что не годился, и всё равно же его потом пристрелили, когда он всех уже достал, а так хоть какая-то была бы польза. Я даже сама не ожидала, что нормальным дельным советом в такой ступор их вгоню, а тут как раз родители проведать меня приехали, так "гречанки" ещё ведь и им на меня накапали, — мы с Велией переглянулись и рассмеялись, вспомнив подробности.

Я ведь рассказывал о наших мероприятиях по внедрению в широкие народные массы наших тартесских кошаков для борьбы с грызунами? А для быстрого наращивания кошачьего поголовья пришлось и кошачьи питомники устраивать. Один из них устроили в порядке жеста доброй воли и наши "гречанки" при своей Школе, и хотя сам по себе такой шаг достоин всяческих похвал, его исполнение — ну, бабы есть бабы. Хоть и не настолько, как в египетских храмах Баст, да и сам тартесский кошак уж всяко посерьёзнее хвалёного ближневосточного, но один хрен схожие действия ведут к схожим результатам. Оберегая своих пушистых питомцев от любой опасности по причине их редкости, ценности и своей повышенной бабьей сентиментальности, "гречанки" и не подумали приучить их бояться уличных собак, и когда первые выросшие мурки и мурзики из их питомника разошлись по крестьянским дворам и казённым амбарам, уличным и дворовым псам хватило буквально недели на то, чтобы уполовинить их число, вызвав у "гречанок" потоки слёз и соплей.

Это ведь в нашем современном мире с его изобилием как собак, так и кошек на улицах поговорка "живут, как кошка с собакой" известна и понятна и малым детям, но в античном мире с его острым кошачьим дефицитом такие вещи людям нужно разжёвывать. Хоть и предупреждали мы об этом всех, кто брался разводить кошек, "гречанки", держа при Школе штук пять превосходно выдрессированных и беспрекословно повинующихся охранникам сторожевых собак и достаточно легко приучив их не реагировать на кошек в их питомнике, почему-то вообразили, будто на этом проблема решена, да и забыли о ней. Жестокий облом их надеждам оказался для них полной неожиданностью.

Короче, к моменту прибытия в Оссонобу невесты Волния и её однокашниц по выпуску у "гречанок" подрастала следующая партия из нескольких десятков котят, и уже не было иллюзий по поводу ожидавшей их судьбы. Из двух с половиной десятков первой партии на тот момент в живых оставалось три штуки. Даже не принимая во внимание тех слёз и соплей, с таким КПД окошачивание турдетанских трудящихся масс растянулось бы на десятилетия, что никак не могло считаться приемлемым. Мозговой штурм, устроенный по этому поводу свежеиспечёнными опционшами, родил идею наплести клеток из ивовых прутьев, посадить котят в них, вынести в порт и хорошенько обгавкать их там портовыми дворнягами, дабы как следует перебздели и въехали, что беспечность на улице смертельно опасна. А для лучшей доходчивости Турия предложила вынести туда в такой же клетке и вышвырнуть собакам на расправу самого бестолкового кошака, избалованного и наглого сверх всякой меры. Несколько чересчур сентиментальных "гречанок" закатили при этом такую истерику, что улаживать скандал пришлось мне.

Но самая изобиженная в лучших чуйствах один хрен нажаловалась Траю и его супружнице на "эту грубую и жестокую солдафонку". А ведь это же надо понимать суть! Античный мир не страдает особым гуманизмом, но ведь в Бетике тартесские кошаки так и остаются редчайшей и ценнейшей привилегией сословия "блистательных", и в их глазах идея Турии выглядела неслыханным святотатством. Мать девчонки, незадачливо судя о нашем социуме по своему, не на шутку перепугалась, не расторгнем ли мы помолвку из-за такого скандала, но в ещё больший шок её повергло наше полное одобрение позиции её дочурки, оценённой нами как доказательство её ума и находчивости. По результатам наша русскоязычная пацанва сочинила ради хохмы "Турдетанский басня про кошак" на манер "Грузинский басня про варон", и их творение стало хитом у оссонобской школоты:

Кошак, покинув свой подвал,

Беспечно щёлкал свой гребал,

Большой собак он прозевал,

И тот собак его поймал.

Большой собак с кошак играл,

Кошак душа вложил в вокал:

Как рэзаный, орал кошак,

Когда его кусал собак.

Недолго тот кошак орал:

Собак его сафсэм задрал.

Отсюда ясен и марал:

Кошак, не щёлкай свой гребал.

Сподвигнуть самих "гречанок" на исполнение предложенного Турией плана так и не удалось. Спасибо хоть, Аглея с Хитией разобрались, въехали и урезонили истеричек. Очередная партия теперь передаётся в клетках портовой страже, которая и осуществляет её обгавкивание собаками. Самое трудное — наметить тех ущербных, которых выбросят на растерзание собакам в качестве наглядного и назидательного примера для остальных. Это приходится выведывать загодя окольными путями, потому как сами "гречанки" наотрез отказываются сортировать своих пушистиков, обрекая этим кого-то из них на гибель. Но результаты нововведения налицо — из второй партии потери от собак не превысили трети, хоть это и был тот первый блин, который комом, из третьей — уложились в четверть, а уже начиная с четвёртой потери составляют в среднем пятую часть кошачьего пополнения, и это, по всей видимости, тот нормальный уровень, с которым придётся смириться. Но ведь уменьшили же потери в разы? Да, жестоким способом, но кто предложит более гуманный с не худшим конечным результатом?

Непривычных наша молодёжь после кадетского корпуса шокирует даже в этом ни разу не слюнтяйском античном мире, особенно девки. Нагляднее всего разница видна между "гречанками", исходно по воспитанию одинаковыми, но разделившимися на этапе школоты путём ползучего перевода части в нашу школу с последующим поступлением в кадетский корпус, в то время как оставшиеся у "коринфянок" становятся гетерами, служа эдакой контрольной группой. Шок гетер от кардинально изменившегося мировоззрения бывших однокашниц — нагляднейший показатель. А ведь то ли ещё будет, когда подрастут и пойдут в школу дети, рождённые и воспитанные выпускницами Нетониса! Впрочем, это начнёт работать уже на уменьшение разницы, потому как на совместных занятиях с нашей школотой неизбежно будет трансформироваться и мировоззрение "гречанок". Аглея эту перспективу уже спрогнозировала и начинает всерьёз опасаться ещё большего оттока из школы гетер самых лучших учениц. Ну так каков контингент, такова с ним и се ля ви.

Было бы соблазнительно приписать себе задним числом хитрый план создания нашей оссонобской школы гетер специально для этого и привезёнными "коринфянками" как раз для пополнения контингента нашей школоты ещё и из этого источника, но реально оно само так вышло — каких "коринфянок" отобрали и завербовали, таких и шмакодявок они к себе в "гречанки" набирают, потому как подобное тянется к подобному. А в планах у нас была просто своя школа гетер с уровнем обучения не хуже Коринфа. Рим ведь чью культуру по всей Луже тиражировать будет в порядке романизации провинций? Да всё ту же греческую по сути дела, которую перед этим усвоит сам, эллинизировав собственную. Но пока он сам всё ещё в процессе усвоения, и до конечного результата далеко, мы и сами не ждём, пока для нас эллинистическую культуру приготовят, разжуют и на блюдечке нам подадут, а ваяем свой турдетанский псевдоантичный ампир с нужным нам содержанием, внешне замаскированный под варварское подражание передовой греческой цивилизации. Ну, не всё из неё нам подходит, национальных же особенностей никто не отменял, но что подходит, с удовольствием черпаем из рафинированных брендовых первоисточников, так что нас принудительно цивилизовывать не нужно, для дикарей свой цивилизаторский зуд приберегите. А мы уже и сами со своим оцивилизовыванием вполне управляемся. То, что философский обоснуй для будущего религиозного концепта сами же грекам и внедряем, дабы потом тоже как бы у них заимствовать — это остаётся за кадром. Ну а школа гетер — просто один из наглядных элементов и инструментов внешней эллинизации культуры, и ничего большего мы от неё и не ждали. А поспешили затею с ней побыстрее провернуть, дабы именно бренд коринфский в качестве образца использовать, пока Коринф ещё цел и ещё держит марку и общего уровня культуры, и своей знаменитой школы гетер. Ну и пока он ещё друг и союзник римского народа, с которым поэтому можно контачить без риска испортить этим отношения с Римом.

Вот только это, собственно, мы и планировали исходно при обзаведении своей школой гетер, выпускающей собственных "гречанок" испано-иберийского разлива. Даже выбор "коринфянок" для вербовки не среднестатистических, а с низкой примативностью, был не столько самоцелью, сколько фактором, облегчающим вербовку. И национализм у них греческий не столь фанатичен, и отношения со среднестатистическими товарками не блестящие, и улучшения их ждать не с чего — больше шансов на согласие податься к нам. Совместные же занятия "гречанок" с нашей школотой замышлялись только для привития школоте рафинированных античных манер, а заодно и подключения гетер преподавать в школе греческий язык и чисто античные предметы. Да и то, до этого мы уже в процессе додумались, исходно не планируя, так что и просьбы "гречанок" о переводе к нашим для нас оказались неожиданностью — не только приятной, но и весьма полезной, потому как избыток низкопримативных и хорошо обучаемых девок штучной внешности позволял и пацанву подходящую дополнительно на ускоренные курсы набрать, увеличивая нам тем самым и школьные выпуски, и численность юнкеров для кадетского корпуса, а значит, и без пяти минут помощников в нашей прогрессорской деятельности. Немалая часть уже и к школьному выпуску подтягивается вровень с основным составом. Хоть Каллирою взять, супружницу Мартиала, хоть Лирэйну, супружницу Ремда, нашего с Велией младшего, да и Удэйна икеровская хоть и не из "гречанок" перевелась, но отбиралась для нашей школы не без их помощи. В общем, бонусов от "гречанок" поимели в разы больше, чем ожидали.

А начинали-то ведь мы с чего? Исключительно с обнажённого эксгибициониста Василия, то бишь с голого Васи, и это вовсе не намёк на нашего Хренио Васькина, точнее Хулио Васкеса, единственного испанца в нашей попаданческой компании. Полицейский из Кадиса, разбиравшийся с нами по поводу небольшой хулиганской выходки Серёги и в результате вместе с нами и провалившийся в античные гребеня. Спасибо хоть, в форме и при табельной пушке, иначе звиздец бы нам тогда настал сходу. Хотя, и так-то любой из нас на тот момент предпочёл бы арест и привод в испанский полицейский участок, пускай и со всеми вытекающими, чем то, во что мы вляпались. Да только кто же нас спрашивал? Серёга Игнатьев — московский офисный планктонщик и пародия на мальчика-мажора, но с образованием геолога, евонная Юлька — студентка пединститута, к нашему счастью, не с какого-нибудь лингвистического факультета, а с исторического. Володя Смирнов вообще автослесарь после ПТУ, правда, срочную хотя бы служил в разведроте, Наташка евонная студентка лесотехнического. А я, Максим Канатов — инженер-технолог и старший мастер участка металлообработки одного из подмосковных заводов. Серьёзного, не какой-нибудь шарашкиной конторы, но много ли от этого было толку в Испании сто девяносто седьмого года до нашей эры? Ага, съездили в отпуск в Испанию, называется.

Не повези нам тогда с трудоустройством — не спасла бы нас в конечном итоге и пушка Хренио. Но клану Тарквиниев, олигархического семейства в финикийском Гадесе, как раз солдаты-наёмники требовались, за которых мы и сошли. Послужили нанимателям в Испании, затем в Карфагене, где нам наконец пригодились и наши современные знания. Выслужились, короче, из пешек хоть и в лёгкие, но уже фигуры. Мы с Васькиным как раз тогда, будучи холостыми, и семьями обзавелись, женившись на хроноаборигенках. Один парень, которого я по утрам в зеркале наблюдаю, когда бреюсь, ещё и весьма удачно. Как ни хотелось бы мне считать, что своей дальнейшей карьерой я обязан прежде всего своим способностям и заслугам, а потом уж только тому, что Велия, моя супружница, оказалась дочкой наследника главы клана, боюсь, что истина где-то между серединой и родством. Ну, потом снова в Испании дела пошли, дав на выхлопе мелкое царство в Лузитании.

Дальше пошла и колониальная экспансия за морями. Ну, колонии-то по размеру смешные, греческих колониальных полисов не превышающие, ну так по метрополии ведь и колонии. Два острова на Азорах составляют нашу Атлантиду, два из Островов Зелёного Мыса — наши Горгады, кусочек на юго-востоке Кубы и Барбадос — нашу Антилию, остров Сан-Томе — нашу Гвинею, Фернанду-ди-Норонья — нашу Бразилию, а кусочек территории в районе современного Кейптауна — нашу Южную Африку. Есть Маврикий, есть Мадейра, есть кусочек на юге Мадагаскара, есть даже не колония, а военно-морская и торговая база на Цейлоне, а Ремд, мой младший, как раз отправился с компанией основывать колонию на Сейшелах. Ну, все эти наши колонии, строго говоря, не наши и даже не царька нашей метрополии, а тарквиниевские, эдакие своего рода этрусско-турдетанские Вест-Индская и Ост-Индская компании, но и мы в них акционеры не из последних. Я по совместительству ещё и главный промышленный буржуин. Если нужны традиционные для античного мира заморские диковинки — это к самим Тарквиниям, потому как их монопольная делянка, но если промышленная продукция интересует — это ко мне. На местах — можно и через моих сыновей или управляющих мануфактурами, по радиосвязи им со мной согласовать вопрос недолго. Хайтека не просите, если вы не от Тарквиниев, но по традиционным для текущей эпохи промтоварам — любой ваш каприз за любую свободно конвертируемую в античном мире валюту, честное буржуинское.

Ведь странно было бы иначе, при таком удачном старте в самом начале. Попали в сто девяносто седьмом, а нынче на дворе сто семьдесят первый — обратный отсчёт идёт, потому как не родился ещё Распятый. Четверть века, короче, в античном мире обитаем. В Луже римская Республика гегемонит, а мы за её пределами для себя и своих налаживаем жизнь поприличнее. Дети выросли, сами семьями обзавелись, внуки пошли — есть нам для кого стараться. Мир вокруг нас суров, палец в рот не клади, а посему и наш социум тоже милираристский, и обучаем мы нашу молодёжь соответственно. Когда Ремд себе Лирэйну свою в невесты выбрал, претензия у Велии к ней была только одна — что она не Диона. Та только из школы выпускается, у неё ещё кадетский корпус впереди, два года ещё ждать её пришлось бы, а всё достоинство — что дочурка препода наших юнкеров по организации и тактике эллинистических армий, некоего Г. Барки. Нет, Ганнибал Тот Самый помер в сто восемьдесят третьем в Никомедии, и хватит с вас этого официоза, если у вас не та форма допуска. Мало ли в мире однофамильцев, и мало ли в нём внешне похожих друг на друга людей? Оставьте старика и его семью в покое, короче, у них была трудная жизнь. Девка хороша, не спорю, и едва ли в кадетском корпусе подкачает, но раз мой младший выбрал Лирэйну, и кроме происхождения никаких других претензий к ней не нашлось, его выбор разумен. А значит, прения окончены, и вопрос закрыт. У меня в семье заведено так, и ни разу ещё об этом не пожалел. И Диона Барка без достойного жениха не останется, потому как молодёжь в нашем кадетском корпусе — отборная.

2. На дальнюю перспективу

— Я надеюсь, ты не начала ещё нести эту чушь школоте? — спросил я, дочитав черновик юлькиной лекции про авиацию, весьма пафосной и обещающей в ближайшие годы чуть ли не полную перемену образа жизни, — Ладно эти безмозглые идиологи нашего прежнего мира, ладно эти безответственные болтуны-журналюги, даже вообразить себе не способные ни всей глубины своей безграмотности и некомпетентности, ни последствий от своей дурацкой болтовни. Но ты-то у нас всё-таки историчка или куда? Что тебе опыт той нашей новейшей истории подсказывает?

— Ну Макс, ну это же не космос. Там — да, ты мне это объяснил, погорячилась я тогда с ним, не подумав и не спросив заблаговременно, но с авиацией-то какие проблемы? У вас ведь уже реально летают эти ваши крылатые мопеды.

— Так в том-то и дело, Юля, что именно мопеды — тут ты, как ни странно, даже и утрировала не настолько, чтобы переврать общий смысл. Но насколько ты въехала в него сама? Мотодельтаплан — это аналог именно мопеда, годного на то, чтобы попонтоваться, но ни разу не транспорта. Взлетел, преисполнился восторгом, поглядел на копошащуюся внизу массовку свысока, раздулся от ощущения собственной возвышенности над всей той наземной мышиной вознёй, ну и приземлился — ага, хорошего понемногу, и нехрен тут от прозаичной реальности отрываться. Прогулочно-развлекательные покатушки, если будем называть вещи своими именами, — резюмировал я ей, когда она отсмеялась, — Ну и вот кто тебя за язык тянет? Какое тут в звизду покорение воздушного океана? Как в космос наша прежняя цивилизация реально только самый кончик носа высунула, так же и мы сейчас в воздух. Единственная только разница, что тут мы на полвека и без реальных предпосылок к дальнейшему серьёзному прогрессу, судя по реалу, не застрянем. Но и для семимильных шагов возможности у нас явно не те, так что полегче, Юля, на словесных виражах. Зачем будить несбыточные ожидания, обещая невыполнимое? Как был дискредитирован космос в том нашем прежнем мире, и как смешны были попытки болтунов распиарить его вновь по второму кругу, понтуясь всё теми же самыми так и не переплюнутыми достижениями полувековой давности, ты знаешь и сама. Не нужно нашим потомкам такого же конфуза и с авиацией, когда распиаренные надежды не сбываются, и неизбежному разочарованию в них реально противопоставить нечего.

— А в чём трудности с авиацией? В реале же были именно семимильные шаги.

— Трудности — в нашем здешнем реале. Шелк — дефицит, люминий — дефицит. И методички у нас только вот на эти мопеды, да на мелкие авиетки, не сильно лучшие ни по грузоподъёмности, ни по радиусу действия. В пределах острова — без проблем, с острова на остров — ну, на соседние если только. Ни массовости, ни дальности, ни грузооборота.

— И в чём тогда вообще смысл от этих мопедов? — до Юльки наконец-то дошло.

— Для пассажира — в восторге и понтах, если не считать очень особых случаев с экстренной переброской в пределах радиуса действия кого-нибудь из очень немногих и уж точно очень неслучайных людей. А для пилота, отвечающего не только за себя, но и за пассажира, это набор лётного опыта с привычкой не поддаваться эйфории и не лихачить. На серьёзный воздушный транспорт у нас методичек нет, конструктивные ошибки из-за этого неизбежны, и люди из-за этих ошибок будут падать и биться. И хотелось бы, чтобы бились поменьше. Пропаганда, Юля, завлекает романтиков, а там нужны педанты.

— А какой воздушный транспорт ты считаешь серьёзным?

— Грузопассажирский авиалайнер, естественно. О реактивных, само собой, речи не идёт в принципе, аналог Дугласа С-47 для нас тоже из области ненаучной фантастики, а вот на какое-то подобие "Ильи Муромца" в дальней перспективе замахнуться можно.

— Большая этажерка типа кукурузника? А почему тогда в дальней перспективе?

— Ну, во-первых, методичка по авиеткам не предусматривает масштабирования конструкций до полноценного грузовика, да ещё и дальнобойщика, и там всплывёт масса тонкостей, которые придётся постигать опытным путём. А во-вторых, мы ведь работаем с дизелем, а на самолёт нужен бензиновый движок. Мотодельтаплан для покатушек в малом мотоциклетном типоразмере движка такую замену прощает. Я допускаю, что простила бы и этажерочная авиетка — в конце концов, полноценных авиационных в нашем понимании моторов в начале двадцатого века банально не было. Но серьёзный самолёт такого юмора уже не оценит. А для нас предпочтительны именно дизели.

— А почему, кстати?

— Мы бы с удовольствием, но где заправляться будем? Бензина-то ведь ни одна сволочь ни разу ещё не предложила. Даже по спекулятивной цене, представляешь? — наша историчка рассмеялась, — А на спирту он мощи нужной не выдаст, да и не любит люминь спирта, разъедает он его.

— Разве? А я помню, в каком-то старом фильме у летунов бензин кончался, так они, кажется, то ли коньяк, то ли вообще виски из бутылки в бак доливали.

— "Большая прогулка", что ли? Ну да, было там что-то такое. Но во-первых, это кинокомедия, а на самом деле авиадвижки к горючему требовательны. А во-вторых, жить захочешь, так наплюёшь на ресурс движков, лишь бы до аэродрома дотянуть. То бишь как экстренная мера прокатило бы, только не бутылка, конечно, на такую махину, а канистра, не меньше, но как штатное горючее для люминевого движка спирт не пойдёт. Дизели и на растительном масле работают, если на него отрегулированы, для запуска только бодяжим спиртом небольшую порцию, и это для нас принципиальное преимущество, пока нет ещё своей нефтянки и нефтеперегонки. Но на серьёзном самолёте так рисковать, который хрен спланирует в случае отказа движка, как-то очень не хочется.

— Вы из-за этого нацеливаетесь не на самолёты, а на дирижабли?

— Это одна из причин. Есть прототип движка, который только масштабировать до нужной мощи, а его недостатки для дирижпомпеля не критичны — не рухнет в случае отказа, а многие поломки можно починить даже прямо в полёте. Во всяком случае, спецы по дирижпомпелям дизель одобряли. То бишь и движок на него не за горами, и работать он на дирижпомпеле будет в щадящем режиме, а не как на самолёте, и от нефтянки мы не зависим, а к этому добавь ещё и радиус действия. Океаны же пересекали без дозаправки в штатном рейсе со штатным грузом, когда самолёты ещё и мечтать о таком не могли. А мы как раз на этом примитивном этапе застрянем очень надолго, потому как у нас ни разу не двадцатый век на дворе. Да, нужно ещё много чего из оборудования, нужна масса тех же шёлка и люминя с каучуком, нужны эллинги подлиннее и повыше самолётных ангаров, и нужен водород в конских количествах, потому как и летучий же он, сволочь, хрен чем его удержишь, и выпускать его иногда приходится, и я не уверен, что этого удастся избежать откачкой. В реале, по крайней мере, этим заморочились только после перехода на гелий, который был во много раз дороже и дефицитнее.

— Настолько, что ты на него даже не рассчитываешь?

— Уж точно не при нашей жизни. Нам до уровня развития веймарских фрицев не дотянуться, а ведь и они гелия не потянули и потянуть даже не надеялись. Ты в курсе, что тот самый "Гинденбург", примера которого все так шугаются, когда о дирижпомпелях на водороде речь заходит, по исходному проекту рассчитывался на гелий? Его тогда только Штаты в товарных количествах производили, и договорённость о поставках была с ними. А тут — бац — Алоизыч со своими партайгеноссен к власти приходит. Нате вам санкции за ваши нацистские закидоны — ага, хрен вам теперь, а не поставки гелия. Вот тогда проект в ходе постройки и переделали на водород, потому как даже при всех нацистских амбициях о своём гелии фрицы и не помышляли. Ну так а нам тогда на что рассчитывать?

— Макс, а ты не боишься, что и с вашими дирижаблями то же самое будет, что и с этим "Гинденбургом"? Это же водород! Бомба же зажигательная какая-то получается.

— Конечно, побаиваюсь, но какие альтернативы? Теоретически возможен метан, он легче воздуха вдвое, а водород — в четырнадцать раз. Разница в подъёмной силе в семь раз не в пользу метана. Представляешь, какая дура нужна будет для подъёма небольшого груза? И при этом он тоже горючий и взрывоопасный. Ну и какой смысл?

— Тогда, конечно, никакого смысла.

— Ну так то-то и оно. Поэтому реальной альтернативы водороду я не вижу. Если с развитием нефтянки и нефтеперегонки наладится, будем пробовать получать пропилен и флегматизировать водород им. От горючести-то он водород не отучит, но вероятность его возгорания от случайной искры снизит на порядок, а достаточно его для этого в смеси два процента — считай, в подъёмной силе не теряем.

— Так фрицам, вроде, это как-то не очень помогало?

— У них этого не было. Это очень недавняя была разработка — на форуме, где я участвовал в дирижаблесраче, ссылку на статью про это дело кинули в десятом году. Так что кайзеровским, веймарским и нацистским фрицам знать об этом было неоткуда, и они честно рисковали на чистом водороде. Но из нескольких случаев попадания в цеппелины молнии в полёте к пожару привёл только один, а во всех остальных случаях было только местное оплавление дюралевого каркаса. Случай с "Гинденбургом", конечно, нашумел, но там была и версия теракта с часовой миной, убедительно так и не опровергнутая. Как тут решать, в счёт он или не в счёт? "Граф Цеппелин" дольше и больше летал, и хоть бы хрен ему. Если по мне, так грамотно построенный дирижпомпель на водороде с хорошим грамотным экипажем по всей совокупности факторов не сильно опаснее самолёта.

— А самолёты, если я правильно тебя поняла, требуют развитой нефтянки ради бензина, который для них нечем заменить?

— Главное даже не это. Полноценный рейсовик ёмкостью с автобус мы осилим тоже очень нескоро, и в небольших объёмах нефтянка может подоспеть даже раньше, чем тот автобус. Главное — это дальность. Перелёты на этажерке между Азорами и Мадейрой, допустим, я себе представляю, но как прикажешь летать с них на Кубу или на Капщину, не говоря уже о Мадагаскаре, Маврикии и Цейлоне?

— А если гидросамолёт типа летающей лодки?

— С посадкой в море, заправкой с морского судна и последующим взлётом? Так на океанские волны садиться, знаешь ли, удовольствие сильно ниже среднего. И взлетать с них как-то тоже не фонтан. Боюсь, это будет поопаснее, чем летать на дирижпомпеле. И ещё момент — в Индийский океан на дирижпомпеле можно лететь по прямой. Ему на весь полёт горючего хватит, так что обойдётся и без посадок. А гидросамолёту с его посадками только на воду придётся огибать Африку, как и морскому судну. Так что для Ост-Индии нам уже без дирижпомпелей не обойтись, для Вест-Индии тоже проблематично, а осилим мы только что-то одно. Или дирижпомпели, или самолёты. И того, и другого не потянем. По крайней мере, в оборзимом будущем, за которое можно хоть как-то ручаться.

— Так, значит, самолётами тогда в самом деле воображение детворе разжигать не время, — признала Юлька с большой неохотой, — Тогда, значит, перепишу на дирижабли.

— Юля, и про них тоже не надо в этих твоих восторженных тонах типа "мы все скоро будем летать и покорим воздушное пространство". Во-первых, ещё очень нескоро, а во-вторых, далеко не все, и не надо обманывать мелюзгу несбыточными обещаниями. Всё, что я уже могу твёрдо гарантировать, это наращивание количества вот этих самых, как ты выразилась, крылатых мопедов, на которых — да, хоть раз в жизни, но прокатится каждый. Кто-то и два раза, кто-то и три — за отличную учёбу и примерное поведение, скажем так. А кто поступит в кадетский корпус и окончит его, тот научится и пилотировать. Вот это мы обещать мелюзге можем без обмана, и это для неё уже чудо на уровне предела мечтаний. Ну так и хватит пока заманух на ближайшие годы, так что убери-ка ты лучше и покорение воздушного пространства. Не надо этого пафоса, когда реально туда высовывается только самый кончик носа. Сделай лучше упор на то, что означенный кончик носа они высунут в воздух первыми среди всех своих сверстников, потому как в других колониях нескоро ещё появятся и эти мотодельтапланы, а в метрополии они не появятся вообще. Пусть пока-что свою избранность посмакуют, а ничего большего обещать не нужно. Если сможем больше — сделаем больше, чем обещали, и пускай тогда за нас и говорят наши реальные дела, а не дурацкие пафосные речи с фанфарами.

— Так это что тогда получается, и о дирижаблях детям вообще не говорить?

— Говорить-то можно, обещать не надо. Можно сказать им, что есть такая идея с использованием подъёмной силы водорода, и когда-нибудь, возможно, её удастся в жизнь воплотить, но это дело представляется пока настолько сложным и дорогим, что рано ещё говорить о каких-то конкретных сроках и нельзя рассчитывать на какую-то массовость. В общем, давай не будем уподобляться агитахтерам Хруща, обещавшим детям звездолёты с атомным движком и возможности полётов на них к дальним планетам, а затем и к звёздам чуть ли не для каждого из них. Для нас сейчас и с дирижпомпелями задача по сложности сопоставима, так что давай-ка мы лучше поменьше пообещаем, а побольше сделаем.

— А в чём там прямо такая уж космическая сложность?

— Окромя материалов и промышленных мощей ещё и в том, что ни у меня, ни у твоего Серёги, ни у Володи фамилия ни разу не фон Цеппелин. Если по мотодельтапланам у нас есть неплохая методичка Клименко с Никитиным, и результат, как видишь, налицо, а по авиеткам такого же плана методичка Кондратьева с Яснопольским, то дирижпомпель нам собезьянничать не у кого. Есть только обзорного характера книжки Ионова и Арие со многими полезными нюансами, но без методики расчётов и проектирования.

— То есть, даже труднее, чем большие самолёты по методичке маленьких?

— Да, в плане прикладной теории трудностей больше, а компенсируются они для нас только меньшей опасностью экспериментов — неправильно спроектированный пузырь либо не взлетит, либо покажет свои недостатки в первых же полётах ещё на привязи — это не спасёт нас от экономических убытков, но человеческие потери маловероятны, потому как от самых грубых ошибок ранних разработчиков Ионов и Арие нас предостерегли, и за это им большое спасибо. С учётом этого по сравнению с тяжёлыми самолётами где-то то на то и выходит — у нас меньше заделов, зато мы можем смелее экспериментировать. Все ограничения — только технического и экономического характера.

— Но если ты считаешь дирижабли осуществимым, почему тогда не допускаешь их массового использования?

— Так насколько массового-то? Грузопассажирских цеппелинов были единицы, и если бы не война, то сильно сомневаюсь, чтобы кайзеровская Германия сподвиглась на ту сотню с гаком, которую выпустила в реале. Думаю, что пару-тройку десятков от силы. И это, заметь, на десятки миллионов фрицев и уровень промышленного развития начала двадцатого века. Один дирижпомпель на пару миллионов населения — это массово? А мы слабее той кайзеровской Германии на три порядка, и для нас дирижпомпельная программа сопоставима с ракетно-космической для серьёзных современных государств того нашего реала. Потянули её там только тогдашние сверхдержавы. Мы тут сильно на сверхдержаву смахиваем? Нет, напыжиться-то можем, дурное дело нехитрое, но боюсь, лопнем, а этого как-то ну уж очень не хочется.

— Ну Макс, я же не говорю, что прямо сразу. Вы же начнёте строить наверняка с маленьких — ну, типа надувной колбасы с корзиной и мотором.

— Нет, Юля, как раз вот этой глупости мы уж точно делать не будем. Не потому, что так уж сложно, а потому, что пустая трата времени, сил и ресурсов на тупиковое для нас направление. Нам ведь что в перспективе нужно? Трансокеанский рейсовый автобус и грузовая фура как минимум, а не легковушка. А это уже однозначно жёсткий цеппелин, а никакой не мягкий надувной пузырь. Поэтому и ту легковушку, а точнее — микроавтобус, который послужит для них конструктивным прототипом, мы тоже будем проектировать по жёсткой цеппелиновской схеме, хоть она и нерациональна для малого типоразмера. То бишь это один хрен будет жёсткий цеппелин, только относительно небольшой. Но больше раза в полтора, если не во все два, а сложнее и дороже на порядок, чем равноценный ему по дальности и грузоподъёмности простой мягкий.

— И это только ради экспериментов?

— Не только, конечно. Сам по себе он потом пригодится в качестве экстренного членовоза для ВИП-персон. То бишь люди будут его видеть, включая и детвору, пока он будет строиться, испытываться и обкатываться экипажем в тренировочных полётах, но с покатушками на нём будут обломаны. Поэтому нельзя их им и обещать. Ну, строители в порядке исключения по одному разу — тут я установившуюся традицию не нарушу. А так он будет служить только членовозом. Для Фабриция, если ему понадобится посетить нас в Нетонисе, для генерал-гауляйтера, если он вызовет его на срочное совещание, для меня, если дела в Испании потребуют моего присутствия, или для тебя, если без тебя никак не обойдутся в школах Оссонобы.

— Ты ещё и мне предлагаешь летать на этой водородной бомбе?! — аж взвизгнула Юлька, — Сам на ней летай, если адреналина не хватает!

— Опять двадцать пять! — я расхохотался.

В Испании вопрос о пропаганде технического прогресса не стоял. Только этого там ещё не хватало, когда за пограничной речкой расселся наш самый большой, глазастый и ушастый, а главное — очень завидючий друг! Нервировать его нам не с руки, пусть себе и дальше спит зубами к стенке, в этом состоянии мы все хорошие, и Рим — не исключение. Но в Нетонисе шифроваться не от кого, и дозированную популяризацию науки и техники мы охотно допускаем и в трудящиеся массы. Дозировать её приходится для того, чтобы не порождать и не нагнетать несбыточных надежд, а тем более ожиданий, и этим же и стиль подачи материала определяется. Ведь классическая-то ррывалюционная ситуёвина, когда низы могут, но не хотят, а верхи хотят, но не могут, в каких случаях наклёвывается? А вот как раз от обманутых ожиданий. Верхи сдуру наобещают таких благ, которых обеспечить не в состоянии, а низы сдуру губу на эти обещания раскатают, а как подойдёт срок — ага, не гребут ваши трудности, извольте-ка ответить за базар. Ну так поэтому и нехрен языком болтать, если ответить за базар не готов, а для этого думать надо башкой, чего вещаешь.

И хуже всего, когда некомпетентные и безответственные агитахтеры с лихим апломбом выполняют заказ точно таких же идиологов. Вот тогда и начинают обещать и яблони на Марсе, и караваны ракет от звезды до звезды. И ладно бы только в фантастике, жанре художественном, но ведь и научпоп всё туда же ломанулся как наскипидаренный. Млять, Гагарин ещё на химической ракете на орбиту не слетал, а идиоты уже об атомных звездолётах талдычат, не у каждой десятой семьи личный наземный драндулет, а им уже личные аэромобили обещают. И как тут выполнишь всё, что понаобещали эти идиоты?

И когда вырастает то поколение, которому с детства канифолили этим мозги, а на деле всё это не только не выполнено, но и предпосылок к скорому выполнению в упор не просматривается, то как оно это воспринимает? Естественно, как обманутые ожидания. Ни голода, ни войны, ни бедствий особых, но ррывалюционная ситуёвина — как с куста на ровном, казалось бы, месте. Ну так а какой частью спинного мозга думали идиологи? Да, интуазизм масс, особенно молодёжи — штука весьма приятная и полезная, да и разжечь его оголтелой пропагандой не так уж и трудно, но без поддержки он иссякает, и хрен поможет тут уже бла-бла-бла без подтверждения реальным делом. Вот этого и нельзя допускать, и пусть уж лучше того интуазизма будет меньше, зато поддерживать его будет чем. А иначе ведь бомба замедленного действия выйдет, которая рванёт, как это нередко и случается, в самый неподходящий момент. На хрен, на хрен!

Я ведь упоминал уже, как Волнию и его однокашникам во время их армейской стажировки объяснял, во сколько раз этот космический пафос делить надо, которым их в городе Юлька напичкать успела? Винить тут её не за что, сам не предусмотрел и заранее не предостерёг, а она, само собой, дождавшись наконец-то контингента, с которым можно и не фильтровать базар, какими штампами ей в прежней жизни мозги засрали, те на них и вывалила. Я только тогда и въехал, какая засада может образоваться, если на самотёк это дело пустить. Когда мы с полудизелем экспериментальным возились, то не пиарили его по другой причине — дело ведь было в Лакобриге, и нельзя было допустить палева. Сказали работягам, что есть такая идея, сослались на якобы утечку информации от гребипетских жрецов — типа, не знаем сами, правда это или звиздёж, но хотим проверить. А производя уже в Нетонисе штатные морские полудизели руками всё тех же работяг из Лакобриги, не было уже смысла пиарить им то, что они знали по тому экспериментальному образцу. На дизель только детали и узлы отдельные тогда с Володей отрабатывали — нечего там было ещё пиарить, а потом наш первый поток юнкеров на выпуск пошёл, и тут наша историчка как раз и наметила волей-неволей эту проблему. Ну, спасибо хоть, в малых масштабах, так что и купировать было нетрудно.

Юнкера у нас в Нетонисе в суть посвящены, и перед ними на Гребипет валить источник наших знаний уже не нужно, но школота ихней формы допуска ещё не имеет, а учебная программа семилетки — единая. Разница в том, что в Нетонисе мы прогрессорство не шифруем. Но пиарить покорение Атлантики, которое состоялось задолго до нас и без наших моторных судов — смешно ведь было бы, верно? А полудизель тут уже не сильно изменил ситуёвину, хоть и облегчил работу мореманам. На чём тут пафос нагнетать? Вот если бы я трактор полудизельный мог для каждого крестьянского двора по приемлемой цене предложить, тогда — другое было бы дело. Но чего не могу, того не могу. Серийно я оружие только индивидуальное гоню и ему подобную продукцию, а всё, что посерьёзнее и посложнее — это единичное и мелкосерийное производство сродни космическому, то бишь единичные экземпляры или малые партии на коленке по космической себестоимости. Ну, это я утрирую, конечно, но реальная ситуёвина — примерно посерёдке между такой и той, которой мне бы хотелось. Для судостроения это нормально, а вот тракторостроение уже на порядки большую массовость предполагает, которую мне и в оборзимом будущем ещё не осилить, а посему я их и не пиарю. Нахрена же людей зря разочаровывать? Вот когда я его сделаю, да дешёвое производство налажу, тогда уж и за фанфарами не заржавеет.

Так же и с этими мотодельтапланами. Да, ново, интересно, но выхлоп-то какой от нескольких штук? Игрушка же по сути дела развлекательная. Хрен ли это за транспорт такой воздушный, на котором и до ближайшей Санта-Марии дотянуть проблематично? А в посёлок радистов на озере Фогу новую вахту забрасывать и старую забирать — вопрос на будущее прорабатывается, но это дело узкослужебное и трудящимся массам не особенно интересное. Для них — только покатушки, на что я и дал Юльке "добро" в плане пиара. И опять же, сперва сделали, никому их заранее не обещая, а пиарить начнём только теперь, когда уже о расширении охвата речь можно вести. А дирижпомпели — это ещё и нескоро, и уж точно не массово. Только применительно к ним и можно будет говорить о каком-то покорении воздушного пространства. Но кто его покорять-то будет? Азорский крестьянин уж точно не скажет "мы летаем через океаны", потому как лично он через них не летает и никогда не полетит. Летать будут лётные экипажи и крайне немногочисленные пассажиры из числа непростых и неслучайных. А для народа — разве только редкие покатушки вокруг острова типа тех, которые на полудизельных судах устраиваются. Экипажи тренироваться должны ведь, ну так почему бы и народ заодно не покатать? Такого же плана можно и на дирижпомпеле организовать мероприятие, совместив с тренировочным полётом экипажа. Но это разве транспортировка? Это, опять же, покатушки, и даже о них можно будет хоть что-то говорить только тогда, когда уже вступит в строй первый полноразмерный лайнер. А до тех пор лучше промолчать. Раздражает ведь людей отсутствие обещанного, а не того, чего им никто и не обещал.

А основной транспорт, естественно, морской. На нём все сюда и прибыли, если не считать ту детвору, которая здесь уже и родилась. И моторного пока мизер. В основных вест-индских флотилиях не все ещё суда моторные, между Нетонисом и Мадейрой только два моторных судна регулярные рейсы совершают, между Мадейрой и Оссонобой вообще пока одно, да на Мадейре дежурное базируется на случай экстренной ВИП-надобности. А основная масса плавсредств — парусная, как и встарь. Но тут уж хотя бы подвижки видны к улучшению ситуёвины, о котором поэтому и можно уже говорить смело.

На обед к нам Володя с Наташкой зашли. Ихний Шурик таки на Цейлон службу тащить распределился, так что помимо официоза мы получаем и информацию от очевидца и участника тамошних событий. Я ведь рассказывал о нашем плавании туда для установки контакта с местными и налаживания торговли? И об основании нашей базы в Говномбе… тьфу, Негомбе тоже? Собственно, на ней он и тащит службу кроме своих вахтовых смен в фактории столицы синхалов Анупадхапуры. Как я уже упоминал, мы ожидали там скорой войны с южноаравийскими бармалеями, которым наша торговля индийскими ништяками начала подрывать их привычные сверхдоходы от посреднической спекуляции. К счастью, нам удалось выиграть время, а Тарквинии в лице Фабриция и его отца, главы клана, а по совершенно случайному совпадению ещё и моего тестя, проявили полное понимание той критической ситуёвины, и первый контингент со свеженазначенным генерал-гауляйтером Тапробаны, архитектором и несколькими парами нашего молодняка отправился туда, не дожидаясь нашего возвращения с полным отчётом. Таким образом, сразу же установилась ритмичность ежегодных плаваний двух Индийских флотилий по образцу португальских Индийских армад известного нам реала. Там же иначе и нельзя, если хочешь ежегодных поступлений, потому как всё путешествие в оба конца длится полтора года.

Главный же выигрыш оказался в том, что такой прыти от наших бармалеи даже не ожидали. Разведка доносит им о появлении откуда-то с юга каких-то атлантов, как мы и представились на Цейлоне, дабы не палить того, что мы испанцы, затем о том, что эти атланты заключили союз с синхалами, побили враждебных им тамилов, обосновались на западе острова и отбыли обратно, оставив на своей базе только местные кадры. Ну и как на это реагировать, когда непонятно, как это отразится на местной торговле и отразится ли вообще? По уму — выждать и понаблюдать. И тут на следующий год прибывает новая экспедиция, вооружает набранных ранее сипаев и усиливает их полусотней своих бойцов, имеющих и громовые трубы, после чего, завершив торговлю, снова отбывает восвояси, а оставленный на базе гарнизон приступает к строительству солидной крепости. И только после этого выясняется, что птолемеевские греки сокращают свои закупки в аравийских портах по причине нераспроданности прошлогодних товаров. Это как понимать? Всегда же всё расхватывали и просили добавки! А греки что объяснят, если им самим никто ни хрена не объяснил, а просто заказано меньше обычного? Ага, без объяснения причин — не вашего ума дело, типа, божественному Птолемею виднее! Короче, восточная деспотия так заигралась в своё величие, что перехитрожопила сама себя. О такой редкостной удаче мы и не помышляли. Это же ещё один выигранный год! Тот самый, в который там и крепость ещё не достроена, и гарнизон в полцентурии наших, потому как центурия сипаев не в счёт — хоть и вооружена уже, но по выучке ещё доброго слова не стоит.

Два плюс два советники царька Химьяра складывать умели, и предположение о связи снизившегося спроса Гребипта на индийские товары с новоявленными атлантами на совещании у царька прозвучало, но предположение — это ведь ещё не полная уверенность, а незавидная судьба побитых нами флотилии и войска тамильской Пандьи предостерегала от слишком уж скоропалительных решений. А ещё — зависимость Химьяра от Хатабана, о которой мы не были в курсе, а точнее, Юлька считала её чисто номинальной. А оказалось, что зависимость вполне реальная, и царёк Химьяра не уполномочен самолично принимать решения о войне, а обязан согласовывать внешнюю политику с царьком Хатабана. Палка о двух концах выходила. С одной стороны, если верховный хатабанский властитель решит воевать, дело предстояло иметь с объединённым флотом Хатабана и Химьяра, но с другой — наши снова выигрывали время. Не имея твёрдой уверенности в том, что экономические беды исходят именно от атлантов, царёк Химьяра не рискнул втравливать в сомнительное дело сюзерена, и вопрос отложился ещё на год. А тем временем в Говномбу прибыло уже шесть наших судов, три из которых остались в качестве местной эскадры, а гарнизон базы составил полторы центурии тарквиниевских наёмников и три центурии сипаев. Возросла, естественно, и огневая мощь. А поскольку об изменениях в раскладе благодаря наличию у нас радиосвязи Тарквинии узнали своевременно, следующая флотилия тоже составила не три судна, а шесть. И на следующую осень, прибыв на Цейлон, ещё три остались на базе.

Короче, к тому моменту, как ихний самый главный бармалей получил наконец достоверные сведения, что вредящие прибыльным спекуляциям исчадия злых иблисов — не кто иной, как именно эти новоявленные атланты, и решение о морском походе было им принято, крепость Говномбы уже достраивалась, её гарнизон насчитывал две с половиной центурии наших испанцев и пять центурий сипаев, а её эскадра — шесть моторных судов с пушками, и было это три года назад. Надо отдать бармалеям должное, они не перебздели, и Первая Аравийская началась с показательного избиения и потопления арабского флота с десантом. В принципе это можно было сделать и в море, но тогда, как и в нашем случае с тамилами, немалая часть бармалеев наверняка спаслась бы бегством. Поэтому, встретив их в море, наша эскадра изобразила отступление к лагуне Говномбы, подманив бармалеев прямо под огонь крепостных орудий. А те наглядно продемонстрировали, почему в эпоху парусного флота известного нам реала считалось, что одна пушка на берегу стоит целого корабля. По сути дела это был банальный расстрел. А за ним последовал уже карательный рейд вдоль побережья Хатабана и Химьяра с бомбардировками, погромами и грабежами всех морских портов, дабы царьки подумали и осознали всю глубину своей неправоты.

Для царьков-то ихних наглядность не та, потому как столицы у них не в портах, а в оазисах на удалении от берега, в которые наведаться с визитом силёнок у десанта явно не хватало, но удар по самому святому, то бишь по кошельку — он ведь всегда ниже пояса. А чтобы он был ещё доходчивее, на обратном пути наша Индийская эскадра навестила и подвластный Хатабану остров Сокотра с его промыслом чёрного жемчуга и драконовыми деревьями, родственными горгадскому и канарскому. Добытый жемчуг, естественно, был изъят в счёт репараций, как и запас драценовой смолы, сами драгоценные деревья рубить не стали, но предупредили, что в другой раз не заржавеет и за этим, если царёк Хатабана не возьмётся за ум. Для ещё большей доходчивости аккуратно выкопали и увезли с собой в горшках молодые деревца, которым вполне подойдёт и климат юго-запада Мадагаскара. Наказали, короче, царька и в разовом порядке, и в долгосрочном, лишив его монополии на смолу драцены. Местных не обижали, они там преимущественно индийские дравиды, и с ними наши дравиды-сипаи без переводчиков объяснялись. Выяснилось, что основная их масса даже и не индуисты, а потомки ранней волны беглецов от ариев. У них и выяснили, кстати, что есть на острове и мирра, и ладан, как и по всему югу Аравии, но низкосортные породы, так что нет смысла брать посадочный материал. Самый лучший ладан поставляет Хадрамаут, который к востоку от Хатабана и не подвластен ему даже номинально, мирра самая лучшая и вовсе не аравийская, а сомалийская горная, а бармалеи Химьяра ей только спекулируют. То бишь, с одной стороны, вопрос с посадочным материалом самых лучших и самых дорогих в Луже благовоний откладывается, но с другой, ни Хадрамаут, ни Аксум ни разу не конечные продавцы, их навар не столь велик, как у спекулянтов-посредников, а значит, и цена вопроса будет не столь велика. Тут уже явно не военные операции светят.

Шурик володин там как раз центурией десантной командовал, так что сведения из первых рук, без какой бы то ни было цензуры. Два года назад на Тапробану доставили ещё половину центурии, доведя таким образом численность испанского гарнизона до трёх полных центурий, а в прошлом году ещё половину, но уже не сверху, а вместо такого же числа ветеранов той кампании, для которых у Тарквиниев найдётся дело и поближе. Они ещё не прибыли, но в пути. Тем же манером производится ротация и опытных мореманов, и артиллеристов, не ослабляющая тапробанскую группировку, но возвращающая часть её ветеранов туда, где они нужнее. Бармалеи-то в ближайшую пятилетку точно не выступят, у них теперь Хадрамаут быковать пытается, а ослабленный Хатабан дружит против него с Сабой, которая нам не интересна по причине отсутствия выхода к морю. Короче, заняты бармалеи мерянием хренами в самой Аравии, и это для них уж всяко актуальнее. Юлька допускает, что и Химьяр может попробовать в самостийность поиграть веком раньше, чем в известном нам реале, но это не наши проблемы, а бармалеев и Птолемеев, и неразбериха у них Тарквиниям только на руку, поскольку повышает спрос на их ништяки с Востока.

— Кстати, Макс, а что тебе известно о Киренаике? — озадачила меня Наташка.

— Греческая колония Кирена к западу от Египта, изначально была независимым полисом, но теперь подвластна Птолемеям. Весь её прибыльный экспорт давно и жёстко монополизирован царской казной. Хвала богам, все вопросы с птолемеевской таможней жрецы Анубиса взяли на себя, и у тестя не возникает трудностей со сбытом им табака и коки. Казна, конечно, в курсе, такой торговли на такие деньги втихаря не провернёшь, но положение у Птолемеев слишком шаткое, чтобы собачиться с влиятельным жречеством.

— Макс, я хотела поговорить не о торговле табаком и кокой, а о сильфии.

— Ну да, он тоже оттуда, и это самый ценный товар киренского экспорта, ну так за него и Птолемеи держатся зубами и когтями.

— Сильфий — это и пряность, и сильный афродизиак, и единственный в античном мире надёжный контрацептив.

— Да, я в курсе, вещь очень полезная. Средняя цена на вес серебра, возможно, и дороговата, но не шёлк же за двойной вес золота и не жемчуг за десятикратный и больше, чтобы этим заморачиваться. Для кого дорого на вес серебра за киренский, пусть покупают персидский и довольствуются им. Знаешь же его? Тот самый, который мошенники иногда норовят подмешать к киренскому. В прошлом году двух таких деятелей в Оссонобе за это вздёрнули высоко и коротко. Да, вонючий, ну так зато впятеро дешевле.

— Кроме того, что вонючий, персидский сильфий и как пряность очень резкий и грубый, и как афродизиак ниже среднего, и как контрацептив очень ненадёжен.

— Ага, по цене и качество. А кто сказал, что шалавы должны кайфовать за малые гроши? Пусть залетают, делают аборты и зарабатывают на них бесплодие — меньше таких будет рождаться в следующих поколениях.

— Макс, не о том речь. Мне фиг с ними, с прошмандовками и их размножением, и фиг с ней, с ценой надёжного контрацептива на вес серебра. Он этих денег стоит. Но что ты скажешь о цене на вес золота? Я не шучу, такой период тоже был. Ещё до македонских времён был случай, когда ливийцы восстали против киренских греков и ради подрыва их экономики уничтожили большую часть растений. Греки были так напуганы, что пытались на плантациях его выращивать, но из этого ничего не вышло — растение не любит тесноты. И тогда киренцы резко сократили заготовку сильфия, пока не восстановилась природная численность растений, и всё это время сильфий ценился на вес золота. И это не выдумки, мы с Юлей наводили справки. С того же самого времени начались и попытки выращивать сильфий вне Киренаики из контрабандных семян, но все они, как ты знаешь, надеюсь, и сам, провалились. Не выйдет ничего и у римских агрономов, хотя в их числе будет и сам мэтр Колумелла. И скорее всего, уже к его временам сильфий снова будет цениться на вес золота, если не дороже, поскольку Нерону будет доставлен последний стебель в качестве диковинки, которую он и слопает на пиру, если верить Плинию Старшему.

— А что такого уникального в этой Киренаике, что сильфий не приживается вне её? Климат, вроде бы, обычный средиземноморский. Почвы — ну да, плодородные, но чем они хуже на той же Карфагенщине? Да и у тестя-то растения выросли и даже зацвели, но семян так ни хрена и не дали. Какого рожна ему ещё не хватает?

— По тем справкам, которые навели мы с Юлей, то же самое выходило и у всех, кто пытался его хоть как-то культивировать. И у балканских греков, и у сицилийских, и у карфагенян, включая и самого Магона Агронома. Скорее всего, проблема в опылителе. Он может быть каким-то особенным и водящимся исключительно в Киренаике. Уникальность её только в изоляции и от Египта, и от Туниса. Эволюция местных видов, в том числе вот этой киренской ферулы и её опылителя, и скорее всего какой-то местной земляной пчелы или шмеля, шла в отрыве от родственных им видов. Растению выгодно монополизировать какого-то специализированного опылителя, который в сезон цветения опыляет только его — все цветки получают пыльцу только своего вида, оплодотворяются и дают семена. Если пыльца чужая — цветок потрачен растением впустую. И такое эволюционное поведение не редкость, оно характерно для многих растений, в том числе и для большинства ферул. Та, которая вонючая, она же асафетида и она же персидский сильфий, в этом смысле скорее исключение, чем правило — опыляется обыкновенной медоносной пчелой и наверняка не одной только ей. Но киренская ферула наверняка избирательнее. Пасеки там у киренских греков есть и сейчас, и у других греков они были, и у Магона Агронома, и у твоего тестя они есть, и у Колумеллы будут. Так что опылять киренский сильфий, по всей видимости, может только какой-то один и исключительно местный вид насекомых. Земляная пчела или земляной шмель, вряд ли кто-то ещё.

— Так погоди, Наташа, я тут что-то не во всё въезжаю. Выгоду для растения ты объяснила, и тут мне крыть нечем. А для муха этого жёлтого полосатого в чём выгода от такой узкой специализации? Сезон же цветения сильфия ограничен?

— Да, примерно с апреля по июнь, как и у персидского. Я поняла твою мысль — у насекомых специализация обычно меньшая, чем у растения, чтобы сохранять способность собирать нектар и с других видов вне сезона цветения своего основного нектароноса. Для самой себя пчеле достаточно и такого разносортного взятка откуда придётся, но для того, чтобы создать запасы мёда своим личинкам, ей нужен обильный источник нектара как раз на сезон откладки яиц, и тот вид растений, который ей такой источник предоставит, будет для неё основным, и их дальнейшая совместная эволюция будет работать на их взаимную специализацию. Растению не нужны левые опылители, приносящие левую пыльцу, а его пчеле не нужны конкуренты, собирающие её нектар, нужный ей самой. До тех пор, пока это не начнёт мешать сбору нектара с других видов для собственного прокорма, пчела с удовольствием будет приспосабливаться ко всем изменениям своего основного кормового растения, направленных на отсечение от кормушки всех её конкурентов.

— Ясно. То есть, от меня ты чего хочешь, муха этого жёлтого полосатого? Само растение тесть, естественно, как один раз скоммуниздил, так и второй раз скоммуниздит, если смысл в этом будет. Ну, я имею в виду его семена. Главная проблема, значит, в этом жёлтом полосатом мухе?

— Ну, в принципе-то нам и искусственное опыление киренской ферулы сделать посильно. Это недоумки античные до опыления не додумались, но мы-то ведь биологию знаем и об опылении в курсе. Поэтому если твой тесть просто повторит на бис прежний подвиг с прихватизацией семян сильфия, нас за неимением лучшего устроит и это, а наши потомки через пару столетий будут нам за это неподдельно благодарны. Но это хлопотно, да и перекрёстного опыления так не организуешь, а нам желательно всё-же генетическое разнообразие, и лучше, конечно, раздобыть и этого жёлтого полосатого муха, как ты его обозвал. И он, кстати, может оказаться и не жёлтым, а и серым, и коричневым или вообще красным. Видов земляных пчёл и шмелей очень много, и мы понятия не имеем, который из них правильный и для нас искомый.

— Короче, наблюдаем, какие пчёлы или шмели садятся на цветки этого сильфия, следим за ними, находим нору, раскапываем гнездо и забираем соты и матку? — спросил Володя, — А в пути кормим нормальным мёдом от нормальных пчёл?

— Там сложнее, — уточнила Наташка, отсмеявшись, — Это не общественные виды в нашем с вами понимании. Есть вообще одиночные, и у каждой самки своя нора со своей кладкой, а есть колониальные с общей норой, но в ней у каждой самки свой собственный отнорок со своим собственным гнездом. То есть, у этих видов нет рабочих и маток, у них каждая самка сама себе рабочая и сама себе матка. Собственно, вот эти гнёзда с медовыми капсулами и отложенными на них яйцами только и нужны, но их желательно побольше — тоже для генетического разнообразия. Но перед этим следует изучить и весь образ жизни этого насекомого, особенно вне сезона цветения сильфия. Где-то может быть подходящий климат, но не оказаться других растений, с которых это насекомое кормится вне сезона, а где-то грунт может оказаться неподходящим для его нор. В идеале нужно воссоздать для растения и его опылителя всю их общую экологическую нишу.

— То бишь сперва выявляем полосатого муха неизвестной заранее расцветки, но пасущегося на известном и интересном нам растении в сезон, когда оно цветёт, выявляем затем всю прочую растительность, на которой он пасётся вне сезона, изучаем тот грунт, в котором он предпочитает гнездиться, и наконец ищем подходящее место под плантации с подходящим климатом и грунтом и завозим туда всю нужную этому муху растительность, и только после этого коммуниздим у киренцев самого муха и семена сильфия и везём на подготовленное место? — резюмировал я то, во что въехал.

— Почти, — улыбнулась Наташка, — Климатическая зона известна, а нужный грунт ваш разведчик-натуралист выяснит сразу же, как только выявит вид насекомого и отыщет его гнёзда. С этого момента уже можно искать аналогичное место у себя и сажать на нём семена сильфия. Дело в том, что ферула киренская, как и вонючая персидская — растение многолетнее и цветёт один раз в жизни через несколько лет после прорастания и отмирает после того, как даст семена. То есть, с момента посадки семян и до момента цветения тех растений, которые из них вырастут, у нас несколько лет времени, за которые мы успеем и всю остальную нужную для насекомого растительность туда завезти. И собственно, после этого только и нужно само насекомое. Даже если мы опоздаем с воссозданием маленькой Киренаики на наших плантациях, и сильфий отцветёт впустую, насекомое не вымрет, если мы компенсируем ему отсутствие цветков вымершего сильфия мёдом или любой патокой. Пчёлы с удовольствием воруют готовый чужой мёд, если им выпадает такая возможность. Несколько сезонов такой подкормки не разорят нас, пока не вырастет новый сильфий из новых семян. Зато переплюнем и Магона Агронома, и самого Колумеллу.

— Тем более, что их и достать не так уж трудно — один ведь хрен идут на экспорт как пряность, — добавил я, — И поскольку до сих пор никто ещё из раздобывших семена не смог развести свой собственный сильфий вне Киренаики, вряд ли таможенный контроль за их всхожестью очень уж строг. Короче, даже с мухом и всем евонным экологическим обвесом задача представляется проще, чем выводить надёжный противозачаточный сорт из этой персидской вонючки, да ещё и отучать его от вонизма, — и мы все рассмеялись.

Смех смехом, но это сейчас пустяком выглядит, пока сильфий ещё не дефицит, а на дальнюю перспективу вопрос ведь серьёзный. О том, что после своего присоединения к Риму провинция Киренаика будет выплачивать ему все налоги именно сильфием, Юлька нам рассказывала. О том, что Цезарь Тот Самый, заняв Рим и выступая в новый военный поход против своих противников, прихватит из казны для финансирования своей армии не только денежную наличность, но и запасы сильфия, она нам тоже рассказывала. По какой цене он тогда будет идти, история умалчивает, но сами эти факты на что намекают? Ага, на высокие ценность и ликвидность в те времена этого специфического товара, то бишь на дефицитность и ажиотажный спрос. Он был нужен всем и везде, и продать его за звонкую монету труда не составляло. Так было в известном нам реале, и я не вижу веских причин, по которым в реале наших потомков дело обстояло бы иначе. О том, что римские матроны при Поздней Республике пустятся во все тяжкие, я читал и без Юльки, и этот расклад не слишком зависит от тех мелких изменений, которые будут неизбежны в результате нашей деятельности. Цезарь будет развратничать с Сервилией или Хренезарь со Звиздилией из известных и именитых, на общей потребности римской элиты в контрацептивах это едва ли скажется кардинально. О том, что греки и при римском господстве своего разгульного образа жизни не оставят, я тоже читал и без Юльки, а как они развлекаются сейчас, кому это по карману, я помню и по Коринфу, и по Никомедии. И вряд ли в этом отношении у них тоже что-то принципиально изменится. А как загуливает и отжигает карфагенская золотая молодёжь, подражая той греческой и стремясь её переплюнуть — что-то и сам по Карфагену помню, а что-то и Мириам рассказывала — ага, не без гордости за своё в этих шаловливых загулах участие. Примерно то же самое, короче, и потребности в сильфии у них тоже соответствующие. А если Карфаген ещё и удастся спасти от уничтожения, что хоть и не гарантировано, но возможно, так это ведь что значит? Что и его потребности в сильфии никуда в этом случае не исчезнут, а останутся дополнением к тем греческим и римским. Короче, меньшими по сравнению с известным нам реалом общие потребности Лужи уж точно не станут, а вот существенно большими могут стать запросто.

И нам-то хрен с ними, с подсевшими на эти свои разнузданные оргии греками и финиками, хрен и с римлянами, которые на очереди, а с учётом Вакханалий, запрещённых официально, но вовсе не искоренённых, а только загнанных в подполье, так уже и начали приобщаться к безобразиям. Сами себя полезного ништяка лишат, истребив его с концами оголтелым перепромыслом, ну так и кто им доктор? Сами себе злобные буратины. Но вот закавыка-то в том, что лишат они этого ништяка не только себя, но и весь мир, включая и наших. А наших за что, спрашивается? За компанию? Так может — того, дружба дружбой, а сильфий врозь? Вы как хотите, друзья и союзники, а нам от вашей дури зависеть ни разу не с руки, так что заверните-ка нам нашу долю, и мы её за морями заныкаем подальше от ваших завидючих глаз, а со своей делайте, что хотите. Когда доведёте его до цены на вес золота, готовым продуктом поделимся — ага, по справедливой на текущий момент цене, а семян всхожих даже не просите — сами раздобыли бы с удовольствием, да вот беда, хрен продадут их эти жадные и хитрожопые атланты. Думаете, мы у них для себя не просили? Так что это не мы, это всё они.

Тем более, что этим даже не обязательно заниматься самим. Тестя надоумлю, и он всё устроит в лучшем виде. Для него ведь дело теперь даже не в этих деньгах, которые сильфий на дальнюю перспективу сулит. После конфуза с уже предпринятой им попыткой для него это теперь уже спортивный интерес — ага, матч-реванш, дабы отыграться. И если дело выгорит, то хоть и не похвастается он в Карфагене, что самого Магона Агронома за пояс заткнул, поскольку дело это тайное, а тайные дела хвастовства не любят, но самому ведь один хрен приятно, что таки заткнул и таки переплюнул, сделав то, на чём обломался общепризнанный и уважаемый всеми мэтр. В Киренаику ведь даже ни спецназ для этого засылать не надо, ни крутого шпиена, а нужен обыкновенный чудак-натуралист, любитель всевозможных букашек, никому окромя таких чудаков не интересных. Лучше грека, но и таких в Карфагене полно, и наверняка хоть один безработный натуралист, да найдётся, а скорее всего и не один, профессия не шибко-то в античном мире востребованная, так для Карфагена ещё и не самые лучшие в плане работы времена. Силу земного притяжения в порту преодолевать — ага, грузчиком — и то по блату устраиваются, а уж непыльная работа без блата — вообще предел мечтаний. Так что учёного чудака и пару рабов ему в помощь, дабы учёный человек престиж свой физической работой не ронял — это для тестя ни разу не проблема. Проблема — она где-то через полтора столетия нарисуется у тех, кто этого не сделает, а через два столетия станет нерешаемой в принципе.

Наташка и с каучуком здорово помогла, предупредив, что семена гевеи быстро теряют всхожесть. Ну, относительно. На прямой пароходный рейс в реале из Бразилии в Юго-Восточную Азию её хватило, после чего и завелись там свои плантации гевеи, но нам такой подвиг едва ли под силу. Поэтому в Гасте Горгадской часть семян прорастят, дабы дальше — в Гвинею и на Мадагаскар через Капщину — отправить не только семена гевеи, но и проросшую рассаду. Подсказала она и местный мадагаскарский каучуконос, молочай интизи, вряд ли способный конкурировать с гевеей бразильской, но с нашей вест-индской — это уж Икер с Удэйной на месте посмотрят и сравнят. На дальнюю перспективу нужна, конечно, бразильская, но до той перспективы дожить ещё надо, а пока правильную гевею не добыли и не распространили, мы обойдёмся и тем, что у нас есть. Нам разве привыкать за неимением гербовой писать на туалетной?

3. Дела правительственные

— Отец пишет, что в Карфагене жалуются на наших работорговцев, и на Совете Ста Четырёх ему даже попеняли за содействие им. Самые лучшие, говорят, и не попадают на невольничьи рынки, и купить их карфагенским купцам становится почти невозможно, а отбираются заранее ушлыми испанцами, — поведал нам Фабриций, — Особенно с молодыми красивыми рабынями стало трудно — самых умных и обучаемых теперь не купить, только и достаются, что тупые и зловредные. Ливиек же теперь хороших много не наберёшь, чуть что, и ливийцы бунтуют, а нумидийцы только того и ждут, так что вся надежда была у них на Лигурию и Сардинию с Корсикой, а тут наши прямо из-под носа лучших выхватывают.

— Мне это расценивать как выговор или как похвалу? — схохмил Хренио, отчего мы лежмя легли со смеху, потому как налаживание эксклюзивных деловых связей между нашими работорговцами и римской администрацией в тех местах без его агентуры, само собой, не обошлось и обойтись не могло, хоть формально он и абсолютно не при делах.

— Отец там недовольных урезонил, так что как делали, так и продолжаем делать, и к тебе, естественно, никаких претензий, — ухмыльнулся босс.

— А если вдруг появятся, то сразу ко мне, и я тебя помилую, — поддержал шутку и Миликон, отчего мы снова расхохотались, потому как реально же право помилования, в отличие от права казни, для нашего венценосца в Хартии прописано, и юмор явно сродни тонкому аглицкому получается, — И вообще, не всё же Риму и Карфагену скупать хороших рабов, когда они и нам не помешают, — и снова мы ржём, потому как тут уж юмор ни разу не тонкий, а толще некуда.

Буквально только что в очередной раз собачились с царём из-за людей, которых отобрано и завербовано для колоний гораздо больше, чем ему бы хотелось, хоть и гораздо меньше, чем хотелось бы нам, а тут — в кои-то веки полное совпадение интересов и полное согласие! Ведь не только же для колоний пополнение высококачественное приобретается, но и для метрополии заодно, и чем больше наши работорговцы привезут, тем больше и на долю его царства выпадет. И карфагенским торговцам людьми ничто не мешает ни связи с нужными римскими чинушами наладить, ни забашлять им щедро, чтобы в числе первых выбирать, да только жаба ведь давит. Для них же это только бизнес, и ничего личного, ну а бизнес — правильно, сугубо под денежную прибыль заточен, и чем меньше издержки по отношению к прибыли, тем он доходнее. Вот и стремятся карфагенские дельцы издержки уменьшить, подешевле рабов купив. А подешевле где? Там, где их до хрена предлагается. Раньше у римлян поговорка была "дёшев, как лигур", потому как именно их и продавали больше всего, а брали их, если не на вывоз за моря, то не очень-то охотно, поскольку им сбежать и податься домой вполне реально. А теперь римляне говорят "дёшев, как сард" — ага, по аналогичным соображениям. Тоже до хрена, но тоже дикие и склонные к побегам, так что по цене и качество. Но это, естественно, среднестатистическое, а чтобы толковых отобрать — это же и денег дополнительных стоит, и времени, которое для бизнесмена тоже деньги. Кому не жаль, тот выбирает, а кому жаль — бери, что осталось, и не капризничай.

А нашим ведь не жаль ни чинуше римскому забашлять, ни на предварительный отбор время потратить, ни на собеседования индивидуальные с отобранными для отбора уже из их числа тех, кого купят — ага, тоже не на ту сумму, которая в купчей указана, а на ту, о которой с римским чинушей договорятся, дабы тому и с неё нашлось чем промазать мимо кассы, но метко попасть в свой собственный кошель. Сколько он уже оттуда наверх начальству отстегнёт, то уже его с начальством дело, наших не колышащее. Работорговец — он и так-то в людях разбирается, ремесло у него такое, а для наших ещё и методичка же составлена, как низкопримативных среди толпы определять, которые нам и нужны, а всё остальное он и сам определит намётанным глазом профессионала. А среди его мореманов есть уже и лигуры, и сарды, и корсы. Не первый же год людьми оттуда пополняемся, даже не пятый, и есть уже среди прежних рабов оттуда выслужившие свободу, выбравшие себе профессию моремана и изъявившие желание в аналогичном устройстве судьбы для своих соплеменников поучаствовать и от тяжкой доли в каменоломнях, на рудниках и на полях римских латифундий их избавить. Пусть не всех, далеко не всех, а только тех везучих, на кого падёт выбор начальника-испанца, но ведь и они тоже соплеменники и уж точно не из худших. Сам-то мореман-вольноотпущенник из каких? Вот таких же и отбирают, каков он сам. Как тут не поспособствовать?

И не работорговец первым с предварительно отобранными людьми говорит, а их соплеменник из его команды, сам в их шкуре в своё время побывавший и их прекрасно понимающий. Это во-первых. Во-вторых, он им сразу объявляет, что отбор к испанцам — дело добровольное, и если кто римского или карфагенского покупателя предпочитает, то вольному — воля. Испанцы отбирают только из тех, кто согласен, и семьи не разлучают, но берут не всех. Ни слова критики при этом не звучит ни в адрес римских покупателей, ни в адрес карфагенских — ага, профессиональная этика, конкурентов не хаем. Но сард и лигур — они ведь отчего дёшевы? Оттого, что сбежать за ними не заржавеет. Сколько из таких не попадётся, а сумеет добраться до родных гор, вопрос уже второй. Не было бы шансов — не бежали бы и репутацию имели бы другую, а по репутации и цену. Так что есть у них и из римского рабства сбежавшие, а возможно, что и из карфагенского единицы были, и от них знают лигуры, сарды и корсы, чего им ожидать и у римлян, и у карфагенян. Малоценному рабу — ничего хорошего. И это — безотносительно к личным качествам тех перекупщиков, которых их соплеменник не хает из профессиональной этики, это уже касается конечных покупателей, розничных, в чьих руках и окажется судьба каждого конкретного бедолаги. И вот тогда подходит очередь "в-третьих" — а у испанцев чего ожидать? И соплеменник — он ведь не станет им сказок рассказывать про молочные реки с кисельными берегами. Он им о своей судьбе расскажет в первую очередь, а во вторую — о судьбе тех соплеменников, которых знает лично или о которых наслышан от достойных доверия людей. Не шикарная она, конечно, но и не кошмарная для тех, кто показал себя у испанцев хорошо и не был ни забракован, ни перепродан римлянам. Судьба как судьба, уж всяко не из худших, так что думайте сами, соплеменники, и решайте сами, но завтра уже начальство испанское с вами говорить будет, и к этому моменту хорошо бы вам определиться, что вы предпочитаете.

В чём подвох? Да, есть и подвох. У испанцев — забудьте о возвращении домой. Свобода — это вполне реально. Меч видите? Кинжал видите? А много вы видели рабов с мечами и кинжалами? Несколько лет хорошей работы и хорошего поведения — и свобода, но о родине, кто к испанцам попадёт, забудьте сразу. И не потому, что не сбежишь от них, сбежать-то откуда угодно можно, если целью такой задаться и быть готовым ради этого на всё, а потому, что смысл-то в этом какой? Ради чего? Чтобы второй раз в рабство попасть? А где гарантия, что и во второй раз испанцы выберут и купят? Кто-нибудь верит в то, что так может повезти дважды подряд? Поэтому, кто выбирает испанцев, тот выбирает новую родину и новый народ для своих детей и внуков. Ну так там зато в рабство не попадёте. И в Испании можно жить очень неплохо. А кто-то и ещё дальше за моря с испанцами может отправиться, если и сам захочет, и испанцы его подходящим посчитают. Там тоже очень неплохо. Откуда известно? А из говорящих значков. Есть такие и у римлян, и у греков, и у финикийцев, и у испанцев. Ты говоришь то, что соплеменникам в другой стране передать хочешь, а грамотный испанец с твоих слов этими значками на листке папируса твою речь на твоём родном языке запишет. Ну, что не составляет тайны. У каждого народа есть свои тайны, которых не следует знать чужакам, и это надо понимать. Но зато всё, что не тайна, испанец запишет на листок и тебе прочитает. Он неправильно прочитает, коверкая слова, иногда очень смешно, а иногда и неприлично, но по смыслу это будут твои слова, которые поймёт любой твой соплеменник. Этот листок испанцы перешлют туда и тем людям, кому ты попросишь, а им его прочитает любой грамотный испанец, который там окажется. Он тоже неправильно прочитает, но тоже понятно. И завтра, кстати, начальник-испанец один такой листок вам зачитает со словами человека, которого некоторые из вас могут и знать.

Вот таким примерно манером мы людьми из Лужи пополняемся, пользуясь для этого, мягко говоря, не самыми респектабельными из явлений античного мира. Что есть в окружающей нас объективной реальности, тем и пользуемся. Не мы их в эту жопу сунули, мы их из неё как раз вытаскиваем. Не всех, конечно, даже далеко не большинство из них, а только то небольшое меньшинство, которое нам подходит. Для некоторых, знаете ли, и на коленях постоять — немалый прогресс после прежнего стояния на четвереньках, но эту цивилизаторскую миссию есть кому в Луже выполнять и без нас. Мы — снимаем сливки.

— Опять женщины будут недовольны, когда у нас в порту выгрузится очередная партия, — хмыкнул Фабриций, — Шесть десятков лигурок, три десятка сардок и два десятка корсок, и добрая половина без мужей и женихов — полсотни соперниц нашим кошёлкам, и для худших из них замужество теперь под вопросом. Опять будет визг, опять истерики.

— И опять жаловаться уже на тебя побегут ко мне, — ухмыльнулся наш монарх, — Не впервые уже, как-нибудь переживём.

Строго говоря, избыточные невесты — это не столько для его царства подспорье, сколько для не принадлежащих ему даже номинально колоний. Из числа понаехавших или коренные, без разницы. Тем из них, на кого не хватит женихов, или в колонии подаваться, перекос в них исправляя, или в шлюхи. Худшие по тому или иному признаку, капризные и тяжёлые на подъём из процесса размножения таким манером выдавливаются. И чаще это будут не понаехавшие, отбираемые жёстко по высокой планке, а те коренные, которые до той планки не дотягивают. Если бы это делалось большими порциями, беспорядки были бы нехилые, но тут каждая конкретная порция — гомеопатическая, потому как на передоз подходящих невест извне банально не набрать. Низкопримативных баб и так-то меньше, чем низкопримативных мужиков, а планка — она же не только по примативности. Нужны не всякие, а молодые, бесхозные, здоровые и смазливые. В идеале хорошо бы, чтобы и не дуры, потому как примативность и интеллект, к сожалению, не одно и то же. Есть умные обезьяны, а есть и ушибленные на голову низкопримативные. Не большинство их таких, хвала богам, но встречаются. Вот с учётом всех этих факторов откуда тут до хрена таких невест подходящих набрать? Поэтому — да, дозы гомеопатические, и пострадавших мало, на серьёзную бузу не набирается. Не швыряем лягушку в кипяток, а варим на медленном огне. Берём и пары, и семьи с детьми, если обезьяны в них отсутствуют как явление. Из Мавритании продолжаем хорошее пополнение понемногу брать, из Карфагена. Хорошего — его везде мало, так что и при желании хрен разгонишься. По капле заменяется ущербная генетика полноценной, заодно и ассимилируя эти добавки в титульной нации. Процесс на века, но капля — она ведь и камень точит. И не все эти капли в колонии утекают, часть и в метрополии оседает. А избыток невест не страшен, потому как низкопримативных парней больше, и найти их в нужном количестве гораздо легче.

— Вы бы лучше вот этих набранных по другим странам на эти свои острова хоть всех вывозили, — заметил Рузир, наследник нашего венценосца, регулярно участвующий в совещаниях правительства метрополии без права решающего голоса, но с полным правом совещательного, дабы вникал в вопросы управления государством и понимал, насколько оно непросто, — Вы с отцом из-за наших турдетан с бастулонами то и дело препираетесь, а вам даже один только Карфаген сколько угодно своих переселенцев даст, если вы только отбирать их не так придирчиво будете. Чем вам карфагеняне плохи? Ладно бы ещё дикари какие были, но ведь культурнее же наших.

— Именно тем, сияющий, что они финикийцы, а не турдетаны и не бастулоны, — ответил ему Фабриций, — К их культурному уровню претензий нет, и хотелось бы, чтобы и наши крестьяне как можно скорее достигли хотя бы уж его. Но это ведь не наш народ и не наша культура, а нам нужны наши. Да, наши острова — это другие страны, и государство на них другое, но народ — тоже турдетанский, и мы хотим, чтобы он и впредь оставался турдетанским. Будут, допустим, накапливаться небольшие отличия, но народы останутся братскими и дружественными друг к другу. Как сейчас турдетаны и конии, например, оба народа бывшие тартессии. Конии сейчас сливаются с турдетанами в один народ, как это и было в прошлом, а за морем будет немного другой народ, но тоже турдетаны и потомки тартессиев. Может, и не один, а два или три, но все свои, собратья-турдетаны.

— Это и в наших интересах, Рузир, — добавил царь, — Заметь, я спорю с нашими друзьями, а иногда даже и ругаюсь с ними только из-за количества наших переселенцев. Но слыхал ли ты хоть раз мои возражения против самой политики отплытия турдетан на острова наших друзей? Сильный друг и союзник за пограничной речкой — это-то, конечно, хорошо, но разве не лучше, когда за морем есть ещё один сильный друг и союзник одного с тобой народа? Свои-то разве не надёжнее будут?

— Ты, сияющий, тот хлебный бунт ещё в той финикийской Оссонобе вспомни, — заметил Велтур, — Так ты думаешь, это был кошмар? Нет, по сравнению с Карфагеном это была детская шалость. Вот там был настоящий кошмар для жителей Старого города, и я не жалею о том, что наблюдал за ним из безопасной Мегары.

— А нам как солдатам и пострелять там тогда пришлось, и мечами поработать, и жертв было во много раз больше, чем здесь, — припомнил я,

— Было дело, — хмыкнул Васькин, — И приятного было мало. Финикийский бунт без крови не обходится, а в большом городе и кровь льётся большая.

— И причины были те же самые, — продолжил я начатую шурином мысль, — В то время случились трудности с хлебом, и хлеботорговцы тут же усугубили их, чтобы цены взвинтить и на беде своих же сограждан нажиться. Фмникийские торгаши — они такие, и своего же собрата финикийца оберут при случае. А что им тогда чужаки-турдетаны?

— Ну так я же не о торгашах карфагенских говорю, а о крестьянах и мастеровых.

— А какая разница, сияющий? С чего ты взял, что и из их среды не выдвинутся точно такие же торгаши? Это же финикийцы! И наш торгаш барыша не упустит, но он и понимание имеет, как не делается, а финикиец — нет. Так кого ты за морем предпочтёшь?

— И ещё один есть маленький пустячок, — ухмыльнулся Фабриций, — И из Бетики приток людей снова вырос, и дети наших здешних турдетан вырастают, и всем им нужна земля. Уже из родившихся здесь и достигшим совершеннолетия наделы нарезаем, так это ещё есть на них свободная земля, а что мы будем делать, когда она кончится? Вырастут и нынешние сопливые мальчишки, и где мы возьмём землю для них? Мы рассчитывали на что? На то, что за счёт зажима негодного отребья сдержим рост нашего населения, и новая земля понадобится тогда, когда и лузитаны дадут законный повод к завоеванию нижнего течения Тага. А что получается? Лузитаны угомонились, и Ликут удерживает их в рамках порядка, а без них не выступают на юг ни веттоны, ни северные лузитаны. А кельтиберов вполне устраивают условия Гракхова мира. И скорее всего, мир так и будет продолжаться, пока у них у всех не вырастет новое неприкаянное поколение хулиганов. Нет у нас повода для маленькой победоносной войны на севере, а без неё нет и земли для подрастающего и вступающего во взрослую жизнь поколения. Так куда мы девать его будем, сияющий?

— И что, обязательно на ваши острова? Нет повода для войны, так создать его!

— Не так-то это просто, сияющий, — ответил наш главный мент и госбезопасник, — Мелкую провокацию организовать нетрудно, но для серьёзной войны нужен серьёзный и неоспоримый повод, если мы хотим, чтобы нас правильно поняли в Риме. А дикари разве дураки такой повод нам давать? Их вожди ведь тоже всё понимают. Рим сейчас ввязался в войну с Персеем Македонским, и туда направляется консульская армия Публия Лициния Красса, два легиона и союзники. Второй консул, Гай Кассий Лонгин, тоже с консульской двухлегионной армией, направлен на север Италии против лигуров и на тот случай, если через Альпы вторгнутся союзники Персея бастарны. Ещё четыре легиона находятся возле Рима в распоряжении сената, и это не пустая предосторожность. И Крассу подкрепления могут понадобиться, и Лонгину, и на Сардинии с Корсикой снова может заполыхать. Хлеб для македонской армии Красса выколачивается с сицилийцев и с них. Даже в Испанию не два претора назначены, а один, который будет управлять обеими провинциями, поскольку одному из преторов поручен флот. Риму сейчас нужен мир в Испании, и если мы нарушим его в такое время, трудно будет объяснить нашу военную активность сенату.

— Да, в сенате нас уж точно не поймут, — мрачно заметил Миликон, — Инциденты возможны, но сенат будет ожидать от нас их мирного разрешения путём переговоров с их вождями и старейшинами, только в самом крайнем случае мелких военных операций для наказания разбойников, если их не выдадут или не осудят и не накажут сами свои же. Но серьёзной военной кампании с завоеванием не принадлежавших нам ранее земель — такого сенат не поймёт. От нас могут потребовать освободить занятые земли и вывести войска, и ради чего тогда затевать войну? Просто чтобы оружием побряцать? Глупо это.

— Ну, побряцать оружием тоже не мешало бы, — буркнул Сапроний, наш главный вояка, — Чтобы уметь воевать хорошо, армия должна время от времени воевать.

— Не время, Сапроний, — возразил царь, — Всё понимаю, но — не время. Погонять армию на хороших добротных учениях было бы очень неплохо, но денег в казне…

— Это не проблема, великий, — заверил его Фабриций, — Мы это профинансируем. Проведи, Сапроний, хорошие армейские манёвры у северной и северо-восточной границы, но не выходя за лимес. Это римляне поймут правильно — мы не нарушаем нужный им мир в Испании сами и предостерегаем от его нарушения всех окрестных дикарей.

— Всеми тремя легионами? — у вояки загорелись глаза.

— Для прикрытия остальных границ мобилизуй ещё десять когорт, — ради пущей наглядности босс показал ему обе растопыренных пятерни, — Но смотри, только отдельные когорты. Никакого Четвёртого Турдетанского у нас не было и не будет. Но мобилизовать к ним и лёгкие вспомогательные войска — на твоё усмотрение. Ну и конечно, кто-то ими и командовать всеми должен, пока ты будешь командовать нашими тремя легионами, — мы все рассмеялись, потому как не в первый уже раз развёртывается фактически четвёртый армейский легион, официально не формирующийся и как бы не существующий.

— Обучите молодёжь, а потом на острова свои сманите, — проворчал Рузир.

— Наплыв из Бетики может увеличиться, — подсластил я ему пилюлю.

— Ты уверен в этом?

— Почти, сияющий. В Рим отправилась делегация городов жаловаться сенату на злоупотребления позапрошлогоднего наместника Марка Матиена. Ты же сам знаешь, как преторы наживаются на завышении цен при взимании натуральных повинностей деньгами и на их занижении за обязательные хлебные поставки. Ну и откупщики налогов тоже себя не забывают, и при Матиене особенно распоясались. Осудят его или нет, не столь важно. Главное, что сенату придётся выносить постановление против таких злоупотреблений на будущее. А это значит, что испанские наместники будут теперь искать другие пути набить свой кошель. Скорее всего, махинациями с металлом рудников, а крестьяне перестанут их интересовать как источник обогащения, и отпускать к нам их начнут охотнее.

— Кстати, не мешало бы и нам посольство в Рим отправить, — заметил Фабриций, — Это на суше мы можем припугнуть дикарей армией, а на море против пиратов у нас ведь как не было военного флота, так и нет, и мы в очередной раз попросим сенат и народ Рима помочь нам обзавестись собственной военной эскадрой.

— А какой смысл? — хмыкнул наследник престола, — Нет, посольство-то, конечно, нужно — почтение наше сенату и народу Рима засвидетельствовать, удачи в войне против македонского тирана пожелать, о наших армейских учениях у границ для предупреждения дикарям уведомить, да спросить, не нужна ли ещё какая помощь испанским провинциям Республики в это непростое время — это всё понятно. А насчёт флота опять просить какой смысл, если всё равно откажут?

— Конечно, откажут, как и в прошлые разы, — безнадёжно махнул рукой монарх, — В лучшем случае опять попросят Гадес поддержать нас своей эскадрой, если мы будем их просить, а нашим послам скажут обращаться к Гадесу. А нам разве это нужно?

— Именно это нам сейчас от них и нужно, — ухмыльнулся глава правительства, — Повторить просьбу и получить на неё повторный отказ. Во-первых, отказав нам в нашей просьбе, римскому сенату будет очень неловко просить какой-то помощи от нас, а сенат очень не любит попадать в неловкое положение. Значит, поблагодарят за предложение и скажут, что необходимости напрягать нас нет, справятся с Персеем и сами. Ну так а мы с вами разве горим желанием тратиться на их войну? Но мы же предложили, а они сами от помощи отказались, и какие причины для недовольства нами? Во-вторых, мы наглядно демонстрируем своей просьбой нежелание нервировать друга и союзника. Ведь имеем же полное право и самовольно военный флот построить, и не нужна нам для этого римская помощь, когда и Гадес рядом, и карфагенские судоверфи без работы простаивают. Но ведь не делаем же мы так? Просим же у сената позволения, хоть и завуалировано? И опять же, какие причины для недовольства нами? А в-третьих, напоминаем же просьбу не в первый уже раз и не раз ещё её напомним. И когда появятся и в самом деле лузитанские пираты и опустошат их побережье, к нам-то какие могут быть претензии? Мы ведь предупреждали сколько раз? Мы ведь насчёт флота сколько раз просили?

— Будет ли это правдоподобно, когда на самом деле уже нет и в помине никаких лузитанских пиратов? — засомневался Сапроний, — С тех пор, как наши бастулоны научили их хорошим манерам, они взялись за ум.

— Скоро появятся снова — мы недавно договорились насчёт этого и с Ликутом, и с финикийцами Олисипо. Ликут подбросит эту идею вождям, а финикийцы помогут им со строительством ладей и с обучением плаванию сперва вверх по Тагу, а затем и в морском заливе. Сделают несколько речных набегов на карпетан, и слухи об этом до нас докатятся, как водится, сильно преувеличенные, так что нам будет чего испугаться, — мы рассмеялись всем правительством, — А раз во флоте Рим нам всё время отказывает, то что нам остаётся? Конечно, отправим снова очередное посольство с очередной просьбой, но ведь будем же и знать, что наверняка опять откажут, поэтому займёмся всерьёз своей береговой обороной с фортами, гарнизонами и патрулированием побережья. Раньше пугались по пустякам, но денег на это не было, а как испугаемся всерьёз — деньги сразу найдутся.

— А заодно понадобятся и дополнительные армейские когорты для гарнизонов вдоль побережья! — сообразил вояка.

— И пехотные когорты, и кавалерийские алы. Что толку от гарнизонов в фортах, если нечем оказать им помощь в случае нападения на них? Так что оборона понадобится на побережье серьёзная, и это легко объяснит, почему лузитанские пираты предпочитают не беспокоить наше побережье. И поэтому, когда лузитаны пополнятся новыми горячими головами и обнаглеют так, что Ликут или его преемник уже не сможет их контролировать, то и свой большой морской набег они устроят в обход наших берегов или на Бетику, или на Мавританию. А скорее всего, отметятся и там, и там. Бетике мы, естественно, окажем помощь сухопутными войсками против пиратского десанта, но преследовать пиратов и в море нам ведь будет не на чем, верно? И Мавритании из-за этого тоже ничем помочь не сможем. И наше посольство снова будет просить римский сенат о флоте.

— Будет ли толк? — усомнился Миликон, — Или свой флот за пролив выведут, или опять Гадесу поручат.

— Так понятно же, что начнут с этого. Но мы этого ждать не будем. Доколе нам терпеть эти безобразия? Лучшего повода для вторжения наконец нашей армии на север и завоевания всей нижней долины Тага даже придумать невозможно. Мы ликвидируем базы пиратов тем способом, который нам доступен. А это и земля для наших крестьян, и повод для формирования наконец и четвёртого легиона, а возможно, и пятого. А у римлян будут большие проблемы и на суше с веттонами и карпетанами, у которых тоже накопятся свои горячие головы, да и остальные кельтиберы едва ли от них отстанут, так что и наш захват центральной Лузитании в сенате воспримут с полным пониманием. А флот — ну, корабли из Внутреннего моря не подходят для Моря Мрака, и римляне в этом быстро убедятся, а Гадес не настолько богат, чтобы удвоить, а лучше утроить свою эскадру. Нам, конечно, не позволят больших военных кораблей вроде квинкерем, но они нам и не нужны. Нам бирем вполне достаточно вроде гадесских, только посовершеннее.

— До этого ещё дожить надо, — посетовал Рузир, — Пока-что римляне ещё только с Персеем воевать начали, и неизвестно ещё, чем кончится.

— Да ничем хорошим для Македонии эта заваруха не кончится, — хмыкнул я, — И Филипп не сдюжил, хоть и посильнее Персея был, и поопытнее. Если бы у Киноскефал не ошибся, мог бы дольше в принципе продержаться, но всё равно бы его сделали, не за пять лет, так за семь или восемь. А что Персей? Ни флот у него уже не тот, ни армия уже не та, ни союзники греческие уж точно лучше не стали. Проиграл отец, проиграет и сын, — дабы послезнание не палить, я исключительно логическими выкладками аргументировал.

— Потрепыхается какое-то время и пару-тройку лет может как-то продержаться, если сразу же глупостей не наделает, но войну ему не выиграть, — поддержал Сапроний, — В самом лучшем случае как-то из последних сил отобьётся и выторгует мир, но условия будут уже тяжелее отцовских, и на этом Македония как серьёзная сила кончится. Лет за двадцать Персей мог бы подготовиться получше и набраться опыта, а с ним и повоевать успешнее, но терпения дураку не хватило.

— Ну, оттянуть-то войну он пытался, — заметил Хренио, — Очень подозрительно выглядит это якобы македонское покушение на Эвмена Пергамского, который сам же и подстрекал римлян к войне с Македонией больше всех. Уж точно не в интересах Персея было давать такой неоспоримый повод для начала войны.

— Теперь-то чего об этом говорить? Сам ли Эвмен это неудачное покушение на себя разыграл или не сам, а что сделано, то сделано, — констатировал наш венценосец, — И поскольку не приходится сомневаться в том, что в конечном итоге Рим Персееву войну уж точно не проиграет и уж всяко останется гегемоном на западе Внутреннего моря, нам тут с вами и гадать нечего. Наше дело — поддержку другу и союзнику выразить и помощь ему предложить, но обставить это дело так, чтобы римлянам их гордость не позволила самим эту помощь от нас принять. Эта уже поднадоевшая им просьба о флоте — как раз то, что и нужно для такого результата. А затем нам останется молить богов о скорой и не слишком тяжёлой победе Рима, дабы он смог и дальше обойтись в Македонии без нашей помощи, и нам не пришлось влезать в обременительные расходы для её оказания. Мы и сами у себя внутри страны найдём, на что наши деньги потратить, — и мы все рассмеялись.

— А поскольку убедительная победа Рима наиболее вероятна, и Македонии, как и её союзникам уж точно не позавидуешь, появляется ещё одна задача — поучаствовать в отборе и приобретении для нас кое-кого из захваченных римлянами рабов, — напомнил я.

— На греков я бы не рассчитывал, — хмыкнул босс, — Они при первых же римских успехах извернутся ужом и примкнут к победителю. Фракийцы — дикари, а македоняне и эпирцы — полудикари.

— Зато их будет много, досточтимый. И отобрать можно будет лучших, как мы отбираем из лигуров и сардов, и стоить будут не слишком дорого.

— Ну, если так, тогда — да, — Фабриций кивнул, будучи в курсе.

Млять, а ведь окромя нас, включая и Велтура, хрен кто даже представить себе в состоянии, какую прорву народу римляне продадут в рабство по результатам этой войны! Возможно, цифирь в сто пятьдесят тысяч и преувеличена, ну так и относится она к одним только эпирцам. Правда, они и пострадают сильнее всех. Одиннадцать тысяч македонских военнопленных после генерального сражения при Пидне, если всем этим цифирям верить, немалая часть которых за выкуп от их родни наверняка освободится сразу же — это разве сравнимо? Юлька говорила, что племя молоссов вообще исчезнет — около семидесяти их городков будет разрушено, а их жители поголовно проданы в рабство. Вот тогда, кстати, у греков вне Эпира и у римлян только и появятся в товарных количествах молосские доги — настоящие чистопородные. Пока-что молоссы только кобелей продают или дарят чужакам на вывоз, и от тех кобелей только полукровок развести можно, которых и называют вне Эпира молоссами их счастливые обладатели, а после Третьей Македонской появятся за бугром и молосские сучки, давая возможность разводить уже чистую молосскую породу.

Но то дела собачьи, хотя и их тоже есть смысл на заметку взять, а прежде всего нас люди интересуют. Опять же, если цифирям верить, то пятьдесят тысяч карфагенян в рабство попадёт после Третьей Пунической и столько же коринфян после Ахейской, всего сто тысяч получается. Этого хватит, чтобы римские латифундисты начали сгон со своих земель крестьян-арендаторов и замену их сведущими в продвинутом античном сельском хозяйстве рабами из Карфагена и Коринфа. Вот тогда-то и схватится за башку ошалевший от такой картины маслом будущий демагог Тиберий Гракх Тот Самый, старший сын того Тиберия Гракха, нынешнего сенатора и цензора, которого Гракхов мир. Разорение же этих римских крестьян со Второй Пунической в массовом порядке идёт, а многолетняя служба без смены в заморских провинциях это явление затягивает и усугубляет, но пока нет ещё этих рабов из Карфагена и Коринфа, прикупившему надел разорившегося соседа богатею нет смысла сгонять с земли её бывшего владельца. Сард — он хоть и дёшев, как сард, но и к побегу склонен, и косорук, и уж точно не его руками передовое античное хозяйство на вилле налаживать и развивать. Пусть уж лучше бывший владелец на правах арендатора живёт и хозяйствует, внося арендную плату. Как неимущий, он теперь даже не подлежит призыву на военную службу, но и не бомжует, на дорогах не толпится, в город люмпеном не подаётся и Тиберию Гракху глаза не мозолит.

А вот как появится на рынке та прорва карфагенян и коринфян — дешёвых из-за количества, но рукастых и сведущих в передовом хозяйственном укладе, вот тут-то смысл держать бывших хозяев арендаторами и пропадёт, а появится смысл поддать им коленкой под зад и сделать ручкой на дорожку, и вот тогда, увидев эти резко забомжевавшие толпы разорившихся кто за годы, а кто и за десятилетия до того, и совершит тот Тиберий Гракх, который Тот Самый, своё эпохальное открытие — смотрите-ка, сограждане, разоряются же крестьяне в натуре! Можно подумать, у себя на латифундиях о разорившихся арендаторах ни хрена не знал. Короче, гуроны заперли нас в сарае, и мы просидели в нём три дня, а на четвёртый начался дождь, и тут Соколиный Глаз заметил, что у сарая нет задней стены и крыши. Вот так это вообще-то называется, если по-русски. И если нам, допустим, удастся спасти Карфаген от его участи, то на римские невольничьи рынки попадёт вдвое меньше нужных латифундистам высококвалифицированных рабов, которые вытеснят бомжевать вдвое меньшее количество крестьян-арендаторов, но ведь разорившихся и лишившихся своей земли крестьян меньше от этого не станет, потому как они-то уже арендаторы, а не землевладельцы, и рабы тут абсолютно ни при чём.

С эпирцами этими интересное кино получается. Если мы, опять же, верим всем этим цифирям о численности проданных в рабство или не верим, но считаем их с одним и тем же коэффициентом преувеличенными — допустим, в стандартные три раза, то хоть так, хоть эдак, тех эпирцев будет продано в полтора раза больше, чем карфагенян и коринфян, вместе взятых. Но не они приведут к сгону римских арендаторов с земли, как не приводят к нему сейчас и сарды, которые дёшевы, как сарды, а приведут к нему только карфагеняне с коринфянами, которых в полтора раза меньше. Хрен их знает, то ли просто не попадёт в Италию большинство тех эпирцев, а расхватается греческими работорговцами и попадёт в греческие города, то ли по квалификации они недалеко ушли от тех пресловутых дешёвых сардов, но факт остаётся фактом — не произведут они коренного перелома в том римском сельскохозяйственном укладе. Правда, и Тиберий Гракх Тот Самый ещё не родился.

Но нам хрен с ними, с тем Тиберием Гракхом и с теми римскими арендаторами, которые то ли отправятся, то ли не отправятся бомжевать до того, как не родившийся ещё демагог заметить их соизволит. Нас эпирцы эти интересуют. Естественно, не все полторы сотни тысяч, если мы на веру эту цифирь принять условимся. У нас и денег на всю прорву столько не будет, и не нужна нам такая прорва кого попало. Нас ведь низкопримативные только интересуют, которых обычно бывает процентов пять от общего поголовья. От тех полутора сотен тысяч это семь с половиной тысяч получается. Это всех их чохом, обоего пола, всех возрастов и всех состояний здоровья и интеллекта. Нам, конечно, и они нужны не все. Ихь бин больные идут лесом, старпёры идут лесом, безобразные идут лесом, ну и дураки упоротые тоже идут лесом. Хрен знает, сколько подходящих окажется. Обычно от общего поголовья социума его мобилизационный ресурс в десять процентов определяют. Это здоровые боеспособные мужики. Половину отсеиваем по возрасту, дурке и внешним уродствам, остаётся пять процентов. Аналогично же отбираем и молодых смазливых баб с девками, это ещё пять процентов, а из забракованных по возрасту семей отбираем детей подросткового возраста. Тут мизер, конечно, будет, потому как принудительно мы семьи не разлучаем, а добровольно чужим и страшным варварам мало кто отдаст. Но с учётом мелких детей в отобранных нестарых семьях пусть будет ещё пять процентов. Пятнадцать процентов от тех семи с половиной тысяч. Тыща с небольшим, короче. Остальные пусть следуют своим маршрутом, который им их жизненным реалом уготован, и эта отобранная нами тыща мало что изменит в общем раскладе античного мира. Вряд ли он даже заметит её отсутствие. А уж у нас им полезное применение найдётся, и Миликон нам благодарен будет за тех, кого мы не развезём по колониям, а оставим в метрополии.

Для этого, естественно, заранее соломы подстелить следует. Победителем при Пидне будет консул сто шестьдесят восьмого года Луций Эмилий Павел, и обстоятельства его избрания слишком серьёзны, чтобы могли измениться от каких-то наших воздействий по мелочи. А человек он для нас хоть и шапочно, но знакомый — претор Дальней Испании сто девяносто первого года и пропретор сто девяностого, воевал с лузитанами и веттонами не без нашей союзнической помощи, ну и с Царской Гастой разбирался — ага, за первый её мятеж ещё без союза с лузитанами, когда город лишился в порядке наказания нескольких подвластных ему городков, но сам практически не пострадал. Тот мятеж, о котором я уже, помнится, рассказывал — это уже второй был, да ещё и с дополнительными отягчающими обстоятельствами, и о спасении города речи идти уже не могло. Кого смогли, тех спасли, но смогли, конечно, далеко не всех. Но то дело давнее, и не о Гасте у нас сейчас речь, а о суровом, но справедливом и порядочном римском патриции Луции Эмили Павле, для нас не совсем уж чужом, в том числе и политически, потому как сципионовская группировка.

Мы поначалу приуныли, когда вычитали в юлькиной выжимке из Тита Ливия, что захват и оккупацию Эпира будет осуществлять не он, а претор Луций Аниций Галл с отдельной преторской армией. Хрен его знает, кто такой, и найдутся ли к нему подходы. На момент показательной расправы с Эпиром в следующем уже после Пидны году Луций Эмилий Павел будет уже проконсулом, и вовсе не факт, что Луций Аниций Галл будет по службе ему подчинён. Но затем мы проштудировали с Юлькой уже полный текст Ливия, и оказалось, что не так всё хреново — выполнять постановление сената о наказании Эпира будет всё-же проконсульская армия Луция Эмилия Павла. Ну и хвала богам, к нему-то у нас подходы есть, и согласовать с ним отбор очень небольшой части обращённых в рабов эпирских бедолаг будет значительно легче.

С эпирцами, конечно, возможны и некоторые проблемы. Хоть и не блещут они рафинированной греческой культурой на фоне брендовых полисов, эдакое захолустье на отшибе из себя представляя, но захолустье греческое, потому как какие-никакие, а всё-же греки. Ну, кто-то их в тех брендовых полисах за соплеменников считает, кто-то нет, но в целом — скорее да, чем нет. Сами же эпирцы считают себя греками безоговорочно, а это что значит? Правильно, греческий националистический снобизм. И вся надежда только на низкую примативность отбираемых. Судя по нашим "коринфянкам", должно помочь.

Поэтому семьи, например — только по одной на турдетанскую общину, дабы не с кем из своих кучковаться было, а тем более, родниться. А холостая молодёжь эпирская на ус пущай мотает, потому как соплеменницу-то выбрать в жёны не возбраняется, но раз семья получается эпирская, то и ограничения те же самые, а при смешанных браках — уже на общих основаниях с иммигрантами нетитульной нации, пара-тройка семей на общину допустима. Дискриминация, конечно, антигреческая, но юридически-то они кто? Рабы, на рынке купленные как скот, и каково положение рабов в их родной Греции, им прекрасно известно. Дарёной свободе, как и дарёному коню, в зубы не смотрят, а берут, что дали, и радуются. А нам надо, чтобы они ассимилировались наравне со всеми, и сам их греческий национализм мы для этого используем, потому как полукровка греко-варварский — уже ни разу не полноценный грека по ихним же греческим понятиям. А кому же охота считаться неполноценным? И нахрена тогда такому считать себя грекой? А кто не определился, тот пока пусть перекантуется и в рабах, мы не торопим, у нас ещё много таких работ, где бери больше, кидай дальше. Но только с рабами и разговор другой — мальчики налево, девочки направо, дабы и физической возможности эпирские пары образовывать не оставалось, ну а выход из рабского состояния всё тот же — ага, натурализация среди местных и обзаведение семьёй. Понятливые и согласные освобождаются и получают гражданство первыми, и им завидуют менее понятливые и менее согласные, пока не возьмутся за ум сами.

Не помеха и религиозный фактор. Есть в храмах турдетанских богов алтари их финикийских, кельтских и греческих аналогов. Молись в храме Нетона своему Посейдону или Гефесту, никто и слова не скажет, потому как нормальное явление — ага, синкретизм религиозных культов, все боги одной специальности — одно и то же божество, явившееся разным народам в привычном и понятном им обличье, только и всего. Тем более, что само обличье богов тоже унифицируется в рамках нашего псевдоантичного ампира на эдакий греко-римский манер. Где вы в вашем задрипанном Эпире такую статую вашей Афродиты видели, какова наша Иуна работы Фарзоя? Ну так и чем она вам не ваша Афродита? Хрен ведь найдёте сравнимую даже в самом Коринфе, потому как не заказывали их таких тому единственному мастеру, который мог их таких ваять — ага, тамошнему старику Леонтиску. А теперь уже и не закажут, потому как помер уже старик, так и не оставив себе достойной смены. Смена — у нас, и похрен нам, что ни разу он не грека, мы и сами ни разу не греки, а как есть варвары. А в том хвалёном Коринфе больше не ищите, что там было, я сам оттуда увёз. Клеопатру Не Ту знаете? Вот она хотя бы не даст соврать, хоть она и застала ещё там того самого Леонтиска живым и трезвым. Она, конечно, и сама уже во всех смыслах не та, потому как внешне-то прожитые годы никого не красят, но какой она была в свои лучшие годы — у наших "гречанок" нашего испанского разлива спросите, они статуэтку покажут. И её, кстати, не сам Фарзой ваял, а уже его ученик — ага, экзаменационная работа. Школа у нас уже своя, а не один единственный выдающийся мастер. Хоть и благодарны, конечно, Коринфу за науку и гениального первопроходца.

К слову сказать, Миликон как раз о скульпторах речь завёл. Конисторгис у нас, главный город кониев, до хорошего уровня уже развился, новый храм Иуны строится уже, а статуи для него достойной ещё нет. Царь хочет, чтобы непременно самому Фарзою была заказана копия столичной, а Велтур ему доказывает, что негоже самого мэтра на какое-то копирование от оригинальной работы отвлекать, когда он Ауфанию для Лакобриги ваяет. Ученик, что ли, с копией не справится? Ученики же — под стать учителю. Кое-как убедил шурин нашего венценосца, но тут наследник его забеспокоился. Сваять-то ученик сваяет и отольёт, а хороший ученик и отполирует статую в лучшем виде, но чеканку, чернение и патинирование, которые и составляют уникальную изюминку стиля, ученику разве можно доверить? Работа ведь серьёзная и ответственная, не сельский ведь храм, а первого после столицы города в стране. И снова Миликон завёлся — типа, так и быть, ваяет пусть ученик, пусть даже отливает ученик, если Фарзой ему это доверит, но чтобы отделку непременно выполнил сам маститый мэтр. Иначе, типа, стыдно будет перед святейшей Вирией. Тут уж нам с Фабрицием вмешаться пришлось — что тут стыдного-то? Ученик ученику рознь. Тот же Индар хотя бы чем плох? И с чеканкой справится, и с чернением, и с патинированием. Его-то экзаменационная Иуна неужто плоха? Святейшая только потому для своего храма её не приобрела, что малый размер и слишком уж явный греческий сюжет, а статуэтка для греческого алтаря в храме уже есть. Для Конисторгиса, кстати, наверняка одобрит в этом же качестве. Так что он, копию фарзоевской Иуны хуже сделает? А что, если не копию, а вообще оригинальную работу ему заказать? Если в малом размере справляется, почему не справится в крупном? А главное ведь то, что Индар сам из Конисторгиса родом. Кому же ещё и ваять богиню для городского храма, как не уроженцу этого города? Ладно бы ещё не было достаточно искусных, но ведь есть же такой. Самим горожанам разве не приятнее будет, если их земляк украшению родного города поспособствует?

Ваять — да, здесь надо, потому как школа гетер у нас только в Оссонобе и есть, а из кого же ещё и выбирать натурщицу, если не из наших "гречанок"? Они ведь как раз и позируют нашим скульпторам, когда шикарную бабу сваять надо, и нет среди них таких, чтобы совсем уж не годились, так что и выбор натурщицы вполне под задачу — не из кого попало лучшую выбирать предстоит, а лучшую из лучших. Было бы совсем замечательно, если бы выбор Индара пал на уроженку Конисторгиса, каковых сейчас среди "гречанок" три штуки, и горожане тогда вообще будут на седьмом небе от гордости за свой город, но это уж на усмотрение мастера. Белцану для участия в конкурсе с Горгад вызвать, что ли? Тоже ведь из Конисторгиса, а одна из оригинальных статуэток Индара явно ваялась с неё.

Рузир курирует развитие Конисторгиса с самого начала, то бишь с того самого момента, как у нас дошли до него руки. Вообще говоря, там и без него управились бы едва ли хуже, потому как было кому, но не только нас тревожил беспутный образ жизни сына и наследника Миликона. Разве таким должен быть будущий царь? Понимал это, конечно, и наш венценосец, и его это, естественно, тоже беспокоило. И скандалы эти абсолютно не нужны, только репутацию ему портят, и компания эта из праздных и избалованных сверх всякой разумной меры прожигателей жизни — какого опыта он с такими друзьями может набраться? Пьянок, гулянок и хулиганских выходок? Ладно бы дурак он был никчемный, плюнули бы на него тогда со спокойной совестью, потому как есть у нашего царя и ещё один законный сын — ага, Миликон-младший. Но ведь в том-то и дело, что вовсе не дурак Рузир и может быть нормальным толковым человеком, когда хочет этого сам. Когда царь, дабы оторвать наследника от дурно влияющей на него компании и отвлечь от беспутного образа жизни, заняв реальным и нужным делом, поручил ему курировать Конисторгис, а компанию его занял другими поручениями, тот хоть и выезжал из Оссонобы без особой охоты, делом на месте занялся всё-же добросовестно, а в процессе даже увлёкся им, и на него никто не жаловался. По крайней мере, самодура Рузир не включал, со специалистами консультировался и всезнайку начальственного из себя не корчил. Да, норовил решения окончательные за собой оставлять и ключевые вопросы на себя замыкать, пользуясь этим для подчёркивания своего главенства, но всё это в меру и не идя наперекор нормальному житейскому здравому смыслу. Централизатор он, но вменяемый, на совещаниях из своего мнения окончательного решения не делает и где неправ, можно оспорить и убедить. Если останется таким и впредь, общий язык найти можно, хоть и труднее с ним будет, чем с его отцом. Крепость строилась споро и толково, интересы будущей многоэтажной застройки учитывались, вопросы решались своевременно и разумно. Так же толково строительство дороги от Оссонобы на Конисторгис потом велось, а затем и сама городская застройка.

Беспокоит нас поэтому не столько он сам, сколько его друзья-приятели. Хоть и остепенился царский наследник по сравнению с собой прежним, но при наездах в столицу без загулов с прежней компанией не обходится, да и в Конисторгисе аналогичный кружок вокруг него образовался. Хрен бы с ними, да только ведь контингент кучкуется довольно специфический. Все эти чада именитых родоков, которые не окончили нашу школу, так или иначе пополняют околорузировскую тусовку. А у нас ведь кто не оканчивает нашу школу? Те, кто либо не попадает в неё, либо вылетает из неё с младших классов по тем же причинам, по которым другие отсеялись ещё при отборе. Тут в зависимости от блата — не всем ведь откажешь сходу, хоть и видно сразу, что не подходит чадо, есть люди настолько уважаемые, что не дать их чаду шанса никак не можно, если те желанием загорелись к нам его пристроить, и таких уже в процессе учёбы отсеивать приходится — ага, по причине их несовместимости с основной массой нашей школоты. Глядя на таких, другие уважаемые люди, у кого чада такие же дураки и обезьяныши, и сами уже к нам их не пихают, дабы не позориться понапрасну, и это уменьшает количество скандалов, ну так куда бестолковому дитятке податься? Правильно, туда, где все такие. Самые именитые в окружение старшего царёныша, а кто попроще — в личные кружки жополизов при этих именитых балбесах. И угодничество там, естественно, процветает, и интриги ради выдвижения в основняки при обожаемом вожаке и кумире.

Некоторые, стремясь именитому главнюку угодить, даже женятся законно на их бывших шалавах, а иной раз даже и не на бывших, а на вполне действующих. И хрен бы с ними, это их личное дело и их личный выбор, но всем этим в именитой тусовке бестолочи создаётся нехорошая иллюзия, будто бы именно они и есть та соль земли, вокруг которой и обязан вращаться весь окружающий их социум, а когда этого не выходит, то включается обида с шекспировскими страстями — не уважают, падлы! И мечтается обезьянам о другом социуме, в котором уважать их будут — ррывалюционеры, короче, начинают теперь вокруг Рузира кучковаться, мечтающие о своём царе и будущей самодержавно-жополизательской ррывалюции, после которой социум станет правильным, и их, незаслуженно униженных и оскорблённых, все падлы наконец-то зауважают. Пусть только попробуют не зауважать!

У нашего главного мента, естественно, и в этой среде своя агентура имеется. То один ведь униженный и оскорблённый в какую-нибудь нехорошую историю вляпается, то другой, а истории ведь разные бывают, и блат у каждого тоже разный, и не всегда хватает блата на то, чтобы отмазаться. И можно по полной программе дело раскрутить, но можно кое-какие его обстоятельства и подзамять, и не всякий ведь нашкодивший бабуин стучать гордо откажется, когда альтернативой оказываются депортация в Бетику, а то и виселица. Я про двух горе-махинаторов с разбодяживанием киренского сильфия персидским Юльке напоминал, которые угодили под суд и повисли высоко и коротко, но на самом деле трое их было. Третий принял правильное решение, и на него Васкес попридержал вешдоки с показаниями свидетелей, завербовав ещё одного стукача, связанного с тусовкой обезьян вокруг наследника престола. А помимо завербованных стукачей делятся информацией и гетеры, заинтересованные в текущем заработке на гулянках обалдуев, но вот абсолютно не заинтересованные во всяческих ррывалюционных безобразиях. Открыто не доносят и в суде не свидетельствуют, но втихаря следствие просветить — почему бы и нет?

Конспираторы ведь эти горе-заговорщики вообще никакие. О чём толкают речи на своих тайных сходках, о том и на пирушке пробалтываются по пьяни то и дело — типа, а что такого, свои же все. Особенно, если кто у греческого ритора уроки брал — как тут не распустить павлиний хвост перед холуями, да перед бабами? А ради чего тогда обезьяне крутизна, если ей не похвастаешься? Тем более, что и страхи-то сильно преувеличены. Из них, знатных и именитых, кого повязали? Если мелкие сошки палятся, так по глупости же палятся — ну откуда взяться уму у маленького простого человечка? И невдомёк обалдуям, что уже теперь добрую половину из них Хренио легко нашёл бы на чём спалить и за что повязать, но нахрена же он будет спугивать эту давно хорошо известную и насыщенную его стукачами тусовку, к которой отовсюду стекаются изобиженные обезьяны без блата? Главная ведь проблема не в этих напыщенных крикунах. Основная ударная сила для бузы не сами демагоги, а тот расходный материал, который ведётся на их демагогию, поверив в то, во что так хочется поверить. Это они полезут толпой на копья и мечи, жертвуя собой в надежде на светлое будущее для себя, но реально расчищая дорогу к власти хитрожопым демагогам, собой любимыми не рискующим. Зачем, когда есть расходный материал?

Вот его наш главный мент и прореживает, не трогая приманку. Обезьяны тоже умеют учиться на совсем уж грубых ошибках и второй раз так уже не подставятся, как те преодолеватели силы земного притяжения в оссонобском порту. Я ведь рассказывал про тот бунт портовых маргиналов и про устроенную им показательную расправу? Но такое на бис не повторяется, таких дураков больше нет, и теперь тоньше приходится работать. Теперь на мелких эпизодах маргинальных бабуинов палить приходится, вешая высоко и коротко или валя при попытке не десятками, а тройками и пятёрками. Пару раз только два десятка сразу накрыли, когда повязанные накануне запели соловьями. У Васькина редко кто не запоёт, да только не всем случаям он спешит дать ход, дабы крупную рыбу раньше времени не спугнуть, да агентуру свою не спалить. Этот нюанс у него принципиальный.

Сам Рузир всех этих разговоров ррывалюционных в своей центральной тусовке не поддерживает, но и очень уж рьяно не пресекает и не доносит. То ли сам ничего ещё не решил и колеблется, то ли подозревает подвох и осторожничает. Не дурак ведь, далеко не дурак. Впрочем, нам это только на руку. Расходный материал для обезьяньей ррывалюции расходуется в рутинном рабочем порядке безо всякой пользы для горе-ррывалюционеров, и накапливать его в нужном для надежды на успех количестве у них не получается. Сами они все на виду и давно на карандаше, и на многих из них уже накоплена пачка обоснуев для радикального решения вопроса с ними в нужный момент. Ну а живое знамя бузотёров, то бишь сам наследник престола — как сам себя поведёт, так и судьба его сложится. Если возьмётся за ум, отмежуется от самодержавно озабоченных обезьян, присягнёт на Хартии перед коронацией и не нарушит её ни в чём серьёзном — будет царствовать, как царствует его отец. Мы не сторонники ррывалюций, мы сторонники нормального порядка. Ну а если в дурь попрёт, как его обезьяны эти подзуживают, тогда сам себе будет злобный буратино. Жизнь ведь — штука опасная. И выпить можно чего-нибудь не то, и съесть за обедом или ужином, особенно на пирушке спьяну, и с лошади упасть неудачно, а если случай особо экстренный, и естественной смертью скопычивать венценосного неадеквата времени нет, то хоть шарфик гвардейский на такой случай сгодится, хоть табакерка…

4. Справедливость по-римски и по-нашему

— Дело в том, Максим, что по римским законам обвинение необходимо доказать в суде во всех его деталях, а не только по общему существу разбираемого дела, — объяснил мне Гней Марций Септим, мой римский патрон, — Например, хотя бы простейший случай невозврата долга. Если, предположим, ты задолжал мне тысячу денариев, которую брал не разом, а по частям, и откажешься возвращать мне её, то я должен доказать судье не только сам факт твоего займа у меня денег, но и размер суммы долга. Это логично и справедливо. Но давай представим себе, что у меня не сохранилось всех твоих расписок на все занятые тобой суммы, а на какую-то сумму, пусть это будет для примера двести денариев, у меня нет не только твоей расписки, но и достойных доверия свидетелей сделки, то я и не смогу доказать суду всей суммы твоего долга в тысячу денариев, а смогу доказать только долг в восемьсот денариев. Если я только на них и подам судебный иск, то выиграю дело, и суд взыщет с тебя эти восемьсот денариев, но если мой иск будет на всю тысячу, то её ведь я не докажу, и тогда суд по моему иску оправдает тебя за недоказанностью обвинения. Вот такие у нас приняты формальности в нашем судопроизводстве.

— Так это что же тогда получается, почтеннейший, что даже в том, в чём ты прав бесспорно, ты можешь всё равно не добиться справедливого приговора? — прихренел с их юридической казуистики Волний, которого я прихватил с собой в эту поездку, дабы он и в наши забугорные дела тоже вникал, личные связи в них нарабатывал и опыт приобретал.

— Абсолютно верно, — ухмыльнулся римлянин, — Предъявлять суду нужно такое обвинение, которое ты можешь доказать полностью, иначе ты проиграешь в римском суде даже справедливое дело, и ответчик, виновный по существу, будет судом оправдан.

— И тогда больше ничего нельзя с ним сделать?

— Законно и в этом судебном процессе — уже ничего. Суд состоялся, приговор по нему вынесен, ответчик оправдан. Даже для получения тех восьмисот денариев, которые я могу доказать, я должен снова обратиться в суд с новым иском уже на эту сумму, а двести денариев теряю безвозвратно. Поэтому, если всей суммы я доказать не могу и не уверен в добросовестности должника, умнее будет не сразу в суд обращаться, а сперва признание всей суммы долга от должника получить в виде его расписки или устно, но при надёжных свидетелях. Например, договор с ним оформить об отсрочке уплаты долга в размере всей этой тысячи денариев. Придётся, конечно, подождать и этот новый срок, зато у меня будет документ или свидетели на всю сумму. Или, как вариант, я уговариваю его вернуть мне в положенный срок двести денариев, на которые не имею доказательств, а в своей расписке об их получении указываю, что это погашен именно тот заём, о чём мы и говорим с ним при свидетелях, а на остальные восемьсот, опять же, даю ему отсрочку. Вот только так и можно получить всю сумму, а иначе я могу подавать иск только на те восемьсот денариев, которые могу доказать, если хочу выиграть дело.

— И это ты нам, почтеннейший, простейший пример объяснил, — хмыкнул я, — А с этим Марком Титинием ни расписок на все его вымогательства нет, ни свидетелей на все эти случаи, и доказать можно, получается, далеко не всё.

— Именно, Максим. И если хоть что-то в обвинении не доказано, то и приговор выносится оправдательный.

— А у жалобщиков были вообще шансы добиться осуждения Титиния?

— В принципе — были. Испанцам нужно было посоветоваться со всеми четырьмя заступниками, вникнуть в букву римских законов и более тщательно разобраться самим со всеми пунктами своего обвинения, оставив только те, которые они могли неопровержимо доказать, а всеми спорными пожертвовав. Тогда, выдвинув бесспорное обвинение — да, в принципе могли бы и выиграть дело. Конечно, Титиния осудили бы очень неохотно, но те деньги, которые были бы бесспорно доказаны, ему пришлось бы вернуть испанцам. Это у нас строго, и за неисполнение решения суда ему бы не поздоровилось.

— Меньшая часть, почтеннейший, — заметил мой наследник, — Поэтому, наверное, и не стали выдвигать нового обвинения. Какой смысл, если этой большей части, которую не удалось доказать, всё равно не вернуть? Строже ведь Титиния не наказали бы?

— Формально по нашим законам не за что, — подтвердил мой патрон, — Твёрдые цены на все поставки назначают претор провинции и его квестор. Подразумеваются при этом, конечно, справедливые цены, но их пределы нигде не определены, так что Титинию трудно вменить в вину такие преступления, за которые полагается не просто возмещение лихоимства, а что-то посерьёзнее. В принципе-то можно, если целью задаться, но кто же в нашем сенате задастся такой целью? Если уж сами Публий Корнелий Сципион Назика и Луций Эмилий Павел на это не пошли из наших и сам Марк Порций Катон на этом тоже не настоял, то кто же ещё?

— Опасный прецедент? — предположил я.

— Разумеется, Максим! Ведь если Титиния за его испанские дела карать всерьёз, тогда что делать с Марком Попиллием Ленатом, консулом позапрошлого года, за его дела в Лигурии? Я ведь писал тебе, что он там вытворял, и чем это кончилось?

— Было дело, почтеннейший.

Нахреновертил там тогда упомянутый патроном Марк Попиллий Ленат так, что и сенат с него в полном охренении был. Взял, да и напал на стателлатов, единственное во всей Лигурии племя, до того с Римом не воевавшее. Подступил он со своим войском к их главному городу Каристе, вынудив их этим к сражению, в сражении их разгромил, около десятка тысяч их уничтожив и многие сотни в плен захватив, но и потеряв при этом три тысячи своих бойцов, и это только римлян, без учёта союзников. Кариста сдалась, надеясь на пощаду, но не тут-то было. Консул разоружил всё племя, а всех сдавшихся, не говоря уже об их имуществе, продал в рабство, тоже около десяти тысяч человек. Потом до кучи и город разрушил, отослал в Рим победную реляцию и сам направился следом, на полном серьёзе рассчитывая на триумф. И был страшно возмущён, когда вместо этого схлопотал в сенате взбучку и получил указание вернуть всё взад, то бишь и рабов распроданных всех разыскать, освободить и вернуть на место жительства, и всё разграбленное у стателлатов имущество им вернуть, включая и оружие.

Консул попёр в дурь, постановления сената не исполнил, а продолжил войну со стателлатами на следующий год, будучи уже проконсулом. Случай был беспрецедентный, и хрен спустил бы ему это сенат, если бы одним из прошлогодних консулов не был избран Гай Попиллий Ленат, брат нашкодившего. А второй консул поддался влиянию коллеги, и оба саботировали решение сената, пославшего в Лигурию обоих, дабы поскорее сменить там мятежного проконсула, лишив его тем самым империума и неприкасаемости. А когда им выкрутили руки, пригрозив судом по окончании полномочий уже им самим, то в угоду Гаю Попиллию Ленату и всему семейству Попиллиев продолжил тянуть резину городской претор Гай Лициний Красс, брат нынешнего консула. Дотянул до окончания срока своих полномочий, откладывая суд над бывшим проконсулом, а там Персеева война началась, и всё семейство Попиллиев о снисхождении сенат упрашивало, так что кое-как спустили это дело на тормозах. В смысле, сам Марк Попиллий Ленат испугом только отделался, но в отношении проданных им в рабство стателлатов постановление сената выполняется. Уже несколько тысяч освобождены и возвращены домой, остальных продолжают разыскивать и освобождать, но натерпеться прелестей рабства люди успели, да и мёртвых не вернёшь.

За такие художества, если по справедливости, то и на кол посадить вполне было бы по заслугам, а принятое у римлян сбрасывание преступников с Тарпейской скалы было бы образцом гуманизма — ага, если бы преступником был рядовой гражданин, а не нобиль из старинного и уважаемого рода. Раздражение на самовольщика у отцов-сенаторов как-то успело уже и поутихнуть, а сословная и корпоративная солидарность — проснуться. Не кто попало, а сенатор-консуляр как-никак, не заднескамеечник какой-нибудь и не преторий, а сенатор первого сорта, если цензориев за скобки вынести, которых горстка. Персонально он, конечно, сукин сын, но это наш сукин сын, и если его слить и дать засудить, то почему тогда нельзя и любого из нас? Не любят римские нобили подобные прецеденты создавать. Середнячок-преторий — сошка помельче, особенно если он новый человек, а не нобиль, то бишь консулов в предках не имеет. Но тут ведь и на степень вины надо смотреть. А Марк Титиний по сравнению с тёзкой-консуляром просто мелкий шалун, и за мелкую шалость его засуживать, когда консуляру беспрецедентный залёт с рук сходит — такого юмора не поймут прочие претории, которых в сенате в два с лишним раза больше, чем консуляров.

— Ты сам пойми, Максим, это заднескамеечникам вроде меня, кому и претура не светит, разницы особой нет, но уже из преториев, даже совсем новых, мало кто не мечтает выбиться в консуляры, а многие — рассчитывают на консульство и не ошибаются в своих расчётах. Годом раньше, годом позже — это уже детали, — как раз к этому вёл и патрон, — А проигранный суд по скандальному обвинению — это же удар по шансам на консульство, и такие прецеденты, получается, тоже не нужны ни консулярам, ни преториям. И конечно, никто из них не хотел сдавать и Марка Титиния. Тем более, что добрая половина и сама в подобном замарана. Жизнь с этой всеобщей тягой к роскоши, сам знаешь, дорогая стала, если достоинство ронять не хочешь, и как тут не злоупотребить возможностями по службе в провинциях? Я сам, что ли, будучи квестором при преторе Аппии Клавдии Нероне, был кристально чист? Тоже не был, и кому об этом знать, как не тебе? — мы с ним рассмеялись, — Просто мы тогда знали меру, да и поддержание престижа было не так дорого, как теперь. А сейчас, по нынешней жизни, нужно быть богатым как Крёз, чтобы выслуживать честь и славу, не заботясь о пополнении кошелька. Но кто из нас богат как Крёз? Ты не думай, что я оправдываю Марка Титиния, во всём должен быть предел, но меня сейчас туда пошли, я тоже хапал бы больше, чем хапал тогда. Хотя и далеко не так, конечно, как он.

— И хапали в то время умереннее, и испанцы не жаловались в Рим, а терпели до предела, после которого восставали.

— Да, в то время жаловаться и сутяжничать любили только греки. Наши италики и латиняне научились этому у них, хоть и далеко им ещё до учителей. Теперь вот учатся и испанцы. Правильно делают, конечно, тут теперь иначе и нельзя. В наше время так никто не хапал, а с причинами бунтов всё-же стремились разобраться на месте.

— Хотя и не всегда и не все, — заметил я.

— Всякое бывало, конечно, — патрон прекрасно понял мой намёк на Катона и его последователей, но развивать тему римской политики в провинциях ему не хотелось, — Но всё-таки стремились. А теперь и бунты давят, не вникая в причины, и хапают некоторые так, что оторопь берёт. Тиберий Семпроний Гракх взял своё на Кельтиберской войне, ему с войском хватило и военной добычи, ну и род же старинный, честь и воспитание, а Марк Титиний и человек новый, и ситуация другая — кельтиберы предшественником замирены, и их обирать — это новая война, за которую сенат уж точно не похвалил бы, вот он и брал свое с подвластных иберов, да ещё и с бестактностью вышедшей в люди деревенщины, но мир с кельтиберами при нём сохранялся. А сменил его четыре года назад Аппий Клавдий Центон — подвластному населению жизнь облегчил, а своё с кельтиберов взять пробовал, ну и получил бунт и войну. Хорошо хоть, вернул после его подавления прежние условия Гракха, иначе не замирил бы кельтиберов. Три года назад Публий Фурий Фил, как сменил его, оказался в том же положении, что и Титиний. Кельтиберов не тронь, если не хочешь с ними новой войны, а подвластное население при Центоне передохнуло и жирком обросло, и с кого же ещё ему хапать? Зря сразу на Титиния жалобщиков в Рим не послали, ещё при Центоне — и память о событиях была бы свежее, и свидетели бы путались меньше, и связи с делом Марка Попиллия Лената не было бы. Сурово засудить Титиния, наверное, не дали бы и тогда, но шансов хоть как-то выиграть дело у испанцев было бы больше, а главное — Публий Фурий и Марк Матиен были бы напуганы этим судом и хапали бы умереннее.

Это мы знали и без него. Сами ведь тоже варианты просчитывали, и Юлька нам предлагала обдумать вариант жалобы иберов на Титиния по горячим следам, и отвергали мы его с большим сожалением. Так-то идея выглядела соблазнительной — именно по этим соображениям, которые и излагал нам сейчас патрон. И кто такие эти Титинии, чтобы суд над одним из них даже с осуждением что-то в римских раскладах поменял? Юлька искала старательно, но ни до того, ни после не нашла этой фамилии ни среди консулов, ни даже среди преторов. Только вот эти вот два Марка Титиния в один и тот же год, Курв в Риме на городской претуре и вот этот неуёмный ухарь в Ближней Испании, империум которого продлевался. Вздрючить урода через римский суд по римским же законам и если даже не до Тарпейской скалы и не до изгнания его довести, так хотя бы заставить большую часть нахапанного пострадавшим вернуть, дабы оно другим испанским наместникам неповадно было впредь беспредельничать, представлялось и желательным, и полезным делом.

Проблема же тут была в том, что иберы Ближней Испании то ли не сообразили своевременно, то ли меж собой не договорились, а настропалить их скрытно хрен вышло бы. Это же надо было, чтобы вожди всех пострадавших общин организованно обратились к сменившему Титиния в провинции Аппию Клавдию Центону с такими жалобами, чтобы тот не мог спустить этого дела на тормозах и был бы вынужден сам послать их делегацию в Рим для подачи жалобы сенату. Как тут втихаря провернёшь такую подстрекательскую кампанию? Будь дело в Дальней Испании, соплеменными турдетанами населённой, нас бы поняли правильно — соплеменники помогают соплеменникам, естественное же дело, и раз всё в законных рамках, то и какие претензии? Мы ведь не к восстанию подстрекаем, даже не к уходу из провинции, а наоборот, исключительно к законной защите своих законных интересов. Но в Ближней Испании воду мутить, к нашим соплеменникам не имеющей ни малейшего отношения — это ведь совсем другое дело получалось. С какой целью истерию нездоровую в римской провинции нагнетаете? Ваше дело какое? Тут нас не поняли бы ни Центон, ни его дальнеиспанский коллега, ни в римском сенате. В Дальней же Испании не было особых претензий у местных общин ни к Титу Фонтею Капитону, ни к сменившему его Гнею Сервилию Цепиону. Тоже, конечно, хапали оба, но более-менее в устоявшихся рамках, привычных и терпимых. Жаловаться в Рим на них у турдетанских и бастулонских общин Бетики желания не возникло, так что не получалось и пример соседям подать.

— Случай с Публием Фурием Филом ещё труднее, — продолжал патрон, — Фурии в Риме — это не какие-нибудь выскочки, а один из знатнейших патрицианских родов. Хоть они и не занимали в последнее время высоких магистратур из-за немалой стеснённости в средствах, благодаря своей знатности и связям их род по-прежнему уважаем и влиятелен. А в семействе Филов дед нынешнего обвиняемого был и консулом, и цензором во время Ганнибаловой войны, а его отец после Канн помог Сципиону воспрепятствовать бегству из Италии молодых паникёров во главе с Луцием Цецилием Метеллом. И с тех пор отец этого Публия состоял в числе друзей и политических союзников Сципиона Африканского, создателя и первого главы нашей фракции в сенате. И этот — выходец из уважаемого рода, внук большого и весьма уважаемого человека и сын героя войны и нашего человека — как тут допустишь его осуждение? Конечно, он опозорил и фракцию, и семью, и род, но само желание вернуть семье прежнее достоинство, добыв недостающие денежные средства на свой полный cursus honorum понятно всей верхушке сената. Он свой для них и добивался достойной и одобряемой всеми цели, хоть и не самыми достойными способами. Поэтому его осуждению и препятствуют всеми правдами и неправдами.

— Ну а Марк Матиен и его племянничек Гай? — поинтересовался я, — Сами ведь по себе едва ли знатны. За ними стоит кто-то посерьёзнее их?

— Марк Матиен тоже, к сожалению, наш выдвиженец, — посетовал Гней Марций Септим, — Мало нам позора с младшим Филом, так ещё и этот! Выскочка он, конечно, тех хлопот не стоящий, которые на него были затрачены. Его бы сдали хотя бы ради спасения репутации всей нашей группировки и выгораживают поэтому с большой неохотой, но тут складывается такая же ситуация, как с этими Титинием и Марком Попиллием Ленатом — если позволить засудить его, то что тогда делать с Филом, виновным ещё больше? Из-за Фила вся верхушка сената стоит и за этого негодника тоже. Если осудят Фила, на судьбу Матиена все наплюют со спокойной душой, и делегация Ближней Испании не зря выбрала в числе своих заступников Марка Порция Катона. Он наш противник, и львиная доля всех бед нашей фракции исходит от него, но именно он единственный человек из консуляров и цензориев, который из ненависти к старой знати хочет и может добиться его осуждения. И вот тут в кои-то веки его настырность меня не очень-то раздражает, — мы все рассмеялись.

— И каковы шансы на осуждение?

— Ну, я же сказал, что делегация Ближней Испании сделала правильный выбор. Таких ошибок при составлении обвинения, как с Титинием, уже не наделали, и оправдать Фила, как бы его ни защищали, будет крайне нелегко, а уж Катон-то приложит все усилия, чтобы додавить суд. Защитники обоих обвиняемых выхлопотали отсрочку окончательного слушания их дел, но она истекает через неделю. А вчера в сенате уже прошёл слух, будто они оба собираются удалиться в добровольное изгнание, чтобы избежать осуждения.

— И им это позволят?

— Таков закон. Если дело не о государственной измене, то даже смертной казни можно избежать уходом в изгнание. А кто позволил бы осудить Фила на смерть?

— Так погоди, Гней Марций. Если я правильно понял тебя, с их отъездом и дело будет считаться исчерпанным, не будет осуждения, не будет приговора, и им не придётся возвращать пострадавшим ни единого асса?

— Увы, Максим, таков обычай. Если обвиняемый удалился в изгнание, судебное дело предаётся забвению. Он лишил себя римского гражданства и cursus honorum для себя и своих потомков, и что по сравнению с этим имущественные претензии?

— А далеко ли изгнание?

— Говорили, что Фил в Пренесту, а Матиен в Тибур. Но пока это только слух, за который я не могу ручаться. Если он верен, то оба города — латинские, и с обоими у Рима есть договор о принятии ими римских изгнанников с предоставлением им гражданства. До Тибура от Рима шестнадцать миль с небольшим, до Пренесты чуть больше двадцати пяти миль. Оба города к востоку от Рима, не доходя до гор.

— Солдатский дневной переход и латинское гражданство, — заценил Волний.

— Да, получается так, если слух подтвердится, — подтвердил римлянин, — Простой дневной пеший переход и все права латинского гражданина.

— И возврат в римское гражданство в ближайшую цензовую перепись граждан?

— Последние шесть лет это затруднено. Теперь построже следят за соблюдением старого закона об обязательном оставлении в латинском городе хотя бы одного потомка при переселении в Рим. Кроме того, теперь при отпуске раба на свободу освобождающий должен поклясться перед претором или иным магистратом в том, что это делается не для перемены гражданства. Причём, всех латинян, кто перешёл в римское гражданство через фиктивное рабство или фиктивное усыновление согражданина для оставления вместо себя или с какими-то ещё нарушениями или обходами законов, начиная с ценза Тита Квинкция Фламинина и Марка Клавдия Марцелла, выслали обратно в их города.

— Восемнадцать лет назад или за двенадцать лет до принятия постановления, — прикинул я, и мы с моим наследником переглянулись.

— Вы проскочили раньше и не были латинянами, — пояснил патрон, истолковав нашу реакцию по-своему.

Это мы прекрасно знали и без его пояснений, так что за самих себя и наших в этом плане абсолютно не тревожились. Прихренели мы, хоть и тоже в принципе знали, от римского правоприменительного подхода в виде придания новому закону обратной силы в отношении тех, чьё положение он ухудшает. Млять, и эти цивилизаторы ещё бахвалятся совершенством своих законов! У нас в Хартии современная норма прописана — улучшать можно и нужно, ухудшать нельзя, а этим похрен — засудят задним числом даже за то, что не было преступлением на момент совершения, если захотят.

— А усыновлять для оставления вместо себя на будущее не запретили?

— Об этом в постановлении не сказано, так что формального запрета нет. И да, я понял — Публий Фурий Фил может воспользоваться этой лазейкой, когда страсти утихнут, и память о скандале повыветрится. Может в принципе и Марк Матиен, но ему это будет труднее, поскольку к нему будут не так благосклонны. Но какая разница, если потерянных денег испанцам всё равно не вернуть? Главное — то, что хотя бы на будущее наместникам испанских провинций запрещено распоряжаться ценами на хлеб и назначать в испанские города своих сборщиков налогов. Уже нынешний претор Луций Канулей Див лишён этого права, а испанцы знают, что и на всесильного наместника есть законная управа.

Тут-то Гней Марций Септим, конечно, прав. Всех пострадавших один ведь хрен не удовлетворишь хотя бы в силу того, что далеко не всё можно доказать, а значит, не всё и включишь в обвинение при этой римской правоприменительной практике, если хочешь судиться один раз, а не раз за разом месяцами, если не годами, затратив на эти процессы суммы, сравнимые с суммами исков. А с этим добровольным изгнанием вообще комедия выходит, кто понимает. Теоретически изгнание, как Юлька нам объясняла, конфискацию имущества предполагает, но изгнание-то добровольное, самоизгнался не тогда, когда под зад коленкой наподдали, а когда сам решил. До этого момента ты чист и полноправен над всем своим имуществом. Движимое на место будущего изгнания вывез, а недвижимость родне или друзьям фиктивно подарил, и ты гол как сокол, нечего у тебя конфисковывать. И все всё понимают, но римский нобилитет, если совсем уж в угол не загнан, своего хрен сдаст, потому как сословная солидарность — ага, рука руку моет.

А через пару-тройку лет и страсти улягутся, и память повыветрится, осуждения не было, дело закрыто и подзабыто, истцы разъехались восвояси, и латинский гражданин перед римским законом чист. Даже брак и семья не распались, потому как браки римских граждан с латинскими законны. Может вполне и сыновей на римлянках женить, и дочурок за римлян замуж выдавать. Имеет он право и имуществом в Риме владеть. Недвижимость свою обратно через такое же фиктивное дарение получит, а движимость он и так сохранил путём вывоза на территорию латинского союзника, то бишь за пределы владений римской Республики и её прямой юрисдикции. Требования же об его возврате от римского сената к союзникам не поступало? Правильно, забыли, не до того было сенату за делами поважнее, а потом и не комильфо уже было вспоминать. Усыновить латинянина местного тоже ведь не проблема ни разу, и тогда есть кого вместо себя в латинском городе оставить, а самому в Рим вернуться и записаться в римские граждане в очередную цензорскую перепись. Всё абсолютно законно, и вот он, вернувшийся блудный сын сенаторского сословия, и богат, и связи его тоже никуда не делись — чем плох?

Конечно, с продолжением cursus honorum весьма вероятны проблемы. Могут и не перезачесть пройденные ранее римские магистратуры, не дозволив на этом основании баллотироваться в консулы, и для Титиния с Матиеном такой вариант вполне возможен. Вряд ли так обойдутся и с Публием Фурием Филом, но былым скандалом хоть кто-то из соперников, да попрекнёт, потому как консулов избирается ежегодно двое, а преторов то четверо, то шестеро, усреднённо пять посчитаем — ага, два с половиной человека на место конкурс на консульскую магистратуру в среднем выходит. При таком грызне между собой вполне могут собратья-нобили и своего в доску Фила на взлёте срезать. Да только они же все трое прекрасно всё это понимают и сами. Спалились, проштрафились — ну, не повезло, своя карьера не состоялась, бывает, но теперь-то есть средства на cursus honorum старшего сына, который и возьмёт реванш за неудачу отца. Не в этом поколении, так в следующем, но семья своё возьмёт, и все будут понимать, чья это была заслуга.

Мы-то с Волнием как клиенты из-за бугра гостим в Риме у патрона. Получая от меня время от времени весьма немалые по его меркам подношения, Гней Марций Септим и слышать не хотел ни о каком постоялом дворе, где остановились остальные наши. Моя финансовая помощь здорово облегчила ему избрание плебейским эдилом, переведя его в сенате из квесториев в эдиляры — один хрен заднескамеечник, но уже не самый чмошный, и поскольку претура ему не светит, это предел его сенаторской карьеры. Не без помощи от меня он и плебейским трибуном побывал, попиарившись в качестве задела для старшего сына, тоже Гнея, как это в обычае у римлян. На военную службу его экипировать он и без меня осилил, но теперь, отслужив семь кампаний из положенных перед квестурой десяти, парню не мешало бы избраться младшим военным трибуном, а это ведь новые расходы и на пиар, и на достойную военного трибуна экипировку, и тут моя помощь лишней явно не выглядела. И хотя нам самим по нашим делам всяко удобнее было бы разместиться вместе со всеми нашими на постоялом дворе, как тут не навестишь патрона? А навестив его, и на приглашение в гости нарвались, и как тут обидишь патрона отказом? Никак не можно. А у римлян же традиционный распорядок дня. Первый завтрак у них с утра, как только встал и умылся, но он чисто символический. После него решаешь хозяйственные вопросы, затем принимаешь клиентов. Вот на этот момент мы к патрону и заявились, как положено. Пара клиентов уже ожидала, ещё трое за нами очередь заняли, но их он всех, как о нас ему его раб-домоуправитель доложил, на следующий день перенёс, а принял нас. Принял от меня подношения, а в ходе беседы и пригласил погостить у него, пока мы в Риме. После приёма клиентов у римлян второй завтрак, который мы как раз у него и откушали. Вот лучше бы он и был у них первым, откровенно говоря, потому как посерьёзнее, но приходится-то он у римлян ближе к полудню, а мы же на постоялом дворе уже позавтракали не по-римски, а по-нашему. Уместился в нас, конечно, и римский второй завтрак, хотя по уму это для нас ни два, ни полтора — для полдника до хрена, да и не полдничаем мы обычно, а для обеда рано. Но у римлян обед часа в три по-нашему, не раньше, и он у них плотный, а в чужой монастырь со своим уставом разве ходят?

Как раз этот римский второй завтрак мы и заканчивали, который для нас вышел незапланированным полдником, когда с улицы шум донёсся, и хозяин послал раба узнать, что за хрень там происходит, а потом отругал бедолагу, когда тот доложил господину об услышанном. Какое несчастье?! Какой важный сенатор?! Какое дурное знамение?! И при чём тут оно?! Но раб при всём желании не мог рассказать больше, чем услыхал сам, даже жаль его, наверняка ведь, если бы не при гостях, то бишь при нас, так и не схлопотал бы от хозяина взбучку. Наконец, отчехвостив раба достаточно для показухи и посетовав нам на бестолковость нынешних слуг — ага, то ли дело у предков в старые добрые времена — патрон послал на улицу домоуправителя разузнать как следует и доложить внятно, с кем, где и что именно стряслось. А поскольку понятно было, что слух перевран при передачах через три звена, если не больше, и быстро правду не выяснишь, мы с Волнием у патрона отпросились до обеда проведать наших на постоялом дворе.

По дороге услыхали немного подробнее — ага, в самом деле знамение дурнее не бывает. Гром среди бела дня, и молния поразила сенатора при выходе из храма Согласия. Самой молнии, правда, в городе не видели, но говорят, что была небольшая, а гром хоть и тоже не на весь город, но на Форуме слыхали все. А уже на подходе к постоялому двору и насчёт пожара услыхали — в другом месте, на склоне Виминала, шикарный домус одного богатея загорелся, и тоже, вроде бы, гром слышался. Мы с моим наследником обменялись кивками — ага, только бы ошибки какой у ребят не вышло. Но кажется, не вышло — уже у входа услыхали, что сгорел домус сенатора-претория Марка Титиния. Ну, чтобы прямо и весь сгорел — это наверняка сильно преувеличено, но не суть важно. С самим бы ещё этим Титинием не облажались, а то и эффект тогда не тот окажется, и сам он насторожится…

— Сами ждём-с, — ответил мне на незаданный вопрос Володя, — Должны подойти с минуты на минуту. Окружным же путём отходят на всякий пожарный.

Так оно и вышло. Ещё до подхода исполнителей нам передали и слух с улицы, что громом и молнией поражён насмерть бывший наместник Ближней Испании и сенатор Марк Титиний — тот самый, у которого и домус на Виминале загорелся.

— Порядок, — доложил Артар, руководивший группой ликвидации, — Эта сволочь задержалась на площадке у храма с двумя приятелями поболтать и встала боком — для нас как по заказу. Далековато там, конечно, было, ну так и Анот у нас на что? И рука твёрдая, и нервы стальные, и глаз — алмаз. Я в трубу с портретом сверился, убедился, что ошибки нет, ну и дал ему отмашку, — он достал из-под плаща листок с портретом Марка Титиния и протянул отцу, который тут же поджёг его от огонька масляного светильника, — Кажется, Анот попал немного ниже виска, но один хрен пуля впечаталась в черепушку, и фугас там внутри рванул. Одновременно и Кербаз под ноги им шмальнул, так что эффект вышел на славу — и перебздели там все, и этих двух заляпало кровищей и мозгами. В нашу сторону никто так и не глянул, хоть и зыркали некоторые по сторонам. Этаж ведь уже чердачный, окошки маленькие, да ещё и зарешёченные — из лука выстрелить можно, но из пращи не возьмётся и балеарец, а откуда им знать про наши рогатки? Мы там даже и не суетились, а спокойненько спустились во внутренний дворик инсулы и через подворотню сперва одна тройка вышла на улицу, а за ней уже другая. На Форуме перед храмом неразбериха, толпа галдит, ликторов при двух преторах только четверо, и что они разберут в таком бардаке?

Поначалу, ещё только замышляя операцию, мы предполагали работать по цели "желудями" свинцовыми для пращи, для чего даже заказали оружейнику и форму для их отливки с латинскими надписями "поделом мне", и смысл идеи был именно в том, чтобы подумали на пращу и высматривали места, откуда и реально мог бы поработать искусный пращник, дабы обезопасить и облегчить отход наших ликвидаторов. Но при проработке деталей плана возникла идея получше — работать пулями с фугасом из пистонного состава сферической формы, у которых и баллистика гораздо стабильнее, чем у "желудей". Фугас, размоченный спиртом, помещался в две пустотелые свинцовые полусферы, их склеивали, а затем, просушив снаряд, заклеивали и отверстие, через которое испарялся спирт. По весу фугасных пуль, дабы тратить их лишь на самую ответственную тренировку стрелков и на саму работу, отлили потом и тренировочные пули меньшего размера, поскольку они были цельносвинцовыми. Гром и молния позволяли перевести стрелки на разгневанных богов, с которыми римляне не шутят. А уж связать гнев богов с художествами навлёкшего на себя их кару — это они и сами свяжут, когда помозгуют на досуге. Тем более, что и домус этого хапуги с роскошным грекоремонтом как раз из нахапанных в Ближней Испании средств, — тоже намёк весьма прозрачный.

— Не так хорошо, как хотелось, — доложил старший вернувшихся "пожарников", — По одной из двух масляных амфор вышло на рикошет, и колонны атриума не загорелись, так что хозяйский кабинет не затронуло, но спальни и триклиний с кладовыми заполыхали неплохо. Некогда уже было смотреть, загорелись ли перекрытия, нам пора было уходить, но драгоценные занавески уже горели.

— Надо было позицию стрелку другую выбрать, — проворчал Володя.

— Виноват, почтенный, облажался, — сокрушённо признал старший.

— Ладно, и так неплохо, — примирительно заметил Васькин, — Главное, и задачи в целом выполнены обе, и сами не спалились ни на одной, — наш главный спецслужбист уже успел обменяться кивками со старшими обеих групп прикрытия, — Хорошо поработали.

— Ну, раз так — благодарю всех за службу, — резюмировал я.

— Ага, хайль Тарквинии, — Артар и жест дурашливо изобразил, и мы прыснули в кулаки, поскольку уж этом-то деле у Тарквиниев такое же алиби, как и у возглавляемого Рузиром официального посольства нашей метрополии.

Ну, почти такое же, потому как если ни Рузир, ни сам Миликон абсолютно не в курсе операции, и для них мы выехали для выхода через моего патрона на Луция Эмилия Павла, дабы посодействовать царскому посольству и через него, то Фабриций-то, конечно, в курсе. Но приказа мы от Тарквиниев не получали, и я чувствую, схлопочем мы с ним от Арунтия взбучку. Я очную в Карфагене — за рискованную самодеятельность, в которой не было крайней необходимости для клана, а Фабриций заочную — за то, что не запретил нам её, когда мы посвятили его в суть нашего замысла. Так что хорошо бы нам не проколоться ни в чём серьёзном и достичь всех намеченных целей. Победителей, говорят, не судят.

Пока проводили разбор полётов, подошло время нашего обеда, и это было для нас с Волнием весьма досадно. Мы с удовольствием пообедали бы с нашими как следует, но пришлось только чисто символически, дабы осталось место в брюхе под римский обед у патрона. Он ведь у римлян настолько плотный, что небогатый народ после него вечером уже и не ужинает. Выпили немного вина за успех миссии, да закусили слегка.

Время до римского обеда ещё оставалось, но не на расслабон, а на встречу кое с кем. Не афишируемую, скажем так. Лысый Марк из Субуры — не тот персонаж, с которым контачат открыто и напоказ люди, претендующие хоть на какую-то респектабельность в приличном и законопослушном обществе. Я ведь рассказывал, как из своего фиктивного рабства освобождался, не зная ещё наверняка, могу ли доверять фиктивному хозяину? А в случае подставы я ведь тогда не только неполучением римского гражданства для себя и семьи рисковал, но и вполне реальным рабством вместо фиктивного. Своих людей у меня было под рукой с гулькин хрен, поэтому подстраховать себя и их я подрядил тогда и этого субурского бандюгана с его бандой. Потом, когда остальная компания таким же манером фиктивно освобождалась с аналогичной целью, мы снова его наняли — ага, формально их тоже типа подстраховать, а реально чтобы Хренио и Володю тоже с ним законтачить. Уже понятно было, что без спецслужб нашей Турдетанщине не обойтись никак, а спецслужбы кем сильны? Правильно, агентурой, в том числе и иностранной. Деловые связи тестя — это, конечно, хорошо, но как раз в Риме они не столь уж и влиятельны, особенно теперь, когда сципионовская группировка в сенате переживает далеко не лучшие времена. Бандит же в Риме, если он не мелкая шестёрка, а крутой пахан, хоть и не замена сенатору-консуляру, в своём круге вопросов, государственной политики не касающемся, может посодействовать ничуть не меньше. Сами сенаторы через кого за политическими противниками шпионят? Прежде всего через ушлых клиентов, конечно, но и не без помощи тех же бандитов. А тут и нашу молодёжь с римской организованной преступностью познакомить случай выпал.

— Только не это! — испугался Лысый Марк, услыхав имена, — Мне и моим людям ещё жить в этом городе, а до тех пор, пока Фурий и Матиен не осуждены и не удалились в изгнание, они остаются сенаторами-преториями. Особенно этот Публий Фурий — вы разве не знаете, что это за род и что это за семья? Сенат перевернёт вверх дном весь Рим, если с Публием Фурием Филом что-нибудь случится внутри города. Да и из-за Матиена четверть города, пожалуй, перевернут — всё-таки тоже сенатор-преторий. Просите всё, что угодно, из того, что в моих силах, но только не это. Если верно то, что они удаляются в изгнание, я могу свести вас с пастухами и поручиться перед ними за вас, но договаривайтесь с ними сами, а я ничего не знаю и не хочу об этом знать.

— Гай Матиен, — снизил я ему остроту вопроса.

— Тоже не такой уж и маленький человечек, — хмыкнул бандитский пахан, — Тоже сенатор, хоть и всего лишь квесторий. Переполох, конечно, будет меньшим, даже намного меньшим, но тоже будет. Тут весь город уже говорит, что этого погибшего сегодня Марка Титиния покарали боги. Так может, пускай и их всех заодно боги покарают сами?

— Об этом Гае забыли обвинители, так что могут забыть о нём и боги, — заметил Хренио, — Но разве от одного только гнева богов случаются пожары в римских домах? При пожаре бывает суматоха, а в ней не так уж и редко стараются урвать своё воры или просто окрестная чернь. Разве не могут при этом и ткнуть ножом под рёбра кого-то, кто путается под ногами? Кто заметит это вовремя в ночной неразберихе?

— Ну, если напоказ вам не обязательно, то это уже немного другое дело, — Лысый Марк призадумался, — Территория только не моя, и меня могут не понять соседи.

— Гай Матиен награбил в провинции столько, что хватит и тебе со всеми твоими людьми, и твоим соседям, и примазавшимся случайным мародёрам, — добавил я.

— Ты устрой хороший добротный ночной пожар, — подсказал ему Васкес. — Наши люди позаботятся о том, чтобы и он тоже выглядел как гнев богов. Масло и огонь от тебя, гром от нас. А в суматохе, позаботься о том, чтобы Гай Матиен упал на что-нибудь острое или стукнулся головой обо что-нибудь твёрдое.

— Можно даже и не семь раз подряд, а только один раз, но уж чтобы наверняка, — конкретизировал Володя, и мы рассмеялись.

— Тысяча денариев, — дожал я бандита, — Триста задаток, а семьсот после работы по её результату, если он нас удовлетворит. И плюс добыча, которую ты сумеешь урвать при выполнении работы сам. Поделишься ей только с соседями, которых запряжёшь себе в помощь, а с нашими людьми делиться не нужно, — я выложил на стол предложенный ему задаток — три увесистых кошеля с сотней денариев в каждом, — Пересчитывать будешь? И да, кстати, что ты там говорил насчёт пастухов?

Ещё в период наместничества Матиена в Дальней Испании в позапрошлом году мы разобрались с путаницей у Тита Ливия, где в одном месте у него было написано о Гае, в а двух других о Марке. Двое их, дядя Марк и племянник Гай. Два брата, старший Гай и младший Марк, баллотировались в преторы, а сын старшего, тоже Гай — в квесторы. Отца его не избрали, зато избрали дядю и его самого. Свежеиспечённый квестор угодил к дяде претору под крылышко в Дальнюю Испанию, где они и принялись злоупотреблять своим служебным положением чётко слаженным тандемом — ага, рука руку моет. За главенством претора жалобщики из провинции как-то позабыли о его молодом, да раннем племяннике, который и остался в результате как-то в стороне от судебного процесса над дядей. А это разве справедливо? Не удивлюсь, если Марк Матиен как раз брату с племянником свою недвижимость и подарит фиктивно для её сохранения до лучших времён. Вот только хрен они тут угадали. Боги — они ведь лентяи и карают обычно руками менее ленивых людей.

Собственно, на то, что Лысый Марк возьмётся ещё и за двух бывших преторов, мы и не рассчитывали. Конечно, это слишком уж крупная рыба для самого обыкновенного бандитского пахана. За квестория взялся — и на том спасибо, потому как технически с ним нам было бы труднее. Один показательный расстрел можно как-то на разгневанных богов свалить, учитывая римскую суеверность, но повторяться в таком деле рискованно. Храм Фемиды мы решили поэтому громом не поражать, хотя нашлась бы лимонка и на него. Но одна уже в доме тех Матиенов, которые два Гая, задействуется, а вторая в том же городе — это чересчур. Хоть и нет у римской Республики профессиональной полиции, сведущей в криминалистике, считать римлян совсем уж дураками было бы опрометчиво. Один раз мы одним способом сработали, во второй — уже другим будем работать, маскируя свой тихий вклад грубой работой уголовников, а третьего раза в городе уже не будет. Ну, если только самим уркам понравится и повтора захочется, но это уже без нас. Не столь важно, сгорят ли с сопутствующей мародёркой домусы двух изгнанников. Главное тут, чтобы сами они не ушли от заслуженной кары богов. Вот там, за городской чертой, можно и повториться.

— Папа, а пастухи-то не испугаются, как этот Лысый Марк? — спросил Волний.

— Это тоже бандиты ещё те, только сельские, — пояснил я ему, — Больше известны апулийские рабы-пастухи, их там таких особенно много. Там целое восстание было, о нём мало говорили из-за нашумевшего дела о Вакханалиях, но на следующий год его подавлял претор Луций Постумий Темпсан. И такие есть везде, где земля плоха для земледелия.

Там на самом деле в том сто восемьдесят пятом году, то бишь четырнадцать лет назад, заваруха была серьёзная. Просто она вышла регионального значения, где-то далеко на каблуке "сапога", а Вакханалии-то ведь происходили по всей Италии и даже в сам Рим проникли, да и сама тема Вакханалий по сравнению с разбоями беглых или безнадзорных рабов оказалась для патриархальных до мозга костей сенаторов не в пример скандальнее. Поэтому и заслонила собой ту апулийскую бучу разбойничавших пастухов. Но для самого региона размах восстания был нехилый — семь тысяч одних только приговорённых судом к казни, из которых многих казнили, но многие сумели сбежать и затеряться. Если и здесь в предгорьях Апеннин кто-то из них ныкается и промышляет с местными, я не удивлюсь.

— А с этими двумя уродами ситуёвина вообще уникальная, — продолжил я, — Как только они выедут из Рима, они автоматически потеряют римское гражданство хотя бы по факту своего хоть и добровольного, но один хрен изгнания. А латинское гражданство они получат только по прибытии в тот латинский город, в котором поселятся. Пока они будут в пути, они юридически вообще никто и ничьи. Это, конечно, не ставит их совсем уж вне закона, и следствие будет, но очень не сразу. Пока хватятся, пока займутся — ищи-свищи обидевших их хулиганов.

— Да, для пастухов-разбойников соблазн хороший, — заценил мой наследник.

За обедом у патрона обменялись новостями о происшествии с Титинием, и они полностью совпали. Млять, ох уж эти мне римские обычаи! Мы бы у себя как сделали? До жратвы самое важное обговорили бы быстренько вкратце, потом пожрали бы спокойно и без трёпа, а уж после этого говорили бы о тех не срочных подробностях, которые почти не влияют на суть расклада. Но у римлян обед и разговоры — это единое целое мероприятие, и одно немыслимо без другого. Мы-то, конечно, обучены всем этим манерам возлежания на ложах, не просто же так у "коринфянок" наших уроки античного застольного этикета брали, но непривычно же, млять! Тут бы пожрать побыстрее со всеми этими манерами, а потом уж и говорить по отдельному протоколу, уже не застольному, когда можно и позу на более привычную сменить, и тогу скинуть. Хоть и лёгкие они у нас полотняные, а не эти шерстяные церемониальные, но один же хрен непривычно и напрягает! Но блюда за римским обедом подаются неспешно, дабы успевали и есть, и языками трепать, а отведать же надо всё, иначе неуважение к хозяину получится. То, что оба происшествия — с самим Марком Титинием и с его домусом — расценены правильно, как кара разгневанных богов, это прекрасно, что прозвучало предположение о связи кары с испанскими шалостями, ещё прекраснее, а уж то, что призадумались, не грозит ли теперь кара и римскому правосудию за оправдание того, кого посчитали виновным и достойным кары сами боги — это вообще замечательно. Но млять, нам этого достаточно! Какое нам в звизду дело, сам Юпитер его и его домус молниями поражал или Фемиде их для этой цели выдал? И какая нам вообще разница, участвовала ли в вынесении божественного приговора его благоверная Юнона?

Впрочем, тут я несколько пристрастен, потому как реально же локоть затёк, на который я на ложе опирался. По справедливости — есть и кое-какая польза. Храм Фемиды из очереди на божественное наказание вычёркиваем с концами, поскольку не виноватая она. А вот остальное — уже явно лишнее. Сколько дней молебствий и сколько баранов в жертву Фемиде, сколько дней молебствий и сколько быков в жертву Юпитеру — какое нам дело, если не наши головы о том болят, а римского сената? С этим-то сенат определится, кто бы сомневался, а главная загвоздка у них с Юноной. О милости и прощении её молить или за заступничество перед Юпитером благодарить? Отправляй ейный культ мужики, так разобрались бы и с этим, но ведь ей же служат бабы! Нет, они-то, конечно, матроны самой безупречной репутации, но сейчас-то от них соображалка требуется, а не репутация, а она у баб — правильно, бабья. Особенно в таких вопросах, где цена ошибки велика, а посему и ответственность зашкаливает. И не подскажешь же им в сугубо ихнем бабьем вопросе.

Нам-то с наследником хрен с ними, с благочестивыми, но недалёкими жрицами Юноны, как и с римским правосудием, которое то ли оптом, то ли в розницу, простит или покарает то ли Фемида, то ли Юнона, то ли сам Юпитер. Но ведь приходится имитировать неподдельный интерес! Тоже ведь типа римские граждане, хрен отмажешься, положение обязывает. Не скажешь же — ваши боги, вы с ними и разбирайтесь, а нам, испанцам, ваши трудности с ними до едрени-фени.

— Папа, как ты только выдерживаешь всю это грёбаную тягомотину? — спросил меня Волний, когда я наконец выбрал уместный для нас момент отпроситься покурить.

— Точно так же, как и ты, — заверил я его.

Домус Титиния весь, конечно, не сгорел, но над третью примерно обрушилась кровля, и удивляться тут нечему. Это стены в добротных античных домах каменные, но колонны вокруг атриума деревянные, балки перекрытий деревянные и каркас крыши, на который черепица укладывается, тоже деревянный — есть чему сгореть, причинив хозяину немалый ущерб. О занавесках из дорогих тканей, тоже успевших войти в моду и стоящих нередко доброй четверти всего содержимого, и говорить нечего. И кто сказал, что у богов только молнии в арсенале? Дискордии, римскому аналогу насылающей безумие греческой Эриды, чтобы набедокурить, не нужно и никаких молний. Криминогенная обстановка на римских улицах и так-то не самая благополучная, а уж если и Юпитер осерчает, устроив пожар, и Дискордия не в духе окажется, раздраконив окрестных гегемонов — ага, тут как раз домус родни Марка Матиена с его обитателями на очереди. Ох и загребётся же после этого сенат ублажать молебствиями и жертвоприношениями римских богов, и хрен ведь свалишь всё на секту адептов Распятого, потому как алиби у них железобетонное, гы-гы!

А по текущим религиозным проблемам с непонятками, какова позиция Юноны, я патрона успокоил. Я ведь упоминал уже, кажется, о весьма своевременно подсказанном мне нашей историчкой Керенском… тьфу, Кардеаде Киренском? Философом он работает в Афинах как раз по нужному нам направлению — ага, после того, как ему мыслю свежую подбросили на симпосионе у крутой афинской гетеры. Естественно, не без нашей помощи. Учение его пока сырое и до нашего пантеистического концепта пока не дотягивает, но как его предварительный набросок уже годится. До интернациональности божеств Керенский пока ещё не дофилософствовался, но к идее того, что все боги являются ипостасями или проекциями единой высшей силы, уже склоняется. Презентовав Гнею Марцию латинский перевод его трактата "О божественном", я вкратце пересказал ему суть идеи, ещё вперёд мэтра слегка забегая. Типа, это уже моя отсебятина, конечно, но я вот так его понимаю, и если я не слишком при этом учение философа переврал, то получается, что и не может у богов быть принципиальных разногласий, раз уж все они части единого целого. А значит, и не так страшно, о чём там ихние бабы будут молить Юнону, если мужики с Юпитером и Фемидой не облажаются. Конечно, для Рима это слишком ново, да и не побежит патрон к жрецам, но во-первых, сам зря нервничать не будет, а во-вторых, в кругу своих эрудицией блеснёт. Глядишь, и заинтересует кого из просвещённой сципионовской тусовки.

А сенаторские основняки и жречество пущай понервничают. Оправдали урода ущербного? Пусть теперь сами перед богами пооправдываются. Они, конечно, не только в Испании беспредельничать начинают и даже не с Испании начали. Как раз в эту войну и в Греции уже начнут куролесить, с которой до сих пор носились как с писаной торбой. Но то проблемы греков, а нам прежде всего испанцев не забижайте, а не то боги рассердятся. На одного уже наглядно рассердились, а то ли ещё будет?

5. Алиби

— Даже Карфагену, почтеннейший, дозволено иметь десять трирем, — увещевал я Луция Эмилия Павла, — А ведь это бывший враг Рима, и он в трёх днях морского плавания. Нумидии дозволено иметь флот без ограничений численности и величины кораблей, а она разве намного дальше Карфагена? Да, сейчас царь Масинисса — друг и союзник римского народа, но кто может знать, как поведут себя его преемники? А царство Миликона вообще за Геркулесовыми Столбами. И не настолько оно богато, чтобы содержать большой флот, а малочисленный — ну какую он может представлять из себя угрозу для Рима, да ещё и на таком удалении от него?

— Разумеется, никакой, — ответил патриций, когда отсмеялся, — Но что Миликону толку от слабого и малочисленного флота? От кого он им надеется защититься?

— От пиратов, почтеннейший.

— Да какие же там пираты за этими Геркулесовыми Столбами? — Луций Эмилий Павел снова рассмеялся, — Разве сравнишь этих лузитанских мелких шалунов с критянами, иллирийцами, киликийцами или лигурами? Да и справились же с ними бастулоны царя на простых ладьях, и давно уже никто не слыхал ни о каких лузитанских пиратах.

— Всё верно, почтеннейший. Но неуёмный разбойничий нрав этих дикарей тебе хорошо известен, а их набеги на суше перестали приносить им удачу. Разведка доносит о лузитанских ладьях в низовьях Тага, и Малый Совет с царём считают, что эти разбойники теперь снова захотят попытать счастья на море. Бастулоны царя справятся с ними, если их будет немного, но что турдетанскому государству делать, если лузитаны начнут разбои на море большими флотилиями? С небольшим и не представляющим никакой опасности для римских интересов, но всё-таки настоящим военным флотом царю и Малому Совету было бы спокойнее за безопасность морского побережья государства.

— Но ведь есть же Гадес с его флотом. Сенат уже поручил Луцию Канулею Диву обратиться к гадесскому Совету Пятидесяти с просьбой не отказывать Миликону, если он попросит военной помощи на море. Гадес — тоже союзник Рима, и вряд ли его правители откажутся исполнить переданную им просьбу сената.

— Я думаю, Гадес и так не отказал бы царю в помощи флотом. Но у Гадеса есть только пятнадцать бирем, и все они понадобятся ему самому, если угроза с моря окажется серьёзной. И тогда наше побережье будут защищать только ладьи бастулонов, которым до гадесских бирем примерно как биреме до квинкеремы.

— Мне кажется, что Миликон просто завидует Масиниссе, — усмехнулся Публий Сципион Эмилиан, второй сын Эмилия Павла, отданный в усыновление в семью Публия Корнелия Сципиона, сына Того Самого Африканского, но фактически живущий со своим настоящим отцом, — У Масиниссы и слоны, и флот, а у Миликона ни того, ни другого.

— Мой дед в Первую войну сражался на море с карфагенским флотом, — заметил его отец, — Он выиграл морскую битву, но потерял большую часть своего флота в бурю и едва не погиб тогда сам. И у многих в сенате погиб тогда предок или кто-то из родни. Для нас эта память слишком свежа, и ещё свежее память о Ганнибаловой войне, а ведь в обеих войнах против нас сражались и испанцы. Миликон — друг и союзник Рима, но сама мысль об испанском флоте вызывает в сенате крайне неприятный настрой.

— Ещё неприятнее только мысль об испанских слонах, — пошутил Квинт Фабий Эмилиан, старший сын моего собеседника, официально усыновлённый Фабиями, но тоже живущий с отцом, — Сразу же вспоминаются слоны Ганнибала, приведённые из Испании.

— Последние четверть века наиболее свежа память о римских слонах, — заметил я, как бы развивая его шутку, — Но о слонах речи нет. И сам Миликон, и весь Малый Совет его царства, понимают память римского народа о Ганнибаловой войне, и хотя слоны нам тоже не помешали бы для разгона конницы дикарей, царские посольства даже не просят о них римский сенат. А что касается испанского флота — разве не лучше будет и для нас, и для Рима, если под испанским флотом будет подразумеваться наш, а не лузитанский?

— Ты, Гней Марций Максим, римский гражданин, но говоришь о турдетанском царстве Миликона как о своей стране? — поставил мне на вид Сципион Эмилиан.

— До получения римского гражданства я был испанцем, Публий Корнелий, и я не скрываю и не стыжусь этого. Считай меня или испанским римлянином, или римским испанцем, как тебе будет угодно. Турдетаны не были чужими для меня раньше, и римское гражданство не делает их для меня чужими и теперь. В турдетанском царстве Миликона у меня дом и семья, там у меня земля и предприятия, дающие мне средства к жизни, и мне тоже не безразличны спокойствие и безопасность миликоновских турдетан.

— По нашему договору с царством Миликона римские граждане, живущие в нём сами и владеющие в нём собственностью, свою военную службу проходят в турдетанской армии, — просветил Эмилий Павел сыновей, — А ты, Максим, был префектом конной алы в той войне с лузитанами, когда я управлял Дальней Испанией?

— Было дело, почтеннейший.

— Ты можешь, кстати, получить землю в Картее. Сенат постановил учредить там колонию латинского права для римских вольноотпущенников Дальней Испании. Ты у нас не просто римский гражданин, ты и служишь в ранге префекта союзников — можешь там и в муниципалитете на хорошее место претендовать, и земли получить не на малый надел, а на хорошую виллу.

— Благодарю, почтеннейший, но у меня и в царстве Миликона земли достаточно — не одна вилла и даже не две. Пусть лучше в Картее поселятся и получат землю те, кому она нужнее, чем мне.

— Тоже верно, — кивнул патриций, — Четыре тысячи одних только детей римлян от испанок, а ведь сенат постановил наделить землёй и тех испанцев, которые пожелают остаться в Картее — вряд ли надел рядового пехотинца будет велик. На войну мобилизуют когорту, вряд ли больше, и ей будет кому командовать и без тебя, а для тебя понижение получилось бы, ты у турдетан командуешь алой или когортой, и зачем тебе это тогда? Что до турдетанского флота — лично я не вижу ничего страшного в том, чтобы Миликон парой десятков бирем обзавёлся. По мне, так и пару десятков слонов приобрести ему позволить можно безо всяких опасений, и будь моя воля, я охотно позволил бы вашему царю и то, и другое. Но в сенате найдутся те, кто закатит истерику, особенно из-за слонов, и большая часть послушает их, а не меня. Поэтому о слонах лучше в сенате не говорить вообще, а о флоте — ну, тоже едва ли одобрят, но если лузитанские пираты и в самом деле появятся, и претор Дальней Испании поддержит вашу очередную просьбу — думаю, будет уже другой разговор. У нас сейчас из-за этой Македонской войны опять иллирийские пираты шалить начнут, и возможно, вас поймут лучше.

— Несмотря на союз Гентия с Римом?

— Иллирийцы — варвары, не признающие закона и порядка, и если их царь велит их вождям не то, чего те хотят сами, они не очень-то повинуются ему. При одной только Тевте, вдове Агрона, от иллирийцев не было покоя всему востоку Италии, хоть и не было у нас войны с Иллирией. А сейчас далматы и даорсоны даже формально не признают над собой власти Гентия и заключили союз с Персеем, как и Эпирский союз.

— Из-за чего претору Гаю Лукрецию Галлу поручены флот и командование теми союзниками, которых предоставит Гентий и греки, — добавил мой патрон.

Хрен знает, изобретена ли уже классическая либурна, которая в известном нам реале внесла хоть и не единственный решающий, но достаточно весомый вклад в победу Октавиана над Антонием в морском сражении у мыса Акций, а затем стала основой флота Империи, не нуждавшегося больше при своём безраздельном господстве в Луже в более тяжёлых кораблях типа квинкерем. Технически это усовершенствованный аналог биремы с увеличенными вёслами на два гребца в один ярус, что и энергетически выгоднее, чем те два яруса одноместных вёсел, и геометрически — за счёт большей длины весла выше борт до вёсельных портов, за счёт чего лучше и мореходность. Такая либурна может выполнять поставленные ей задачи при таком волнении на море, которое загонит в портовые гавани все униремы, биремы, триремы и квинкеремы старого типа с их слишком малой высотой вёсельных портов нижнего яруса. Дополнительным бонусом идёт и лучшая защита бортов от тарана за счёт более крупных и прочных вёсел. Название же этот тип корабля получил в честь иллирийского племени либурнов, которому и приписывается его изобретение. Но о конструкции этой прогрессивной при этом речь или только о концепте лёгкого военного флота, реализующемся самими иллирийцами старыми типами унирем и бирем, историки к единому мнению не пришли, а нам выяснять этот вопрос было и недосуг, и никчему.

Нам ведь один хрен не подходит средиземноморский набор корпуса на шпонках и нагелях, который океанская волна размочалит на хрен, и дискуссия тут возможна только о сроках, а не о конечном результате. А значит, и копировать иллирийскую конструкцию один в один для нас неприемлемо. Поэтому выторговывают-то наши посольства у сената флот бирем гадесского типа, то бишь с утяжелённым жёстким океанским корпусом, имея в виду класс и типоразмер корабля, а не схему гребли. Схему гребли мы планируем, само собой, с двухместными вёслами в один ярус, и нам без разницы, она ли уже у иллирийцев.

Но конечно, на скорую санкцию римского сената мы не рассчитываем. Рузир во главе посольства официально в сенате канючит, а я изображаю попытку неофициальную — через авторитетного сенатора-консуляра в сципионовской группировке вопрос по флоту пролоббировать. Не то уже у неё влияние на принятие сенатом решений, но у нас выбора нет — кого можем через патронско-клиентские связи, тех и задействуем. Естественное же для республиканского Рима явление, и странно бы выглядело, если бы мы не пытались, а настораживать сенат нетипичным поведением в наши планы не входит. Чего от нас ждут, то мы и делаем, хоть и безуспешно. Но капля — она ведь камень точит, если она не первая, а очередная после многих других, так что и перетираемый сейчас у Луция Эмилия Павла вопрос не так уж и показушен. Задел на будущее, пускай и не самое близкое. А до кучи и на будущее поближе клинья подбиваем — нельзя ли пролоббировать в сенате и на предмет будущих рабов? Нам не нужно много, нам нужны отборные, а в том, что будет из кого их выбирать, у нас сомнений нет, поскольку не подлежит сомнению окончательная победа римского оружия над македонским. Вот, нам бы доступ к отбору эксклюзивный хотелось бы. В таком ключе формулируем, но на самом-то деле не сенату этот запрос адресован, а лично Луцию Эмилию Павлу. Это сейчас никто в Риме, и он в том числе, не в курсе ещё, сколько продлится Третья Македонская, и кто её закончит, но мы-то в курсе. В сенате что скажут? Обращайтесь к консулу, как решит, так и будет. Вот к консулу мы и обращаемся — ага, к будущему, который как раз и будет решать судьбу Македонии, всех её союзников и пленных. Когда придёт срок — всплывёт в консульской памяти и этот разговор…

Сенату не до того. Ни до турдетанского флота, ни до будущих пленных. У них тут Гай Кассий Лонгин, второй консул, которому Италия досталась, нахреновертил. Ему на севере Италии со своей армией находиться предписывалось, дабы цизальпинские галлы и лигуры не баловали, покуда его коллега Публий Лициний Красс в Македонии воюет, да на случай вторжения через Альпы иллирийских союзников Персея путь им преградить. А он собрал войска в Аквилее, затребовал жратву и проводников, да и попёрся со всей своей армией через Альпы и Иллирию в Македонию — ага, тоже с Персеем повоевать захотелось. Я ведь упоминал уже о безобразничании Марка Попиллия Лената в позапрошлом году в Лигурии? Вот что значит, не вздрючили урода по самые гланды за создание прецедента. В моду теперь у консулов самовольство входить начинает. Вдогонку за ним послана сенатом комиссия с требованием вернуться взад, но это мы знаем, что Лонгин перебздит на сенат хрен забить и вернётся, хоть и натворит дел по дороге, а сенате пока гадают, послушается консул или в дурь попрёт подобно Ленату. Уж очень хотел Лонгин Македонию получить и был страшно изобижен, когда по жребию она досталась Крассу. Тут ведь не одно только неповиновение, тут ещё и оставление Республики в опасности. А вдруг он застрянет там с армией в боях против одних союзников Персея, а в Италию вторгнутся другие, которых и лигуры тут же с удовольствием поддержат, и цизальпинские галлы?

Есть, конечно, в распоряжении сената ещё четыре городских легиона. Да только во-первых, не полностью они собраны, потому как в первую же очередь набирались армии для консулов и преторов. Во-вторых, их и не будет полного состава, потому как призвали часть, другим дали отсрочку для сельскохозяйственных работ, потом их призовут, а этих отпустят землю свою обрабатывать — по очереди, короче, службу тащат. Ну, чтобы ущерб их хозяйствам от службы к минимуму свести — проблема ведь давно уже стоит остро. Ну и в-третьих, бойцы в этих легионах, мягко говоря, второсортные. Примерно таких же будет в известном нам реале громить Спартак спустя столетие, пока Красс Тот Самый ветеранов не мобилизует, а из провинций после завершения внешних войн первосортные войска не подтянутся. С такими горе-вояками как-то стрёмно внешнему противнику противостоять. А тут ещё и флот весьма некстати к слову приходится. То ли присоединятся иллирийские союзники к римскому флоту, то ли переметнутся на сторону Персея. То ли искренне греки от Персея отмежевались, то ли притворно, и на чьей стороне выступит их флот? Тут ещё и Масинисса масла в огонь подлил — ага, для кого это Карфаген построить флот предлагает? Точно ли для Рима, а не для перехода на сторону Персея? Наши просьбы о флоте нервной реакции не вызывают, но в текущем политическом контексте не вызывают и понимания.

Масинисса ведь не так давно опять обкорнал Карфаген, отжав у него в общей сложности более семидесяти городов на текущий момент, а чтобы в сенате столь наглым грабежом не возмущались, не упускает случая обвинить Карфаген в чём угодно, лишь бы обвиноватить хоть в чём-то. Сейчас вот до предложения Риму кораблей догребался. Тестя я в письме предостерегал, чтобы и не заикались о кораблях, а ограничились предложением Риму зерна, но видимо, не хватило Арунтию влияния в Совете Ста Четырёх. Хвала богам, хватило ума отцам города предложить сенату прислать римские экипажи для принятия и перегона в любой угодный сенату порт предложенных кораблей, так что Масиниссу хотя бы с этим обвинением обломали, а заодно осмеяли и его собственное предложение помочь флотом. Я ведь рассказывал, какими были ранние нумидийские горе-триремы? С тех пор, конечно, немало уже воды утекло, и с помощью карфагенских корабелов матчасть флота Масиниссы улучшилась, но мореманы из нумидийцев — ну, примерно как из меня.

А карфагенян тоже можно понять. С этой грёбаной демилитаризацией работы и для старожилов не хватает, а тут ещё очередной наплыв беженцев, и чем прикажете занять такую прорву жаждущих трудоустроиться? Народ случайными заработками перебивается, кому досталось, а кому не досталось, те митингуют, ведясь на речи уличных демагогов, да и преступность на улицах зашкаливает. Заказ кораблей для римского флота дал бы работу и заработок множеству людей, которые в свою очередь снизили бы конкуренцию других из-за разовых подработок и уже этим разрядили бы обстановку. Но оказалось не судьба.

У нас-то, в отличие от Карфагена, ситуёвина не катастрофична. Принимаем мы людей с большой оглядкой, и уж имеющихся нам всегда есть чем занять. Даст сенат добро на военный флот или не даст — пара десятков бирем большой погоды в занятости народа у нас не сделает. По сравнению с городским и дорожным строительством это капля в море. Готова дорога на Конисторгис, от него размечается продолжение дальше на север, готова рокадная вдоль восточной границы, размечается рокадная вдоль северной и вдоль берега океана — ага, когда объявятся лузитанские пираты, то раз уж нам во флоте опять отказано, будем вместо него береговую оборону налаживать и крепить. А у римлян в дополнение к военным заботам и переполоху с самоуправством консула Лонгина ещё и новые проблемы с их богами. Только отбыл со вчерашнего утра Марк Матиен, как вечером Юпитер домус двух Гаев, его брата и племянника, поразил молнией. Вспышку, правда, мало кто увидел отчётливо, но уж гром был слышен добротный, да и загорелся домус хорошо. От чего же ещё, если не от молнии Юпитера? Снова обсуждают в сенате, чем может быть вызван гнев громовержца, и связан ли с ним несчастный случай с Гаем-младшим, стукнувшимся уже на улице башкой обо что-то твёрдое. Был молодой и подающий большие надежды квестор с перспективами полного cursus honorum, но нет его больше, как и перспектив. Глядя на бедствия Матиенов, заторопился со сборами в Пренесту и Публий Фурий Фил, выехав из Рима уже сегодня утром. Ну, отдельные возы со скарбом ещё грузятся, но сам хозяин уже умотал от греха подальше. Об уехавших в сенате не говорят — дело предано забвению.

— Максим, твой сын уже третий день не возвращается с гулянки, — заметил мой патрон за полуденным вторым завтраком, — Субура — не самый безопасный район Рима, и в ней с подгулявшими случается всякое.

— Благодарю тебя за участие, почтеннейший, но как раз в Субуре я и спокоен за своего оболтуса, — ответил я, — У нас там есть хорошие знакомые, которые присмотрят и за ним самим, и за его друзьями.

— Лысый Марк и его шайка? — патрон сходу вспомнил, кто подстраховывал меня при моём освобождении из фиктивного рабства, — Верно, под такой защитой можно гулять по Субуре днями и ночами, пока водится звонкая монета. Но всё-таки — третий день.

— Дело молодое, почтеннейший. Я тоже в его годы был повесой ещё тем, но это не помешало мне остепениться позднее. Придёт и его срок, а пока почему бы парню и не погулять в своё удовольствие?

— Ну, ты отец, тебе виднее, но я своего держу в строгости.

— Как и я своего там, в Испании. Но здесь-то — Рим. Побывать в Риме впервые в жизни и не погулять по его злачным местам — это ведь всё равно, что и не побывать в нём вообще. Особенно в его годы. Я-то ведь попал сюда гораздо старше.

— Но ведь Субура же. Там можно легко отравиться дрянным вином и несвежей пищей в дешёвой забегаловке или подцепить скверную болезнь в лупанарии.

— В Субуре есть и приличные заведения, и я дал ему достаточно денег, чтобы он не искал, где подешевле, а Лысый Марк обещал проследить. А уж под его присмотром что может случиться с моим оболтусом в Субуре?

Уж в Субуре-то я спокоен за Волния железно, и даже не потому, что гарантия безопасности — Лысый Марк. Лажаются иногда и крутые урки. Но что может случиться в Субуре с тем, кого там нет? Субура и Лысый Марк обеспечивают Волнию и его команде железобетонное алиби. Не были, не состояли, не участвовали, не имели. Какая Тибурская дорога? Какая Пренестинская? Это где вообще? В Субуре гуляли, граждане начальнички, и если мы в ней натворили чего-то спьяну, то искренне сожалеем об этом, каемся и готовы ответить за всё по всей строгости справедливого римского правосудия. Кстати, а что нам вменяется в вину? А то выпили мы тогда крепко, не помним. И вино в заведении хорошее было, и еда, и не задирал нас там никто, и мы, кажется, тоже никого. Ну, полапали только немного смазливую служанку, это помним, ну так она того стоила. Она или её хозяйка в претензии? Нет? А больше точно никого там не трогали, богами клянёмся. Оттуда после таких аппетитных выпуклостей у той служаночки как тут было не направиться в хороший лупанарий? Нет, по дороге тоже ни с кем не поцапались, богами клянёмся. Споткнулись об спящего прямо посреди улицы пролетария, это помним, он ещё пьянее нас тогда был, но мы ему асс дали за беспокойство и на опохмелку. Если он в претензии, как протрезвел, то мы его ещё угостить готовы. Не в претензии? А больше точно никаких приключений у нас не было до самого лупанария. Заведение отличное, а девочки — так просто красавицы. Ну, утром-то, когда протрезвели, они чуть попроще оказались, но всё равно хороши. А у них там тоже и выпить можно, и поесть, так что и в таверну идти не нужно. Ну, мы там у них поэтому и задержались. А почему их, кстати, волчицами называют? Нас они никого не покусали. Мы их, кажется, тоже. Они ведь нам не для этого нужны были, а по прямому назначению. Если и учинили там ещё чего-то, то не помним — крепко выпили. Девочки в претензии? Хозяйка в претензии? Нет? Ну и хвала богам, а то стыдно было бы. А когда от них обратно пошли, мы уже и протрезветь слегка успели и по дороге уж точно ничего не натворили, богами клянёмся. Спросите ту служанку в таверне, спросите того пролетария с улицы, спросите тех девочек в лупанарии, у которых мы зависли. Неужто в самом деле аж на три дня? Вот это погуляли! Нет, ну если что-то не так, то каемся и сожалеем…

А служанка таверны, конечно, всё подтвердит — и ели, и пили, и лапали, ну так и заплатили ведь без сдачи, так что она не в претензии. И да, вроде бы, собирались потом в лупанарий. И гегемон, если его найдут, подтвердит, что да, спотыкались какие-то, может и эти, он спьяну не запомнил, главное — целый асс не пожалели на опохмелку дать, так что он не в претензии. И девочки из лупанария тоже всё подтвердят, и если надо, так и все эти три дня хоть по часам расскажут — ага, подробности на их усмотрение, лишь бы претензий к парням не было. Им и за все три дня заплачено, и сверху щедро добавлено за хорошую, а главное, правильную память. А то чего с ребят возьмёшь? Крепко выпили, не всё помнят…

Возможно, мы и слишком уж перестраховываемся, но во-первых, в таком деле лучше перебздеть, чем недобздеть, а во-вторых, Хренио учит молодняк шифроваться как следует, в расчёте на профессионалов. Это у республиканских римлян таковых пока ещё не завелось, но у имперских уже заведутся, а у греков, особенно монархических, имеются и сейчас, и по античным меркам их профессиональный уровень весьма неплох. Да хотя бы и просто в учебно-тренировочных целях. Будет система отработана заблаговременно, хрен ли тогда нашим потомкам и греческие, и будущие имперские спецслужбы?

А пока-что у римлян полицейская служба на любительском уровне. Постовая — ну, городской легион как-то худо-бедно за патрульно-постовых ментов ещё сойдёт. Стой тут или патрулируй отсель и досель, да следи за порядком — с этим служивые ополченцы второго сорта справиться в состоянии. А вот с уголовным розыском у римлян уровень их профессионализма ниже плинтуса. И городской претор, и претор по делам иностранцев — выборные, как и преторы провинций, только ещё и без продления империума. Дилетант в криминалистике многому ли научится за годичный срок своих полномочий? Да и учиться ему у кого? Все его предшественники — точно такие же дилетанты-годичники. С теми же Вакханалиями как боролись? Это же курам на смех, кто понимает. Больше спугнули этих вакханутых, чем за жопу взяли, а тех, кого взяли — либо по доносам, либо сами придурки спалились, потому как конспираторы никуда не годные. Вот таких — да, может ловить и римский республиканский уголовный розыск, если повезёт. Претор-то, конечно, не сам со своими ликторами за урками по улицам гоняется. Каждый год избираются триумвиры по уголовным делам — ага, три общественных криминалиста. Общественные они все трое в самом буквальном смысле, поскольку и сами дилетанты, и служба профессиональная у них отсутствует как явление. С друзьями, клиентами и рабами ведут свою общественную правоохранительную деятельность. А это значит что? Это самому с ними надо поспевать повсюду, потому как самостоятельного поручения никому из них не дашь. Это ты имеешь властные полномочия как триумвир, а они без тебя и сами никто, и звать их никак. А их ведь не только уголовно-розыскными, их ещё и пожарными функциями нагрузили, и как тут везде поспеешь даже втроём? Им, кстати, в обязанность вменено по ночам городские улицы обходить — ага, следить за правопорядком. Иногда какого-нибудь одиночку даже и спалят, которому некого на шухер поставить. Как малые дети, короче, эти цивилизаторы.

Мы с патроном как раз заканчивали завтракать, а точнее, полдничать, когда раб, посланный им на Форум, принёс новость, что загорелся домус Марка Матиена — ага, того самого изгнанника. Среди бела дня, как и давеча у Титиния. Гром там то ли был, то ли не было, но про гнев богов гегемоны судачат, а кое-кто и к месту событий ломанулся — типа, помогать тушить пожар. Если богатый домус горит, то таких добровольных помощников до хренища сбегается — вся окрестная шелупонь, потому как поди потом разберись, что в натуре сгорело с концами, а что пожаротушители добровольные по люмпенской привычке под шумок скоммуниздили. В данном случае хрен знает, участвуют ли в этом деле люди Лысого Марка или это стихийная инициатива бездельных пролетарских масс, но наши тут точно ни при чём. Да оно ведь по делу и не нужно. Гегемоны и по прежним случаям намёк поняли, на кого боги гневаются, а поучаствовать в каре святотатцев разве не святое дело? Особенно, если ещё и к рукам при этом что-нибудь ценное прилипнет — ага, самый верный признак правильно понятой воли бессмертных небожителей.

Лысый Марк со смехом рассказывал нам, как домус двух Гаев Матиенов толпа тушить сбежалась. Ну, когда глаза спросонья продрала и страх преодолела. Там не только урки субурские и местные со всех четырёх сторон огонь раскочегарили, там наши ещё не поскупились лимонку в окно забросить, так что гром вышел добротный, самому Юпитеру молнию сэкономили. Наши-то после этого ретировались, дабы зря не отсвечивать, так что о дальнейшем мы со слов главного субурского бандюгана знаем. В домусе переполох, кто тушить пытается, кто ценное имущество спасать, урки в первых рядах помощников, у них и инструмент наготове, сразу в деле себя показали — ага, ломая всё, что мешало разжиться чем-нибудь ценным. Тогда же и Гаю-младшему споткнуться и приложиться башкой то ли об колонну, то ли об стену помогли. Следом и толпа гегемонов отовсюду стеклась, так что когда прибежал запыхавшийся уголовно-пожарный триумвир, разобраться в этом бедламе было крайне нелегко, а процесс разрушения горящего домуса, а заодно и мародёрства, это уж само собой, принял лавинообразный характер. Пока триумвир кого-то из своей свиты домой к себе посылал за своей рабской пожарной командой — ага, вот она, дармовая для государства общественная служба, пока та собралась с инструментом и инвентарём, пока прибыла, пока отогнали толпу гегемонов силами патрульных городских легионеров, пока нашли ближайший общественный источник воды, пока работу организовали, передавая друг другу цепочкой горшки с водой, подвезённые на тележке — от этого домуса только одни стены и остались. Так что подробности того, что сейчас происходит с домусом этого изгнанного родственничка тех недавних погорельцев, я теперь вполне себе представляю.

Поэтому в гораздо большей степени меня интересует судьба его хозяина, Марка Матиена, а в ещё большей степени наш молодняк — ага, тот самый, который официально в загуле по элитным злачным местам Субуры. Млять, вот хреново всё-таки без нормальных, а не этих суррогатных оксидных полупроводников! Миниатюрные ламповые триоды нам не по зубам, а транзистор на суррогатах хрен получишь, так что компактной рации нам не сваять, а с громоздкой спалишься в два счёта, так что радиосвязи с молодняком у нас нет. Не то, чтобы меня очень уж тревожила неизвестность, всё-же уровень подготовки у наших античному миру и не снился, а с пастухами-бандитами общий язык нашёлся, и серьёзных проблем там возникнуть не должно. Могли, конечно, упустить Матиена, если не повезло, мог и шум подняться, из-за которого пришлось бы экстренно свернуть операцию и делать ноги, наплевав уже и на того Фурия, который Фил. Но это едва ли — случись вчера провал, уже докатился бы какой-то слушок. Или он ещё не докатился, но уже на подходе? И наши на постоялом дворе без связи тоже не в курсах. Отпросился у патрона проведать их, а они тоже ни хрена внятного сказать пока не могут. Остаётся только уповать на то, что в таком деле отсутствие новостей — хороший признак.

За обедом у патрона подоспели подробности пожара в домусе Матиена. Не так шикарно вышло, как с домусом его братца с племянничком, но тоже неплохо — мало что из добра не только уцелело, но и сохранило свою ценность, и даже если сам Матиен вдруг добрался до Тибура целым и невредимым, вести из покинутого им Рима его уж точно хрен обрадуют. В общих чертах нам и на постоялом дворе один из бандюков Лысого Марка об этом рассказал, но теперь добавился слушок, что триумвиры, заспанные после бессонной ночи, под самый занавес только и успели, когда толпа гегемонов сломала и расхитила всё, что могла. А в окрестностях только и разговоров, что всё семейство Матиенов навлекло на себя кару богов за свои делишки в провинции. Прозвучало и про беду, приключившуюся в пути с самим бывшим претором, но настолько невнятно, что и не поймёшь, отголосок ли это слуха о реальных событиях или кто-то присочинил в развитие темы божьей кары…

После обеда этого римского, за которым половину римских сплетен обсудачить с патроном пришлось, я снова отпросился у него к нашим. Ну наконец-то — вернулись уже наши мнимые гуляки и с аппетитом уплетают то ли поздний обед, то ли ранний ужин, по нашим меркам ни два, ни полтора, но для них-то после двух с лишним суток рейда, на сей раз не учебного, а самого настоящего, пожрать нормально — и то за счастье.

— Порядок, папа, — сообщил Волний между слопанным блюдом и следующим, — Обоих сволочей накрыли в лучшем виде. Без палева, — доложив самое важное, он вонзил зубы в свиной окорок.

Судя по кивку Васькина, которому его Артар наверняка доложил подробнее, в натуре без палева, а что без потерь, я и сам уже по головам пересчитал. Как насытятся под завязку, расскажут и подробности. Видно по ним, что прямо с дороги — дух перевести, да пожрать, а уж что замызганные и заросшие как бродяги, то не беда, главное — сами целы и невредимы. По дороге в лупанарий, в котором им и полагается быть по легенде, сойдут за гегемонов, которых в Субуре каждый второй, и всех хрен упомнишь. Я ведь, кажется, уже упоминал, что общественных терм в Риме ещё нет? Но то заведение элитное, и в нём есть своя купальня, так что заодно и помоются, и побреются, и переоденутся снова в то, в чём туда заявились в самом начале загула. Какие забулдыги? Здесь для них слишком дорого.

— Примерно на полпути Тибурская дорога разветвляется на две, и в Тибур ведут обе, только немного разными путями, — после еды мой наследник приступил к подробному отчёту, — Поэтому, чтобы не вышло ошибки, мы с пастухами разместились за развилкой, а к самой развилке выслали наблюдателя. Насчёт пастухов ты был прав, папа — разбойники самые настоящие. В основном конные, все вооружены — ну, мечи не у всех, но с копьями и дротиками все, у кого нет лука. Не тарентийская конница, конечно, в чистом поле шансов нет, но в своих предгорьях они самые крутые. И в самом деле основной костяк их банды — апулийцы. Я не спрашивал, с тех ли самых времён здесь промышляют, как за них всерьёз взялись в самой Апулии, или позже, но местность они знают превосходно — все удобные места для засад на обеих дорогах вспомнили сходу и наметили самые лучшие и для самой работы, и для отхода. Прибегает наблюдатель, сообщает, что Матиен свернул на развилке на южную дорогу. С одной стороны, там место не такое удобное, как на северной, больше дорожек к деревням, а значит, и лишних глаз с ушами больше, но с другой — получается к Пренестинской ближе, на которой нам Фурия Фила потом перехватывать. Выдвинулись к месту, устроили засаду. Млять, у этого Матиена столько скарба, что он вёз его на телегах с воловьими упряжками, и пока мы его дожидались, наших с пастухами грёбаные слепни чуть живьём не сожрали, — мы рассмеялись.

— Уж кто бы жаловался! — хмыкнул Артар, — Тебя самого хоть бы один куснул, а я весь потом обчесался! — учил-то я отгонять кровососов их всех ещё со школы, но успехи были строго индивидуальными в зависимости от врождённых задатков.

— Ну так а как я на всех защиту растяну, когда нам рассредоточиться пришлось? — пояснил Волний, — У Матиена же двое конных впереди и двое сзади, и нам их в первую очередь завалить нужно было, чтобы ни один не ушёл и шум не поднял.

— Репеллент не надо было забывать, — выговорил сыну Васкес, — Ведь знал, что и слепни будут, и комары? Почему заранее не положил в тревожный баул?

— Да положил же рядом на виду, — объяснил Артар, — Был уверен, что не забуду, но впопыхах вылетело из башки. Обнаружил только уже в засаде, когда поздно было уже и у Волния просить, у бойцов просить постыдился — ага, центурион нетонисской выучки называется, а биоэнергетика у меня и послабже, чем у Волния, и незаметность же держать в засаде надо, и на всё это вместе меня уже не хватило. Сам виноват, конечно. Так пастухи же терпели, а я что, избалованнее их? Вытерпели они, вытерпел и я.

— Поедешь в Нетонис, попрошу, чтобы как следует тебя там по учебным рейдам погоняли, — пригрозил ему Хренио для порядка.

— Там нет слепней, папа, — отмазался тот, — Да и теперь-то уж я репеллент хрен забуду, — он дурашливо изобразил расчёсывание укушенного места, и мы рассмеялись.

— В общем, дошёл матиеновский караван до места, — продолжил мой наследник, — Мы валим конных из рогаток фугасными в башку, а в возок с самим Матиеном швыряем лимонку, у них бардак, все в охренении, мы из револьверов пристреливаем всех, кто хотя бы попытку сопротивления предпринимает, пастухи из луков и дротиками добавили — ага, когда сами опомнились от грохота, хоть мы их и предупредили, что будет немного шумно, — мы лежмя легли от хохота, — Дальше они работали в основном сами. Мы только Матиена подраненного из возка выволокли и фугасами из рогаток расстреляли, чтобы видны были любому дураку следы кары богов. Семейку его уже пастухи и по кругу пускали, и резали вместе с теми из рабов, кто вступиться за них пытался. Таких где-то четверть оказалась, а из остальных половина радовалась.

— Вас не опознают, если что? — спросил наш мент и безопасник.

— Наши все в закрытых тюрбанах были, — ответил Артар, — Жарко, зато уж точно никакого палева. А потом их же один хрен пастухи всех увели. Продадут где-нибудь кого или всех к себе возьмут, это уже не наше дело. Если кто и попадётся, нас к тому времени в Италии давно уже не будет.

— Да и решатся ещё не враз, — добавил я.

Раб по римским законам только под пыткой свидетельствовать может, потому как считается, что чести у раба никакой, и соврать ему — раз плюнуть. А посему и дураки такие среди римских рабов редко встречаются, чтобы добровольно в свидетели вызваться. Кому охота под пытку? Есть, конечно, отдельные настолько господину преданные, что и под пытку ради него пошли бы, но такие пали в стычке первыми при попытке защитить его от нападения, так что это явно не наш случай. Уцелели те рабы, кто в защите Матиена не усердствовал, что уже само по себе делает их перед римским законом преступниками, и уж точно не в их интересах попадаться римскому следствию и правосудию. Бабы только в принципе могут ещё понадеяться, что с них и спрос как с баб, но у них и решительности для побега от пастухов меньше, и пытка их страшит посильнее, чем мужиков. Закон ведь о пытке раба при взятии у него свидетельских показаний у римлян един для всех и никаких скидок на пол не предусматривает. Dura lex sed lex. По этой части и среднестатистическая кошёлка не такая дурында, чтобы искать себе мучений, ещё и уродством вдобавок на всю оставшуюся жизнь для неё чреватых. Это лекс у римлян дура, а не она, гы-гы! А попозже, если и попадётся кто не по своей воле случайно и всё следствию под пыткой расскажет, то что расскажет-то? Что были среди разбойников какие-то с замотанными тряпкой мордами и на латыни говорящие с чужеземным акцентом? Любой беглый раб, для которого латынь не родной язык, если башку ему с мордой замотать на манер тюрбана туарегов, идеально под такое описание подойдёт. Сильно это поможет римскому следствию, когда нас уже и след в Италии простынет?

Тем более, что для этого от пастухов ещё и смыться надо суметь — ага, пешему и не знающему местности от конных, прекрасно её знающих и располагающих хорошими пастушескими собаками. Не ищейка, не гончая, не мастино неаполитано, но вполне себе аналог современной овчарки, потому как используется по её основной специальности. Ну и каковы шансы? На кого ставить будем? Это только на пасторальных картинках мирный пастушок играет на свирели или ухлёстывает за пастушкой, пока овцы пасутся, но реально рекомендую Варрона. Во-первых, оптимизация штатного расписания не в нашем двадцать первом веке придумана, а прекрасно известна была и в Античности. Для земледелия уже и Катон нормативы рабского персонала проработал, последующими римскими агрономами не оспариваемые, а для отгонного пастушеского скотоводства у Варрона приведены, того самого, у которого и про говорящие орудия сказано. И при перегоне стад там не очень-то на свирели поиграешь и за пастушкой ухлестнёшь, потому как бдеть надо и бздеть из-за "во-вторых". А во-вторых, античная Италия далеко не так ещё обжита и окультурена, как современная. Особенно неудобья, как раз под отгонное скотоводство и используемые. Там и волки, и рыси, и медведи, и орёл ягнёнка сцапать случая не упустит, несколько столетий назад, говорят, и львы ещё водились, а уж тот двуногий зверь, который страшнее любого четвероногого, водился всегда. Даже имея собак, без лошади и оружия работа античного отгонного пастуха немыслима, да и в одиночку разве совладаешь с большим стадом не с утра до вечера, а круглосуточно? Это работа для семей, объединённых в бригады, многие дни действующие абсолютно автономно, то бишь безо всякого контроля.

Контролирует бригадир, кочевой аналог вилика, а хозяина стад и пастушеской бригады интересуют только результаты, и если они его устраивают, он не вмешивается в отлаженный процесс. Работает — и не трогай. Если потери скота не превышают норматива допустимых, и проблем не возникает, какая разница, чем они промышляют между делом?

И какая разница, какую дичь они добыли себе в котёл, чтобы поддержать свои силы и просто полакомиться мясом? Не приплод же охраняемого стада под нож пустили, а бесхозную дичь. Если где-то под шумок и путника какого случайного оприходовали, и его никто не хватился, хозяину тоже без разницы. Зачем ему вообще об этом знать? Даже если вообще посторонние люди к его рабской бригаде прибились, но дело от этого не страдает, и проблем не возникает, хозяину и это без разницы — всё на усмотрение бригадира. Ну так и как тут при таком образе жизни античным рабам-пастухам не быть по совместительству и бандитами? А там, где есть бандитская добыча, всегда найдётся и на что честно купить или выменять у окрестных крестьян недостающую жратву, не собачась с ними из-за неё, а сотрудничая самым взаимовыгодным образом.

— Вас там местные латиняне не могли заметить? — забеспокоился Васькин.

— И могли, конечно, и наверняка заметили, папа, — хмыкнул Артар, — Но там, как мы поняли, у главнюка пастухов с ними всё схвачено.

— Это у него там всё схвачено, а у вас?

— А кто нас видел так, чтобы описать, если мы были в тюрбанах? Ну, были такие чудики, но больше не появлялись, а куда исчезли, хрен их знает. Говорят, видели похожих ещё на Пренестинской дороге, там спросите у местных, — и мы все рассмеялись.

— Главнюк, значит, рабов с живностью и неприметными возами куда-то послал с частью своих людей, куда-то на север, не наше дело, но основная часть при нём осталась, и мы с ними на юг к Пренестинской дороге двинулись, — продолжал Волний, — На полпути там у пастухов лагерь потайной, так мы с ними там и заночевали. Туда же и их разведчик прискакал уже сегодня утром с известием, что Фурий Фил как раз выезжает в Пренесту, так что у нас было время подготовить тёплую встречу и ему. Место тоже на полдороги до Пренесты для засады выбрали, там озеро есть небольшое, а дорога одна, и того места ему не миновать было никак.

— Решили разыграть Транзименское озеро в миниатюре? — схохмил я.

— Ну да, если уж не переплюнуть Циклопа, так хотя бы спародировать близко к оригиналу, — мы снова рассмеялись, — У нас же людей оставалось меньше из-за отосланных пастушеским главнюком с добычей, а тут северная сторона дороги озером занята, так что не нужно по обе стороны рассредотачиваться.

— Это не то озеро, на котором латинский городок Габии? — спросил Хренио.

— Да, оно. Но Габии на его восточном берегу, а дорога-то идёт вдоль его южного берега, и мы устроили засаду в самом его начале. Мы тоже опасались, но главнюк заверил нас, что проблем не будет. Попросил только нас не шуметь большим громом, гранатой то бишь, раньше времени, пока не будут все готовы к отходу. В общем, работать из-за этого пришлось по тихому варианту, и вышло сложнее и нервознее.

— Охрана была посерьёзнее, чем у Матиена?

— Десяток конных в боевом снаряжении. Доверенные рабы или наёмники, с виду разведчик пастухов не разобрался, а у свежих трупов потом разве спросишь, кто они были такие при жизни? Да и кому это интересно, если один хрен без пяти минут покойники? Ну а сложность главная в том, что раз работаем без шума, то и не ошарашишь их грохотом, и у револьвера с глушаком точность выстрела не та, и рогаточники работают не фугасными, а простыми пулями. Пришлось сходу план менять — хвала богам, успели.

— На этот-то хоть раз ты с репеллентом был? — подгребнул Васкес сына.

— Ну папа, когда же это я на одни и те же грабли наступал дважды? — отозвался Артар, — Волний поделился, да и понятно же, что озеро рядом, и у воды слепней полно, так что подготовились как следует.

— Тебе самому-то хватило? — спросил я своего.

— Знал бы заранее — взял бы ещё, конечно. Ну, немного осталось и нам — я-то на своих мог и защиту растянуть, так что Артару с его бойцами было нужнее. Выкрутились, короче. Но пастухов слепни жрали поедом, и уж как они терпели, хрен их знает. Особенно когда эти приблизились, и нельзя было выдать себя шлепком. Заныкались по местам, эти уже втянулись в дефиле и как поравнялись с нашими — ну, у нас порядок действий тот же, что и в тот раз. Двух передовых и двух задних конных завалили первым делом, шестеро в середине так и не поняли ни хрена, пока мы на них не переключились, так что и двоих из них уложить успели, но тут и они прочухались, и бабьё визг подняло. Один сюрприз нам такой преподнёс, что хоть стой, хоть падай. Ломанулся к югу прямо сквозь пастухов, они не ожидали такой наглости, и он прорвался, а у нас же лошади отведены подальше, чтобы ржанием засаду не спалили. Я ему два выстрела вдогон, лучники навесом, но хрен кто по нему попал, последний выстрел я уже чисто для порядка шмальнул — один хрен машинку перезаряжать. Перезаряжался уже на бегу — хрен же знает, куда он рванёт, так что Артар назад, я вперёд. Пастухи, хвала богам, собак спустить догадались, но лошадей подогнать хрен успели, так что я на своих двоих чешу, и судя по лаю псин, правильно угадал — этот ухарь явно в Габии намылился. Но местность-то пересечённая, а у него собаки на хвосте, и если лошадь нагребнётся, ему звизлец, порвут на хрен, и дорога ему нужна позарез. Оно так и вышло, и хвала богам, что я не стал подгона лошадей ждать, а побежал наперехват. Метров тридцать примерно — далековато, млять, для глушака, а я же ещё и запахавшийся, так что когда его вынесло на дорогу, я лихачить не стал, а завалил сперва лошадь, потом уж его. Ну, подранил, но тут собаки на него налетели пять штук, так что мне там делать и нехрен уже было, сами порвали его как зазевавшегося кошака, и орал он примерно так же. Тут пастухов двое верхом уже прискакали и с лошадью для меня, они занялись трупами, а я вернулся взад, но там уже и без меня всё заканчивалось.

— Меня немного раньше обратно вернули, когда уже стало ясно, что тот конный вперёд ушёл, так что я как раз успел вмешаться, чтобы самого Фурия Фила резать немного погодили, — продолжил Артар, — Слишком легко бы тогда сволочь отделалась. Пастухи как раз всех прикончили, кто защищать его пытался, всех остальных повязали и бабам самым визгливым по шее надавали. Жене только и дочкам Фила рты затыкать не стали — пусть и слышит, сволочь, а не только видит всё, что по его милости с ними происходит. Жаль вот, сынка евонного не разобрались и успели в стычке завалить, но хрен с ним, пастухи на его бабах оторвались достаточно для понимания всей глубины его неправоты. Ну, зубы уроду только вышибли, чтобы не орал как резаный раньше срока. Волний вернулся как раз когда с семейкой Фила уже заканчивали.

— Ага, зрелище было сильно на любителя, когда его младшую оборванцы во все дыхательные и пихательные отодрали, а потом собаками её затравили вместо того, чтобы, просто прирезать, — хмыкнул мой наследник, — Но урок-то всем этим сволочам на будущее должен же быть доходчивым? Хотели и самого Фила собаками порвать, но вспомнили про гнев богов. Лимонка же не использована, а не шуметь главнюк просил только до момента готовности к отходу. Пока пастухи мародёркой занимались, наши ноги ему только маслом полили и поджарили, а когда собрали всё, увязали и погрузили — ну, лимонку ему в жопу загнали, бечеву к кольцу, привязали к дереву, я подождал, как все отъедут подальше, ну и сам шенкелей коню, дёрнул бечеву, когда натянулась, а коню ещё шенкелей. Рвануло там, естественно, от души, а был ли он ещё жив, когда горело масло, которым наши его полили перед уходом, хрен его знает. Двинулись сперва на юг от дороги по тропе, свернули потом на параллельную к западу и пересекли сначала Пренестинскую, а затем Тибурскую дорогу на север. Там у пастухов ещё один потайной лагерь имелся. Из добычи мы взяли четверть примерно серебряной наличности с точностью на глазок, а всё остальное осталось им, как и договаривались. Главнюк дал нам четверых провожатых, с которыми мы выбрались на дорогу к Этрурии, возле дороги переоделись, сняли тюрбаны и вернулись по ней к Риму с севера. Почти у ворот спешились, вернули лошадей провожатым и распрощались с ними, а в воротах нас встретили люди Лысого Марка и провели сюда. В общем, поработали мы вчера и сегодня напряжённо, но плодотворно. Сюда слухи ещё не докатились?

— Ну, у патрона насчёт Матиена услыхал о какой-то беде с ним в пути, — ответил я ему, — Но настолько невнятно, что я не уверен, о вашей ли работе речь или это приврали до кучи к слуху о пожаре и разграблении его домуса.

— Уже запалили?

— Да, в первой половине дня. Но люди Лысого Марка так и не раскололись, с их участием было дело или без них. Да и не столь важно. Главное, что разговоры правильные идут — о каре разгневанных богов. Назавтра, значит, надо заказывать бандюкам пожар и в домусе покойного Фурия Фила, — и мы все рассмеялись.

А насчёт плодотворной работы мой старший отпрыск абсолютно прав. Не самая приятная, согласен, особенно в отношении членов семей, персонально в шкодливых делах своих патерфамилиа не замешанных, но тут нужно, чтобы римские нобили усвоили урок и крепко зарубили себе на своих гордых орлиных носах, что на ихний произвол в испанских провинциях могут крепко осерчать боги, от кары которых не спасут ни блат, ни адвокаты, ни изгнание. Ну и какой смысл хапать в три горла, если ни с собой на тот свет тех денег не унесёшь, ни наследникам их не оставишь, потому как некому будет оставлять? Люди они все военные и собственной смерти не очень-то боятся, за плечами у них минимум десяток военных кампаний у каждого, кто до квестуры хотя бы дорос, и если судьбе ихняя гибель угодной окажется, то это судьба, от которой хрен уйдёшь, но на гибель всей своей семьи и на полное пресечение рода никто из них не подписывался. Теперь будут учитывать, что не только своя жизнь на кону поставлена, а к таким ставкам они едва ли готовы.

Квесторов ещё титиниевского и фуриевского надо будет бандюкам заказать, а то матиеновский пока только поплатился, а это разве справедливо? Пусть и начинающие магистраты зарубают себе на носу, что не везде можно злоупотреблять своим служебным положением, если на дальнейшую жизнь далеко идущие планы построены. Гром Юпитера и на эту шелупонь ещё тратить, много им чести будет, да и не наездишься же в Рим из-за каждого мелкого хапуги, но Рим — город большой, и гегемонов в нём полно, а достойная работа с достойным заработком в нём есть далеко не у всех, и криминогенная обстановка на римских улицах соответствующая. А триумвиры эти римские уголовно-пожарные разве везде поспеют? Особенно в первой половине дня, когда они отсыпаются после бессонной ночи. Загорится что-нибудь где-нибудь по нечаянности, а тушить-то окромя гегемонов и некому. А какие они помощники, если кто не в курсе, на Форуме поспрошайте, там только и разговоров, что о недавних случаях. И ходить по улицам осторожно надо, если уж богов прогневил, и семье нос из дому казать без крайней нужды не рекомендуется, а то всякое ведь на римских улицах случается и вечером, и ночью, и среди бела дня. Могут даже и в дом вломиться и натворить в нём, что захотят, если запоры слабые, а заступиться некому. Приличные люди с охраной ходят, но и она не всегда помогает. Беспредел, короче, и даже благочестивый квирит от него не застрахован, а уж кто богов прогневил — и подавно.

— Ну что, мы теперь обратно в лупанарий к девочкам? — спросил Артар.

— Однозначно, — подтвердил Хренио, — Вечером запой, ночью загул по бабам, а с утра похмелье. И потрудитесь напиться вечером так, чтобы с утра по вашим рожам любой встречный понял, что все эти дни вы пьянствовали, не просыхая. Утром, опохмелившись, вы спохватитесь, выйдете из запоя и приплетётесь сюда на полусогнутых получать от нас честно заслуженную вами взбучку за ваш безобразный загул. Все всё поняли? — и мы все лежмя легли от хохота.

Алиби у наших парней должно быть, конечно, не подлежащим ни малейшему сомнению. Это и хорошо, что замызганными явились с дороги — вот в таком виде они и прошмыгнут в лупанарий, а сопровождающие от Лысого Марка позаботятся о том, чтобы их не слишком многие увидели в пути, а привратник и вышибала лупанария не слишком свирепствовали с их дресс-контролем на входе с заднего двора. Купальня там в заведении хорошая, уж всяко не хуже будущих имперских терм, так что отмоются там хорошенько, побреются, эти шмотки в огонь, переоденутся в свои, в которых и официально заявились давеча с парадного входа, ну и с девочками договорятся между делом, когда и при каких обстоятельствах они обзавелись теми фингалами и ссадинами, которых не имели ранее. И снадобье Хренио им дал с собой такое, что после приёма внешний вид запойного алкаша гарантирован ещё дня на три, не меньше, а вина надо будет выпить просто для того, чтобы и запашок внешнему виду полностью соответствовал. Вы только взгляните, граждане, на эти честные похмельные рожи! Кто-нибудь из вас смог бы в таком состоянии не то, чтобы пошалить на Тибурской или Пренестинской дороге в полудне пути от Рима, а хотя бы уж просто доплестись туда, не свалившись и не заснув на обочине?

6. Атланты

— Да, ужасная трагедия. Но что, если это на самом деле кара богов? — я картинно простёр руки к небесам, — Весь город ведь только об этом и говорит. Разве голос народа — не голос самих богов?

— С этим трудно спорить, Гней Марций, — признал мой собеседник, — Кроме кары от разгневанных богов чем ещё объяснишь такую череду несчастий? Весь Рим и так был в ужасе, когда пришло известие о несчастной судьбе Публия Фурия Фила и его семьи, и тут сгорает в своём домусе вместе со всей семьёй Авл Вирий…

— А это кто такой? — я знаю и без него, но сошка мелкая, имею право и не знать, так что есть смысл прикинуться шлангом.

— Он был квестором у этого Марка Титиния, с ужасной гибели которого пошли все эти беды. Его не успели спасти из-за пожара, начавшегося немного раньше в одной из старых и обветшавших субурских инсул, куда сбежались поэтому все триумвиры со всеми своими людьми, но всё равно на Форуме говорят о связи этого несчастья с его испанской службой. Потом эта трагедия с Луцием Ицилием, бывшим квестором Публия Фурия Фила — у него, хвала богам, семья гостила у сельской родни и не пострадала сама, но кто вернёт ей погибшего отца, сгоревший домус и расхищенное чернью имущество? Я хотел женить своего старшего сына на племяннице его жены, но теперь вот думаю, стоит ли родниться с семьёй, на близкую родню которой разгневаны боги?

— Наверное, ты прав, Квинт Цецилий. Мои-то сыновья уже женаты, и их семьи вполне благополучны, но будь я в твоём положении, я бы тоже хорошенько подумал, надо ли мне родниться с пускай и более высокой по положению, но проклятой богами семьёй, — я снова простёр руки к небесам, — Вороны с ним, с положением, вороны даже с богатым приданым, если выбирать приходится между ними и семейным благополучием детей, не говоря уже об их удаче. Видят боги, я своим детям и внукам с правнуками не враг.

— Ну, если и ты тоже так думаешь, то пожалуй, так и решу — пускай лучше мой сын женится на ровне, зато будет иметь благополучную семью и милость богов. А то ещё и жена у меня перенервничала. С женой Марка Титиния у неё родство — вообще седьмая вода на киселе, и если бы не этот последний случай, и в голову бы не брала, но Гай Сений — тоже всего лишь троюродный брат Сении Титинии. Его-то с семьёй за что?

— Видимо, боги были настолько разгневаны на Марка Титиния, что покарали и давших приют его семье, — руки я на сей раз к небу не простёр, ограничившись взглядом, — Если родство настолько дальнее, то не думаю, чтобы дело было в нём. Просто не нужно было приглашать в гости тех, кто в немилости у небожителей. Принеси жертву Фемиде и закажи небольшое молебствие в её храме о снисхождении к непричастным, и наверняка этого хватит, если вы не будете знаться с более близкой роднёй проклятых богами.

Вчера мы с Хренио втолковывали Лысому Марку, что так не делается, и семью этого Гая Сения, которая абсолютно никаким боком не при делах, и которую никто ему не заказывал, трогать не следовало, но на это бандит ответил вполне резонно по его мнению, что он ведь и не просит нас заплатить за эти дополнительные трупы, и какие у нас тогда претензии? Кого ему заказали за оговоренные деньги, те ведь исполнены в лучшем виде? А эти — просто оказались не тогда и не там, и зачем его ребятам были лишние свидетели?

Вышло ведь как? С Марка Титиния мы начинали нашу серию терактов против чрезмерно нашкодивших в Испании римских чинуш. Ликвидировали самого, сожгли дом, но семейка его уцелела. И хрен бы с ней, но раз уж семейки двух других бывших преторов ликвидированы, то надо бы и эту до кучи. На Титиния ведь у нас был ещё и особый зуб за то, что оправдан римским судом, а получалось, что кара богов самая мягкая, и это нужно было хотя бы уж подровнять, дабы у римского нобилитета не возникало иллюзий, будто кто-то может и избежать самого худшего. Тем более, создатель прецедента. Удачно было и то, что самая страшащая их часть божьей кары приходилась как раз на его семейку и как раз напоследок — ага, для лучшего отложения в памяти. Естественно, никто и в мыслях не держал посторонних заодно цеплять, но и бандитов понять можно. Приютил ведь у себя приговорённую семейку другой родственничек, Марк Титиний Курв, бывший городской претор, а это уже слишком круто для субурских урок. Выход заказанной семейки в гости к более отдалённой родне гораздо более простого положения решал эту проблему, и валить их бандиты планировали по дороге, но у них случилась какая-то накладка, в подробности которой мы с Васькиным уже не стали вникать, а второй такой удобный случай мог ведь не представиться ещё долго, и Лысый Марк решил врываться в дом. Издержкой операции стала семья хозяев, пострадавшая исключительно в порядке заметания бандюками следов.

Хвала богам, на этом вся карательно-террористическая часть нашей программы исчерпывается, если только нас не вынудят к дополнительным акциям подобного рода, но по идее, не должны бы. Ещё не донёсся слух, куда приплели этих безвинно пострадавших, но судьба заказанных истолкована правильно — боги намеренно отложили кару всей семьи Титиния напоследок, дабы напомнить римскому правосудию его главное прегрешение. И теперь, как мне уже успел сказать патрон, на повестку дня завтрашнего заседания сената снова намечено обсудить, какие жертвы и молебствия будут угодны богам, дабы убедить их в том, что причина их гнева понята правильно, и выводы на будущее сделаны. С этой стороны у нас, стало быть, затруднений возникнуть не должно. Не роет римское следствие землю носом ни по Матиену, ни по Титинию, и только по вопросу Фурия Фила выехал в Габии один из римских уголовных триумвиров. Вполне вероятна и частная инициатива рода Фуриев, но и у них ведь тоже со сведущими в криминалистике спецами напряжёнка, так что едва ли они что-то нароют. У пастухов ведь не только с ближайшими крестьянами всё схвачено, но и с дальними контакты налажены. Нам, например, их связной предлагал рабов из Эпира, если нам очень нужны — быстро не получится, но достать могут. А это что значит? Правильно, контакты даже с иллирийскими пиратами. Кто им ещё рабов из Эпира наловит и привезёт, да ещё и на заказ? Ближе — тем более. Так что утварь приметная давно в другие части Италии уехала, здесь её местным сбывать дураков нет, а пленники, кого к себе не взяли, не удивлюсь, если в Иллирию уже направляются для перепродажи. Раз уж за столько лет не спалились, дело своё должны знать хорошо.

Вопрос в том, что от меня нужно вот этому Квинту Цецилию. По тем справкам, которые о нём успел навести наш главный мент и госбезопасник, он в точности такой же Цецилий, как и я Марций. Как я ни разу не Септим, а Максим, так и он ни разу не Метелл, а Кар. Кариец, надо полагать, которым и звался небось в доме Метеллов, пока не получил вольную. Я ведь упоминал уже, что по традиции римский вольноотпущенник берёт себе личное и родовое имя, то бишь преномен и номен, бывшего хозяина, а его настоящее имя или прозвище в хозяйском доме становится его третьим именем, будущим семейным, то бишь когноменом? Таким манером я для римлян — Гней Марций Максим, а он аналогично Квинт Цецилий Кар. Обращение только по когномену у римлян считается бестактным, но опустить его при почтительном обращении можно, обратившись только по преномену и номену — типа, для краткости. А уж между вольноотпущенниками это и вовсе принято как правило хорошего тона, поскольку их когномены напоминают им об их рабском прошлом. А так — оно звучит как имя представителя пусть и не основной, но всё-же ветви известного и уважаемого в римском социуме рода. Мне-то оно похрен, мне правда в глаза не колет, а кто пообезьянистее, для тех оно льстит их болезненному самолюбию. Впрочем, хрен меня знает, как бы я сам это воспринимал, если бы побывал реальным, а не фиктивным рабом. Этот Кар побывал реальным, и для него оно, вероятно, видится в другом свете…

— Как ты уже знаешь, Гней Марций, я — вольноотпущенник и клиент семейства Цецилиев Метеллов. Мой бывший господин, а затем патрон Квинт Цецилий Метелл был в Риме известным и уважаемым человеком. Участник победы над Гасдрубалом Баркой при Метавре, консул следующего года в Бруттии, ещё через год диктатор, проводивший новые консульские выборы, а главное — виднейший представитель группы сенаторов, на дружбу и поддержку которой опирался Публий Корнелий Сципион Африканский в те последние годы Ганнибаловой войны. Пять лет назад моровое поветрие, унёсшшее многих видных и уважаемых людей в Риме, не пощадило и моего бывшего господина. Квинт, его старший сын и мой новый патрон, даёт все основания для надежд на достойную смену главы семьи Метеллов, но пока он молод и не набрался достаточно опыта, многие его дела ведём от его имени мы, клиенты и доверенные люди его покойного отца.

— По всей видимости, Квинт Цецилий, твоему молодому патрону очень повезло с заботливыми и услужливыми отцовскими клиентами.

— Нам известны, Гней Марций, и фиктивность твоего прежнего рабства у твоего патрона, и высокое положение, которое ты занимаешь в дружественном и союзном Риму царстве Миликона. Мой патрон просит тебя понять правильно и не считать высокомерием то, что с тобой встретился я, а не он сам. Я говорю с тобой по его поручению как человек, сведущий в деле, а когда мы обсудим его, патрон непременно встретится с тобой лично.

— Это может подождать, Квинт Цецилий, — ухмыльнулся я, — Разумеется, любое дело следует обсуждать с разбирающимся в нём человеком, и не столь важно занимаемое им положение. Важна суть.

Тут я, естественно, слегка лукавил, как и мой собеседник. О том, что молодой Квинт Цецилий Метелл хочет порешать со мной кое-какие вопросы, меня предупредил и мой патрон, который, само собой, не мог отказать сыну и наследнику старейшего лидера сципионовской группировки в сенате. Но это для патрона был решающий фактор, мне же интереснее молодой Метелл, которому в будущем предстоит заделаться Македонским. В этом римском вояже мне вообще везёт на будущих Македонских. Луций Эмилий Павел в текущей войне это прозвище заслужит, одолев Персея и расчленив его царство на четыре демилитаризованных и уже не опасных для Рима македонских республики. С ним мы по эпирским рабам вопросы через пару-тройку лет решать будем. А Квинт Цецилий Метелл решит македонский вопрос окончательно после пресечения попытки реставрации царства и реванша со стороны самозванца Лжефилиппа, обратив страну в римскую провинцию. Я не в курсе, будут ли для нас представлять какой-то интерес его македонские дела, а войну с Ахейским союзом ему закончить не судьба. За этим — к Луцию Муммию, тому самому, который будет стращать в Коринфе солдатню с матроснёй, что если посеют, сломают или испортят что-то из шедевров коринфского искусства, он заставит их самих сделать такие же новые. Не беда, что сейчас к его семейству подхода нет, ему претором быть в Дальней Испании, там с ним и законтачим. А наш Метелл в Ближней Испании поконсульствует, с кельтиберами воюя, но не это главное, а то, что как раз при нём усилится наметившийся ранее политический союз Цецилиев Метеллов с Сервилиями Цепионами, и от него с его братом пойдёт целый выводок будущих римских политиканов-основняков. Знакомство с таким человеком, и не столько для меня самого, сколько для Волния, лишним уж всяко не будет. А что до посредника-вольноотпущенника, через которого перспективный, но пока ещё ничем не знаменитый лично Метелл подбивает ко мне клинья, так понятно же и это. Едва ли он настолько не копенгаген, чтобы не владеть вопросом, но если не договоримся, о чём он там хочет перетереть, так не его самого обломлю, а клиента-вольноотпущенника, который типа сам облажался — ага, ничего важного бывшим рабам доверить нельзя.

— Мы наслышаны, что царство Миликона так же богато металлом, как и Бетика, — мой собеседник наконец-то перешёл от светской беседы к делу.

— Ну, это сильно преувеличено, Квинт Цецилий. Такие серебряные рудники, как возле Нового Карфагена, нигде в царстве Миликона не встречаются. А золото — ну, есть в верховьях Тинтоса, но граница проведена так, что они остались в составе римской Бетики. Если твой патрон захочет арендовать золотой или серебряный рудник, это решается не в Оссонобе, а у наместников испанский провинций.

— Мы знаем об этом, Гней Марций. Знаем и то, что олово вы сами покупаете у гадесцев. Но нас интересуют и медь, и железо. Ими царство Миликона богато не меньше, чем Бетика, а ты, Гней Марций, далеко не последний человек в нём.

— Боюсь, Квинт Цецилий, что в этом я ничем не помогу твоему патрону, — ага, вот только римских арендаторов, откупщиков и ростовщиков нашей Турдетанщине для полного счастья не хватало, — Рудники по нашим законам принадлежат не царю и даже не правительству, а владеющим землёй общинам, которые сами и разрабатывают их. Я сам не владею в стране ни одним рудником, а покупаю у общин готовые крицы или руду. Это могут делать и римские купцы, и для этого им не нужно моей помощи. Но за бесценок они металл, конечно, не продадут. И в аренду общины свои рудники не сдают — им нужен свой металл и работа для своих людей. Я сам зарабатываю свои доходы, перерабатывая металл в готовые изделия и полуфабрикаты в больших мастерских с разделением труда. Рабочий знает не всю работу, а только ту её часть, которую делает он, но зато её он знает не хуже очень хорошего мастера. Если твой патрон хочет завести такие мастерские, я объясню, как это устроено и работает. Могу даже показать такую мастерскую возле Оссонобы, — наши за соседними столами едва сдержали смех, потому как именно оссонобская мануфактура у меня сугубо античная, без малейшего хайтека, чисто показушная специально для шпиенов нашего большого друга и союзника, — Но твой патрон, как я слыхал, хочет поучаствовать в войне с Персеем. Если так, то ничем не худшие мастерские с такой же организацией в них работы он сможет увидеть и у греков. Они у них называются эргастериями, и я эту идею взял у них. У них больше рабов, у меня больше вольнонаёмных, вот и вся разница.

Волний переглянулся с Артаром, и оба едва заметно ухмыльнулись. Правильно, толку римлянам от подсмотренного у меня вольнонаёмного труда будет ноль целых, хрен десятых. Во-первых, он им известен, как и грекам. Во-вторых, не те в эргастериях работы, на которых свободный работяга заткнёт за пояс раба. Где-то то на то оно и выходит, если и рабов не совсем на износ загонять, и наёмных рабочих особо не баловать. А в-третьих, и альтернатива-то для римлян сохраняется ненадолго. Ну, собезьянничают они даже у меня наёмных работяг, ну так войны же начинаются такие, которые опосля побед хренову тучу рабов им дадут. А когда рабов на рынке предлагается до хрена, они дешевеют. Люмпенов же в Риме всё больше и больше, и с ними начинают считаться, да социалкой их баловать, уже и прецеденты распродажи гегемонам сицилийского зерна за бесценок созданы, а то ли ещё будет? Да и жизнь ведь в столице дорожает, и за гроши вгрёбывать хрен прокормишь семью, а за хорошие деньги нахрена он нужен, вольнонаёмный римский гегемон, на таких работах, с которыми неплохо справляется и дешёвый покупной раб?

Напильник слесарный разве только подглядят у моих работяг не с однорядной, а с двухрядной насечкой крест-накрест, в Средневековье только изобретённой, но сильно ли это им поможет? Из кричного железа напильник недолговечен, а тигельная лаконская сталь идёт по цене серебра, производительность же этого серебряного почти в буквальном смысле инструмента так и остаётся слесарной — ага, пилите, Шура, они золотые. Короче, после сборки обработать напильником. Тамошняя промышленная архаика — сюрреализм даже для Лакобриги, не говоря уже о Нетонисе с Тарквинеей, но для античного мира это передовой промышленный уровень ноздря в ноздрю с греками, и мне не стыдно показать античным промышленным шпиенам передовые античные технологии…

— Ты прав, Гней Марций, эргастерии мы можем перенять и у греков. Жаль, что нельзя влезть в аренду рудников в царстве Миликона. Откуп налогов и ростовщичество там, конечно, в руках финикийцев?

— Страна невелика, и налоги общины вносят сами. А в ростовщичестве слишком велика конкуренция, и ссудный процент невысок. В этой деятельности заняты и храмы, а с ними, как ты и сам понимаешь, Квинт Цецилий, не только тяжело, но и святотатственно тягаться частным ростовщикам. Религия — дело святое, и тут я тоже ничем не помогу.

— Везде одно и то же! — раздосадовано проворчал мой собеседник, — Как что-то прибыльное, так обязательно или царская монополия, или жрецов! Эти святоши набивают храмовую казну гораздо усерднее, чем служат богам!

— Ну, нам ли попрекать этим жрецов, Квинт Цецилий? Мы с тобой тоже говорим сейчас не о благочестии, с которого начали, а о способах скорейшего пополнения мошны, — и мы с ним рассмеялись.

— А в торговле все лакомые куски перехватывает Карфаген. Что побеждали его в войне, что не побеждали, в торговле выигрыша никакого. Африканские товары поставляет Карфаген, редкие лакомства из-за Моря Мрака — тоже Карфаген. В последние годы ещё и индийские товары начали приходить откуда-то с запада, и на них тоже наложил свою лапу Карфаген. А ведь ходит слух, что все товары из-за Моря Мрака, в том числе и индийские, Карфаген перекупает у ваших испанских купцов. Хорошо ли это, Гней Марций?

— У них давние торговые связи, — я пожал плечами, — Войны войнами, политика политикой, а торговля — торговлей. Таможенные сборы в портах и налоги в казну купцы вносят исправно, и ни у царя, ни у правительства нет законных оснований вмешиваться в их торговые дела.

— И вас даже не интересует, откуда у ваших испанских купцов драгоценнейшие товары из-за Моря Мрака?

— Так ведь они же всегда у них были. Просто сами купцы раньше жили в Гадесе, а теперь перебрались к нам, и на это царство Миликона уж точно не в обиде. А откуда — ну, ты же сам знаешь, Квинт Цецилий, как ревностно хранят финикийцы свои торговые тайны. А от того, что они сменили город своего проживания, разве изменился их характер и отношение к секретам своей профессии? Всё, что нам удалось узнать по крупицам, это то, что заокеанские товары им продают где-то в Море Мрака купцы какого-то никому из нас неизвестного народа. Говорят, будто бы встречаются они с ними вообще чуть ли не в открытом море. Это вряд ли, конечно. Скорее всего, есть какой-то неизвестный остров в Море Мрака, который эти перекупщики держат в строжайшей тайне, чтобы не лишиться своей прибыльной торговли. Ну так по тем ценам на эти товары их вполне можно понять. И я на их месте, имея такой источник дохода, тщательно оберегал бы его секрет от любых посторонних глаз и ушей. Не думаю, чтобы и ты на их месте поступал иначе. Какие тут к ним могут быть претензии?

— Это понятно, Гней Марций. А не могут ли это быть Острова Блаженных?

— Нет, тогда и мы бы знали. Скоро уже десять лет, как с Островами Блаженных торгуют и наши бастулоны, и за эти годы они давно бы уже обнаружили. А мы до сих пор так и продолжаем довольствоваться слухами и догадками. Не так давно мы прослышали, будто бы эти таинственные чужеземные купцы называют себя атлантами.

— Атлантами? — мой собеседник мигом сделал охотничью стойку, — Мой патрон как раз насчёт них и спрашивал. Он не объяснил мне всего, и я не понял, почему этого не может быть, но мой патрон — образованный человек, и ему виднее.

— Это у Платона — был такой греческий мудрец в Афинах.

— Да, патрон упоминал о нём, — оживился клиент Метеллов, — И ещё говорил про какую-то настолько древнюю страну, что даже самые глубокие старики совсем ничего о ней не помнят, про которую писал этот Платон. А вот почему он считает, что это выдумки Платона, этого я уже не понял. Мало ли, что могло быть в незапамятные времена?

— Платон писал об Атлантиде, которая якобы была большим островом посреди Моря Мрака, а якобы живший на нём народ называл себя атлантами и имел в те древние времена могущественное государство, владевшее доброй половиной всей Ойкумены. На них потом якобы разгневались боги и погрузили их остров на дно океана. Конечно, мы не знаем, как там было на самом деле. Подозрительны подробности в описании Платоном его Атлантиды и похожесть её государственного устройства на его идею об идеальном по его мнению государстве. Поэтому многие греки считают его рассказ об Атлантиде вымыслом, и если твой патрон того же мнения, мне нетрудно понять его.

— Сходство государственного устройства?

— Да, Платон считал идеальным такое государство, в котором правят философы, их власть опирается на преданное им войско, а народ повинуется правительству и не лезет со своим мнением в вопросы, в которых ничего не понимает. В точности такое общество он приписывал далёким предкам греков, которые якобы воевали с атлантами, а атлантам — то, во что у них якобы выродилось подобное общество, чем они якобы и разгневали богов.

— А что в этом неправдоподобного?

— Есть множество государств и похуже описанной Платоном Атлантиды, но они существуют множество столетий, а боги так и не спешат карать их. А идеал Платона — ну, не знаю я ни одной страны, народ которой жил бы именно так, как предписывает Платон. Поэтому многие считают, что рассказ об Атлантиде он присочинил, чтобы на его примере изложить свой идеал общества и государства. На этот же вывод наталкивают и излишние подробности в его описании Атлантиды.

— А почему излишние?

— У Платона их слишком много, Квинт Цецилий. Так не бывает, когда речь идёт о событиях давностью во многие тысячи лет. Мы о критском царе Миносе знаем только из греческих мифов про Тезея, да про Дедала с Икаром. Ну, у Гомера ещё упоминания о нём есть, но с тех пор не прошло ещё и полутора тысяч лет, а подробностей о том Крите мы не знаем и десятой доли от тех, которые Платон приводит для Атлантиды, с момента гибели которой прошло не менее девяти тысяч лет. Сам посуди, как такое может быть?

— Ну, это едва ли. Так ты считаешь, что никакой Атлантиды и никаких атлантов на самом деле не было?

— Да откуда же мне знать наверняка? Но в точности так, как описано у Платона, быть не могло. Какие дикие быки и какие дикие слоны могли обитать на острове посреди океана? Откуда и как бы они туда попали, если их нет даже на Островах Блаженных? А до ближайших из них от мавританского берега рукой подать. Поэтому я полагаю, что что-то там быть могло, и вполне возможно, что Платон выдумал не всё, но подробности он явно присочинил сам в угоду своей идее об идеальных обществе и государстве.

— А вот эти нынешние купцы, называющие себя атлантами?

— Так ведь это же со слов наших купцов, бывших гадесцев, которые подслушали наши соглядатаи. Но как мы можем быть уверены, что эти слова не были сказаны для них нарочно, в расчёте на их передачу нам? Может быть, эти купцы есть, а может быть, и нет, а бывшие гадесцы водят нас за нос, скрывая собственные открытия богатых чужих стран, с которыми они так выгодно торгуют. Я бы на их месте тоже напустил тумана. А если эти купцы и есть, то мы ведь не встречались с ними сами и не знаем точно, как они называют себя на самом деле. Может быть, и атлантами, а может быть, это выдумка наших бывших гадесцев, которую мы, не имея флота, не можем проверить. Мы можем только очередной раз перечитывать Платона и гадать, где именно она была, эта Атлантида, если была, и вся ли она утонула, если утонула. До недавнего времени я был почти уверен в выдуманности этих якобы атлантов, и только эти индийские товары последних лет смущают меня. Не так долго отсутствуют эти бывшие гадесцы в своих плаваниях, чтобы самим добраться аж до самой Индии. Кто-то всё-же привозит индийские товары куда-то в Море Мрака, но вряд ли это именно платоновские атланты.

— А почему ты так считаешь, Гней Марций?

— Я не уверен, были ли платоновские атланты вообще. А финикийцы — кто же их не знает? И какие моря их остановят, если они рассчитывают на верный барыш? Если для гадесцев Индия слишком далеко, то кто сказал, что гадесцы единственные финикийцы на берегах Моря Мрака?

— А для других финикийцев, ты считаешь, Индия не слишком далеко?

— Говорят, что когда-то очень давно, ещё до персидских царей, финикийцы на службе у египтян совершили плавание вокруг всей Африки, затратив на него три года. И даже если этот срок сильно преувеличен, Африка всё равно очень велика. А вскоре после этого было путешествие Ганнона Мореплавателя. Ты разве не слыхал об основанных им колониях? Фимиатерион, Ликс, Агадир, Мелита и Керна — пять городов. И ведь с тех пор прошло уже более трёхсот лет. Гадес торгует в основном с севером, но уж там добрался в поисках олова до самых Касситерид, а юг — это направление Тингиса и этих ганноновских городов. Наши бастулоны торгуют с ними, но откуда им и нам знать, насколько далеко на юг проникают их купцы?

— Но почему ты думаешь, что они достигли Индии? Я знаю, раньше считалось, что Африка и Индия составляют одно целое, но ведь со времён Александра известно, что это не так, и их разделяет Эритрейское море.

— Слоновая кость, Квинт Цецилий. Мне ведь доводилось бывать и в Нумидии, и в Мавритании, и я видел там африканских слонов. Всем прекрасно известно, что они малы по сравнению с индийскими, а каков сам слон, таковы ведь и его клыки. Но откуда тогда у финикийцев с берегов Моря Мрака берутся слоновые клыки не мельче, а иной раз крупнее самых крупных индийских? Клянусь богами, Квинт Цецилий, хоть Нептуном, хоть нашим Нетоном, что ни одного слона таких размеров я не видел ни в Нумидии, ни в Мавритании. Если слоновые клыки таких размеров не из Индии, то откуда же они тогда?

Наши с немалым трудом сдерживались от смеха, пока я толкал собеседнику эту демагогию. Я ведь не раз уже упоминал, что античная Лужа знает в Африке только одного слонопотама — мелкого лесного? А он в натуре мельче индийского, что и знает прекрасно вся античная Лужа. И поклялся я ему в той формулировке, в которой поклялся, абсолютно без обмана — крупный саванновый элефантус, который покрупнее индийского, не водится ни в Нумидии, ни в Мавритании, и не мог я его там увидеть даже при большом желании. А о Капщине, где я саваннового слонопотама видел, у нас с ним речи не было, и о ней я ни в чём не клялся. А для античной Лужи африканский слон — вот этот известный ей лесной, который мелкий, а крупный — индийский. И как житель античного Запада — ага, четверть века уже, как тутошний — имею я право разделять его общепринятые стереотипы? Я разве нанимался разрушать их?

— Ты мыслишь злраво, Гней Марций, и я не вижу изъяна в твоих рассуждениях, — признал клиент Метеллов, — Но тебе известно не всё, и поэтому ты всё-же неправ, когда рассуждаешь об атлантах или людях, называющих себя таковыми.

— Тебе известно о них больше? — я изобразил живейший интерес.

— Не мне, а моему патрону. Возможно, он рассказал мне не всё, что знает сам, а из того, что рассказал, я мог не всё понять правильно, поэтому не обессудь, если я что-то перепутал и перескажу тебе неверно. Позже мой патрон расскажет тебе всё и подробнее, и точнее меня. А из того, что я понял, получается, что лет пять назад какие-то люди, купцы и воины, на якобы бронзовых кораблях и с невиданным оружием, якобы мечущим громы и молнии, появились на Тапробане откуда-то с юга. Ну, громы с молниями и бронзовые корабли, которые почему-то не тонут в воде, да ещё и могут плыть по ней якобы совсем без парусов и вёсел — этому мой патрон и сам не верит. Или сами индийцы присочинили, или египетские греки добавили от себя при пересказе. Ты же хорошо знаешь греков, Гней Марций? Не только Платон у них любил рассказывать небылицы, — мы с ним рассмеялись, — Но не столь важны эти выдумки. Важно то, что эти люди по описаниям не похожи ни на финикийцев, ни на греков, которых в Индии знают неплохо и ни с кем бы не перепутали, и эти люди назвали себя в Индии не кем иным, как атлантами. Я не понял, отвоевали ли они у индийцев кусок Тапробаны или поселились на ней мирно. Говорилось и о дружбе с царём Тапробаны, и о войне с кем-то в Индии — мой патрон сам в раздумьях, как увязать эти противоречивые сведения. Но говорилось и о закупке атлантами индийских товаров. А теперь, Гней Марций, сопоставь эти сведения со своими — разве они не сходятся? В Индии люди, назвавшие себя атлантами, закупают тамошние ценные товары, и такие же товары появляются затем у ваших купцов, торгующих по их словам с людьми, называющими себя атлантами. Настоящие они атланты или самозванцы — не о том речь. Главное — если это и не одни и те же люди, то похоже, что всё-таки один и тот же народ.

— Так погоди, Квинт Цецилий, это что же тогда получается? Эти якобы атланты влезли в индийскую торговлю и наверняка ведь потеснили в ней местных купцов. А те это что, стерпели и даже не попытались вышвырнуть чужаков?

— Это тебе с моим патроном лучше поговорить, Гней Марций — уж он-то знает и понимает в этом деле побольше меня. Я же понял так, что эти атланты посильнее местных индийцев, и силой их не вышвырнешь оттуда. Хоть и рассказывают о них всякий вздор, в который мой патрон не верит, всё сходится на том, что они очень сильны. Говорят, чуть ли не тремя кораблями справились с флотом и войском какого-то из индийских царьков, и это было в самом начале, пять лет назад, а три года назад у них было уже, говорят, вдвое больше сил, и они провели удачную войну против царей Страны Благовоний. Даже если и преувеличено, то всё равно получается, что это очень могущественный народ с сильным флотом. Мой патрон считает, что эта новая сила со временем может повлиять не только на торговлю, но и на политику в Ойкумене, и он хочет знать о ней как можно больше.

— Значит, новая сила, о которой раньше в Индии и близких к ней странах никто и не слыхал? — я изобразил раздумья, — Тогда они, значит, живут очень далеко оттуда. И от Индии, и от Испании, раз ни мы о них не знаем, ни индийцы не знали. Ведь если слуха не считать от наших бывших гадесцев, то никаких больше слухов о них не было. Возможно было бы такое, будь они настолько могущественны? Зачем им были бы тогда посредники в торговле с Внутренним морем? Да и сам посуди, Квинт Цецилий, так ли уж давно здесь появились лакомства для пиров, которых не было раньше? Лет двадцать, наверное? А до того они чем занимались? Если они и могущественны, то не думаю, чтобы были такими всегда. Да, вот ещё что. Бывшие гадесцы чем дальше, тем больше покупают у нас и рабов, и оружие. Самим им столько не нужно. Я бы подумал, что они основали где-то колонию, если бы они начали строить или покупать много новых морских судов, но этого-то как раз и не происходит. Значит, рабы и оружие нужны им, скорее всего, для перепродажи. А раз они торгуют с этими, называющими себя атлантами, то не им ли и перепродают оружие и рабов? Но зачем чужое оружие и чужие покупные рабы могущественному народу? Слухи об их успешный войнах в Индии и Стране Благовоний насколько верны?

— Жалуются египетские греки, у которых уменьшился сбыт индийских товаров. От них к нам и приходят эти сведения. Возможно, они и бессовестно преувеличивают, но такие же по смыслу слухи приходят и через сирийских купцов, которые ведут караванную торговлю с Бактрией.

— А бактрийские греки, я слыхал, не так давно завоевали солидную часть Индии, и их купцы теперь тоже торгуют в ней? Греки любят приврать, но не так согласованно…

— Да, в том-то и дело. Прямых связей у египетских и бактрийских греков нет, и сговориться им было бы нелегко, да и какой смысл? Выдумывали бы каждый своё, и было бы понятно, что врут. А тут в некоторых подробностях противоречат друг другу, но не во всём, а многое совпадает. Странно, что и про громы с молниями говорят и те, и другие.

— Индийцы не могли присочинить? Если сведения от них, то тогда и греки то же самое пересказывают, что от индийцев услыхали — ну, присочиняя от себя уже по мелочи.

— Так не только же индийцы, Гней Марций. Египетские греки торгуют с Индией не столько сами, сколько через Страну Благовоний, царства которой тоже пострадали от атлантов сами и тоже жалуются на их невиданные корабли и громы с молниями. Вот так мне объяснял мой патрон, если я понял правильно и ничего не перепутал.

— Ну, если и Страна Благовоний тоже, то тогда конечно, — я подпёр подбородок кулаком, изображая нелёгкие размышления над услышанным, — Пожалуй, мне и в самом деле следует встретиться с твоим почтенным патроном, Квинт Цецилий, чтобы обсудить всё это с ним поточнее и поподробнее…

После ухода клиента Метеллов мы хохотали до упаду. Нет, ну молодцы, умеют складывать два плюс два, конечно. Особенности римской Республики таковы, что нет и не может у неё быть никаких государственных спецслужб, потому как больше всего римский нобилитет боится тирании. Поэтому не создаётся в Республике ничего такого, на что мог бы опереться в установлении и удержании своей власти потенциальный тиран. Пока-что это у них работает, но обратная сторона медали в полном отсутствии профессиональной разведки. Конечно, богатые и влиятельные семейства имеют и какие-то зачатки частных регулярных спецслужб из доверенных рабов и клиентов, но каковы их масштабы, таков и профессионализм задействованных в них людей. В лучшем случае достигается хороший любительский уровень, которому уж всяко не тягаться с профессионалами Хренио. А мы, работая с ним, и сами давно уже нахватались от него его профессиональных приёмов.

— Наши на Тапробане вряд ли оплошают, — заметил Артар, имея в виду наличие на цейлонской базе уже и обученных его отцом спецслужбистов.

— Не в наших дело, — я въехал в его намёк на слитую римлянину информацию о поставках нашего оружия, — На Востоке такая коррупция, что запросто могут прогребать и синхалы, и тогда образцы мечей и кольчуг рано или поздно могут попасть к тем, кто знает и наши. Хоть я и запретил клеймение клинков индийского заказа, сам тип клинка и сталь укажут разбирающемуся в этом человеку на источник. Не обманут такого человека и эти следы молотка на проволоке кольчуг, которые можно принять за следы настоящей ковки проволоки только при взгляде мельком. Я заранее подстраховался от палева.

— Дядя Максим поставляет обычное оружие и турдетанской армии, и маврам, и финикийцам, — пояснил сыну Васькин, — Это не секрет, и кому это нужно, те легко узнают. Ну, сравнят новое оружие войск Муташивы с нашим, поймут, что сделано у нас, ну так и что с того? Продажи его финикийским купцам никто и не отрицает, а уж кому они потом его перепродали, это их торговое дело. К дяде Максиму и к нашему государству какие у кого вопросы? Какой он товар производит, тот и поставляет любому, кто за него платит, и это разве преступление? А финикийцы перепродают всё, чем могут спекульнуть, и наше ли дело доискиваться, куда и к кому продукция дяди Максима идёт дальше? Может быть, и к атлантам этим, но он-то тут при чём? Какие к нему вопросы и какие претензии?

Интерес молодого главы семейства Метеллов понятен. Разве сравнишь доходы от земельных владений с доходами от торговли, особенно международной морской? Хоть и не комильфо для планирующего политическую карьеру нобиля ни ремёсла, ни торговля, ни ростовщичество, все эти занятия многократно прибыльнее сельского хозяйства. Катон тот же самый, громящий в своих речах ростовщиков, торгашей и откупщиков налогов, сам под старость начал втихаря ссужать их деньгами за долю в доходах. Сенаторам запрещено владеть морскими судами, но оформить бизнес, которым нельзя или не комильфо заняться самому, на подставное лицо — это же элементарные азы. Есть ведь проверенные клиенты, есть вольноотпущенники, есть доверенные рабы на пекулии, под видом которого можно дать им оборотные средства, а уж как они будут их приумножать для себя и для хозяина, это уже их дело. А прибыльнее торговли заморскими ништяками, на которые социум уже подсел и жизни достойной без них не мыслит, занятия в античном мире не найдёшь. Через весь юг Аравии и всё Красное море между Индией и Александрией посредники расселись пачками, спекулянт на спекулянте, да и в Александрии разве упустит свою монопольную долю Птолемей Очередной? И один ведь хрен покупают в Луже индийские ништяки, хоть и вырастают после всех этих спекулянтов цены в десятки раз. И конечно, какую-то часть этих посредников бортануть, своими людьми заменив и в свой карман их спекулянтскую наценку перенаправив, соблазн велик. Что мы, собственно, и сделали в нашем индийском вояже, бортанув в пользу клана Тарквиниев и южноаравийских бармалеев, и Птолемеев.

И этот Кар старается ведь не только в пользу патрона, но и в свою собственную. Если найдёт прибыльное дело, в которое удастся влезть, то ведь не сам же Квинт Цецилий Метелл будет им заниматься. А кому поручить, как не тому, кто нашёл или этой находке поспособствовал? Если влезть в торговлю индийскими ништяками, бортанув для начала хотя бы Карфаген — по нынешним римским меркам и то уже немалый хлеб. Нужно ли это нам и Тарквиниям — вопрос уже другой.

А доходы Метеллу нужны, конечно, позарез. Весь cursus honorum ещё впереди, а это дело затратное. Со смертью отца просело качество семейных связей, а дядя и вовсе позор семьи. В квесторы избраться ему поможет сципионовская группировка, на это у неё влияния хватит, в эдилы его, пожалуй, тоже выдвинут, но вот тут уже финансы не должны петь романсы, потому как если не удоволит плебс, дополняя недостающие на это средства от сената из своего кошеля, дальнейший cursus honorum в опасности. Это мы знаем, что и претором он изберётся успешно, и Македонию по жребию получит, и добычей пополнит свою мошну, и прославится в Четвёртой Македонской, и триумф за неё получит, открывая себе дорогу к скорому консульству, но ему-то самому откуда об этом знать? Для него всё это покрыто мраком неизвестности, а финансы, если не поют романсы, то весьма здорово повышают шансы. Претуру-то осилит, её и новым людям нобилитет достичь позволяет, но за консульство соперничество острое, и если на претуре не прославился, получив не то, на что надеялся, то чем ещё на свою сторону избирателей склонять окромя развлечений? Без финансов тут не обойтись никак. Тот же самый Луций Эмилий Павел для чего двух своих старших сыновей в другие семьи в усыновление отдал? Чтобы наследство не на четверых сыновей делить, а на двух. Двое старших унаследуют имена, связи и имущество приёмных отцов и свой cursus honorum как представители приёмных семей пройдут, а двое младших и наследство от отца получат побольше, и политическую поддержку от старших братьев.

У римлян это в порядке вещей. Если у кого сыновей столько, что всех самому не поднять, он делится ими с теми, кого судьба обидела. А те с удовольствием берут их и усыновляют, делая наследниками. При равных прочих, конечно, из семьи родственников взять предпочтут, но если не нашлось таковых, возьмут и совсем чужого, лишь бы своего круга была семья. Сословность головного мозга в чистом виде. У нас вон Серёга, когда Юлька его подвела, повадившись рожать одних девок, как из этого положения вышел? Да элементарно. Наложнице ребёнка сделал, веттонке Денате, и рождённый от неё Тирс за отсутствием законных сыновей — вполне себе наследник. Ну да, от наложницы, ну так зато свой, а не чужой. У римлян с этим сложнее. Это простой гегемон, если жена сыновей не рожает, но есть рабыня подходящая, заделает сына ей, освободит из рабства и усыновит официально, а если жена заартачится, разведётся с ней на хрен, рабыню эту освободит, да на ней и женится. Какие проблемы? Но для нобилитета такое немыслимо, сословная спесь хрен позволит считать за ровню сына рабыни или конкубины, и даже если в глаза его этим не попрекнут, то за спиной судачить будут. Тем более, что сенаторам вообще женитьба на вольноотпущеннице в падлу считается. Не дали боги сыновей — значит, судьба твоя такая, чужих усыновляй, а сословное достоинство ронять не смей. Знатнейшие роды вымирают, продолжаясь лишь номинально усыновлёнными приёмышами. Со своей спесью они сами себе злобные буратины.

А косвенно из-за этого самому Луцию Эмилию Павлу не повезёт. Номинально его род пресечётся, когда оба младших один за другим коньки отбросят — один накануне его македонского триумфа, другой вскоре после. А два старших, живых и здоровых — уже не его, другими семьями усыновлены, и взад их уже хрен вернёшь. Хрен его знает, чем он думал, когда решал, кого отдать, кого оставить. На подкаблучника второй жены, мамаши младших, не похож — старшие от разведённой жены так с ним и живут, хоть и отданы уже в усыновление, да и наследство он таки потом им завещает. Сомневаюсь, чтобы помершие пацаны и до того оснований для сомнений в своём здоровье не давали, и лучше бы он их отдал, а тех оставил, но что сделал, то сделал, и кто ему доктор после этого? Беда, короче, у римского нобилитета с этими его сословными заморочками.

Но нам-то оно, конечно, на руку. Нам с ними не родниться, нам вопросы свои с ними решать, пока они в Риме основняки, а как кончатся, то и хрен с ними. Я представляю себе чисто умозрительно, сколько продержался бы Рим, останься его нобилитет таким, как вот эти нынешние его лучшие представители, и как-то радостно делается от послезнания, что не с такими суперримлянами предстоит тягаться нашим потомкам, а с вырожденцами, которые займут их место и просрут сперва Республику, а затем и Империю. С такими, как эти — боюсь, хрен дождались бы и хрен обошлись бы без грандиозной мясорубки.

Метеллам-то в ближайшее столетие вымирание уж точно не грозит, а семейство на подъёме. Оно и хорошо, что всё это впереди, а нынешний молодой патерфамилиа пока в своих перспективах не уверен. Я догадываюсь, чего он от меня хочет, но в наши планы это не входит, так что обещать мы ему ничего не будем, но не будем и собачиться с ним, а как и в чём по мелочи навстречу ему пойдём — помозгуем с тестем.

— Скорее всего, он предложит тебе надавить на этих мнимых бывших гадесцев, чтобы они продавали свои товары не Карфагену, а нам, а мы в свою очередь — купцам из числа его клиентов, — прикинул Хренио, — Как отбрыкиваться будешь?

— Мы им это уже предлагали, но они отказались — у них же с Карфагеном давние связи, и они не хотят их менять. Для нашего государства согласились продавать напрямую столько, сколько нам нужно, но вся торговля в Луже — только через Карфаген. А надавить — как мы на них надавим? Налогами? Они тогда в Гадес вернутся или в Тингис, допустим, переместятся, а мы тогда и те налоги потеряем, которые они нам платят. Это уж точно не в наших интересах. Силой принуждать? А какой силой, когда у нас военного флота нет? В нём нам римский сенат очередной раз отказал. А за них и Гадес вступится, и Тингис, и все прочие финикийские города, и как нам ссориться с ними, когда они — союзники Рима, а на море сильнее нас и сами, а главное — нам нужна дружба с ними для защиты от пиратов?

— Короче, мы нуждаемся в их дружбе больше, чем они в нашей, — резюмировал Володя, — А всё отчего? Оттого, что все дороги ведут в Рим, — и мы все рассмеялись.

— А проследить за ними, разведать их маршруты, найти этих атлантов и выйти на прямой контакт с ними — мы бы с удовольствием, сами же прекрасно понимаем, что и гадесцев тогда могли бы этих бортануть, и Карфаген, — развил я эту демагогию дальше, — Но опять же, как это сделать без хорошего флота? Разведку мы ведём, но пока результатов нет. А если даже и найдём атлантов, то что, если и они не захотят менять давних торговых связей? На них-то чем надавишь, если они плавают и по Морю Мрака, и в Индию, да ещё и быкуют в том Эритрейском море, как теперь выясняется? — мы снова рассмеялись.

— Да, вполне сойдёт, — заценил Васкес, — Будь это года три назад, Метелл мог бы попробовать надавить на Гадес через Гнея Сервилия Цепиона, который был наместником Дальней Испании, но сейчас у него этого рычага уже нет. Да и напугали наместников эти испанские жалобы и судебные процессы по ним.

— И гнев богов по их результатам, — добавил Волний, после чего расхохотались и они с Артаром, и участвовавшие в операциях бойцы.

— Поэтому — да, — продолжил Хренио, — За мнимыми финикийцами мы надёжно спрятались. Для нас это обстоятельство непреодолимое, и Метелл ничем нам тут помочь не может ни сам, ни через политических союзников семьи. Тем более он не может пока и на сенат повлиять ни по вопросу нашего флота, ни по давлению на финикийские города. А значит, ему придётся смириться с тем, что в прибыльную торговлю с мнимыми атлантами ему не влезть. И мы в этом не виноваты — мы бы рады, самим хочется, но никак не можем.

— А попозже? — спросил спецназер, — Метеллы же потом в союзе с Цепионами в большую силу войдут?

— Да, лет через двадцать их группировка станет самой влиятельной в сенате, — я почесал загривок, — С ними, конечно, надо дружить. А раз уступать им долю в индийской торговле в наши планы не входит, и впускать в страну ихних хапуг тоже, надо удоволить их как-то иначе. И наверное, раньше, когда для них это будет важнее и ценнее.

— Метелл будет военным трибуном в консульской армии Луция Эмилия Павла, — напомнил Васкес, — Жалованья на этой должности не полагается, она общественная, а ведь представительские расходы на ней немалые.

— Именно. И даже надежды на добычу будут невелики, учитывая порядочность и щепетильность консула. Метелл будет, мягко говоря, стеснён в средствах, и просьба об услуге, вполне для него посильной, за которую ему будет щедро предложено на лапу, для него окажется весьма кстати.

— До Пидны, после которой он будет послан в Рим с известием о победе.

Тут ведь надо ситуёвину понимать. Это же Греция, с которой по традиции Рим носится как с писаной торбой. Предшественники Луция Эмилия Павла, начиная с Красса этого нынешнего, начнут уже и в ней пошаливать, ну так будут же и жалобы, и скандалы, а Луций Эмилий Павел — традиционалист до мозга костей. Из всей македонской добычи себе возьмёт только царскую библиотеку для сыновей. И если со всей эпирской добычи, включая и ту хренову тучу рабов, на долю рядового пехотинца придутся по одиннадцать драхм, равных по достоинству римским денариям, то едва ли и военным трибунам больше сотни достанется. А хрен ли это за деньги для греческих городов с их уровнем цен на всё? Потом, уже после триумфа, Эмилий Павел раздаст из добычи по сотне денариев на бойца, побив все прежние рекорды, но это будет его сюрпризом, на который, зная его суровость, никто уже не будет рассчитывать. А до победы в решающем сражении — тем более. Жизнь же в Греции дорогая, а молодым нобилям нужно престиж свой поддерживать, и наверняка многие не только изрядно поиздержатся, но и в немалые долги к ростовщикам влезут. Да для Метелла это будет просто подарок небес, когда Волний, которого я на встречу с ним прихвачу, дабы и его с ним познакомить, заявится туда к нему со щедрым предложением в самый критический для молодого нобиля момент…

— Но позже-то как отмазываться будем? — поинтересовался Володя, — Санкцию у сената на флот наши посольства рано или поздно выцыганят. А под защитой флота и наши купцы, по идее, должны исследовать берега Атлантики смелее. И кто поверит, что они при этом так и не встретят этих самых атлантов?

— Когда-нибудь, конечно, встретят. К тому времени так или иначе определится и вопрос с судьбой Карфагена — ага, должен ли он в натуре быть разрушен. И в зависимости от этого мы сымитируем тот или иной сценарий отжатия посредничества у карфагенских купцов. Вот как раз перед этим сымитируем и отбортовку мнимых гадесцев. Типа, теперь и без них обойтись можем, атлантов и раньше встретили, просто они отлаженные связи не хотели менять, но теперь-то расклад изменился. А он изменится, если в сенате Метеллы и Цепионы продавят благоприятные для этого решения. А почему бы им их и не продавить, если у них с нами будет достигнута и договорённость о передаче их клиентам торговли в розницу? А вот раньше не выйдет никак. И океан коварен, так что и безо всяких пиратов суда в нём пропадают, и гадесцы вовсе не в восторге от перспектив потесниться на своей делянке, а то и вообще её лишиться, и на атлантов этих хрен нажмёшь, потому как сильны ведь в натуре. И — да, не соврали, как ни странно, ни индийцы, ни греки. И корабли у них невиданные, и громы с молниями у них имеются. Ну вот как тут на таких нажмёшь?

Сами же римляне сунуться за Гибралтар, по идее, не должны. По крайней мере, военным флотом, заточенным исключительно под Лужу и не рассчитанным на океанскую волну. Торгаши-то могут попробовать, но ведь и их корбиты тоже заточены под Лужу. А гадесские аналоги с рассчитанным на океан жёстким корпусом и стоят намного дороже, и это для торгаша-частника серьёзное препятствие. Но допустим, нашлись те, кто осилит и такие затраты. Например, при наличии богатого патрона-сенатора, которому самому этим заниматься никак не можно, но клиенту капитал выделить за долю в доходах — почему бы и нет? Если это не афишируется, а доходы замаскированы респектабельными доходами от латифундии, то приличия соблюдены. Но за проливом римских купцов ожидают не самые приятные сюрпризы. Дело даже не в том, что атланты, ясный хрен, не захотят менять свои уже отлаженные связи с испанцами, тесниться тем более, а силой на них хрен надавишь.

Я ведь упоминал уже о грёбаном морском червяке-древоточце? Мы не просто так со свинцовой обшивки подводной части корпуса на латунную перешли. Свинец этот грёбаный вредитель буравит походя, после чего с удовольствием грызёт и кедр, и дуб. Он и махагони грызёт, хоть и не так активно, и даже бакаутовые накладки — защита неплохая, но тоже временная. По результатам эксплуатации выяснилось, что и латунный лист эта сволочь хоть и с трудом уже, но один хрен буравит. Да, дохнет от ионов меди, не успев толком вгрызться в древесину, но испортить латунную обшивку успевает, облегчая задачу следующему. По идее, этого не должно было происходить, англичанам в реале помогало, и служила им медная, а тем более, латунная обшивка не по одному году. И отправляя на Цейлон и в Тарквинею всё новые и новые латунные листы для замены изрешечённых этим червяком, мы долго ломали головы, что за хрень непонятная происходит. Открывался же ларчик просто — ага, когда разобрались наконец и въехали, в чём ошибка. Собственно, две ошибки мы сделали в самом начале. Во-первых, морскую латунь применили, перепутав её с адмиралтейской. Просто морская, с добавлением олова для коррозионной стойкости, не для обшивки днища предназначена, а для морских приборов и тому подобного. А листы на защиту днища от обрастания и червя из адмиралтейской латуни катаются. Там железо присутствует и люминь, если современную рассматривать. Люминь там для коррозионной стойкости, в принципе оловом можно заменить, просто у нас Волний уже наладил добычу люминя в Тарквинее из ямайских бокситов, и это оказалось дешевле, чем олово туда через океан возить. Железо можно свинцом заменить, который в реале у англичан и был, но это механические свойства ухудшает, и нахрена нам это нужно, когда железа добавить нам ни разу не проблема? А смысл его в сплаве — в тесной связи с "во-вторых". Во-вторых же, мы и с крепежом сами себя перемудрили — ага, горе от ума это называется. Бронзовый крепёж для деревянных судов предпочтительнее стального, если финансы позволяют, по причине всё той же коррозионной стойкости. Ну так мы, не разобравшись в вопросе, и для обивки подводной части латунным листом бронзовые гвозди применили — ага, дабы избежать так называемой гальванической пары. А ведь в ней-то как раз и вся суть защиты — коррозия-то гальваническая и даёт ту концентрацию ионов меди, которая быстро травит и зловредного червя, и водоросли. И для неё стальной крепёж нужен, который применялся англичанами в реале. А железо или свинец в металле листа нужны для того, чтобы эта самая коррозия равномерно по листу распределялась, а не проедала его в местах креплений. Вот этим как раз и обеспечивается и надёжная защита корпуса, и долгая служба его листовой обшивки.

Так мы-то хотя бы разобрались в конце концов и ошибки исправили, а каково будет финикам и римлянам, если вздумают выйти в океан сами? Ни дерево у них не то, ни листовой сплав, если ещё не пожлобятся на него, ни крепёж. Мы-то теперь не на гвоздях, а на шурупах латунные листы крепим, дабы от упругих деформаций корпуса на волнах не нарушалась целостность листовой обшивки. А иначе хрен ли толку от того, что защита до девяти лет в принципе прослужить может? Надо-то ведь, чтобы служила на практике. Ну так и античным ли хроноаборигенам Лужи тягаться с мнимыми атлантами в Атлантике?

7. Этот хвалёный Коринф

— Макс, это что за на хрен? — Володя вертел в руках бронзовую статуэтку голой бабы на льве и вот только, что не плевался, — Коринф совсем уже, млять, деградировал?

— Ну, ты несправедлив, — хмыкнул я, — Это же греческая классика. Причём, даже с оригинальным сюжетом. В их мифологии я припоминаю Ариадну на леопёрде, которым прикинулся Дионис, когда скоммуниздил её у Тезея, но на львах ихние богини и героини как-то не разъезжают. Вроде бы, разъезжает какая-то из фракийских, но сам посуди, хрен ли этим рафинированным грекам мифология каких-то варваров? Так что тут явно имеется в виду не богиня и не героиня, а простая баба из этих дионисанутых. И ты присутствуешь при зарождении у греков вполне светского скульптурного жанра, — объясняю спецназеру это дело, а сам едва сдерживаюсь от хохота, потому как прекрасно же понимаю, что ему в ней не нравится — ага, то же самое, что и мне, — Ну да, исполнение каноническое. Ну так а хрен ли ты от них хочешь? Это же греки! Да, был жив Леонтиск, были и эксперименты, но как он помер, так и кончилось его хулиганство, а остался общепринятый греческий канон. Это не Коринф деградировал, это Фарзой и его ученики вконец нас избаловали.

— Вот, кстати, явное подражание нашей фарзоевской школе, — Волний указал на статуэтку явно Афродиты, судя по кокетливой позе, — По проработке деталей исполнение в нашем стиле, но млять, кто греке позировал? Свинья или корова? — мы все рассмеялись.

— Исполнение — да, подражает нашим, но и канон прёт из всех щелей, — заметил Васькин, — И напрасно ты морщишься, Артар. Мне вот приятно видеть, что двадцать лет, которые прошли с нашего прежнего визита сюда, наша собственная культура не топталась на месте. Заметь, вы уже и от общепризнанного во всём эллинистическом мире греческого канона носы воротите, поскольку вам теперь есть с чем сравнить его.

— Но начало — тогда, двадцать лет назад — пошло именно отсюда, — добавил я, — И хвала богам, нам нашлось что и кого отсюда вывезти, чтобы положить начало уже нашей собственной культуре эллинистического типа. И мне тоже приятно наблюдать результат — не зря старались. Избежит Коринф своей судьбы или нет — нам он уже не особо-то нужен.

— Это мои лучшие работы, римляне, — сообщил нам скульптор, — Ну, из недавних и пока не унесённых покупателями. Я так и не понял, понравились ли они вам, — по-русски он и не мог ни хрена понять, а по уделённому нами вниманию, интонациям и смеху вывод не мог быть однозначным — в чём-то понравились, в чём-то нет.

— Эти две твоих работы оригинальны, уважаемый, — пояснил я ему по-гречески, — На льве — это ведь наверняка не богиня и не древняя героиня эллинских преданий?

— Верно, римлянин, это менада из чтущих Диониса. Да, я знаю, лет пятнадцать назад у вас их запретили и многих казнили, и было за что. У нас тоже не любят тех из них, кто не проявляет разумной умеренности в Дионисиях, и наши ревнители приличий пеняли мне уже за эту менаду. Наверное, и оштрафовали бы, если бы я отступил от нашего канона и в исполнении, а не только в сюжете. Но я ведь не старый выживший из ума Леонтиск, да простят мне боги, за то, что я так отзываюсь о покойном собрате по ремеслу. Вот у кого не было ни малейшего уважения к священному эллинскому канону, за что его и совершенно справедливо порицали, а уж его варвар-ученик работал и вовсе на грани святотатства. Ему крупно повезло, говорят, что его купили и увезли какие-то западные варвары, у которых с их отсутствием эллинского вкуса ценится и хулиганство в искусстве, иначе не сносить бы варвару головы. Говорят, он посмел изобразить Афродиту совершенно непристойно, как обыкновенную завлекающую поклонников гетеру! Мой сюжет, конечно, тоже не слишком пристоен, но ведь есть же разница между менадой и богиней! Хвала Афродите, эта менада приглянулась несравненной Никарете, и её покупает Школа гетер. Несравненная сказала, что настоящая гетера должна сохранять самообладание при любых обстоятельствах, даже если её усадят верхом на льва, и моя работа послужит на пользу её воспитанницам. Вам повезло, римляне, что вы ещё застали её у меня. Так как она вам?

— Ну, ты же всё равно уже продал её, уважаемый.

— У меня сохранились шаблоны, и если ты закажешь копию — это будет стоить недёшево, конечно, с учётом срочности работы, но ты и не выглядишь бедняком.

— Мне нравится оригинальность твоего сюжета. Фигура самой менады — ну, я бы сказал, что она на грани между вашим каноном и отступлением от него. И это её уж точно не портит. Учитывая, что ты не обделил свою менаду и волосами — тоже примерно где-то на грани канона, у нас тоже посчитали бы её красоткой. Но исполнение — я бы предпочёл другое. Лев у тебя какой-то ну уж очень канонический. Лет двадцать назад у вас работал с животными один старик, некий Диэй. Вот у него были львы, так это львы! Вот на его бы льве, да твою менаду, только в исполнении, как вот эта — это у тебя Афродита? Волосами ты не обделил и её, но фигура — не хочу обидеть тебя, но фигура у неё слишком канонична для нашего понимания женской красоты. А вот стиль исполнения — да, превосходен. Мне он напоминает стиль работы вашего покойного Леонтиска — такая же манера исполнения.

— Я едва не пострадал за неё, — проворчал скульптор, — Только ярко выраженная каноничность фигуры богини и спасла меня от больших неприятностей. Да, ты прав, она не красавица и на вкус многих коринфян, но таков уж священный канон, и несдобровать у нас тому, кто изобразит богиню со слишком уж заметными отступлениями от канона. Ты, римлянин, если я понял тебя правильно, хочешь именно этого. Диэй умер, как и Леонтиск, но жив и в добром здравии его ученик Филон, ваяющий животных в том диэевском стиле. Этого наш канон тоже не одобряет, но с животными это считается простительным. У меня покупают и эту мою Афродиту-толстуху, но если бы я отлил красавицу в духе Леонтиска, мне бы за неё не поздоровилось. А за такую менаду на меня окрысятся и наши ревнители канона за отступление от него, и несравненная Никарета за то, что гораздо лучшая работа досталась не её Школе, а заезжему чужеземцу. Я понимаю, что ты не поскупился бы, да и самому было бы интересно если не превзойти, так хоть сработать вровень с Леонтиcком, и наверное, сумел бы не хуже. Но такую серьёзную работу разве сделаешь втайне от всего города? Не обессудь, римлянин, но я себе не враг и очень не хочу нажить неприятности.

— А кого бы ты посоветовал, уважаемый, для такой работы вместо себя?

— Я рад бы подсказать тебе, но в Коринфе — боюсь, что некого. А у нас ведь как говорят? То, чего не сделают нигде в Ойкумене, сделают в Элладе. А то, чего не сделают в Элладе, сделают в Коринфе. Но то, чего не сделают в Коринфе, не сделают вообще нигде. Я бы сделал, наверное, если бы не наш священный канон. Но если в твоём городе за это не грозят неприятности, и ты их не боишься, то попробуй тогда обратиться к нашим гетерам. Не так давно, в позапрошлом году, несравненная Никарета заказала Афродиту для своей Школы каким-то испанским варварам. Я не видел её, но по описаниям красива до полного неприличия. Гетеры могут позволить себе подобное вольнодумство, им оно простительно. В их Школу тебя, конечно, никто не пустит, но возможно, гетеры могли бы разузнать, где и кто выполнял заказ. Говорят, даже одетые красотки работы этих испанцев расходятся у наших аристократов влёт, поскольку выглядят соблазнительнее наших обнажённых. Если это так и есть, гетеры тоже должны знать. Кто-то, возможно, и подскажет тебе…

Переглядываемся, киваем друг другу понимающе — лучшей похвалы Фарзою и его ученикам трудно даже придумать. Коринф-то, конечно, один хрен остаётся для всего эллинистического мира общепризнанным брендом. Он веками нарабатывался, и хрен его авторитет переломишь за считанные десятилетия. Но нам-то оно и не нужно. Мы разве за брендом гонимся? Пущай себе и дальше Коринф свой бренд сохраняет, насколько хватит его прежнего авторитета. Мы догнали и переплюнули по реальному уровню, и теперь уже само время работает на нас. Мало изделий фарзоевской школы сюда попадает, а попав, на прилавках не залёживаются, так что мало кто их увидеть успевает, но кому нужно быть в курсе, те уже и теперь наслышаны. И это при том, что мы не стремимся Италию и Грецию нашими произведениями искусства завалить. В первую очередь они у нас для наших, кому по карману, а на экспорт — по остаточному принципу — ага, пущай греки пока привыкают бегать за престижным дефицитом, в очередях за ним давиться, да по большому блату его доставать. Как эта нынешняя Никарета, например, двадцать лет назад известная и здесь, и много где ещё под другим именем — Федра Александрийская. Эффектная была, стерва.

— Ты не жалеешь, Гней Марций Максим, что тогда, двадцать лет назад, переспал не со мной, а с этой безвестной тогда девчонкой? — спросила меня уже она сама буквально через полчаса, — Теперь бы хвастался всем своим знакомым, что обладал самой нынешней Никаретой, когда та звалась иначе, зато была помоложе и попривлекательнее.

— Не хочу быть понятым тобой в обидном смысле, но — не жалею, — ответил я ей, — Никарета Очередная — это, конечно, венец карьеры для женщины твоей профессии, и не всякая гетера достигает его. Но Никарет ведь было немало до тебя, и ты тоже в их ряду не последняя, будем надеяться. А Федра Александрийская была единственной, и вот от ночи с ней отказаться было гораздо труднее, если уж начистоту. Но даже об этом я не жалею, и не усматривай в этом обиды, а пойми правильно. Отказавшись от благосклонности самой Федры Александрийской, а не какой-то там Никареты Очередной, я зато заполучил сразу двух превосходнейших гетер коринфской выучки. И не на одну ночь, а насовсем. И не без твоей косвенной помощи, кстати говоря, — мы с ней рассмеялись, вспоминая всю цепочку событий, — В Оссонобе у нас нет обычая менять имена руководительницам школы наших испанских гетер, и Аглея Массилийская так и осталась Аглеей, но резвее это помешало ей обучить и выпустить превосходных учениц? Вот потому-то и не жалею.

— С этим не поспоришь, — кивнула александрийка, — Какова была сама, таких же и учениц набирает и учит. Ваши испанки — это же просто ужас какой-то! Слабые актрисы, музыкантши и танцовщицы, но компенсируют это старанием и внешними данными. И где вы только таких набираете? Слабоват язык, хотя и очень неплох для варварок, и его нужно подтягивать. Но в философии и науках и вообще там, где нужны ум и понимание — нашим рядом с ними ловить нечего, в магии — тем более. Хвала Афродите, что они не эллинки и не получают золотую звезду на пояс наравне с нашими, а возвращаются к вам в Испанию. Я даже представить себе боюсь, что было бы, будь они тоже эллинками и выпускайся, как и наши, с правом занятия нашим ремеслом в городах Эллады. Так это Аглея ещё жалуется в письмах, что не самые лучшие. А почему, кстати?

— Они лучшие из тех, которые оканчивают её школу, но не самые лучшие из тех, кого она набирает в неё для обучения. У неё там учатся не один год, как у вас, а пять лет, и набирает она ещё шмакодявок. Часть наук те же, что и у вас, но другая часть та же, что и в нашей школе для наших детей, и девчонки посещают совместные занятия с нашими. И в ходе учёбы многие передумывают становиться гетерами, а просят Аглею перевести их в нашу школу к нашим детям. И это — лучшие из лучших, так что жалобы Аглеи в немалой степени справедливы. А тебя здесь приводят в ужас лучшие из тех, которые остались в её школе и окончили её.

— Лучшие из худших, значит? Каковы же тогда ещё лучшие?

— Думаю, тебе будет спаться спокойнее, несравненная, если ты так и не узнаешь об этом, — и мы с ней снова рассмеялись, — Зачем же ты будешь зря расстраиваться? Скажу тебе только, что эти девчонки оканчивают нашу школу вместе с нашими детьми и вместе с ними продолжают образование после школы. И это очень хорошая добавка к девчонкам, которые учились с нашими с самого начала. Да, сперва отстают, и им приходится нелегко, но к концу школы нагоняют, а дальше учатся вровень. Это ведь лучшие из лучших среди набранных Аглеей, а она к себе бестолочь не набирает. Получается не очень справедливо по отношению к её школе, на что она и жалуется тебе в письмах, но оставить девчонок у неё было бы ещё несправедливее к ним самим и к нашему народу. Гетер нам и оставшихся хватит за глаза, а лучшие должны остепеняться, выходить замуж и рожать детей.

— И их таких охотно берут в законные жёны?

— А почему нет? Я ведь сказал, что обучение в нашей школе гетер продолжается пять лет. И построено оно так, что только в последний год становится уже несовместимым с репутацией добропорядочной невесты. А четыре года — вполне достаточный срок, чтобы девчонка определилась, хочет ли она становиться гетерой или предпочитает остепениться. А контингент отборный, и пока к её репутации претензий нет, её примут с удовольствием. Мой младший сын женат на одной из таких. Не единственный и не первый из выбравших.

— Ваши испанки действительно поражают качеством своего образования. В чём слабы, в этом надо их, конечно, подтягивать, но таковы же точно и наши эллинки с таким же складом характера. Только у нас таких очень мало, я сама далеко не такова, а у вас они такие все. И где вы только таких находите?

— У нас таких тоже мало, поэтому ищем и отбираем повсюду, где попадутся. Не брезгуем ни чужеземками, ни рабынями, если они таковы, как нам нужно.

— И из наших выпускниц так и норовите к себе таких сманить. Я давно поняла, что у вас именно эти отличия и ценятся. Но тогда зачем вам нужно дообучать ваших гетер у нас, если они и без того прекрасно обучены всему, что ценится у вас?

— Да собственно, это только для подтверждения их знаний и умений коринфской Школой. Вернувшиеся в Оссонобу с квалификацией гетеры, подтверждённой в Коринфе, становятся у нас наставницами для следующих потоков учениц. Ваших-то таких слишком мало, да ещё и затравливают половину за время учёбы.

— Теперь не очень-то и затравишь — ваши сразу берут такую под свою защиту и сманивают потом с собой в Испанию.

— Ну, я же сказал, несравненная, что мы ищем и отбираем таких отовсюду. У вас всё равно бы затравили, и какой вам тогда от них толк? А нам — пригодятся. Раз уж шлём к вам наших за подтверждением квалификации, так почему бы заодно и подходящими для нас вашими не разжиться? И вам больше нет нужды валить их на выпускных испытаниях, всё равно уедут и конкурентками вашим любимицам не будут. Говорят, последние четыре года ваши выпускницы уже не получают заданий соблазнить кинеда?

— Следующим летом одна из новеньких рискует получить такое задание, если не вылетит раньше или не возьмётся за ум. Но она уж точно не из тех, кто поладит с вашими. Как ваши таких называют? Обезьянами?

— Ясно. Ну, таким — туда и дорога, конечно.

— А таких, как ваши — ты прав, нет нужды. Ты ведь понимаешь и сам, надеюсь, что валить самых талантливых учениц никому из нас никогда особого удовольствия и не доставляло. Если бы не эта жёсткая конкуренция…

— Кстати говоря, несравненная, не хочу портить тебе настроение, но приходится, уж не обессудь за это. Ты не находишь, что со временем конкуренция среди гетер Эллады может резко обостриться?

— Куда уж резче-то? — главную гетеру эллинистического мира аж передёрнуло, — Богатых поклонников давно уже не хватает на всех. Когда-то высшим уровнем мастерства в нашей профессии считалось опустошить кошель очередного любовника полностью как можно скорее, чтобы поскорее приняться доить следующего. Меня саму ещё именно так и учили, и мы хвастались друг перед дружкой количеством богатых, но разорённых нами до нищеты поклонников. А теперь мы уже учим наших аулетрид проявлять умеренность и не разорять своего поклонника, дабы не лишиться его как источника доходов. То ли богатых и щедрых мужчин становится меньше, то ли нас самих становится слишком много, но уже едут наши выпускницы и в Азию, и в Италию, и в Карфаген, и даже за Понт Эвксинский в скифские степи. Шутим, что скоро и варварами брезговать перестанем, но надолго ли это останется шуткой? И не состояние Фрины Афинской наживать девчонок теперь учишь, а беречь тех поклонников, каких ещё найдут. Ты считаешь, что может стать ещё хуже?

— Охлос, несравненная. Слишком много охлоса. Ты помнишь, надеюсь, тиранию Набиса в Спарте и то, как он мутил воду в городах Ахейского союза, подбивая в них охлос изгнать или перебить богатых согражлан и разделить между собой всё их имущество? Но разве в одном только Набисе дело или в Персее, посланцы которого проповедуют сейчас то же самое? Везде, где много охлоса, всегда найдутся и свои местные рвущиеся к власти демагоги. Бездельники и без них всегда мечтали поправить свой достаток, не работая и уж точно не отказывая себе в выпивке, за счёт кого-нибудь побогаче их самих, и если кто-то обоснует, почему все имущие сограждане враги простого народа и должны быть поэтому объявлены вне закона, представь себе только, с каким удовольствием толпа поддержит это предложение. Разве не тем же способом и Набис пришёл к власти в Спарте?

— Ты хочешь сказать, что тирания может случиться и в Коринфе?

— Да какая разница, где она появится? В любом из городов Ахейского союза, где найдётся достаточно популярный у охлоса демагог, а такого же охлоса хватает и в других городах, включая и Коринф. Заметь, несравненная, от всего Ахейского союза римлянам в помощь против Персея послано только полторы тысячи легковооружённых — пельтастов, пращников и лучников. А где конница? Где фаланга? Двадцать лет назад я сам наблюдал здесь тренировку фаланги, которую Филопемен перевооружил по македонскому образцу.

— Я надеюсь, ты не думаешь, что это из-за симпатий к Персею?

— Нет, конечно. В коннице и тяжёлой пехоте служат имущие граждане, которых в симпатиях к баламутящему охлос македонскому тирану не заподозришь. И если они все остались в своих городах, значит, велик риск мятежа охлоса в случае их ухода на войну. А о том, что бывает, когда к власти приходят демагоги, ты можешь судить и по судьбе Фив после их самоубийственного восстания против Александра.

— И ты считаешь, что подобное может грозить и Коринфу?

— Хотелось бы надеяться, что до такого всё-же не дойдёт. Но представь себе, что демагоги пришли к власти, и охлос ограбил имущих граждан. Даже если ваша Школа и не пострадает в беспорядках, каким ты видишь её будущее и будущее её воспитанниц, когда не останется больше богатых и щедрых поклонников? Их и сейчас меньше, чем хотелось бы гетерам, а представь себе на миг, что все они ограблены, и не осталось ни одного. Кто будет щедрыми постоянными любовниками блестящих выпускниц вашей Школы? И кто будет заказывать хотя бы их разовые услуги за ту плату, которую вы все привыкли за всё это время считать достойной? О том, что может натворить перепившаяся и обнаглевшая от полной вседозволенности толпа, я уже и говорить не хочу — и так уже настроение тебе испортил даже против собственной воли. В общем, несравненная, хуже — ещё очень даже есть куда во всех городах Ахейского союза, включая и Коринф.

— Ты предлагаешь мне подумать над переездом коринфской Школы в какой-то другой город? — сообразила александрийка, — Но даже если бы я и сумела убедить в этом всех наших наставниц, то куда же нам переезжать? Ты же и сам понимаешь, Максим, что Коринф — это не только многовековая традиция. Это самый крупный и известный во всей Элладе храм Афродиты Пандемос, и сама наша Школа считается его частью. Но пускай даже и нашёлся бы где-то другой, достойный принять нашу Школу. А как быть с тем, что Коринф — признанный всеми эллинами центр искусств и ремёсел, лучше которого нет ни в Элладе, ни вообще в Ойкумене?

— То, чего не сделают нигде в Ойкумене, сделают в Элладе. То, чего не сделают в Элладе, сделают в Коринфе. А то, чего не сделают в Коринфе, не сделают вообще нигде, — процитировал я скульптора.

— От кого ты это услыхал?

— От мастера, у которого ты купила, но пока не забрала его бронзовую менаду на льве. Он же пожаловался мне и на то, что тебе не очень-то приглянулась его Афродита, в которую он вложил гораздо больше старания и труда.

— А, Никомед Каноник? — александрийка улыбнулась, — Он не похвастался тебе тем, что он не покойный Леонтиск и чтит священный эллинский канон? Догадываешься, за что его прозвали Каноником? — мы с ней рассмеялись, — Конечно, и я в своё время была приверженкой канона, как ты помнишь, надеюсь, но не в ущерб же здравому смыслу! — и мы снова рассмеялись, — Даже если сама Афродита и стерпит такое изваяние, не сочтя его оскорбительным, оскорбить наших отборных воспитанниц созерцанием жирной коровы в качестве той, на которую им следует равняться, я не могу ни как Федра, ни как Никарета. Ваша Афродита — совсем другое дело. Узнаю стиль! Это тот мальчишка варвар, которого ты выкупил у Леонтиска, увёз с собой и этим спас его от наших ханжей?

— Не сам. Его ученик, но очень хороший ученик.

— Даже так? — поразилась александрийка, — Мне обидно за Элладу и за Коринф, но такова уж, видимо, наша судьба. Надеюсь, ты не расстроил этим Никомеда? Талантлив, но боязлив. То, что могли бы, но не посмеют сделать в Коринфе, посмеют и сделают у вас. И всё-же, Максим, не сочти за обиду, но даже это ещё не делает Испанию приемлемой для нашей коринфской Школы гетер.

— Об Испании я даже не заикаюсь, несравненная. Разумеется, ваша коринфская Школа, самая лучшая и признанная во всём эллинском мире, может размещаться только в эллинском городе. Может быть, Афины? Александр хоть и не пощадил Фивы, но пощадил Афины. Да, не так блестящи, как Коринф, но гораздо безопаснее его. Была бы неплоха и твоя родная Александрия, если бы не этот нынешний Антиох и не беспорядки при каждой смене очередного Птолемея. А может, Антиохия? Это ведь не к спеху, и время подумать у тебя есть. Лет пятнадцать, а может быть, и все двадцать…

Коринф никогда не был в Греции гегемоном, но никому не позволял гегемонить и над собой. Ну, если Македонию за скобки вынесем, потому как она для Греции внешняя сила, да ещё и такая, что попробуй с ней поспорь, когда она на пике могущества. В самой же Греции не прогибался Коринф ни под Афины, ни под Спарту, ни под Фивы в периоды их могущества. Ахейский союз — это другое дело, в нём нет полиса-гегемона, под который прогибаются полисы-союзники. Такой надполисный союз для Коринфа не унизителен, а в одиночку — давно прошли те времена, когда даже сильнейший отдельный греческий полис мог постоять за себя в одиночку. А чужой гегемонии Коринф над собой терпеть и впредь не намерен. Ведь удавалось же раньше? Так почему же — в составе Ахейского союза — это не удастся и впредь? Ведь вместе же мы сильнее, верно? Самые крутые на Пелопоннесе!

Этот-то гонор и сгубит Коринф, когда оболваненный демагогами охлос впадёт в неадекват окончательно. Но разве убедишь в этом коринфян сейчас, пока жареным ещё и не пахнет? А скажи им, что когда запахнет, поздняк уже будет метаться, так засмеют же в лучшем случае. Чтобы спасти Коринф от римлян, его нужно для этого сперва спасти от самих коринфян, а кому такое под силу? В Карфагене у Тарквиниев влияния минимум на порядок больше, но даже и Карфаген мы спасти не рассчитываем, а всего лишь надеемся, потому как и его тоже надо спасать прежде всего от самих карфагенян. Коринф же этот — не будем о грустном. Зачем зря расстраиваться? Спасать надо то, что ещё можно спасти. Вот эту школу гетер, например. Я и Федру эту бывшую Александрийскую, которая теперь Никарета Очередная, ни хрена, конечно, не убедил, да и не рассчитывал на это. И поумнее её люди неспособны поверить в то, во что им верить не хочется. Ни хрена она, конечно, и не подумает о переносе Школы ни в Афины, ни в Антиохию. Нам-то что? Наших испанок здесь давно уже не будет, а как сложится судьба гречанок — это уже будут их проблемы.

Лет за десять у нас накопится достаточно прошедших через коринфскую Школу наших испанских гетер, чтобы сохранить уровень не ниже коринфского и без Коринфа. В худшем случае, если их Школе наступит звиздец вместе со всем остальным Коринфом, на нашей культуре это уже не отразится никак, но наша совесть будет чиста — мы попытались их вразумить. А в лучшем, если я заставлю их хотя бы призадуматься над их безрадостной перспективой, то как знать? Время у них есть, финансы тоже есть, а значит, есть и шансы. Если призадумаются достаточно серьёзно, чтобы не пожлобиться на филиальчик в тех же Афинах или в той же Антиохии или где угодно вне Пелопоннеса, то их Школе будет куда слинять в полном составе, когда в Коринфе станет хреново, а по их меркам хреново станет задолго до подхода к городу консульской армии Луция Муммия. Лет эдак за несколько до того как минимум. Да, в другом городе будет и теснее, и скуднее, но сохранятся кадры, а значит, и фирменный коринфский уровень обучения. Вот этот шанс я и даю им, пытаясь направить мысли бывшей Федры, а ныне Никареты, в нужную сторону…

— Досточтимый, куда это нас заслали? — заныли обступившие меня на выходе из приёмной Никареты три наших испанки из свежего потока, — Нам говорили, что Коринф — главный центр самой передовой греческой культуры, а тут какое-то застойное болото! Это точно именно тот Коринф, о котором нам рассказывали? Нас не могли по ошибке завезти в какой-то другой Коринф? — шутят, конечно, но случай явно из тех, когда в каждой шутке есть только доля шутки.

— Нет, девчата, Коринф — тот. Другого в Греции — ну, в этой её части, по крайней мере — просто нет. А что вам не так с этим Коринфом?

— Ну, не вообще всё, конечно, но много чего, досточтимый. Ладно бы Лехей, нас о нём так и предупреждали, что гадюшник гадюшником, но и Тения сильно ли лучше его? Ну да, нас предупреждали, что водопровод, проведённый прямо в жилища на все жилые этажи инсул — это только в наших городах. Но мы ведь как себе представляли? Раз уж это сам хвалёный Коринф, то должно же в нём всё быть не хуже, чем ну хотя бы в Карфагене? Значит, инсулы должны быть вроде наших — вода в кране только на первом этаже, а выше надо черпать цепным водоподъёмником, как нам рассказывали про инсулы Карфагена. А что на самом деле? Даже на сам их хвалёный Акрокоринф воду у них таскают в амфорах рабы-водоносы, то же самое и в богатых районах, то же самое и здесь. Это сколько амфор нужно даже на одну несчастную ванну? И это передовая греческая культура?

— Да, девчата, вся Греция так и живёт. Вам ведь рассказывали, как сиракузские греки отреагировали на винтовой насос Архимеда?

— Так мы же думали, что это была шутка.

— К сожалению, девчата, не шутка. Греки — они именно такие и есть. Сиракузы — тоже, я бы сказал, не самый захолустный из греческих городов. Кстати, это ещё и бывшая коринфская колония, а здесь вы наблюдаете саму метрополию. И чем она вам не угодила? Можно подумать, в ваших родных деревнях жизнь развитее и шикарнее, чем в Коринфе.

— Ну так это же было в деревнях, досточтимый. А это греки вообще-то городом считают на полном серьёзе. А какой это город? И Лехей весь одноэтажный, и Тения почти вся, и даже в двухэтажных богатых районах ни одной инсулы. Город называется! Да если с нашей Оссонобой сравнить — деревня деревней, только большая и каменная. Точно так же смотри под ноги, чтобы не вступить ни в ослиную кучу, ни в бычью лепёшку.

— В своё время и в Оссонобе было ничуть не лучше.

— Так ведь это когда было-то? Ну да, нам родители рассказывали, но мы-то ведь сами, сколько себя помним, застали Оссонобу уже нормальным городом, а этот хвалёный Коринф как был большой деревней, так и остался. Храмы разве только красивые, ну так у них они такие уже давно, а где улучшения? Ну, рынок ещё на Агоре не как в деревне. Есть всё, даже ананасы — хоть варёные в сиропе, хоть засоленные, кому какие нравятся, ну так и стоят же столько, что на месячную стипуху только один и купишь.

— Ну вот, а вы говорите, улучшений нет. А это вам что, не улучшение? Раньше в Коринфе ананасов было вообще ни за какую цену не купить, их просто не было, а теперь — вот, сами видите, толстосумы здешние уже покупают для своих роскошных пиров, — девки хохотали до слёз, прекрасно зная, что в появлении в Греции заокеанских ананасов заслуга уж всяко не самих греков, — А что до вашей стипендии, девчата, то поймите правильно. Не так это много для нас, чтобы пожлобиться вам на прибавку, но вы получаете по пятьдесят коринфских драхм, а ученицы-гречанки по двадцать, и как они посмотрят на вас, если вам начать давать, допустим, по семьдесят? И кстати, именно за счёт таких цен на лакомства из-за моря у нас и есть возможность и обучение ваше здесь оплачивать, и стипендию вам платить побольше, чем у здешних гречанок. Так что потерпите уж как-нибудь этот годик.

— Да мы-то понимаем это всё, досточтимый. Год этот, конечно, вытерпим, как и перед нами девки вытерпели. Что мы, капризнее их, что ли? На греков этих глядеть жалко — мы ведь в Оссонобу вернёмся, а из неё, кому судьба, разъедемся по нашим нормальным городам, а эти так всю жизнь в своих гадюшниках и проживут.

— Ну, судьба у них такая, девчата. Но я вас тут забалтываю, а вам же, наверное, надо спешить готовиться к следующему занятию?

— Да что там готовиться, досточтимый? Философия у нас следующая. Так видел бы ты только, как ей здесь учат! Ни одного полного текста, одни только сборники готовых цитат, которые и предлагается зазубрить, чтобы блеснуть эрудицией при случае. Часто из контекста выдраны, и кто полную книгу не читал, и контекста этого не знает, так и ляпнет совершенно не к месту и с совсем другим смыслом. Наставница аж глаза на нас выпучила, когда мы её в первый раз на перевирании смысла цитаты поймали. Мы со смеху попадали, когда она побежала в библиотеку проверять — кажется, сама впервые в жизни прочитала, к чему и в каком смысле крылатая фраза была написана на самом деле. Ну вот хоть назавтра нам экзамен по философии если и объявят, абсолютно не испугаемся. Неужели этот ихний Коринф настолько деградировал?

— Да нет, девчата, это не Коринф деградировал, это вас отбирали и учили у нас в Оссонобе не абы какие, а очень отборные и нетипичные выпускницы Коринфа. А за этот год вы узнаете, каковы здесь типичные, которым никто не предложит ехать в Оссонобу, — девки снова рассмеялись.

Понять их, конечно, можно. Мало того, что и сами-то не среднестатистические ни разу, так ведь и наставницы им достались у нас штучного отбора, а к годам их учёбы и от нас немало нахватавшиеся, а в процессе учёбы совместные уроки с нашей школотой и общение с перевёвшимися в нашу школу подружками, а летом и с юнкерами. Но не имея их опыта кадетского корпуса, после этого нашего псевдоантичного ампира в настоящую кондовую античность угодить — испытание уж точно не для слабонервных.

А на постоялом дворе можно заценить и результат испытания — три наших, уже выпустившихся с коринфским своего рода сертификатом квалификации, а до кучи ещё и четвёртая — прибившаяся к их компании за время учёбы натуральная гречанка. Пока ещё не наша, но это в теории, потому как на практике и в компанию нашими принята, и сама определилась, и по-турдетански с нашими шпрехает с акцентом, но довольно бегло. Зло берёт, как представишь себе, сколько таких же, а возможно, и ещё лучших, за века были затюканы, затравлены или завалены при выпуске обычными среднестатистическими. Не в каждом потоке, естественно, слишком мало их для каждого, но через поток попадаются по одной, и тогда ей не позавидуешь, гораздо реже по две, и тогда хоть какие-то шансы есть, но тоже не слишком обнадёживающие. Это Аглее с Хитией повезло пересечься с нами, а Клеопатре Не Той попасть на карандаш с учётом нашего заказа на таких, но судя по той же Мелее Кидонской и по её подруге, затравленной среднестатистическими стервами, не всем помогало и это. Теперь-то наши по три штуки на курсы повышения квалификации в Коринф направляются, и ходячая аномалия может спастись от травли, прибившись к ним. Эрлия Хиосская — третья по счёту с момента начала присылки наших гетер в Коринф.

— Я тоже поначалу в ужасе была от ваших девчонок. Варварки, но воспитанные, умные, много чего знают, что-то даже не хуже наставниц. Не заносятся, но уверены в себе и всегда друг дружку поддерживают — не так, как наши. Когда выделилась среди нас одна самая задиристая и начала над всеми верховодить, ваши сразу же спуску ей не дали, и ей пришлось утереться. Потом, когда остальных под себя подмяла, за меня взялась, а когда у самой не вышло, всю свою свору на меня натравила. А я одна такая, которой неинтересно с этими дурами общаться, и плохо бы мне пришлось, если бы ваши не заступились. А мне куда было деваться? На то, что варварки, мне скоро стало наплевать, зато и стервы наши от меня отстали, и интереснее с вашими намного. Вот только жёсткие они очень, а где-то в чём-то даже жестокие, и только позже их в этом поняла, а первое время меня это пугало. Особенно эта история с котом…

— Было дело! — усмехнулась Отсанда Магосская, лидерша компании, — Был у них там в Школе кошак, рыжий и избалованный до безобразия. То и дело вымогал подачки, а мышей вообще не ловил, представляете? Но любимчиком был у Никареты, и все в Школе с ним носились как с каким-то сокровищем. А он привык, ходит по двору как хозяин, без спросу в любую из наших комнатушек прётся как так и надо, и ладно бы меру знал, но он лезет же повсюду, вещи мог разворошить и разбросать — все от него стонали, короче. Я в ступоре была от такой наглости. Наставницы рассказали, что был маленький и миленький рыжий котёнок, эдакий приятный очаровашка, и наставницы с ним игрались, и аулетриды, любую шалость ему прощали и только умилялись, ну и избаловали его так, что вымахал и стал натуральным стихийным бедствием. Ну, как вымахал? Недомерок он по сравнению с нашими тартесскими, мы думали, подросток, но нам сказали, что давно взрослый, и у них там все кошаки такие. Нам-то самим трудно судить, их у греков очень мало, но вроде — да, все мелкие. Да только разве от этого легче, когда на него управы никакой? Никарета же из Александрии, а он, оказывается, египетский, да ещё и чуть ли не из самого главного храма ихней богини-кошатницы Баст — то ли сам, то ли его мамаша, наставницы сами путались. Ну и представляете же, как бывает, когда учишь хорошим манерам обнаглевшего кошака, а рогатки нет? — наши рассмеялись, прекрасно представив себе ситуёвину.

— Ну и как вы выкрутились? — поинтересовался Волний, когда отсмеялся.

— А что там выкручиваться было? Балеарка я или не балеарка? Когда терпение у нас лопнуло, я сплела из бечевы пращу, улучили с девками момент, когда никто не видел, загнали рыжего стервеца в угол двора, и я его мелкими камешками из пращи обстреляла — ну, чтобы не убить и не изувечить, но проучить раз и навсегда. Орал как ненормальный, а после попадания в нос сиганул от нас через забор на улицу, а там — собаки. Видели бы вы только, как он на дерево взмыл! Не всякая птица так взлетит! — наши рассмеялись, — Орёт сверху, наставницы сбежались, Никарета прибежала, собак отогнали, а он сидит на самом верху, аж ветка под ним гнётся, любой наш кошак сам бы спустился, а этот сидит и орёт.

— А у нас же это нормальным считается, — продолжила гречанка, — Кот сидит на самой верхушке дерева и орёт жалобно, даже нам, эллинским аулетридам, жаль его стало, хоть и радовались, когда испанки решили его проучить. И наставницы все переживают за него, Никарета вообще в ужасе за своего любимца, послала рабов за лестницей, чтобы по ней залезть и снять его с дерева, а испанки переглядываются и посмеиваются. Глупо всё это, говорят, нормальный кот сам слезет, когда сидеть там надоест, а бестолковый пускай себе сидит и дальше, пока сил хватает, и вороны с ним.

— Ветка же тонкая, и под кошаком-то этим гнётся, — пояснила Отсанда, — Как она выдержала бы лестницу с человеком? Даже хороший кошак не стоит того, чтобы человек из-за него жизнью и здоровьем рисковал, а уж такой никчемный — и подавно. Я бы камнем из пращи ему влепила, и сам бы спрыгнул, но разве сделаешь это на глазах у всей Школы? Принесли лестницу — так и оказалось, не выдерживает ветка. Так вы думаете, Никарета за раба перепугалась? Нет, за кошака. Ой, что будет, если он, бедненький, упадёт с высоты и лапку себе сломает или вывихнет! А то, что раб убиться или изувечиться может, спасая ей её бестолкового кошака, это для неё нормально? Кончилось тем, что она раба-мальчишку лезть на верхотуру заставила, а рабов-мужиков держать лестницу, и мальчишка туда влез, но едва не свалился, когда этот стервец его ещё и оцарапал. Никогда не думала, что такое вообще возможно. Ведь чуть человека не сгубили из-за этой рыжей наглой бестолочи!

— Вы сами-то хотя бы не спалились, когда учили того дурного кошака хорошим манерам? — спросил Артар.

— Нет, там всё было продумано. Когда гречанки догадались о нашем замысле, то Елена Аргосская, заводила эта ихняя, сказала мне, что по нашим разногласиям как была у них с нами вражда, так и остаётся, но против этой рыжей дряни они с нами заодно, сами ведь натерпелись от сволочного кошака не меньше нашего и тоже думали, чего бы с ним такого сделать. Договорились, что Елена с Эрлией ссору изобразят, остальные гречанки их разнимать будут, чтобы не подрались, и этой суматохой отвлекают наставниц, пока мы втроём делаем нужную и полезную для всех нас работу. От них Мелисса Родосская с нами поработать предлагала, тоже пращница неплохая, но подумали и решили, что это будет уж слишком подозрительно выглядеть. А зачем нам палево? Справились и сами. Одно только никак в толк не возьмём, откуда греки берут настолько бестолковых кошаков? Чтобы влез на дерево и не мог слезть сам — да у нас просто не поверит никто. Как такое возможно?

— Возможно, девчата, — ответил я им, когда отсмеялся, — Наш кошак — лесной, он по деревьям лазит часто и преодолевать свой страх при спуске с дерева задом умеет. А эти египетские и финикийские — степные, и инстинкты древолаза у них ослаблены. А сколько там в той степи тех деревьев, чтобы по ним лазить? От собак спасаясь, куда угодно влезут, а вот слезть обратно могут не все. Особенно эти избалованные породистые из египетских храмов Баст, с которыми там нянчатся как с воплощениями божества. В общем, увидели, и каков сам этот хвалёный Коринф, и каковы в нём кошаки, — гетеры рассмеялись.

— Ваши девчонки сначала рассказывали мне про обезьян в вашем зверинце, что их поведение очень похоже на поведение скверных людей, — припомнила Эрлия, — Но я-то видела только одну маленькую африканскую у Никареты, и она мне такой уж сволочной не показалась. Я долго понять не могла, пока девчонки мне на примере этого кота всё это не растолковали. Вот тогда только и начала понимать — всё ведь на самом деле так и есть.

— А уж какое соперничество началось ближе к выпуску! — вспомнила и Симана Абульская, вторая из наших, — Как только пошли симпосионы и позирования художникам со скульпторами, эти обезьяны как с цепи сорвались! Редко какой день обходился без этих дурацких интриг. Ну, на серьёзные выходки уже не решались, к ним мы им охоту отбили с самого начала, но языками работали усердно. Придумали, будто бы мы все финикиянки, а значит, служим Астарте, а не Афродите.

— Вот именно! — оживилась Дахия Могадорская, третья из компании, — Я-то хотя бы уж наполовину финикиянка, и среди моей финикийской родни была и жрица Астарты. А Симана конийка, финикийская примесь вообще мизерная, и у Отсанды то же самое. Так они ведь и не копали, это мы Никарете уже сами рассказали, а эти просто связали города, из которых мы родом, с финикийскими колониями и только на этом основании зачислили нас в финикиянки и жрицы Астарты.

— О том, что у нас культы Иуны, Астарты и Афродиты давно реформируются в сторону объединения, даже речи при этом не было, — хохотнула Отсанда, — Эти дуры даже не подозревали об этом, а придумать, чтобы переврать в нужном им свете — воображения не хватило. Только и додумались, что со старыми финикийскими колониями нас связать, и Никарета сама смеялась над этой неуклюжей интригой.

— А смысл был в том, чтобы Эрлию этим дискредитировать? — въехал Хренио.

— Естественно! Нам-то что? Мы слушательницы, а не ученицы, а она — ученица, как и они, и конкурентка им — она, а не мы. Но если мы финикиянки и служим Астарте, то она тогда, получается, отступница, раз водит дружбу с нами. Ну, мы им тоже, конечно, это дело припомнили и в долгу не остались. Договорились с Еленой на том, что скульпторов мы уступаем их компании, а художников — из какой компании главная натурщица, из той же в первую очередь и остальные. Дурында даже не сообразила, что нас меньше, и мы все в деле, если первой выбрана хоть одна из нас, а их-то больше, и отберут не всех, а кого-то забракуют, и в результате к выпуску они и между собой рассобачились.

— А скульпторов вы им уступили и из-за количества, и из-за того, что Никомед всё равно ведь не отступит от канона? — сообразил Волний.

— Ну да, мы ведь в канон не очень-то вписываемся, и преимуществ у нас перед ними меньше выходит, а скульптура же ещё и редко бывает групповой, а если бывает, то две, а куда остальным? Ещё и у Никомеда они из-за этого собачились. Думали, что раз мы загорелые, а у греков бледность ценится, то затмят нас и перед художниками, но не учли, что при ровном загаре это не так важно, и тогда художник больше фигуру оценивает, чем цвет, а картины и фрески, если они не для храма, не так требовательны к канону, и больше ценится оригинальность. А какая оригинальность у этих насквозь традиционных позёрш? Даже это понять сходу им ума не хватило. Неужели Коринф настолько деградировал?

— Да нет, девчата, Коринф всегда примерно таким и был, — ответил я, — Ведь кто оценивал-то его? Обыкновенные среднестатистические обезьяны. А для обезьян Коринф как был, так и остаётся эталоном передовой греческой культуры. Это у нас вас избаловали ещё лучшей учебной программой, лучшим обучением, лучшими наставницами и лучшим отбором для этого обучения вас самих. Разницу вы увидели и уже хотя бы ради этого не зря потеряли этот год. Приятно, знаете ли, наблюдать результат. Годы идут, и наставницы ваши моложе не становятся, и кто-то ведь должен будет сменить их, верно?

— Художников нам ещё и Никарета советовала, — припомнила гречанка, — Тоже по этим соображениям?

— Не только. Это был ещё и наш заказ. Скульптурная школа по бронзе у нас уже и своя уж всяко не хуже коринфской. Каковы наши гетеры, ты можешь уже судить и сама по своим испанским подругам. Но у коринфских художников нашим пока ещё есть чему поучиться, и это тоже следует наверстать. И с помощью ваших предшественниц, вашей и новых потоков мы найдём тех, у кого будут учиться наши художники. У кого же им ещё и учиться, если не у коринфских мастеров? Остановятся ли наши на их уровне или двинутся ещё дальше — вопрос уже другой.

— Девчонки сказали мне по секрету, что по бронзовой скульптуре ваши мастера уже превзошли эллинских?

— Ну, я не хочу отзываться дурно о лучших из эллинских мастеров, у одного из которых учился тот, у которого теперь учатся наши. Дело ведь не в одном только уровне мастерства. Дело ведь ещё и в вашем каноне, который не довлеет над нашими мастерами, но довлеет над вашими. Разве справедливо было бы сравнивать искусство тех, кто творит в неравных условиях? Я не думаю, чтобы ваш Никомед совсем уж не смог ваять не хуже наших, и сам он так тоже, кстати, не считает. Но Никомед-то вынужден придерживаться рамок канона, который ещё и понимается влиятельными людьми Коринфа догматичнее, чем следовало бы для лучшего развития вашей скульптуры. У нас этих ограничений нет, но разве это заслуга наших скульпторов? Это заслуга всего нашего общества в целом.

— А в результате у Никареты на столе стоит статуэтка Афродиты работы вашего испанского, а не коринфского скульптора, — грустно заметила Эрлия.

— Мы стараемся не бросаться этим в глаза, но — да, результат налицо. Хороший ученик лучшего из коринфских учителей и двадцать лет развития мастерства без давления со стороны канона и отстаивающих его догматическое понимание ханжей. Никомедовская Афродита, мастерски исполненная, но жирная, как корова — это жертва эллинского канона и эллинских ханжей, связавших руки лучшему на сегодняшний день эллинскому мастеру бронзовой скульптуры малых размеров. Нам, варварам, в этом смысле легче — у нас нет ни общепринятого и обязательного для всех канона, ни стоящих на его страже дураков.

— В Элладе ещё очень хорошо развита механика. Для вас, мужчин, это, как мне кажется, должно быть важнее даже эллинского искусства.

— И в этом ты абсолютно права. Механика — это первое, что заинтересовало нас среди культуры эллинского мира. Бывший раб самого Архимеда стал учителем для наших первых механиков, а полибол Дионисия мы заказали и вывезли из Александрии двадцать четыре года назад. О тех механизмах, которых не держат в тайне и сами эллины, нечего и говорить. Твои подруги не рассказывали тебе о нашей Оссонобе?

— Рассказывали, но я даже не представляю, можно ли всему этому верить.

— Верить — можно, но не нужно. Если ты решишь ехать с нашими, то увидишь всё собственными глазами, а что заинтересует, ещё и пощупаешь собственными руками.

Я не стал говорить гречанке, что и в искусстве мы заинтересовались в первую очередь бронзовой скульптурой не просто так. Из бронзы превосходно льются далеко не одни только статуи. Это и литые детали механизмов, и сложнонавороченные корпуса тех же движков на этапе отработки их конструкции, и артиллерия наконец. И даже статуи эти сами по себе тоже не просто так. Статуя ведь статуе рознь. Есть эксклюзивные шедевры, в ценности которых металл составляет лишь ничтожно малую долю. Ими гордятся города или их частные владельцы, и очень редко какой из них существует хотя бы в паре-тройке экземпляров, чаще — в единственном и далеко не для всякого скульптора повторимом. При встрече — ага, большой привет Луцию Муммию, который, если вы сломаете или испортите или прогребёте такой эксклюзивный шедевр, заставит вас самих сделать точно такой же новый. Но есть и высококачественный, потому как надо же нашим скульпторам на чём-то руку набивать, но недорогой и более-менее массовый ширпотреб, цена которого не сильно превышает цену металла. Льётся он в небольшом размере и только из пушечной бронзы.

А литейщику такого ширпотреба — ему не один ли хрен, чего лить? Пока мир на дворе, и много пушек не нужно, он льёт из пушечной бронзы ширпотребовские статуэтки, но если придёт война — есть у нас и запасы пушечной бронзы в небольших и удобных для переплавки изделиях, и умеющие работать с ней кадры, которым не так уж и много нужно будет перенять рабочих навыков у литейщиков-пушкарей. И подражание Коринфу, эдакое низкопоклонство перед Западом… тьфу, для нас — Востоком, перед Грецией, короче — как раз отличная маскировка для наших мобилизационных приготовлений. И это ведь ни разу не вместо передовой греческой культуры, это — заодно с ней до кучи.

— Папа, мы тут просто в полном охренении, — поделился со мной впечатлениями мой наследник, — И я, и Артар, и наши бойцы. Симпосион этот вчерашний с натуральными греческими гетерами нас в ступор вогнал. Это что, не розыгрыш был? Это и есть те самые коринфские гетеры высшего разряда? Их не подменили какие-нибудь высококлассные, но в остальном обычные греческие шалавы?

— Нет, знакомые гетеры не допустили бы подмены. Их же не так много, чтобы в Коринфе они не знали всех своих товарок по ремеслу. А что тебе с ними не так?

— Да бабы-то и смазливые, и грамотные, и танцорши, и затейницы, и язык у них хорошо подвешен, но по сравнению с нашими — банальные кошёлки. Их шутки плоские, а разговоры — на дураков рассчитаны, темы затасканные, и выходит пустопорожний трёп ни о чём, на который жалко потерянного времени. А предложишь такой гетере о чём-нибудь поумнее поговорить, так выпучит на тебя честные испуганные глаза, и сразу видно по ней, что вот два глаза, а остальное — здравствуй, дерево. С нашими-то о чём угодно поговорить можно. В Тарквинее, помню, пару раз бывало так, что даже по серьёзному делу невольно помогли. Мы с ребятами сушим мозги над какой-нибудь проблемой, супружницы наши в теме и тоже сушат, перебираем варианты, и ни один не подходит, и вдруг какая-нибудь из "гречанок" наших зайдёт, выслушает, тонкостей дела и половины не поймёт, поскольку не в теме же совершенно, но суть ухватит и такое сказанёт — вроде бы, и не то, что нужно, но потом по ассоциации подсказкой правильного решения оборачивается, до которого мы бы сами и не додумались. И вот эти наши Отсанда с Дахией и Симаной такие же, и Эрлия эта — ну, не хватает ей пока знаний и общения с нашими, но видно же, что и из неё выйдет толк. А эти — ни хрена. Табуретки табуретками! И это умнейшие и образованнейшие среди греческих баб? Я как-то иначе их себе представлял. Неужто этот хвалёный Коринф уже до такой степени деградировал?

— Да нет, Волний, это не Коринф деградировал, это мы развились и выросли над прежним уровнем. А гетеры эти греческие — в массе они всегда такими и были. Просто мы к себе не массу эту везли, а очень нетипичных. Вот они и обучили этих наших "гречанок", которые нормальные в твоём понимании. И тоже, сам понимаешь, не из кого попало. А уж эти наши "гречанки" и избаловали вас своими качествами, которых не ищи у греческих…

8. Афины

— Сократа именно за это и заставили выпить чашу с цикутой, — заметил Карнеад Киренский, — С тех пор, конечно, прошло уже более двухсот лет, да и тогда афиняне долго смотрели сквозь пальцы на его безбожие, и оно было лишь поводом для обвинения, но…

— Сократ обозлил заигрывающих с толпой демагогов, выступая против дающего им влияние всевластия афинского демоса, — хмыкнул я, — Не лез бы в политику, прожил бы ещё долго, при его-то богатырском здоровье. Ты-то, мудрейший, не вмешиваешься же ни в какую афинскую политику и не наживаешь себе врагов ни среди политиканов, ни среди их прихвостней, а разногласия между эллинскими философами решаются, как я слыхал, в диспутах между ними, а не на заседаниях городского суда.

— Верно, римлянин, — согласился учёный грека, когда отсмеялся, — Но всё-таки те законы, по которым был осуждён Сократ, не отменены в Афинах и по сей день, и любого, кого обвинят в их нарушении, могут и осудить подобно Сократу. Формально Сократ был осуждён именно за безбожие, а не за недовольство афинской демократией.

— А что конкретно понималось под безбожием Сократа его обвинителями?

— "Сократ повинен в том, что не чтит богов, которых чтит город", — буквально процитировала относящуюся к делу часть обвинительной формулировки его любовница Гликерия Пилосская, самая подкованная по философской части среди самых известных и популярных гетер в Афинах, — Этого и сейчас ещё вполне достаточно, чтобы нажить себе неприятности, если найдётся недруг, который обратится с таким обвинением в суд.

— Правильно ли я понимаю, несравненная, что имеются в виду почитаемые ныне боги Олимпийцы, общие для всей Эллады?

— В каждом эллинском полисе есть ещё местные божества рангом пониже, культ которых тоже обязателен для граждан полиса, — уточнила гетера, — Следует чтить также и местных героев, и победителей Олимпийских Игр, которые приравниваются к ним. Но ты прав, римлянин, Сократ обвинялся в непочтении и даже отрицании богов Олимпийцев. Их чтят все эллины, их именами клянутся, и поэтому их отрицание особенно преступно.

— В общем, всякий, кто не чтит Олимпийцев и местных богов, полубогов, героев и им подобных, культ которых обязателен для благочестивых граждан полиса, тот рискует кончить как Сократ в худшем случае или нажить себе пусть меньшие, но всё равно весьма нежеланные неприятности в лучшем случае? — резюмировал я.

— Пожалуй, так оно и есть, — признал философ, переглянувшись с гетерой.

— А если признавать и чтить тех богов и им подобных, которых чтят сограждане, но не признавать и не чтить тех, в которых хоть и верят, но которых не чтят и они, будет ли и это тоже считаться преступным безбожием?

— Безбожием — может быть, но едва ли преступным. Впрочем, о каких богах ты говоришь, римлянин? О варварских?

— Нет, мудрейший, в данном случае я говорю о ваших же эллинских богах, но не Олимпийцах, а тех старых, которые правили до них. Хаос, Уран, Гея, Кронос. В них верят если и не все, то наверняка очень многие эллины, но означает ли это, что они их чтят? Где тогда их храмы, где тогда их жрецы, где молебствия и жертвоприношения им? Возможно, я чего-то недопонимаю в божественных культах эллинов, но мне кажется, что культа этих старых богов в Элладе нет. А если нет культа, можно ли всерьёз говорить об их почитании благочестивыми гражданами эллинских полисов?

— Я понял тебя, римлянин, — грека снова переглянулся с прошаренной подругой, — Да, ты прав — культов этих старых богов нет в нынешней Элладе. Непочтение к ним или даже их полное отрицание — если и безбожие, то уж точно не преступное нигде в Элладе.

— За такое безбожие можно вызвать в суд какого угодно самого благочестивого гражданина любого из эллинских полисов, — добавила гетера, — Но ведь это же послужит и оправдание для любого, обвинённого в подобном безбожии. Кто из судей осудит человека за то, в чём виновны все, включая и их самих, и всем это прекрасно известно?

— Но тогда, мудрейший и несравненная, что у нас получается? Если мы оставим в покое привычные и традиционные для эллинов культы Олимпийцев и младших богов с полубогами местного значения, что преступного и посягающего на основы религии будет в пересмотре наивной и примитивной космогонии Гомера и Гесиода? Платоновский Логос ничем не хуже Хаоса и даже логичнее его. Возможно, в чём-то ошибается и Платон, но не естественно ли тогда предположить ещё большей ошибки Гомера с Гесиодом, живших так давно и не владевших знаниями нынешних мудрецов?

— Ты забыл об Эросе, римлянин, — поправила меня Гликерия, — Эрос существовал всегда вместе с Хаосом, одухотворяя его, и от их взаимодействия зародились Уран и Гея. К платоновскому Логосу ближе Эрос, а не Хаос. Во времена наших далёких предков Эрос понимался ими в несколько ином смысле, чем тот, который мы вкладываем в это понятие сейчас, — гетера улыбнулась, — С веками и поколениями жизнь меняется, а с ней меняются и смыслы старинных понятий. Нынешний смысл Эроса, слишком далёк от рационального мышления, отчего Платону и понадобился Логос вместо него.

— Вполне возможно, несравненная. Я не эллин и не могу знать всех тонкостей, и тебе как образованной эллинке они, конечно, виднее. Я лишь хочу обратить внимание на то, что мы не можем знать точно, две ли это разных силы или разные проявления одной и той же. Вода может утолить жажду, а может и утопить, но разве от этого она меняет свою природу и перестаёт быть водой? Огонь может согреть, но может и сжечь, и разве от этого он становится двумя разными огнями? Почему тогда Эрос с Хаосом не могут быть одной и той же стихией, в различных условиях проявляющей себя различным образом? Разве не это должен был иметь в виду Платон, заменяя их своим Логосом?

— Может быть и так, римлянин, — кивнул Карнеад, — При наших познаниях этого нельзя опровергнуть, но нельзя и доказать. В таком понимании платоновский Логос ничем не хуже Эроса с Хаосом, но и не лучше их. В чём-то проще, поскольку один, а не два, но в чём-то и сложнее каждого из них по отдельности, поскольку вмещает в себя обоих. И мы никак не можем проверить ни того предположения, ни этого. Точно так же мы не можем проверить ни Урана с Геей, ни Кроноса с Реей, о которых мы и знаем только от Гомера и Гесиода. Если они могли ошибаться в одном, почему не могли ошибиться и в другом? Но тогда как нам быть с почитаемыми всеми эллинами Олимпийцами, не говоря уже о богах и полубогах низшего ранга, о которых мы тоже знаем всё от тех же Гомера и Гесиода? Об их явлении тем или иным людям мы тоже знаем только из старинных мифов. Лично мне, например, ни разу в жизни так и не явился ни один из богов. По крайней мере, так, чтобы у меня не осталось сомнений, что явление божества — истинное, а не иллюзорное. Если я перенервничаю, переволнуюсь или выпью лишнего, то мало ли, что мне тогда приснится ночью? — мы все рассмеялись, — И если мы сомневаемся в старых богах, почему тогда не должны сомневаться и в нынешних, включая и чтимых всеми эллинами Олимпийцев?

— По логике вещей ты прав, мудрейший. Истину в этих вопросах мы установить не можем, а можем лишь попытаться вычислить её, опираясь на логику, насколько хватит наших знаний об окружающем нас мире. Для познания божественного их у нас маловато, и тут, я бы сказал, мы можем опираться лишь на мифы разных народов. Хаос, Логос или Абсолют как самая первоначальная сила сверхъестественной природы присутствует в том или ином виде у многих самых различных народов. То, в чём их представления различны, скорее всего ошибочно, но в чём они схожи, может оказаться и очень недалеко от истины. Ничего не скажу о старых богах, свергнутых новыми, которые у каких-то народов есть, но у каких-то их нет совсем. Но боги, схожие с эллинскими Олимпийцами, есть у множества различных народов, а их отличия от эллинских во многом схожи с отличиями народов в образе жизни и обычаях. Но сходство важнее, и я бы не спешил отрицать Олимпийцев.

— Ну, возможно, в этом и есть какой-то резон, — признал грека, — Отличия не так велики, и их можно списать на ошибки или натяжки местных мудрецов и прорицателей, а общее в главном — да, позволяет предположить какое-то приближение к истине. Но опять же, этого нельзя опровергнуть, но нельзя и доказать.

— Никак нельзя, мудрейший. Ну так сама вера множества самых разных народов в схожих между собой в самом главном человекоподобных богов, владычествующих над разными стихиями и покровительствующих разным сторонам человеческой жизни, разве не показывает, по крайней мере, полезность богов для человеческого общества? Как ему обойтись без богов? Не потому ли и так нетерпимы люди к безбожию? Указаниями богов мы руководствуемся, когда определяем, хороши или дурны наши желания, с их волей мы стремимся согласовать наши планы, их гневом сдерживаем стремящихся к тиранической власти сильных мира сего, и их именем клянёмся там, где недопустим обман. Явились ли боги древним прорицателям или привиделись им ошибочно, это произошло весьма кстати. Если бы богов не было, их определённо следовало бы выдумать, — сплагиатил я эту идею у Вольтера, перефразировав её под античный политеизм, и философ с гетерой рассмеялись, заценив её неоспоримую социальную пользу.

— Но какой тогда смысл в таких богах, если мы принимаем платоновское учение о Логосе как о едином божестве или об Абсолюте, как его называешь ты?

— Я считаю, мудрейший, что Платон ошибся, определив свой Логос как бога. Он явно выше богов. Если он создал мир, как можно равнять его с богами, никакого другого мира не создавшими даже тогда, когда он им уж точно не помешал бы? Вместо этого боги Олимпа сражались с титанами и гигантами за власть над этим миром, созданным не ими. Хорошо, Олимпийцы победили, и им теперь другой мир не нужен, поскольку они владеют этим. Ну а если бы они проиграли? Титаны и гиганты борьбу с богами проиграли, но где их мир, созданный ими для себя, чтобы не оставаться под властью Олимпийцев? Разве не были они равны им в могуществе, если осмелились выступить против них? И тогда разве не выходит, что и создание собственного мира не под силу богам — ни побеждённым, ни самим победителям? Логос же или Абсолют самим фактом создания мира не бог, а сила, высшая по отношению к богам настолько, насколько боги выше нас, простых смертных.

— С этим трудно спорить, — покачал головой Карнеад, — Но тогда тем более какой смысл в богах, если сам Логос выше и могущественнее их?

— А боги, мудрейший, нужны для людей. Логос или Абсолют слишком уж велик и сложен, чтобы снизойти до людей с их мышиной вознёй, люди же слишком простоваты, чтобы чтобы понять и постичь Высшую Силу. Да и как к ней обращаться? Если она одна, может ли у неё быть имя и вообще личность? Зачем они ей, если нет больше ей подобных, и ей не от кого отличать саму себя? Как и кому возносить молитвы и приносить жертвы, и кого вообще чтить благочестивому человеку? Поэтому людям нужны боги, более простые и понятные, чем Высшая Сила, человекоподобные, чтобы понимать людей и не считать их нужды пустяками, а главное — обладающие личностью, к которой можно обратиться. Если Высшей Силе не совсем безразлична судьба созданного ей мира, то разве не удобнее было бы и ей самой выделить какую-то небольшую часть себя и явить её людям в виде нужных и подходящих им богов, которые и будут заниматься насущными человеческими делами, слишком пустяковыми для неё самой?

— То есть, ты считаешь, римлянин, что боги уровня Олимпийцев и ниже — такие своего рода упрощённые и специализированные под нужды людей личностные проекции единого и безличностного Логоса? — уточнила Гликерия.

— Да, что-то вроде этого, несравненная.

— Ну, это снимает вопрос о схожести природы божественного, — заценил учёный грека, — Разумеется, проекции целого не могут не иметь схожей с ним природы, но целое больше и полнее их, а значит, и божественнее.

— Я бы сказал — сверхъестественнее, дабы и в этом не перепутать уровень богов с уровнем явившей их людям Высшей Силы. Она сверхъестественнее богов, а они в свою очередь сверхъестественнее людей. Такая путаница может привести к немалым бедам.

— Но опять же, мы не можем этого опровергнуть, но не можем и доказать.

— Не можем, мудрейший. Но косвенно на это предположение указывает Египет с его единой жреческой кастой. Как и у эллинов, у разных египетских богов разные храмы и разные коллегии служащих им жрецов. Но мыслимо ли в Элладе, чтобы жрец Ареса затем перешёл служить в храм Аполлона, а оттуда — в храм Посейдона или Зевса? В Египте это в порядке вещей. Египетский жрец может начать службу младшим жрецом в храме Тота, в старшие жрецы перейти в храм Сета, а уж верховным жрецом, если его сочтут достойным, закончить службу в храме Амона. Или в каком угодно другом. Возможен любой переход такого типа, и у египетских жрецов он не считается ни отступничеством, ни изменой. И я склонен поэтому доверять слухам о том, что сами египетские жрецы считают своих богов проявлениями единой высшей силы, но не возводят ей храмов и служат ей не напрямую, а через служение своим богам в их храмах. Тогда — в самом деле, какая разница, какому из богов служить, если в конечном итоге все служат через них явившей их Высшей Силе?

— Но как тогда объяснить неудачу Эхнатона, реформу которого не поддержали жрецы ни одного из храмов? — спросила гетера, — Судя по твоей осведомлённости о богах, римлянин, ты не мог совсем уж не слыхать об Эхнатоне и его культе единого божества.

— Да, я слыхал об этом, несравненная, — подтвердил я, — И меня это абсолютно не удивляет. Вот ты, пускай и не жрица, но своим ремеслом служишь Афродите, и твой пояс с золотой звездой коринфской Школы — отличительный знак твоего высокого ранга в этом служении. Ты же, мудрейший — ну, я не знаю, кто из эллинских богов покровительствует мудрости и знаниям, но кто-то ведь должен?

— Афина, — ухмыльнулся грека, — Хотя в Элладе не так-то легко представить себе мужчину жрецом богини, которой служат женщины, но в твоём условном примере кроме Афины мне больше служить некому, и если не надолго, я это как-нибудь переживу, — мы все рассмеялись.

— Ну а я сам как владелец больших мастерских условно служу, будем считать, вашему Гефесту, а как торговец их изделиями — наверное, Гермесу? Ну, не столь важно, это всё просто для большей наглядности. Никто из нас на самом деле не жрец, но условно мы можем представить себя на короткое время и жрецами. И вот, представьте себе теперь, что власть в государстве принадлежит тирану, которому слова поперёк не скажи, если не надоело жить, и тут этот тиран объявляет какого-нибудь второстепенного божка единым истинным богом, а всех остальных богов ложными — и Афродиту, и Афину, и Гефеста, и Гермеса — вообще всех, включая и самого Зевса. Ну и кому такое понравится?

— А служение ложным богам запрещено, и тогда мне, значит, пришлось бы стать обыкновенной порной? — въехала Гликерия.

— Да, если ещё нашлась бы вакансия. Тиран-реформатор наверняка ведь решил бы, что столько продажных женщин городу не нужно, и сократил бы их число. А то флоту паруса нужны, а прясть, да ткать грубый холст женских рук не хватает. А тирану не такие люди нужны, которые горды своим мастерством и знают себе цену, ему нужны угодливые и послушные, так что и вакансия по специальности у него найдётся скорее для угодливой бестолочи, чем для гордой высококлассной профессионалки. Умников ему тоже столько не нужно, а то, того и гляди, до крамолы какой-нибудь дофилософствуются, и как тут за всеми ими уследишь? Поэтому тоже оставит самых угодливых, а остальные — в порту вон грузчиков не хватает. Ну и таким, как я, тоже возомнившим себя солью земли, тоже или в том же порту, или ещё где-нибудь полезное по его мнению применение найдёт. А мнений по любому вопросу при тирании может быть только два — самого тирана и неправильное. А в Египте ещё и разбежаться от такого тирана некуда, там вся страна — единая деспотия под единой властью фараона. Эхнатону показалось, что влияние в стране жрецов слишком велико и умаляет его собственную власть, и он решил подправить это дело заменой всех традиционных египетских богов с их храмами и жрецами культом единого Атона.

— А поскольку жречество в Египте — единое, оно и выступило против реформы всё сообща, — сообразил философ.

— Именно, мудрейший. Эхнатону ещё повезло, что фараон в Египте — не просто царь, а живой бог, земное воплощение Осириса, против власти которого восстать открыто — кощунство. Поэтому при его жизни его реформа тихо саботировалась, а свернули её при его преемниках. Так это мы с вами говорили об интересах жречества, которые ущемляла эта религиозная реформа, а ведь были же ещё и принципиальные вопросы веры. Вполне возможно, что Эхнатон и нашёл бы опору среди части жрецов, введи он прямой культ той Высшей Силы, проекциями которой и считались у жрецов традиционные боги. Но он ведь вместо этого подменил её культом самого обыкновенного бога, да ещё и далеко не самого важного в Египте. То есть, фараон выступил против той истины, которой мог бы привлечь на свою сторону самых принципиальных поборников истины среди жречества. Не берусь уж судить, каковы были бы дальние перспективы прямого культа безличностной Высшей Силы, но если народ обращается к ней не сам, а через жрецов-профессионалов, то думаю, что поддержавшие реформу жрецы нашли бы какой-то выход из этого положения. На то они и профессионалы, в конце-то концов.

— А Платон, значит, считая свой Логос богом, повторял тем самым ошибку или сознательный обман Эхнатона? — въехал Карнеад, — Вряд ли умышленно, не такой он был человек, но по сути ведь получается так?

— Да, что-то вроде этого, мудрейший. А это чревато конфликтом нового учения с традиционным. Что, если найдётся фанатичный глупец вроде Эхнатона, который вобьёт себе в башку, что платоновский Логос — единый истинный бог, а все традиционные боги эллинов — ложные и подлежат искоренению? С египтянами у Эхнатона этого не вышло, но после него пророк одного неграмотного пастушеского народца сумел таки навязать своим соплеменникам в качестве единого бога совершенно второстепенного Яхве и искоренить всех прочих богов, перебив или изгнав их жрецов. Самое же смешное, что этот Яхве для пастухов уж точно не основной, поскольку у финикийцев он известен как Йево или Йам и является у них морским богом наряду с Решефом. Наверное, потому пророк его и выбрал, что влиятельных жрецов в его народе у него не было, и его культ он мог возглавить сам. Так или иначе, уже много столетий этот народец, завоевав себе небольшую страну, чтит этого Яхве как единственного, но вполне личностного бога, даже не задумываясь над тем, что такой бог логически невозможен. Простому неграмотному народу нет дела до таких тонкостей, а жрецы культа как-то приспособились за века.

— Но разве возможно подобное в Элладе? — вопрос гетеры был риторическим, — При наших философских школах и культуре, завязанной на наших традиционных богов?

— Как знать, несравненная? Даже в просвещённой Элладе философом является не каждый второй и не каждый десятый. Если охлос падок на речи демагогов, почему бы ему не повестись и на проповеди адептов нового бога, отрицающих традиционных богов и завлекающих маленького простого человечка тёплыми светлыми садами вместо тёмного и холодного Аида, которым вам не от большого ума подсуропили Гомер с Гесиодом? А ваш Логос это будет или иудейский Яхве, так ли уж велика разница?

— Но ведь ты же сам говоришь, римлянин, что Логос не должен отрицать наших богов, — заметил Карнеад, — Да и Платон вовсе не этому учил.

— И хвала богам. Но всегда найдётся такой демагог, который доведёт умеренное учение Платона до абсурда, и на этот абсурд вполне может повестись толпа. Чтобы этого не произошло, платоновский Логос должен считаться не богом, а надбожественной силой, создавшей мир и людей, явившей им их традиционных богов, но не заменяющей их и не соперничающей с ними.

— То есть, мы пересматриваем устаревшую космогонию наших древних мифов, и это требует в свою очередь пересмотра и самой природы богов, но на их принятых у нас традиционных культах это никак не сказывается или сказывается мало?

— Именно, мудрейший. Нам же не нужны потрясения в обществе, верно? Пусть жрецы остаются востребованными и продолжают вести своё непыльное служение богам, на которое никто и не думает посягать. И какие тогда будут возражения у жречества? Всю несуразность старой космогонии и связанной с ней природы богов они прекрасно знают и сами, её последствия в виде разочарования людей в религии видят собственными глазами и решению этой проблемы, не ухудшающему их положения, будут только рады. А кто из них поумнее, понимают и непригодность мифа о загробном существовании души в Аиде, который тоже не мешало бы пересмотреть. Чем плохи воззрения орфиков о посмертных перерождениях души в новые жизни? И сильно ли они затронут существующие культы?

— Ты же сам говоришь, римлянин, что большинство народа малообразованно, — заметила Гликерия, — Разве поймёт оно то сложное учение, о котором мы говорим?

— Ему и не нужно, несравненная. Я думаю, что и нынешнюю космогонию не все понимают. Маленькому простому человечку вовсе не обязательно понимать все. Он и сам знает, что жизнь — штука сложная, и не всё в ней ему понятно, а божественные и вообще сверхъестественные дела — тем более. Ему достаточно знать, что есть образованные люди, которые всё это знают и понимают. Если кого-то это заинтересует подробнее, то чего ему не объяснит грамотный сосед, объяснит жрец деревенского храма, а то, чего не объяснит и он, ему объяснят хоть городские жрецы, которые образованнее своего сельского коллеги, хоть философы, хоть просто сведущие в философии люди, которые в городе найдутся. Он, конечно, поймёт далеко не всё, а при передаче односельчанам переврёт добрую половину, но постепенно, не с первым ходоком в город, так со сто первым, какое-то грубое, но уже приемлемое приближение к истине проникнет и в широкие малообразованные массы.

— Мне почему-то кажется, римлянин, что у вас и у самих найдётся кому создать подходящее для вашего общества учение и без нас, — задумчиво проговорил Карнеад, — То, о чём мы только начинаем размышлять и дискутировать, у тебя выглядит уже детально продуманным, хоть и ещё сыроватым в некоторых мелочах. Для философского учения ещё слабовато, но для религиозного — уже вполне. Зачем вам тогда Эллада?

— Эллада, мудрейший, была и остаётся признанным авторитетом и в культуре, и в искусстве, и в философии. Что признано и популярно в Элладе, признано и популярно во всей эллинистической Ойкумене. Та же массовая карфагенская керамика, например, по качеству давно уже не уступает аттической, но у неё нет авторитета и славы аттической, и она поэтому не так престижна. И так во всём. Где-то что-то, возможно, сделают и не хуже, но цениться выше будет эллинский аналог за счёт авторитета Эллады. В искусстве и быту мы, как и весь остальной мир, стремимся подражать Элладе, нашу религию реформируем в сторону сближения с религией Эллады — ну, с самыми лучшими её сторонами, конечно, а не с тем, что устарело и давно нуждается в пересмотре, — мы с ними рассмеялись, — То же самое и с философией. Эллинские философы известны всему миру. А какие философы в Риме, и кому они известны даже в нём самом? И что тогда говорить об Испании? Я вовсе не льщу тебе в этом, мудрейший, а признаю положение таким, каково оно на самом деле. Да, ты прав, желательное для нас учение мы, наверное, могли бы создать и сами. Но чьим оно будет в этом случае? Варварским или полуварварским? Кого оно тогда заинтересует и для кого будет авторитетным и престижным? А вот если его создаст эллинский философ, особенно известный и авторитетный в афинской Академии, это же совсем другое дело. По сути оно может быть и не лучшим, чем наше, но оно будет обладать авторитетом Эллады, за счёт которого будет и престижнее, и популярнее нашего. Кто такой безвестный испанец и кто такой Карнеад Киренский, уже сейчас далеко не последний философ Академии? Не буду льстить тебе, мудрейший, а скажу так, как есть — именно это разница, определяемая авторитетом Эллады, и нужна нам от неё.

— А на меня ваш выбор пал потому, что мои взгляды наиболее близки к вашим?

— Абсолютно верно, мудрейший. Если кто-то из эллинских философов и создаст нужное нам учение, то только ты.

— А что, если какие-то детали учения я продумаю и изложу не совсем так, как ты считаешь правильным и подходящим для вас?

— Ты же сам прекрасно знаешь, мудрейший, что редко когда кто-то из учеников передаёт учение своего учителя совсем уж без искажений. Где-то что-то поймёт неверно сам, где-то окажется возможным двоякое толкование, и он истолкует так, как понравится ему самому, а где-то и вовсе не удержится от соблазна добавить что-то и от себя. Какой-то один твой ученик вольно или невольно переврёт тебя в какую-то одну сторону, а какой-то другой — в другую, и получится ещё два учения, близкие к твоему настолько, что смогут считаться дальнейшим развитием твоей идеи, сохраняющим и весь её авторитет. Если нам понадобится, переврём твоё учение и мы — так, как нужно нам. Что-то при его дословном переводе с эллинского языка на наш, что-то при приведении уже этого нашего перевода в удобный для чтения на нашем языке вид. Варварам и не такое простительно. Но тебя хотя бы уж придётся перевирать по мелочи, не сильно искажая весь вложенный тобой общий смысл твоего труда, — и мы с ними снова рассмеялись.

Хорошо ещё, что не сразу в Афины направились, а через Коринф, иначе конфуз вышел бы. Юлька или при переносе своих материалов с аппарата на бумагу ошиблась, или уже в ейном источнике эта ошибка была. Греку-то правильно КарНеадом звать, а в наших шпаргалках он КарДеадом фигурировал, Керенский который, то бишь Киренский. Хвала богам, в Коринфе наши "гречанки" внимание на эту ошибку обратили и нас поправили — ага, не зря с собой их прихватить решили, а не просто отправить домой с оказией. Раз уж один хрен в Афины направляемся, так почему бы заодно и девчонкам их не показать? Ну, кто кому их в большей степени показывал, тоже вопрос неоднозначный. План-то города у нас был, но сами в него попали впервые, и гидом нам послужила Эрлия Хиосская, которая в Афинах побывала проездом со своего Хиоса в Коринф. Ну, для самого начала, покуда не нашли агентуру тестя, хватило и её знания города.

На афинский Акрополь мы переться поленились. В смысле, не по лестнице ноги бить, а разрешение на его посещение получать, потому как кого попало, да ещё и чужака, туда просто так не пустят. Не думаю, чтобы нам отказали в аусвайсах, с римской тогой в Греции считаются ещё со Второй Македонской, но искать того, кто их выдаёт, объяснять, кто мы такие, откуда взялись и что нам на Акрополе нужно, нам было лениво. Как-нибудь в другой день, когда все дела поважнее разрулим. А снизу, конечно, этот холм Акрополя выглядит внушительно. Хоть и закрыт обзор портиками входа, видна и крыша Парфенона, и других храмов, и верхняя часть статуи Афины — не той, конечно, которая в Парфеноне, а той, которая снаружи. Особенно же обидно, что порнографировать нельзя, хоть никем это формально и не запрещено, гы-гы! Но ведь не будешь же палиться посреди этих кондовых античных Афин с громоздкой фотокамерой под фотопластинки а-ля девятнадцатый век и магниевой вспышкой, верно? Позже выберем денёк и поручим молодняку всё зарисовать, а пока просто попялились снизу.

Зато оба святилища Афродиты, притулившиеся к склонам Акрополя снаружи, Эрлия нам показала. Одно, Афродиты Пандемос у южной стены поблизости от входа, нас вообще разочаровало. Ищем глазами хотя бы мелкомасштабное подобие храма в Коринфе, а хрен там, только открытый алтарь под навесом со средненького качества статуей, а уже за ним выдолбленные прямо в скале ряды ниш для приношений молящихся. Ну и жрица ещё в том возрасте, в котором давно уже просьба не беспокоиться. Впрочем, в редакции Пандемос эту богиню в Афинах чтут, оказывается, по части плодородия. Деметры им для этого мало, что ли? По нормальной любовной специальности оказалось другое святилище, Афродиты и Эрота у северного склона, до которого пришлось топать подальше середины холма. Оно оказалось посолиднее, но на полноценный храм тоже не тянуло. Выходит, что советуя той Федре, которая Никарета, открыть филиал в Афинах, я ткнул пальцем в небо. Где ей тут филиал коринфской Школы размещать, когда и для храма места ни хрена нет? Нет в городской черте Афин ни одного настоящего храма Афродиты, а есть один только вне города, на Элевсинской дороге, немного дальше середины пути из Афин в Элевсин. И храм-то, насколько мы успели разглядеть его мельком по дороге, тоже не впечатляет. Ни размеров, ни помпезности, по сравнению с коринфским жалкая пародия. И опять же, как в окружающую его не самую удобную местность филиал Школы вписать? И нелегко это, и разрешение могут не дать, потому как дорога используется для торжественных шествий в священных Элевсинских мистериях, и мало ли, какие при этом возникнут соображения по поводу допустимости перемен на священном маршруте? А главное — слишком далеко от города. Тренированному мужику два с лишним часа ходу, а сколько девкам плестись туда в очередной увал? И с какими приключениями? Хрен пойдут на это коринфянки.

Естественно, не бьют туда ноги и афинские гетеры, довольствуясь святилищем Афродиты и Эрота у склона Акрополя, а рабочим местом для временно не занятых служит улица у стены Керамика, где объявления вывешивают. Я ведь упоминал о такой же стене с таким же её использованием в Коринфе? Хрен знает, где этот обычай возник раньше, но в Афинах и сам Керамик больше, и его участок городской стены метров двести, так что есть где и заказчикам элитных шалав свой заказ вывесить, и самим им свою рекламу поместить и с заказами ознакомиться. Но важнее всего, конечно, наглядная реклама. Забавно видеть потуги светских львиц совместить трудносовместимое — и товар лицом показать, открыв для обозрения максимум дозволенного приличиями, и от загара при этом уберечься. Кто под зонтиком для этого от солнечных лучей прячется, кто в тенёчке разместиться норовит, но так, чтобы один хрен оставаться при этом на виду — смысл-то ведь в саморекламе.

Наши испанки с немалым трудом сдерживали смех, наблюдая эту нешуточную для бледных блондинистых или шатенистых гречанок дилемму, а те изрядно напряглись, особенно от Эрлии, не такой загорелой, как наши. Расслабились они только тогда, когда перстни разглядели, повёрнутые в положение "занята" и из разговора с нашими уяснили, что потенциальные конкурентки не на работу в Афины заявились, а на экскурсию. Очень уж до хрена понавыпускал Коринф дипломированных гетер, а тут ещё нагло демпингуют недипломированные, но тоже высококлассные местные шалавы, сбивая расценки гетер, и как тут достойный уровень жизни поддерживать, когда богатых поклонников на всех хрен напасёшься? По всему эллинистическому миру разъезжаться приходится, но кому охота в глухую захолустную дыру? Всем хочется попасть в большой и богатый город, в котором и жизнь соответствующая. Эрлии даже посочувствовали, узнав, что ей аж в дикой Испании осесть предстоит. Там же дикие звери повсюду вперемешку с не менее дикими варварами! Хоть и наслышаны в принципе, что в царстве Миликона дела обстоят несколько лучше, но не очень-то верят и делят слухи не в стандартные три раза, а на порядок. Мало ли, чего им эти привычные к своей дикой жизни варварки о своей родине присочинят, а то и вообще сознательно наврут, руководствуясь своим местечковым варварским патриотизмом? Не на тех напали, ищите наивных дурочек где-нибудь у варваров, а не в просвещённой Элладе!

Но вообще-то мы в Керамик афинский прогулялись не только на гетер здешних поглазеть, но и на зрелище поэкзотичнее — на работающего афинского греку. Типичный городской грека, то бишь праздношатающийся, в Афинах ещё массовее, чем в Коринфе. В пирейском порту только рабов и увидели работающими. Стража, и та в основном хрен на службу забила, если не считать тех, кто купцов досматривал — их усердие подогревалось вполне реальной надеждой получить на лапу за понятливость и избирательность зрения. Ну, я свободных афинян имею в виду. Скифская полицейская стража свою службу тащила добросовестнее, ну так они ведь в Афинах государственные рабы. Мы не смогли сдержать смеха, когда под одним из скифских клобуков увидели чёрную и явно негроидную морду лица. Похоже, что скиф в Афинах — давно уже не национальность, а служебная профессия. Ещё веселее смеялась Эрлия, когда мы спросили её в шутку, работает ли хоть кто-нибудь из свободных афинских граждан. Вот тогда-то она и предложила нам в Керамик пройтись, где и такая диковинка отыщется наверняка. Керамик — он ведь за что так обозван? За то, что в нём гончары обитают и трудятся. Знаменитые аттические амфоры и расписные вазы — как раз его продукция и есть. А когда мы пришли туда, то снова смеяться настала наша очередь, потому как первые два десятка работающих в нём тоже оказались рабами, только в третьем десятке попались два работающих по найму вольноотпущенника-метека и один — ага, наконец-то — полноправный афинский гражданин. В общем, кто старательно ищет и не отчаивается от неудач, тот рано или поздно найдёт искомое, если доживёт.

Затем, выполнив эту программу-минимум, мы с сознанием выполненного долга прогулялись и к стене Керамика заценить и тутошних гетер. Посочувствовали их тяжёлой по нынешним временам жизни, а заодно наши гетеры-эескурсантки поболтали с ними за жизнь и выведали у них свежие афинские сплетни, в том числе и о том, кто спит с кем из известных афинских философов. Например, с Карнеадом Киренским. Евонную Гликерию нам сдали со всеми потрохами, не забыв и позлорадствовать, что годы её не омолодили, и популярная в своё время гетера близка к выходу в тираж. Ну, тут уж у кого что болит, как говорится. Нам-то что? Нам — знать нужно было, где искать Керенского, когда он не занят в Академии с учениками или диспутами с коллегами-оппонентами. Сама Гликерия имеет для нас лишь то значение, что пока ещё способна на него повлиять. Сподвигла же писать и трактаты, чего в известном нам реале он не делал, а не только читать лекции? Немалое достижение, кто понимает. Один из тех нечастых к сожалению случаев, когда жадность бабы до денег на пользу оборачивается. Пара-тройка книжных свитков в античном мире, если это дельные книги, а не пустая графомания, стоят не самого задрипанного жилого дома, и хотя больших тиражей не бывает в силу ограниченных возможностей как самого рукописного издательства, так и потенциальных покупателей, по цене книги и авторский гонорар. Я ведь упоминал о поднесённом патрону латинском переводе "О божественном", который специально для этого пришлось издать античным рукописным способом? У нас книги хоть и печатаются давно, но на грубой бумаге типа обёрточной, дабы не вызывать зависть у греков с римлянами, а для них — привычные им папирусные рукописи…

— Я так и не поняла, досточтимый, кто из вас кого просвещал о космогонии и природе богов, — пошутила Эрлия, когда мы вышли от Гликерии и Керенского.

— Будем надеяться, что это не выглядело слишком уж явно, — хмыкнул я, — Нам с ним не один раз ещё беседовать, и не хочется смущать учёного и уважаемого человека.

— Вот этим и отличается дикая Испания от просвещённой Эллады, — разжевали ей наши испанки, и весь наш молодняк хохотал вместе с ними.

Потом мы заглянули и на афинскую Агору. Кроме всего прочего, только две из четырёх наших гетер успели обзавестись толковыми служанками в Коринфе, а две другие хотели попробовать приобрести подходящих здесь. Конечно, в Афинах хорошие молодые рабыни недёшевы, но делать крюк на Родос или Делос вышло бы во много раз дороже, не говоря уже о потерях времени. Я только предупредил девчонок, чтобы смотрели беотиек из Галиарта или из самих Фив, если девки проданы в рабство римлянами, а не Персеем, но не вздумали выбирать ни беотиек из Коронеи, ни халкидянок, ни иллириек из Карнунта, порабощённых Публием Крассом и Гаем Лукрецием вероломно и самовольно. Наверняка ведь наслышаны и сами? Судя по косым взглядам на наши римские тоги, гегемоны как раз на эту тему или близкую к ней и митингуют, и в кои-то веки мне нечего им возразить.

Слушать митингующую толпу афинских граждан и навлекать на себя ещё более косые взгляды мы, конечно, не стали, а направились сразу к невольничьим помостам. Как я и ожидал, там тоже только и разговоров было, что о римском беспределе. Стихли слегка при нашем приближении, но мы кивнули им понимающе и заткнули пальцами ухи — типа, не бздите, всё понимаем и ни хрена лишнего не расслышим. А то сейчас ведь как? Кто не за римлян обеими руками и хоть в чём-то ими недоволен, тот шпион или наймит Персея, мутящий воду в дружественном и союзном Риму городе в военное время. Тем, которые в той митингующей толпе, можно любому хоть сейчас изменное дело шить, но ведь мы же туда не пошли, верно? Мы — не по этой части.

Но и афиняне есть афиняне, они верны себе во всём. Ругают римских консула и претора, но не столько за несправедливо ограбленных, убитых и порабощённых, сколько за вымогательство у Афин хлеба для войск вместо предложенной им военной помощи. А фокус тут в том, что Афины сами себя своим хлебом никогда прокормить не могли и всё время из-за бугра импортировали причерноморский, да египетский. А тут ещё и римляне требуют сто тысяч мер хлеба, которые Аттика, выходит, тоже должна для этого купить по соответствующей хлебному дефициту цене. Это же какой убыток вышел казне афинского государства? И чем теперь Афинам покрыть его, если от афинских войск и флота римляне отказались, и раз не будет участия Афин в военных действиях, то не будет Афинам и доли в военной добыче? Значит, со своих придётся собирать, а с метеков всё не соберёшь, их и так стригут финансовыми повинностями регулярно, не давая чересчур разбогатеть, а свой охлос потому и охлос, что нищий, взять с него нечего, да ещё и подачек всё время требует, и попробуй только не кинь ему кость. И кто тогда остаётся? Только имущие граждане. Ну и за что им, спрашивается, такое наказание?

Нет, говорят, конечно, и о несчастной судьбе ни в чём не повинных коронейцев, халкидцев и карнунтцев. На словах очень даже им сочувствуют, но это ничуть не мешает добропорядочным афинянам смотреть, прицениваться, расспрашивать торговца о навыках и умениях живого товара, заглядывать ему в зубы, щупать мускулы и торговаться чуть ли не за каждую драхму. Налетай, подешевело! Раз уж налогов этих чрезвычайных избежать не удастся, так хотя бы часть убытка на дешёвых рабах можно компенсировать. К ним-то, приобретающим всех этих рабов честно за свои честно заработанные деньги, какие у кого могут быть претензии? Это же только бизнес, ничего личного.

У помоста, где торгуют молодыми бабами и девками, естественно, особенный ажиотаж. У доброй половины столпившихся и денег-то таких нет, чтобы хоть какую-то из них купить, но именно они-то, собравшиеся только поглазеть на выставленный нагишом товар, и обсуждают его достоинства и недостатки громче всех. Кто-то и полапать норовит на халяву, но и у торговца глаз на таких намётан, так что удаётся это далеко не всякому. К состоятельному покупателю и подход другой — если можешь купить, то конечно, вправе и осмотреть, и ощупать. Шмакодявок-подростков ещё и ноги раздвигать заставляют, дабы покупатель мог убедиться, что ещё девочка, и запрашиваемая за это наценка справедлива. Предлагаются, конечно, всякие, какие есть. Симана Абульская с сожалением отказалась от приглянувшейся ей халкидяночки, а Эрлия Хиосская от ничуть не худшей карнунточки, и наш молодняк их сожаление понимал и разделял. Окажись они из нужных мест, взяли бы их обеих с удовольствием, но — увы, не судьба. Халкидянку тут же купил и увёл плюгавый торгаш, а вскоре жирный чинуша из помощников архонта увёл и карнунтку. Но наконец выбрали и наши подходящих девок, фиванку и галиартку — к их нескрываемой радости и к немалой досаде ещё одного ущербного, зато состоятельного старпёра, положившего глаз явно на их обеих. Хрен он тут угадал, короче. Жаль, конечно, и тех, но это ведь у афинян только бизнес, а у нас и особые соображения, и послезнание.

Тут фокус в том, что на следующий год греки нажалуются в сенате на весь этот беспредел, и сенат постановит всех этих распроданных в рабство коронейцев, халкидян и карнунтцев разыскать и освободить. Естественно, через выкуп у владельцев, купивших их честно, так что тут не в финансах даже дело, а в геморрое и в потере людей, отобранных и приобретённых вовсе не для этого. То же самое будет касаться и Абдеры Фракийской, где в начале следующего года аналогичым образом круто набедокурит сменивший нынешнего Лукреция новый претор по флоту Гортензий. Нам все эти проблемы на хрен не нужны. По Фивам и Галиарту сенат отмолчится, оставив там всё как есть и значит, посчитав решение Красса правомерным, а следовательно, и девчонки оттуда останутся у наших гетер.

Свежеприобретённых служанок следовало ещё приодеть поприличнее, а заодно и растолковать им, к кому и в каком качестве они попали. А то хоть и рады, что старпёру не достались, но и на наших начинают уже поглядывать опасливо. Этим занялась Отсанда, для начала указав им на свою служанку, их ровесницу. Выглядит ли девчонка на их взгляд замученной тяжёлой неволей? А пущенной по кругу всеми вот этими мужиками? Времени на это, между прочим, было вполне достаточно, поскольку куплена была ещё в Коринфе. И вообще, им не кажется, что для этой цели купили бы не их, а постарше и поопытнее их по этой части? Призадумались, переглянулись — ага, немного приободрились. После этого на постоялый двор пошли уже без страха. Солидный, кстати говоря, с видом на Акрополь.

К счастью, и из окон наших комнат на втором этаже, а не только с открытой для всех веранды на противоположной стороне внутреннего дворика. Возможно, удастся и на камеру из окна его спорнографировать, а то загребутся ведь иначе парни зарисовывать его врукопашную. А картинка нужна, иначе Юлька все мозги нам по возвращении вынесет — как так можно, побывать в античных Афинах и не запечатлеть хотя бы самые основные их достопримечательности! Реконструкции-то ведь современные во многом гипотетичны и дискуссионны, поскольку достоверны только сохранившиеся фундаменты и цоколи всех разрушенных зданий, а тут есть возможность запечатлеть истину. Ночью было бы палево, но какой смысл порнографировать Акрополь ночью, когда без современного освещения на улице темно, как у негра в жопе, и хрен чего толком разглядишь? А среди бела дня кто там увидит с улицы фотовспышку внутри помещения? Вот что уже труднее будет, так это Агору спорнографировать. Отсюда хрен удастся, придётся искать и снимать подходящее помещение вблизи от неё. Но над этим ещё будет время помозговать…

Закупились заодно и жратвой для намеченной на вечер небольшой пирушки. В Афинах ананасы ещё дороже, чем в Коринфе, поскольку длиннее плечо подвоза. Володя чуть со смеху не упал, когда к ананасам я ради пущей хохмы заказал и рябчиков — ага, ешь ананасы, рябчиков жуй. Буржуин я, в конце-то концов, или не буржуин? Хренио и нашему молодняку этот прикол пришлось уже объяснять. Но самый смех был на самой пирушке, и не тогда даже, когда обеих свежекупленных беотиек, помогавших служанкам из Коринфа сервировать наш стол, тоже вместе с ними за него и усадили, чем уже вогнали их в ступор, а тогда, когда нарезанные ананасы разделили на всех, включая и их. Обе беотийки выпали в такой осадок, что мы хохотали до икоты. У греков ведь как? Когда-то в старину, когда им ещё не в падлу было пожрать и сидя, случалось ещё в не шибко богатых семьях, что и рабов за хозяйский стол сажали. Но теперь, как повадились они на пиршественных ложах разваливаться, рабы только прислуживают им, а лопают потом на кухне сидя или стоя то, что от хозяйской трапезы осталось. А у нас тут мы все сидим по-варварски, в том числе и их рафинированной коринфской выучки хозяйки-гетеры, да в процессе пирушки полное самообслуживание, да ещё же и им подкладываем и подливаем, потому как сами-то они стесняются с непривычки. А тут ещё и ананасы эти. Хриза, купленная Симаной фиванка, из зажиточной семьи была, но и её отец даже на праздники такого деликатеса позволить себе не мог. Теперь вот, будучи рабыней, впервые в жизни попробовала то, на что только мечтательно облизывалась на свободе. В общем, в полный когнитивный диссонанс мы тут беотиек вогнали. Ага, пущай привыкают к варварскому образу жизни.

— Папа, а правда ли, что Красс Тот Самый в вашей истории посылал своих рабов поджигать старые римские инсулы, чтобы скупить потом участки по дешёвке и построить на них новые, уже свои? — спросил меня Волний.

— Да откуда же мне знать точно? Красс Тот Самый и в самом деле сколотил своё состояние в основном на строительстве инсул, в том числе на пожарищах старых, и такая версия, что эти пожары не были случайными, тоже существовала. А правдива она или нет, это только твои правнуки через сотню лет проверят. О следствии и судебных процессах против Красса по таким обвинениям сведений, вроде бы, и нет, а легко ли устроить такие дебоши, не спалившись на них ни разу? Это разве наше мелкое хулиганство? — участники акций в Риме рассмеялись, — Недругов и конкурентов у него хватало, так что было кому и позлословить, а наши современные идиологи были склонны посмаковать и не доказанный компромат на него, поскольку не могли простить ему подавления Спартаковщины. Был ли Красс Тот Самый сволочью на самом деле или нет, нам самим узнать точно не судьба.

— Ну так зато этот нынешний Красс Не Тот — сволочь первостатейная, — заметил Артар ещё по-русски, после чего, переглянувшись с отцом и получив от него дозволение кивком, продолжил по-гречески, дабы понимали все, — Хоть он и консул Республики, и всё такое, но так разве делается? Даже если эти беотийские города и заслужили свою участь, не он должен был решать их судьбу, а суд из союзных Риму беотийских городов. Или хоть и не из беотийских, а из других, но тоже эллинских, чтобы эллинов судили сами эллины, а не римляне. А этот урод своим самоуправством мало того, что позорит Республику перед Элладой и всем эллинистическим миром, так ещё и подтверждает ведь делом демагогию Персея и его сторонников о хозяйничании римлян в Элладе. Если бы не очевидный мотив нажиться на прямых грабежах и работорговле, я бы заподозрил его в сговоре с Персеем.

— Тут и с Афинами его очевидный мотив нажиться на спекуляции хлебом виден невооружённым глазом, — хмыкнул я, — Ещё при подготовке к войне для снабжения армии был закуплен хлеб в Апулии и Калабрии. Для пополнения запасов македонской армии на Сицилии и Сардинии введена хлебная десятина и ещё заказаны поставки хлеба Нумидии и Карфагену. Вот как тут при таких запасах и поставках может не хватать хлеба для армии и флота? Наверняка хлеб с Афин затребован для того, чтобы вынудить их купить его из этих же запасов по высокой афинской цене и тут же получить обратно в виде хлебных поставок от Афин, а вырученные за него деньги, естественно, прикарманить.

— Конечно, сволочь, о чём тут ещё говорить? — констатировал мой наследник.

— Но хитрожопая сволочь, — добавил Хренио, — О том, что распоряжаться ценами на хлеб и сенат запретил, и боги не одобряют, он уже знает, — наши рассмеялись, — Ну так он на нормальных для Афин ценах свою спекуляцию придумал. Так никто ещё не делал, а значит, никто ещё и не догадался запретить.

— Но каковы афиняне! — заметила Эрлия, — Знают же прекрасно, что и Лукреций, и Красс творят произвол, попирая всякое понятие о справедливости, сами же об этом меж собой и говорят, но тут же покупают этих проданных римлянами рабов, и никого даже не интересует, законна ли и справедлива ли их продажа в рабство. Ты что-то хочешь сказать, Гелика? — спросила она свою свежекупленную служанку.

— Да нет, госпожа, ничего! — галиартка явно испугалась.

— Говори уж, не бойся, за правду я не накажу тебя.

— Ну, я могу и ошибаться, госпожа…

— Ошибаться могут и боги, а мы все простые смертные, и нам наши ошибки тем более простительны. Говори то, что ты считаешь правдой, и не бойся пострадать за это.

— Ну, попасть к тебе было везением для меня, госпожа, и я понимаю, что могло быть и намного хуже. Но всё-таки, ты ведь тоже купила меня, не спрашивая, справедливо ли я была продана в рабство…

— Верно, об этом я, когда выбирала тебя, не спросила ни продавца, ни тебя саму. Но спросила, откуда ты, а перед этим отказалась от ничем тебя не худшей карнунтки. Вся разница между вами только в том, откуда она, и откуда ты. Карнунт сдался римлянам сам и был пощажен ими за добровольную сдачу. Разве можно после этого считать законным и справедливым то, как с ним обошлись после того, как сами же пощадили и объявили это решение всем его жителям? А твой город сопротивлялся и был взят приступом. Никто не считает в чём-то виноватой лично тебя, все вопросы войны и мира решали мужчины, но таковы уж законы войны — судьбу побеждённых решают победители. Тебе просто очень не повезло родиться и жить не в том городе и не в то время, в какое следовало бы.

— Зато крупно повезло по сравнению со многими другими, — заметила Отсанда, — Если называть вещи своими именами, то конечно, девки, вы вляпались в такую большую неприятность, что в здравом уме вам не позавидуешь. Я сама тоже была рабыней и знаю, каково это, но сейчас, как видите, моё положение несколько лучше, — мы все рассмеялись, — Мне повезло попасть туда и к тем людям, у которых это оказалось возможным. И вам, девки, в этом плане тоже крупно повезло, если вы не наделаете глупостей и не навредите своей будущей судьбе сами.

— У вас можно получить свободу, став гетерой? — спросила Гелика.

— Не только — ты ведь именно это имела в виду? Это был мой выбор, к которому меня никто не принуждал. Я могла перейти из нашей школы гетер в обычную школу, где учатся дети непростых и уважаемых людей, и тогда могла бы выйти замуж за кого-нибудь из них. Я говорю о законном браке, кстати, а не о простом сожительстве. Многие из моих подруг так и сделали, и среди них тоже были и бывшие рабыни, и никто не запретил им этого и не заставил их становиться продажными женщинами против их воли.

— Мой младший брат выбрал себе в жёны одну из таких девчат из школы гетер, передумавших становиться гетерами и перешедших учиться к нам, — добавил Волний, — Но вам, девки, не об этом сейчас следует думать. У нас тоже не всё легко и просто, так только в сказках бывает, а не в жизни, но понять и оценить нашу жизнь вы сможете только тогда, когда сами её увидите и сравните с привычной вам. Да и откуда вам сейчас знать, правду мы вам говорим или обманываем вас, чтобы вы не пытались бежать и не доставляли нам этим лишних хлопот? Вы нас не знаете, а ваши родители должны были научить вас, что нельзя верить слову незнакомых людей. Поэтому верьте не словам, которых вы всё равно пока-что проверить не можете, а делам и тому, что видите собственными глазами…

9. Крит

— На римлянина ты похож побольше, чем на финикийца, но всё равно примерно так же, как и я на пергамца! — шутливо напомнил мне нашу конспирацию в Вифинии тот давешний блондинистый критянин, с которым мы обеспечивали правдоподобие захвата и увоза домочадцев Циклопа критскими пиратами.

— Ну, раз за двенадцать лет я всё-таки стал больше похож на римлянина, то ещё лет через десять, надеюсь, буду похож на римлянина ещё больше, — отшутился я.

— Особенно, если ты завернёшься в большую шерстяную тогу, а не в эту.

— Только не летом и не под вашим солнцем! — и мы с ним рассмеялись.

Я ведь рассказывал о тех трёх операциях двенадцатилетней давности, когда мы сперва фиктивно утопили супружницу и законного сына Циклопа, затем скоммуниздили руками критских пиратов его наложницу с незаконной шмакодявкой, а потом уж забрали из могилы и вывезли прямо из-под носа у римского посольства фиктивно траванувшегося самого Циклопа? Ну, первую-то и последнюю операции мы сами провели, а вот на вторую критян припахали, дабы замести следы и сбить с толку вифинских ищеек Прусия. Контакт с ними с тех пор не раз ещё пригодился агентуре тестя, хотя в подробности этих дел никто нас не посвящал, потому как нас они не касались. Нам бы и в башку не пришло вообще на Крит зарулить, но афинский агент подсказал, что так выйдет и быстрее, и безопаснее. Мы из Коринфа в Афины сухим путём добирались, благо там не так далеко, дабы Пелопоннес с юга не огибать, рискуя нарваться на пиратов у его берегов, а теперь, когда римский флот стянут к Иллирии и к македонскому побережью, как и родосский с пергамским, критяне осмелели и пошаливают активнее. Парадоксально, но северо-запад Крита безопаснее.

Ну, не для всех, конечно, а для тех, у кого есть критские провожатые. А с ними — ещё парадоксальнее. Фаласарна — это же вообще хоть стой, хоть падай, кто понимает. В союзе с Кноссом против ближних соседей, но сейчас-то между всеми критскими полисами мир, и римскими союзниками числятся все, но не далее, как в этом году как раз Фаласарна и Кносс направили к Персею Македонскому три тысячи бойцов, знаменитых в античном мире критских лучников. А что тут такого? Критским городам не впервой наёмников кому угодно поставлять, кто закажет и честно оплатит. Только бизнес, ничего личного. Персей первым заказал и исправно заплатил, какие проблемы? Не откажут они в своих лучниках и Риму, союз есть союз, а Персей — это бизнес. И наверное, даже искренне удивятся, когда на следующий год их послов в сенате за такой бизнес крепко попрекнут. Ну, это впереди, пока формального скандала нет, и хвала богам, потому как с учётом этой ситуёвины визит римских граждан в Фаласарну выглядит двусмысленно. Сами точно хрен додумались бы, но так уж вышло, что именно фаласарнцы и оказались на тот момент под рукой у агента тестя в Афинах, а дарёному коню в зубы не смотрят. И Кидония, и Аллария — точно такие же пиратские гнёзда, только и крюк больше, и оказии с провожатыми ждать пришлось бы дольше. Мы о Диктине думали, из которой потом не понадобилось бы большого обхода делать, в отличие от Киссамоса в глубине одноимённого залива, но из Диктины никого на тот момент в Афинах не оказалось, а Фаласарна даже немного удобнее. Что было, короче, из оптимальных вариантов, то агент тестя нам и предложил. Встреча со старым знакомым по тем давним вифинским событиям оказалась неожиданным, но приятным бонусом.

Диодор, как звали моего знакомого, тоже не местный, а уроженец Агиа-Триады, портового городка на юге центрального Крита. Теперь, когда те события были настолько давно, что успели уже стать неправдой, мы уже могли позволить себе представиться друг другу и по именам. Я ведь упоминал уже, что юг Крита, до которого у морских гегемонов Лужи руки пока так и не дошли, остаётся сам по себе? Ну, Гортина там сейчас гегемонит в центральной части, навязав своё главенство Фесту, морскими воротами которого является Агиа-Триада, но в остальном фестский полис остаётся самостоятельным. А здесь Диодор официально в гостях у местного приятеля, наверняка подельника по пиратскому ремеслу, а по совместительству одного из отцов города, скажем так.

— Плохи наши дела, — посетовал Эолай, хозяин дома, — Чешем вот теперь головы и гадаем, чем же мы не угодили Посейдону.

— По твоему достатку не скажешь, чтобы ты навлёк на себя его немилость хотя бы в малом, — хмыкнул Диодор, окидывая взглядом особняк прибедняющегося хозяина и его роскошное убранство, добытое явно морскими шалостями.

— Я говорю не о себе, а о нашем городе.

— А что город? Нам бы такой, как у вас, да ещё и чтобы нам кто-нибудь помог с его обустройством так, как помогали вам. Разве не на персидское золото и не с помощью финикийцев вы расширили и углубили гавань и укрепили её, как и всю Фаласарну? Где и у кого на всём Крите есть ещё такая гавань? А чего она вам стоила кроме рабов, которых вы наловили в удачных набегах?

— Вам в самом деле помогали строить город персы и финикийцы? — переспросил я, не припомнив такого среди известных мне фактов, — Это как же вам удалось запрячь их, да ещё и заставить раскошелиться на ваше благоустройство?

— Было дело! — ухмыльнулся Эолай, — Ты издалека, испанец, потому и не знаешь, а тогда — да, весь Крит завидовал нашему везению. Это было, когда Александр бил персов в Азии, но ещё не дошёл до Финикии. Персы хотели воспользоваться критскими гаванями для своего флота, чтобы подорвать морское снабжение войск Александра и помочь Спарте в войне с ним. Но для этого их нужно было ещё обустроить и укрепить вместе с городами. Помогали не только нам, но начали с нас и успели сделать многое. А через год Александр занял Финикию и взял приступом Тир, а с его падением пошла прахом и вся затея Дария с критскими базами для флота. Где он, тот флот? — мы рассмеялись, — Ну, надеялись ещё на спартанский флот и на флоты других полисов Эллады, которые наверняка перешли бы на сторону Спарты, если бы ей сопутствовал успех, и работы доводились до конца в расчёте на это. Но на следующий год оставленный Александром в Македонии Антипатр устроил спартанцам такой разгром у Мегалополя, что Спарта вышла из войны, и затея с критскими базами окончательно потеряла смысл. Финикийцы улизнули то ли в Египет, то ли вообще в Карфаген, это старики у нас знают точнее, но готовые гавань и городские укрепления с собой ведь не увезёшь? — мы снова рассмеялись, — Они так и остались у нас, хвала богам, и нам даже не пришлось воевать из-за них с Македонией. Повезло нам тогда, конечно.

— Нам бы так удачно прогневить Посейдона! — пошутил Диодор, — Потеря шести диер в столкновении с родосцами — ну, неприятно это, согласен, — он указал на оставшиеся в гавани три военных биремы, которые греки называют диерами, — Ну так вы же заложили новые, а скоро должны вернуться и те, которые сопровождали ваших парней к Персею. Не первая это у вас потеря и не последняя. Война есть война, и не те это неприятности, чтобы усматривать в них немилость Посейдона.

— Да разве в этом дело? — фаласарнец пренебрежительно махнул рукой, — Бывало хуже, но мы пережили, переживём как-нибудь и эти потери. Не в них, конечно, немилость Посейдона к нашему городу. Море поднимается, Диодор! Медленно, почти незаметно, но всё-таки оно поднимается…

— Так ли уж это плохо, достойнейший? — спросил я, — Разве не хуже было бы для Фаласарны, если бы оно опускалось? — я вспомнил упоминания о сильном землетрясении уже имперских времён, после которого западная часть Крита поднялась, и все её морские порты резко обмелели до полной невозможности их использования, — Ты же не думаешь, надеюсь, что ваш город ожидает судьба платоновской Атлантиды? Я даже не представляю себе, как нужно прогневить богов, чтобы навлечь на себя такие беды!

— Как знать, испанец? — задумчиво проговорил Эолай, — Наши этеокритяне все уверены, что когда-то в незапамятной древности, когда наши предки дорийцы жили ещё в Македонии, а здесь жил только народ Миноса, жители Феры сумели чем-то прогневить Посейдона, и он покарал их так, что их большая гора разлетелась вдребезги, сам остров вообще раскололся, и часть его затонула, но при этом не поздоровилось и Криту, и даже Египту. Этеокритяне говорят, что земля тогда долго дрожала, а потом пришла большая волна, а с неба сыпался пепел, и от этих бедствий погибло множество народу. Некоторые у нас даже считают, что египетские жрецы, рассказывавшие Солону об Атлантиде, имели в виду Феру. Не знаю, что об этом думать, да и не хочется мне об этом думать. Тут и без этого тошно! Море поднимается, и это тоже несёт Фаласарне неприятности.

— А какие, достойнейший?

— Никто не рассчитывал на это, когда обустраивали и укрепляли гавань. Волны прибоя, особенно в шторм, начинают подмывать и разрушать причалы и подножие стен. Медленно, но капля камень точит! То тут кладка треснет, то там, и нам приходится то и дело подновлять её, пока не случилось худшего. Где бы нам найти теперь богатых персов, которые оплатили бы нам эти работы? И где бы нам ещё наловить столько рабов, чтобы выполнять их всё время? Это же сизифов труд получается! И как их ловить, когда в море рыщут родосские тетреры и пергамские пентеры? Восток Крита под гегемонией Родоса, а Кносс и нас спит и видит, как бы подмять под себя Эвмен Пергамский. Сейчас он ещё не надеется одолеть наши укрепления, да и занят войной с Персеем, как и родосцы, но вот ты представь себе, испанец, что вдруг задрожала земля, и пришла большая волна. Пусть в ней не будет и десятой доли той, о которой рассказывают этеокритяне, такие бывали уже и на памяти наших предков, а стенам нашей гавани может хватить и её. Город она не затопит, но тут пролом, там пролом, и разве заделаешь их все сразу? Когда-то Фаласарна была под властью Полирринии, как и весь запад Крита, и вряд ли там забыли о тех временах своего могущества и власти над окрестными городами. На их месте я бы точно не упустил случая попытать счастья. И хотя от них-то мы, скорее всего, отобьёмся, эта война ослабит нас, а Пергам, даже если Персей и победит на суше, всё равно сохранит свой флот. Одно радует, что соперничество из-за гегемонии на Крите не улучшает его отношений с Родосом, и это позволяет Криту балансировать между ними, но надолго ли?

— Не победить Персею, — заценил расклад агиатриадец, — Филипп посильнее был, и ему тоже поначалу сопутствовала удача, но сделали и его. Годом раньше, годом позже — какая разница? И да, ты прав, Эолай, даже если бы вдруг Персей каким-то чудом и сумел бы победить своих противников на суше, господство на море всё равно ведь останется за Римом, Родосом и Пергамом. Чем бы ни кончилась эта война, нам на море всё равно иметь дело с ними. Даже если Пергам и повздорит после этого с Родосом, сильнее окажется тот из них, кого поддержит Рим.

— А Рим, скорее всего, поддержит Эвмена, — добавил я, — И по привычке, и ради престижной дружбы с Афинами, которые дружат с Пергамом, и доверяют Эвмену больше в Риме, поскольку обидели родосцев, заставив освободить ликийцев, которых подчинили им ранее. Персей, конечно, попытается перетянуть Родос на свою сторону, но чем он сам может помочь Родосу на море, не имея серьёзного флота? Родосцы не самоубийцы, и я бы на такой вариант не рассчитывал. Скорее всего, у Фаласарны есть несколько лет, пока они все заняты друг дружкой. И ты прав, достойнейший Эолай, насчёт сизифова труда. Зачем он вам? Разве не лучше немного отодвинуть подмываемые волнами стены повыше, где до них не достанут волны?

— Думали мы уже над этим, но дорого это выходит! — посетовал фаласарнец.

— Ты сам не беден, Эолай, да и многие твои сограждане тоже не бедны, — Диодор ухмыльнулся, — Не выглядит бедным и весь ваш город в целом.

— Это только кажется, Диодор. Тебе нетрудно рассуждать о достатке, когда у вас есть ваша широкая и плодородная Мессарская долина, и вы у себя не представляете себе, что такое нехватка хлеба и прочих продуктов земли, а каково нам с нашими каменистыми горами и ущельями? Где среди них найти и расчистить достаточно годной для обработки земли? Чем мы богаты, так это только горными пастбищами для овец, но даже на них боги были гораздо щедрее к Полирринии, чем к Фаласарне. Хвала богам, не перевелись ещё у нас и козероги, из рогов которых наши оружейники делают наши превосходные критские луки, но и их у нас гораздо меньше, чем хотелось бы, да и не так-то легко становится уже добыть матёрого козла с хорошими рогами, годными на хороший лук. Молодёжь давно уж тренируется в стрельбе с простыми деревянными, и не для каждого из наших парней при достижении ими совершеннолетия найдётся оружие, достойное славы наших лучников.

— В горах возле Кносса, говорят, козерогов выбили уже настолько, что покупают рога или готовые луки отовсюду, где удастся, — заметил агиатриадец, — Как бы ты, Эолай, ни прибеднялся, но больше всего козерогов осталось здесь, на западе Крита.

— Да, на востоке острова тоже повыбиты, и даже у вас на юге — ты же не просто так спрашивал меня, нельзя ли купить рога у нас. Всё я понимаю, но хорошие рога из-за этого дорожают и у нас, а с ними и готовые луки. Не удивлюсь, если при наших детях они уже приблизятся по цене к лукам скифского типа, над дороговизной которых смеялись и наши деды, и наши отцы. Мне вот уже не так смешно, как было нашим отцам и дедам. И гавань наша, и оружие для наших лучников — всё это требует немалых денег. Ты скажешь, в море их добудьте или за морем, как всегда добывали наши предки? Пробуем, конечно, что нам ещё остаётся? Но чтобы добыть деньги, нужны хорошие луки, а чтобы купить их для наших парней, нужны деньги. Замкнутый круг получается! Ты думаешь, мы почему послали с Сусом в Кносс для отправки к Персею только тысячу наших? Послали бы и две тысячи, сколько и Кносс, если бы было чем вооружить их, не ослабляя чересчур тех сил, которые остаются у нас на всякий случай. Деньги, на всё нужны деньги! А в море щипать жирных купцов и прибрежные селения — ну, ты же сам понимаешь, что в этом надо знать меру, если мы не хотим, чтобы Рим, Родос и Пергам после войны с Македонией вплотную занялись уже нами. Это вам, Диодор, раздолье на юге!

— Такое раздолье, что я сам здесь у тебя, а не там? — невесело усмехнулся тот, — Кажется это только. Птолемей-то по всем видам собрался отвоевать у Антиоха Эпифана свою бывшую Келесирию и готовит флот, так что Египет сейчас не очень-то пощипаешь. Но Антиох тоже готовится к войне и тоже построил флот, хоть это и строго запрещено по условиям договора с Римом. Говорят, даже слонов опять завёл, хоть это тоже запрещено. Не знаю, сколько это будет сходить ему с рук, но сейчас и Сирию с Палестиной особо не пощипаешь, да и киликийцам туда ближе, чем нам, и после них нашим там делать нечего. На запад? Так Карфаген под защитой Рима, а мы не забыли ещё той Антиоховой войны и прохода римского флота вдоль всего нашего побережья, когда нам всем пришлось выдать всех римских и италийских пленников безо всякого выкупа и заключить союз с Римом. Не хочется как-то и нам дразнить гусей. А ещё западнее плыть — и очень далеко, и Запад ведь намного беднее Востока. Что там добудешь?

— Я бы даже пробовать не советовал, — хмыкнул Эолай, — Не был ты с нами вчера на рыбалке! А я вот потом вечером всех вожаков нашей водоплавающей шпаны вызвал и строго предупредил, чтобы и думать забыли трогать испанцев, если не хотят себе и городу очень больших неприятностей, от которых и я уже не отмажу!

— Ну так а зачем же их трогать? Наверняка ведь исправно платят положенное за безопасное плавание кому положено, как и их карфагенские друзья? Какие с ними могут быть проблемы?

— А то ты не знаешь! У вас самих, что ли, голопузая шантрапа не пытается иной раз стрясти лишнее с тех, кто честно заплатил кому положено? Ну, у вас на вашем сытом юге может и меньше, чем у нас с нашим ввозом даже жратвы, но наверняка ведь тоже. А известный нам с тобой карфагенянин предупредил нас, что когда большой и уважаемый человек, которому он служит, платит за безопасность своих людей и грузов, то ожидает и от нас полного порядка в наших водах и юмора с мелким хулиганством нашей шпаны уж точно не поймёт. И когда у испанцев такие же перстни, как у того карфагенянина, да ещё способность очень убедительно пошуметь, когда они не в духе, я тоже перестаю понимать юмор некоторых наших легкомысленных шутников.

Рыбалка вчера и в самом деле вышла показательная. Эолай хотел показать нам их традиционный рыбацкий промысел даров моря. Заняв тремя лодками выход из бухты, наверняка прикормленной заранее, и перекрыв его полностью сетью, критяне двинулись к берегу вместе с сетью, сгоняя туда и всю отрезанную сетью от выхода из бухты морскую живность. Когда самый кончик бухточки на мелководье уже кишмя кишел всякой рыбой, включая и весьма солидных размеров, и критяне уже приготовились бить её трезубцами, мы предложили главному немного повременить с этим. Мы тоже хотим показать ему один небольшой фокус. Пусть только все находящиеся в воде люди выберутся из неё на лодки или на берег, без разницы. После того, как наше пожелание было выполнено, я подал знак Волнию, и в кишащую рыбой воду булькнулись три лимонки. От взрывных фонтанчиков критяне прихренели сильнее или от всплывшей после взрывов наглушенной рыбы, после чего их трезубцам работы уже не осталось, они и сами внятно объяснить не могли. Потом я как бы между прочим доверительно сообщил Эолаю, что такой способ рыбалки обычно у нас не применяется, поскольку считается браконьерским, но в жизни случается всякое, и иногда приходится применять и не самые респектабельные способы промысла. Античная война на море не обходится и без боевых пловцов-ныряльщиков. Якорный канат кораблю супостатов на стоянке перерезать или ещё какую диверсию учинить — как тут обойдёшься без морского спецназа? Не обходятся без него, конечно, и пираты, у которых обученные боевые пловцы в числе ценнейших специалистов. Такими не жертвуют и не рискуют без крайней нужды, и наш тонкий намёк был понят правильно.

А потом, когда критяне собрали весь улов, мы предложили фаласарнцу вывести в море на буксире старую гемиолию или миопарон, нагрузив посудину старыми амфорами или горшками, какие ему не жаль побить ради натурного эксперимента. Покуда его люди искали всё необходимое, мы подобрали на берегу несколько камней, соответствующих по весу лимонке, который проверили ручным пружинным динамометром. Эолай пожлобился рисковать настоящей пиратской гемиолией, выбрав вместо неё старую рыбацкую шаланду схожих размеров, но буксировали её на его личной гемиолии, на носу которой у него была и малая баллиста. Пристрелявшись из неё выбранными камнями, мы зашвырнули затем на судёнышко-мишень и лимонку, и побитые её осколками горшки весьма наглядно показали критянам, что могло бы стать с самым лихим и отчаянным экипажем пиратской посудины их самого массового типоразмера. Такого намёка не понять критяне тем более не могли.

Разумеется, на этот натурный эксперимент по нашей просьбе были допущены только самые доверенные люди Эолая, которым не нужно было объяснять, почему слова — серебро, а молчание — золото. Сама специфика их ремесла такова, что болтун если и не спишется в безвозвратные потери в той или иной операции, карьеру в их сообществе уж точно не сделает. И конечно, Эолай намекнул, что если у нас найдутся такие полезные штуки на продажу, он готов обсудить любую разумную цену. Пришлось объяснить ему, что во-первых, эта штука полезна только в умелых руках, а в неумелых слишком опасна как для самого их обладателя, так и для окружающих. Во-вторых, те люди, которые нам их привозят, не продают их помногу. Видимо, для того, чтобы у нас и мысли не возникло применить это оружие при случае против них же. Поэтому все, сколько есть, нужны нам самим на всякий случай. Не тратили бы и этих и уж точно не светили бы, но хотим, чтобы не понадобилось впредь. Все ведь взрослые люди, и все всё понимают правильно?

Заверив меня, что Диодор — его старый проверенный друг и человек, умеющий хранить тайны, Эолай отослал всех своих слуг и попросил моего позволения поделиться информацией о громовом оружии и с ним. Для нашей же и южан пользы, дабы и на юге у наших людей не возникло никаких досадных недоразумений с жителями южных берегов Крита. Даже не описывая лимонку, он рассказал Диодору только об её действии в воде и на воздухе. Тот призадумался, покачал головой, кивнул и пообещал поговорить на юге и с серьёзными людьми, и с несерьёзной, но не жаждущей и умереть шпаной. Вопросов мне о самой гранате агиатриадец не задал ни единого, зато задал другие. Правда ли, что в Риме и его окрестностях боги поразили громом и молниями нескольких людей, очень нехорошо вёвших себя перед этим в Испании? Да, говорю, я тоже об этом слыхал. И ещё слыхал о том, будто испанцы считают, что боги у всех народов одни и те же. Например, испанский Нетон — не кто иной, как Нептун римлян и Посейдон эллинов. А кто он у этеокритян? Не Потис-Ида ли часом? А что, если испанцы правы? Иначе с чего бы у богов установились с ними настолько особые отношения? Оба критянина переглянулись и обменялись кивками и ухмылками. Каков вопрос, таков и ответ, но умному — достаточно.

А затем последовал не менее интересный — не атлантами ли называют себя те люди, от которых нам перепало божественное громовое оружие? И сразу же последовало пояснение, что по слухам из Египта люди с громовым оружием появились в Эритрейском море и торгуют с Индией. И называют себя там атлантами. Египетские эллины очень их появлением недовольны, а ещё недовольнее их торговые партнёры на полпути к Индии. И не с этим ли связано появление драгоценных индийских товаров у карфагенских купцов, которым, собственно, и недовольны египетские эллины? А то уж очень по времени близко получается. Раньше и слыхом не слыхивали об индийских товарах с запада, все шли либо через Селевкидов, либо через Птолемеев, но вот появились в Индии те, кто называет себя атлантами, погромыхали там громами, а говорят, и молниями посверкали, и вот в аккурат после этого Карфаген как раз и начал предлагать индийские товары. Раньше сам покупал их у Селевкидов и Птолемеев, а теперь — продаёт. Ведь явно же с запада откуда-то берёт их? Это же мимо Испании, получается? На это я ответил ему, что даже не совсем мимо, а через нас. Не напрямую, правда, через посредника, но по слухам — да, поставщики этих и многих других ценных товаров атлантами себя называют. Те или не те, кто может знать? Но раз есть схожие признаки вроде громового оружия, то вполне возможно, что те самые. Узнаем точнее, когда на прямой контакт с ними выйдем, а пока — только слухи. И снова критяне переглядываются, кивают друг другу и ухмыляются понимающе.

Умному — опять же, достаточно. Птолемеевские греки много о чём болтают, но показать им нечего, а мы хоть и на другом маршруте, но в деле. На каком месте в цепочке посредников и в каком качестве, хрен нас знает, потому как неизвестно ведь, до какой мы степени темним. Ясно одно — что доступ какой-никакой имеем, раз и оружием громовым разжились. Неясно, правда, в каком количестве, и можем ли мы резко нарастить его, если понадобится. Но сам факт наличия — уже намёк. А демонстрация действия — прозрачный намёк. У критян их рыбацкие посудины не превышают размерами пиратских гемиолий с миопаронами. Но пиратский промысел — эпизодический, а рыбацкий — повседневный. Юг Крита с его Мессарской долиной один хрен без даров моря не проживёт, прочие его части — тем более. Хрен нас знает, сколько у нас лимонок есть, и сколько мы их можем достать, но насколько хватит — можем существенно осложнить критянам доступ к столь нужным им ежедневно морепродуктам. Весь не перекроем, уж очень много рыбацких деревень и бухт, на все никакой флотилии не хватит, но весь перекрывать и не надо. Достаточно и части, чтобы это сказалось на рационе многих. И не надо высаживаться, не надо гнаться за критскими лучниками по их горам, в которых они знают каждый камень и каждый куст, а надо просто с безопасной дистанции ударить по их желудкам.

А значит, не надо нас к этому и вынуждать. Мы не навязываем своих правил и готовы соблюдать местные, мы лишь намекаем на то, что их соблюдение обязательно не только для нас, но и по отношению к нам, и двойных стандартов мы в этом не потерпим.

— Вот шишки эти большие, сочные и сладкие из Карфагена никто сюда так и не привозит! — жаловалась нашим испанкам на тяжкую жизнь встретившаяся им в Фаласарне недавняя однокашница Мелисса Родосская, — В Коринфе я их так и не попробовала, не по средствам были, думала здесь попробовать, но их, говорят, привозят только в Кносс. Ещё не решила, задержусь здесь или подамся туда. А может, и там тоже не останусь, а вернусь на родной Родос. Уж там-то точно найдутся эти сладкие карфагенские шишки! — говорила она это как бы нашим, но с расчётом, чтобы краем уха услыхал и Эолай, к которому она успела пристроиться в содержанки.

Наши переглядываются и усмехаются, а гетеры подают служанкам знак, чтобы не вздумали проболтаться о том, что даже они пробовали карфагенскую шишку, то бишь дефицитный и страшно дорогой ананас, в Афинах. Девок, успевших уже просечь кое-что в специфике нашей жизни, явно тяготит необходимость изображать идеальных греческих рабынь, но у греков приходится, отчего их хвалёный греческий патриотизм улетучивается буквально на глазах. Стоять за спинами развалившихся на ложах хозяек, сверля взглядом мозаичный пол в ожидании их приказаний, когда они знают уже, что в нашем кругу сами сидели бы за столом вместе со всеми и даже принимали бы участие в беседе, если она на греческом языке — это ведь ещё вопрос, кто ждёт возвращения в Испанию с наибольшим нетерпением — наши или вот эти гречанки, ещё недавно не знавшие, где это вообще.

Распорядок дня у обеспеченных греков ещё хлеще римского. Вставать в теории полагается с рассветом, и первый завтрак ничуть не сытнее римского, после чего на Агору обычно чешут — на рынке отовариться, с людьми пообщаться, да новости узнать. В районе полудня, как и у римлян, у обеспеченного греки второй завтрак, и он поплотнее римского, потому как аналог римского обеда реально будет только вечером. Добропорядочный грека и в палестре должен поупражняться или хотя бы просто поприсутствовать и пообсуждать со знакомыми тренирующихся, и в баню должен сходить, если своей купальни у него нет, и цирюльника посетить, у которого тоже послушать новости. Тогда же и деловые вопросы решаются, если грека недостаточно богат, чтобы решить их утром, послав вместо себя на Агору раба-домоправителя. Эолай, будучи в Фаласарне одним из основняков, имел такую возможность — как раз перед плотным греческим полдником мы с ним и общались. Будем и после, потому как и палестра у него своя, и купальня, и цирюльник, и новости есть кому и на дом ему доставить. А пока мы отдаём должное означенному греческому полднику.

Ну, его критскому варианту, скажем так. Не знаю, как у коренных этеокритян, но у критских дорийцев в семье строго. Супружница и дети может трапезничать с главой семейства только если в доме нет гостей, но если присутствует хотя бы один гость, место несовершеннолетних сыновей с прочими домочадцами, а супружницы со шмакодявками — исключительно в гинекее. Рабыни не в счёт, они прислуживают, а гетеры тоже на правах гостей, если присутствуют. Но хрен с ними, с заморочками этими греческими, потому как это ихнее дело, а жратва у них — выше всяких похвал. Возможно, и не хватает в Фаласарне пшеничных полей, но имеющийся хлеб превосходен. Возможно, и не так хорошо в ней с пастбищами, как в Полирринии, но барашек, зажаренный на вертеле и щедро сдобренный пряностями, не менее хорош, чем знаменитый критский козий сыр. Может, и не хватает городу своих оливок, но имеющиеся, хоть и мелкие, весьма вкусны. Превосходен также и критский изюм, крупный и очень вкусный, даже если и маловато в Фаласарне винограда. Что уж тут говорить о рыбе и прочих морепродуктах, которыми богата вся Греция, и Крит тоже исключения не составляет? Мелисса эта, которая Родосская, в печали без ананасов, а наши с удовольствием лакомятся сваренными в меду ломтиками айвы.

В принципе-то она известна и в материковой Греции, местами выращивается, и называют её золотыми яблоками. Возможно, теми самыми, которые Геракл скоммуниздил у Гесперид, как считают сами материковые греки, но на самом деле наоборот, в Испанию айва попала из Греции. Есть и у нас, но самая лучшая — критская, и критяне считают, что именно от них вся она и пошла. А этеокритяне — что вообще с ихних минойских времён, когда и не пахло ещё на их острове ни дорийцами, ни даже микенскими ахейцами. Может, они и правы. Наташка говорила, что родина растения — Кавказ, где оно дикорастущее есть и было наверняка окультурено впервые, но кто сказал, что мифические аргонавты Язона первыми добрались до Кавказа? Сдаётся мне, что у минойских критян была перед ними нехилая фора, и едва ли они её тупо проспали. Во всяком случае, терпковатый на вкус по сравнению с обычными яблоками и оттого мало употребляемый в свежем виде, этот фрукт превосходен в виде варенья. Особенно вот этот, критский. На наш взгляд, так и ничем он не хуже тех засахаренных в тростниковой патоке ананасов, без которых всё не так и весь мир бардак для гетеры Мелиссы Родосской. И раз уж нас занесло сюда, то конечно, надо обзавестись и посадочным материалом. Понятно, что в народной версии с тростниковой патокой вместо настоящего мёда вкус будет не совсем тот, ну так по кошельку и версия. У трудящихся масс уровень жизни от недорогого высококачественного ширпотреба зависит, а не от редких и дорогих деликатесов.

— Это не из здешнего сорта сварено, а из нашего мессарского, — Диодор заметил мой интерес и понял его суть правильно, — Не скажу, что здешний сорт плох, тоже лучше пелопоннесских, но наш мессарский — самый лучший. Если тебе нужны семена, я привезу.

— Тебя послушай, так всё у вас самое лучшее, — шутливо проворчал Эолай, — На промысел только к нам почему-то сам подался. Хотя в продуктах земли — да, тут с тобой не поспоришь. Мессарской равниной боги вас наделили щедро. Будь такая же у нас, разве жаловался бы я на нынешнюю жизнь? Мы не так избалованы, как мессарцы, и нам было бы вполне достаточно всего.

— Ну, скажи ещё, что ты забросил бы тогда и все свои шалости на море! — и оба матёрых пирата весело рассмеялись.

— А правда ли, достойнейший, что Фаласарна построена на месте старого города этеокритян? — спросил я Эолая.

— Ну, так уж прямо и города! — хмыкнул тот, — Было здесь поселение этеокритян, возможно даже, что и со времён Миноса, как они говорят сами, но ничего особенного мои предки здесь не застали. Города, подобного древним Кноссу или Фесту прежних критян, здесь у них никогда не было. Если тебя интересуют древности тех времён, вряд ли здесь тебе предложат что-то, достойное внимания. Что-то, возможно, и нашлось бы в хорошей сохранности, но наши этеокритяне так дорожат наследием своих предков, что едва ли ты уговоришь кого-нибудь из них продать тебе даже самую малоценную по нашим понятиям безделушку из сохранённого или найденного ими старого хлама. Он для них священен, и с этим ничего не поделать. Вот опять сейчас Диодор скажет тебе, что в развалинах Феста и находят ценных вещей больше, и купить их легче, и опять ведь окажется прав!

— Так оно и есть, Максим, — подтвердил агиатриадец, — Фест был и при Миносе большим и богатым городом. Больше и богаче его был только сам Кносс. Поэтому старые вещи тех времён в развалинах того старого Феста находят так же часто, как и в Кноссе. А наши этеокритяне эллинизированы в гораздо большей степени, чем здешние. И продадут они старинную вещь охотнее, если не постоишь за ценой. Есть целые семьи, которые из поколения в поколение занимаются поиском и продажей древностей как ремеслом. Они, правда, тоже распускают слухи и о священности находок, и о древних проклятиях, но это просто чтобы отвадить соперников и набить своим находкам цену. У нас никто не верит в эти проклятия, и никто ещё из моих хороших знакомых, купивших старинную вещицу, не пострадал от неё. Тебя интересует что-то из наших древностей времён Миноса?

— А что именно у вас там можно достать?

— Да собственно, если хорошо поискать, может найтись что угодно. Но обычно все эти вещи в плохой сохранности, и надо быть очень большим любителем этой старины, чтобы предпочесть её новым изделиям нынешних мастеров. Могут неплохо сохраняться небольшие золотые или бронзовые изделия вроде украшений, чаш или ритуальных секир, а всё, что крупнее, почти всегда повреждено. Не ищи целых статуэток древних богинь или участников тавромахий, не ищи и целых ваз и амфор — все они склеены нашедшими их из осколков, на которые были разбиты. Если находится что-то без повреждений, то оно стоит баснословно дорого, и даже повреждённые весьма недёшевы — не настолько много таких вещей находят даже в развалинах Феста.

— А что ты говорил о новых изделиях? Делаются ли копии старинных?

— Нет, я имел в виду обычные изделия нынешнего эллинского стиля. А копии тех старинных — ну, были случаи, когда сделанный втайне новодел пытались продать как подлинник. На моей памяти такое было дважды. Один раз обманщика подвело слишком хорошее для подлинника состояние его подделки, а во второй — неумелая подделка износа и повреждений якобы старинной вещи. Такие уловки у нас не проходят, и давненько уже никто не пытался мошенничать подобным образом.

— А честных новоделов без попытки выдать их за подлинник у вас не делают?

— А какой в этом смысл, Максим? Кому нужен заведомый новодел? Старинная вещь тем ведь и ценна, что она — старинная, их очень мало, и больше таких не делают. Их покупают, чтобы хвастаться. У нас только посмеются над тем, кто купит новую подделку.

— А если бы заказчики нашлись? Естественно, по разумной цене новодела.

— Напрасно ты думаешь, Гней Марций, будто бы старинные критские вещи так уж хороши, — вмешалась Мелисса Родосская, — По сравнению с искусством Эллады они и рядом не валялись. Статуэтки критских древних богинь, например, по стилю и качеству исполнения — неплохие, но всё-же детские куклы для маленьких девочек. Эолай, покажи испанцам двух твоих богинь и рыбачку, которыми ты хвастался передо мной. Пусть и они увидят и сравнят сами.

Конечно, никакой Америки родоска мне этим вовсе не открыла. Начитавшись Ефремова ещё в школьные годы, я интересовался и минойским Критом и сам был сильно разочарован фотками реальных экспонатов, описывавшихся мэтром в столь восторженных тонах. Хрен возразишь ей по сути — в натуре детские куклы, если сравнивать с хорошими образцами античной классики. В лавке глиняных детских игрушек не хуже купишь, если просто по качеству исполнения выбирать, не гонясь за критским стилем. Ну, из дорогих будет, простому рабоче-крестьянскому отцу мелкой античной шмакодявки такая игрушка не по кошельку, но его работодатель для своей уже купит вполне. Если глиняную, а не из слоновой кости и золота, разумеется. А рядом — эффектная бронзовая красотка с веслом на маленькой одноместной лодчонке, лишь чисто символически прикрывающая интересное место краем рыболовной сети.

— Местная работа? — я обратил внимание на не совсем канонический стиль.

— Да, наш городской скульптор изобразил рыбачащую этеокритянку. Нравится?

— Такая вещь не посрамила бы и Коринф. Копию мастеру можно заказать?

— Смотри, Эолай, испанцы наделают по её образцу многие десятки ещё лучших! — предупредила его гетера, — А ты не очень-то любишь, когда что-то уникальное, которое есть у тебя, появляется и у других!

— Ну, не многие десятки, несравненная, — возразил я, — Тут даже с одними только ячейками сети чеканки и тонкого патинирования как бы не больше, чем с самой рыбачкой.

— Но лучше у вас сделают? — спросил фаласарнец.

— Вашего мастера нелегко превзойти, достойнейший, и даже у нас пара-тройка человек только и найдётся таких, которым это под силу. И то, если будут иметь образец вашего критского сюжета, который им не выдумать самим.

— Я и в самом деле не люблю, когда имеющееся у меня чудо есть и у других, но для вас я сделаю исключение. Копию наш мастер сделает для меня, а ты, Максим, забирай эту, а мне взамен пришлёшь ту, которую сделают ваши по её образцу. У вас будет то, что есть у меня, но и у меня будет то, что есть у вас, так что мы с вами будем в этом квиты, — и мы с ним рассмеялись.

— Но я надеюсь, ты понял, Гней Марций, что я хотела сказать? — напомнила мне родоска, — Какой смысл копировать старинных критских кукол, пусть когда-то они и были непревзойдённым чудом искусства, если оно давно уже превзойдено мастерами Эллады?

— Для нас — никакого, несравненная. Я говорю о Фаласарне. Ты говорил, городу не хватает денег? — я обернулся к Эолаю, — У вас, достойнейший, есть в городе отличный скульптор, и у него перед глазами множество ваших критских сюжетов, которые он может воплотить в бронзе так, как никто другой. Один только он может принести вам не так уж и мало, если ты преодолеешь свою ревность к его творениям. Ты сказал, ваши этеокритяне дорожат наследием предков? Но тогда разве не должны они помнить и чтить старинные традиции? Как насчёт тавромахии?

— Проводят они и её. Да только это ведь у них именно священная традиция, а не показушный балаган, как в Кноссе. Не пускают на неё чужаков. Даже меня как дорийца не пустят. Но я понял тебя — попробую договориться, чтобы в порядке исключения пустили скульптора и художника. Оба этеокритяне наполовину, и насчёт них договориться легче. А таких сюжетов — да, ты прав, не найти больше нигде ни в Элладе, ни во всей остальной Ойкумене. Вот только вы ведь опять потом перехватите образцы и сделаете ещё лучше?

— Обязательно, — подтвердил я, — Но сразу не раскачаемся, мастера загружены и без того, так что свои сливки вы с этого направления снять успеете.

— А что ты начал говорить насчёт новоделов старинных вещей?

— Ну, раз настоящие предметы старины дороги вашим этеокритянам как память о былой славе предков, то должны же они знать их хорошо? А новодел не священен, и что мешает сделать его по образцу старинной вещи и продать как самое обычное ремесленное изделие? Вот взять хотя бы эти старинные статуэтки богинь. Несравненная права, уровень хороших и дорогих для детской игрушки, но всё-таки детских кукол. Ну так это же для вас и хорошо — не нужно отвлекать вашего великого скульптора на работу, которая посильна и обыкновенным кукольникам. Таких ты и десяток найдёшь без особого труда. Сделают первые образцы, по ним — шаблоны, а уже по ним будут делать десятки и сотни штук. А освоят в глине — справятся и с воском, а бронзовое исполнение — это и цена уже другая.

— Это я понял. Но кто купит эти десятки и сотни штук? Кому они нужны?

— Да хотя бы нам. Мы учим наших детей истории не только нашей страны, но и всех стран и народов. В том числе и доэллинского Крита. А такие новоделы понагляднее, чем словесные описания и даже рисунки. Вот представь себе, что я раздобыл подлинник — одну из таких богинь, как эти две твоих. Но она потёрта и поломана, некоторых частей не хватает, и на что тут смотреть детворе? Что она по ней поймёт? А новодел показывает, как эта вещь выглядела, когда была новой, и это же совсем другое дело. Или, допустим, пусть это будет старинный бронзовый меч коренных критян. Подлинник же в таком состоянии, что на него без слёз не взглянешь, а новодел — новый, по нему всё видно и понятно. А ещё важно то, что школ у нас много, а подлинник — один, и не будем же мы его возить по всем школам по очереди. А новоделов твои ремесленники наделают десятки и сотни, и хватит на все наши школы. А если купит ещё и кто-нибудь из Пелопоннеса, а там они понравятся и войдут в моду — думаю, это вас тем более не огорчит, — и мы с ним рассмеялись.

— Заманчиво, конечно, — заценил он перспективу, — Но будете ли вы покупать их помногу, когда сами можете сделать ещё лучше?

— Ну, во-первых, нам недосуг отвлекать наших мастеров на такую ерунду, когда её можно купить. А во-вторых, это же не игрушка, а учебное пособие, ценное тем, что оно исторически достоверно. Тут не надо лучше, тут надо как можно достовернее. А критское исполнение новодела — как раз гарантия его достоверности. Отступлений от этого вашего старинного канона не допустят ваши этеокритяне, для которых он священен.

— Это точно! — подтвердила Мелисса Родосская, — Если бы твою рыбачку отлили в Коринфе, мастеру влетело бы за неё от ревнителей священного эллинского канона.

— Так и у нас ему тоже влетело бы от нашего дурачья, если бы я его не защищал, — хмыкнул Эолай, — Понял, убедили. Образцы только где брать?

— Так не насовсем же, а на время, — пояснил я ему, — Неужто не дадут?

— Да понял я это, понял. С возвратом-то, конечно, дадут. Просто очень мало их у нас и не в самом лучшем они состоянии. По некоторым и не поймёшь, какими они были.

— У нас рядом с нашим Фестом развалины целого старого города, в котором уже много чего нашли и всё ещё продолжают находить, — напомнил Диодор, — Если ты возврат гарантируешь, с образцами я тебе помогу.

— Чем и на чём мне в этом поклясться?

— Не нужно клятв. Я и так хорошо знаю тебя, а в Фесте хорошо знают меня. Там достаточно моего слова, а мне достаточно твоего. Но с одним условием. Если эта торговля новоделами у вас пойдёт хорошо, то на те работы, которых не осилят твои мастеровые, ты подрядишь наших, а не кносских.

— Тогда — по рукам! — радость фаласарнца была неподдельной.

Как раз закончив к этому моменту этот греческий то ли полдник, то ли ранний обед, мы обсудили с ним и с Диодором и политическую ситуёвину. Они ведь чего сейчас у берегов Пелопоннеса шалить нацеливаются? Больше пока особо и негде. Не с руки сейчас сердить больших игроков Лужи, имеющих сильный флот. Даже если сейчас им пока и не до критских морских хулиганов, это ведь только пока. Так или иначе когда-то, да утихнут военные действия на море, флоты высвободятся, и разумно ли давать им веские причины заняться после этого вплотную Критом? А на Пелопоннесе, пока крупные игроки заняты Македонией, Спарта опять норовит отколоться от Ахейского союза, и хотя до войны там дело не дошло, потому как и не хочется ведь никому окромя македонских подстрекателей настоящей войны, бардак там сейчас достаточный, чтобы и критяне в нём похулиганить под шумок могли. Собственно, поэтому и безопаснее сейчас воды самого Крита, чем воды Пелопоннеса. Ворона не гадит в своём гнезде. Ну, если той мелкой шантрапы не считать, отмороженной на голову, но такой шелупони, от которой серьёзный купец отобьётся сам в большинстве случаев.

На перспективу же пиратские основняки гадали, не рассобачатся ли нынешние антимакедонские союзники между собой. У Родоса-то есть причины для недовольства, но не настолько же, чтобы выступить против Рима и Пергама разом. Против одного Пергама на море сдюжил бы, против одного Рима свёл бы, пожалуй, вничью, а вместе с Пергамом уделали бы Рим, да только нереально это, потому как оба ведь метят в местные морские гегемоны и скорее меж собой рассобачатся, чем с Римом.

Палить послезнание я позволить себе, конечно, не мог, но подсказал им кое-что, рассуждая как бы просто по логике вещей. Македонию всерьёз рассматриваем? Вопрос о ней в контексте военного флота был настолько риторическим, что мы расхохотались все втроём. Антиох Эпифан? Да даже если бы сам римский сенат и был склонен спустить ему грубое нарушение условий мирного договора с его отцом, возрождение военно-морской мощи Селевкидов не нужно никому на востоке Лужи. Ни Родосу, ни Пергаму, ни Египту. А учитывая перспективы войны Антиоха с Птолемеем Очередным и особые отношения с Птолемеями в сенате, достаточно и этого, чтобы на перспективу не рассматривать и флот Селевкидов. Сам Птолемей? Во-первых, сугубо местное значение, а во-вторых, как только исчезнет военно-морская угроза со стороны Селевкидов, изменится в Египте и отношение к содержанию дорогостоящего флота. Тут на дворцовые увеселения не хватает, какие бы ещё государственные расходы подсократить? Да и бардак с частой сменой этих Птолемеев с Клеопатрами едва ли будет способствовать надлежащему состоянию их флота. Так что на перспективу всех их вычёркиваем, и остаются у нас только Рим, Пергам, да Родос…

— Не рано ли вы списали в расход Персея? — вмешалась в наш разговор Пасифая Алларийская, ещё одна местная гетера, эффектная этеокритянка, позировавшая вчера на фоне храмового барельефа перед художником в образе то ли Афины, то ли амазонки, судя по бутафорскому бронзовому тораксу.

— Мы говорим о морском могуществе в свете наших дел, — пояснил ей Диодор.

— Это-то я поняла. А наши парни на службе у Персея уже не в свете ваших дел? Это три тысячи чьих-то отцов, чьих-то мужей, чьих-то сыновей и чьих-то женихов, между прочим! Сколько из них погибнет на этой войне и не вернётся домой?

— Ты думаешь, Пасифая, одни только они? — невесело отозвался Эолай, ничуть не сердясь на её вмешательство, — Вот увидишь, ещё и Рим затребует у нас наших парней в качестве союзнической помощи, и обидно будет, если им там придётся стрелять по своим.

— А отозвать ваших у Персея никак нельзя? — поинтересовался я, — Рим этого от вас потребует наверняка. Чем это не повод избавить ваших от стрельбы друг по другу?

— Невозможно, Максим, — посетовал Диодор, — Наши лучники ценятся не только за меткую стрельбу и силу их луков, но и за верность договору. Договор уже заключён, и пока Персей выполняет свои обязательства, для наших дело чести выполнять свои.

— И так ведь на каждой войне! — не сдержалась гетера, — Даже не говоря о вдовах и сиротах, сколько ещё наших юных критянок останутся без женихов из-за этой ненужной им чужой войны? Ладно ещё свои войны, когда парни гибнут, защищая от врагов хотя бы свой город и свою землю! Ладно наши тавромахии, на которых равные шансы погибнуть и у наших парней, и у девчонок! Ладно обряды посвящения, на которых и отбираются те, кому предстоит рисковать жизнью в священной игре с быком! Это хотя бы уж старинные обычаи наших предков, которые мы чтим! Я даже морской разбой ещё могу как-то понять, без добычи которого многим не прокормить семьи, но в котором хотя бы уж никто своими людьми не рискует понапрасну! Но на чужой войне чужие стратеги, сберегая жизни своих людей, пожертвуют нашими, и плевать им, кто возьмёт замуж наших девчонок!

— Я слыхал, её жених не вернулся с одной из таких войн, — пояснил мне Эолай, — Другие ей, говорят, не понравились, вот и подалась в гетеры.

— Это правда, — подтвердила этеокритянка, — Я этого и не скрываю. Но нас таких слишком много, и не каждой подойдёт мой выбор, да и возьмут не каждую. Варвары, и те уже взялись за ум и берегут своих людей, особенно испанцы. Не обижайся, испанец, это я не со зла. Я и сама для некоторых наших чистопородных дорийцев если и не варварка, то уж точно полуварварка. Обидно просто за наших, особенно за девчонок. Ваши, говорят, и в Карфагене вербуют невест?

— И в Карфагене, несравненная, и много где ещё.

— Они ещё не всякую возьмут, Пасифая, — сообщила ей родоска, — Такие, как мы с тобой — я имею в виду характер, а не только наше ремесло — им не подходят.

— А то я не знаю, Мелисса! — хмыкнула та, — И в моём потоке были испанки. Под настроение иногда жалею, что сама не такова, но это судьба. Знаю и я, какие девчонки им нужны, и такие у нас тоже найдутся. Будет время, поговорим с вами ещё и об этом, а пока — возвращайтесь уж к вашим баранам…

Естественно, мы так и сделали. Итак, у нас Рим, Пергам и Родос. Персей же не просто так подбивает клинья к Родосу. Хрен знает, рассчитывает ли он всерьёз перетянуть его на свою сторону, но ему и просто рассобачить его с Римом и Пергамом — и то хлеб. Не вывести из войны, так недоверие хотя бы посеять, скомпрометировав зачастившими туда посольствами. Эвмена Пергамского так подставить не получится, он больше всех в войне заинтересован, да и слабее на море, чем Родос. А это значит что? С Пергамом Родос из-за соперничества за местную гегемонию после войны неизбежно рассобачится, а Рим к нему из-за подорванного доверия охладеет. То бишь в конфликте поддержит Эвмена. Сильный родосский флот — хрен с ним, противников сильных на море не осталось, и не так нужен он уже как морской союзник. Так что прижмут Родос, скорее всего, и флот его ослабнет. А раз не с кем больше будет воевать на море, не нужен больше будет такой флот ни Риму, не Пергаму. Дорогое это удовольствие, и зачем оно, когда для него нет работы? И если не горячиться, а набраться терпения и подождать, то сильно сократятся в своей численности все три самых опасных для критских морских хулиганов флота, и тогда для них наступит их самое золотое времечко. Остаётся только надеяться, что оно не вскружит им головы и не заставит некоторых людей напоминать им о своих особых отношениях с богами…

10. Коренные критяне

Тавромахию, то бишь древнюю священную игру коренных критян с быком, нам посмотреть всё-же удалось. Ну, не саму игру, конечно, а тренировки будущих участников, максимально приближенные к условиям игры. И этот уровень тоже считается священным, но не настолько. Никого из чужих не пускают и на них, включая и своих местных греков, но то, чего не мог добиться Эолай, о чём честно и предупредил нас сразу, смогла Пасифая Алларийская. И даже для неё это оказалось нелегко. Хоть и своя она для этеокритян, хоть и в большем авторитете у них бабы, чем у греков, хоть даже и участницей была в юности сама, как выяснилось, но уж очень предосудительным считается у коренных критян ейное нынешнее ремесло. С одной стороны гордятся, что не хуже популярных гречанок и сама у местных греков популярна, но с другой — осуждают. Сама она язвит по этому поводу, что зато хотя бы сама решает, для кого раздвинуть ноги, а кому и отказать, сколько бы тот ей ни предлагал, а раздвигает уж всяко реже тех, кому от безысходности пришлось пойти в портовые порны, но ханжам не понять этой разницы. Впрочем, как бы там ни было, и как бы к ней ни относились соплеменники, её хотя бы выслушали, а выслушав — позволили в порядке исключения привести чужеземцев понаблюдать за тренировкой их акробатов.

Я ведь упоминал о выступлении на нашей с Велией свадьбе в Карфагене такой группы гастролировавших балаганных показушников из Кносса? У таких актёров по сути дела и бык ручной, и команда постоянная, слаженная за многие годы работы с этим своим быком. Для будущих участников реальной игры это начальный этап их тренировок. Ну, я имею в виду уже с живым быком, а не с деревянными тренажёрами, на которых салажата осваивают самые элементарные приёмы. Отберут их лет с двенадцати, кто покажется для этого дела подходящим, погоняют на тренажёрах, отсеют худших, а кто получше, пройдут первый обряд посвящения и продолжат занятия. В ходе их снова отсеются, кто похуже, а лучшие пройдут второй обряд посвящения и начнут тренировки с живым быком, пока ещё ручным. Лет до тринадцати они так натаскиваются, а затем, кто не отсеялся тренерами и не перебздел сам, группируются в команды и испытываются в работе ещё со смирным, но уже не ручным быком. Лет до четырнадцати этот этап, в ходе которого тоже отсеиваются перебздевшие, и у них есть для этого все основания, поскольку смерти с увечьями хоть и редки, но уже бывают. Такие ценятся у балаганщиков, для которых это высший уровень мастерства, но для настоящей игры это мусор. А оставшиеся проходят третье посвящение, уже окончательное, после которого отказаться уже нельзя. Их тренировки проводятся уже с норовистыми быками в течение примерно полугода, после чего начинаются и настоящие игры со свирепыми и незнакомыми им быками по тем или иным праздничным датам.

Гетера с гордостью сообщила нам, что ей дозволили показать нам тренировку вот этих настоящих игроков с тремя пройденными посвящениями. Неизвестно ещё, пустят ли на такую скульптора и художника Эолая или им придётся довольствоваться зрелищем тренировок учеников. Мы — первые чужеземцы, для которых сделано исключение, которое не светит и Эолаю. В общем, дала нам заценить свою значимость.

Ну, что могу сказать? Конечно, это уже ни разу не показуха взрослых опытных профессионалов с ручным и хорошо знакомым им быком. Подростки пятнадцатилетние, кому уже исполнилось, а кому-то ещё и не исполнилось, пацаны и шмакодявки по нашим меркам, а бык серьёзный, и неизвестно заранее, который из нескольких, это жеребьёвкой определяется перед самой тренировочной игрой. Мелкие травмы — дело вообще обычное, но бывают и ранения, а бывают изредка и смерти. И хуже всего бывает, когда смерть или тяжелая рана вырывает одного из игроков давно сыгранной команды незадолго до самой настоящей игры. Скидок на это никто не сделает и с игры команду не снимет, и если не успели сыграться с новым членом команды, выделенным им, опять же, по жребию, то это судьба, значит, такая. Смысл ведь игры — жертвоприношение, при котором божество само выбирает угодную ему жертву — быка или кого-то из играющих с ним людей. Вероятность же, что в не сыгранной команде жертвой окажется человек, значительно возрастает. И как хочешь, так и держись, но год изволь продержаться. Бывают счастливчики, не потерявшие ни единого человека, но бывает и так, что в команде сменяется половина её состава.

Вот как раз такую игру, отличающуюся для её участников от настоящей только несколько менее опасным быком, а значит, и меньшим риском для них самих, нам и дали понаблюдать. Разница, понятная знатокам, но малозаметная для дилетантов вроде нас. И проводится такая тренировка на той же самой площадке, на которой в урочный день будет проводиться и настоящая игра-жертвоприношение, и участники в этих своих набедренных повязках старинного критского стиля, позволяющего заценить и стати девчонок, и даже та жрица, которая руководит процедурой, тоже в старинном традиционном прикиде. Могла бы в нём и не выкаблучиваться с демонстрацией своих форм, на наш взгляд, потому как и возраст давно уже тот, в котором просьба не беспокоиться, и формы соответствующие. Но традиция есть традиция. Так что внешне основное отличие только в зрителях, из которых в традиционном старинном прикиде только члены других команд, да младшие ученики, не вошедшие ещё в команды и наблюдающие эту тренировку старших товарищей в учебных целях. Остальная же часть публики одета хоть и старомодно по меркам гетер из Коринфа, но вполне по-гречески. А главное отличие от современных стадионов и греческих театров в том, что на этих критских мероприятиях публика не шумит, о чём Пасифая заранее нас предупредила. Разумеется, у каждого зрителя будет своё мнение о зрелище, но не принято его демонстрировать всей толпе и участникам. Или поделись им с друзьями негромко, или держи его при себе. Люди рискуют здоровьем и жизнью во имя и во славу почитаемых их народом богов, а вовсе не для развлечения ротозеев.

Ну, это в идеале, конечно, в реальной жизни труднодостижимом. Участники-то для толпы местных — не чужие заезжие гастролёры, а свои. Для кого-то родня, для кого-то друзья, для кого-то товарищи по опасному служению богам. И конечно, зрители не могут не сопереживать игрокам. Все выразят свой восторг сыгравшему удачно или спасшему от опасности товарища по команде, все ахнут в опасный для кого-то из игроков момент, все взвоют от досады при какой-то ошибке игрока, чреватой ранением или гибелью для него или для кого-то из команды, Но всё это выражается сдержаннее, чем на развлекательных зрелищах. Объясняет она нам всё это дело, а мы переглядываемся с молодняком и киваем друг другу понимающе. Эмоции, которые приходится сдерживать, не выплёскивая сразу же, бушуют внутри сильнее и накапливаются, обеспечивая ещё лучшую энергетическую подпитку национальному и религиозному эгрегору коренных критян. Азы биоэнергетики. Хрен её знает, понимает ли она этот момент сама, но для меня и для этих парней, которых я сам учил биоэнергетике в школе, а Волния и дома, он самоочевиден.

Тут всё присутствовало в той или иной мере. Миф о Тезее, смешавший в одну кучу тавромахию и отряд элитной дворцовой стражи в бычьих масках и перевравший их в Минотавра, не ошибся зато в стандартной численности команды — ага, семь парней и семь девок, четырнадцать человек. И каждый из этих четырнадцати должен совершить прыжок через атакующего его быка, избежав его рогов. Идеальным вариантом считается поймать быка обеими руками за кончики рогов и подпрыгнуть точно в такт с его инстинктивным рывком рогами вверх, оттолкнуться руками, перескочив вниз головой ему на спину, затем кувырком приземлиться на ноги позади него. Спереди и товарищи по команде отвлекают быка, сбивая его с толку, с боков страхуют прыгуна на случай его неудачного перескока на бычью спину и падения вбок, а сзади — от неудачного приземления, если сикось-накось оно выходит. Это на тренажёре каждый салага перед вторым посвящением такой прыжок идеально осуществит, а большинство из них и на своём ручном быке с кожаными чехлами на рогах, а на такой тренировке, как и в настоящей игре, случается всякое. Один пацан не сумел перескочить на спину быка ровно, и его занесло вбок, но он лихо перекувырнулся и приземлился на ноги сбоку — не идеал, но тоже достойный выход из неприятности. А вот девке, которая прыгала следующей, не повезло — бык дёрнул рогами немного вбок, и она сама в результате шмякнулась ему на спину бедром и полетела набок вверх тормашками, неудачно рухнула сама, да ещё и сбила с ног другую, пытавшуюся её поймать. А бык уже оборачивался к ним, и отвлечь его не удавалось. Самому ловкому из пацанов пришлось прыгать не в свою очередь и в неудачный момент, и идеала не вышло, но девок он спас.

Потом спасали его, поскольку приземлился парень неудачно, подвернув ногу, и хвала богам, быка удалось отвлечь без повтора его крайне рискованного номера. И девка ведь та, неудачно рухнувшая, то ли вывихнула себе чего-то, то ли просто ушиблась, но это травмы, несовместимые с дальнейшим участием в игре. Хоть и прыгнули уже, выполнив основную задачу, но пришлось же покидать площадку — на два человека меньше страхуют очередного прыгуна. А ведь той второй девке, которую сбила с ног та ушибшаяся и тоже наверняка ушибла, самой ещё прыгать. Её, конечно, сдвинули в конец очереди, дабы было больше времени прочухаться. Но о том, чтобы вообще прервать эту тренировку, не могло быть и речи. Всё, как в настоящей игре. Пока бык не убил и не изувечил никого, наглядно показав этим, какую жертвы выбрало божество, прыгнуть по одному разу обязаны все, и не гребёт, если кто-то по какой-то причине не в лучшей форме. Удаление с площадки этих травмированных, но отпрыгавшихся — уже снисхождение, которого не будет в настоящей игре. Там они, утерявшие подвижность, оказались бы наиболее вероятными кандидатами в покойники, потому как и бык ведь не настолько дурак, чтобы не оценить и не выбрать самую лёгкую жертву для своей жажды убийства. В конце концов довольно удачно — ну, относительно, то бишь без летальных и инвалидных последствий — прыгнула через быка и эта ушибленная девка. Сикось-накось и приземлившись сбоку от него на четвереньках, но быка снова отвлекли, а её вздёрнули на ноги и оттащили.

Самое обидное было бы, если бы бык именно теперь, когда все отпрыгались и облегчённо переводят дух, вдруг нагнал бы кого-то и нанизал бы таки на рога. Пасифая о таком прошлогоднем случае успела нам рассказать. Но в этот раз игроки измотали быка достаточно, чтобы и покинуть площадку без драматических приключений. На то и такая численность команды оптимизирована. И меньше опасно, могут и не ухайдакать быка, и больше тоже опасно, слишком тесно на площадке, и сковывается манёвр, а четырнадцать — в самый раз. У нас с Юлькой было подозрение, что у нынешних кносских балаганщиков эта численность специально для зрителей-греков с мифа о Тезее и слизана, но эти потомки минойцев на западе Крита чтят унаследованную от предков древнюю традицию, и плевать им на греков с их перевравшими минойские обычаи мифами. Обалаганивание же древней критской тавромахии в Кноссе началось по мнению гетеры при господстве завоевавших остров микенских греков-ахейцев. Вряд ли умышленное, богов они чтили тех же, обычаи местные старались соблюдать, как сами их понимали, но народ-то другой, и понимание у него тоже другое. Больше на зрелищность упор стали делать, да гордыню свою тешили, власть демонстрируя. Могли и на выбор божеством жертвы посягнуть, опоив чем-нибудь либо быка, если все игроки угодны, либо неугодного игрока, дабы угодил быку на рога. Но когда я спросил Пасифаю, точно ли это безобразие началось только при ахейцах, и не могло ли его быть ещё при минойских правителях Кносса, гетера так и не ответила, зато гримасу скорчила весьма недовольную.

Попозже, когда она поостыла, и прикурить от неё уже не получилось бы, я ещё вспомнил о самом захватывающем номере кносских балаганщиков. Только один из всей их команды его и проделал, самый главный и опытный, гораздо старше этой пацанвы, но и прыжок был крутейший, с двойным кувырком. Подброшенный рывком быка вверх, он сделал первый кувырок и на спину бегущего быка вскочил, стоя на ногах, а затем снова прыгнул с кувырком и приземлился на ноги позади. Спросил насчёт этого Пасифаю, а она с усмешкой ответила, что на ручном быке, выдрессированном на подыгрывание команде, и она сама такое не раз проделывала между вторым и третьим посвящением, а ведь она не была лучшей. Так, средненькой из прошедших отбор. О тренажёре же и говорить смешно. На нём и после первого посвящения это сделает добрая треть, а между вторым и третьим практически все. Да, балаганщик неплох для балаганщика, если делает этот трюк на быке уверенно. Но вот на этих быках — она попыталась один раз, и ей впечатлений хватило. Ко мне боком поворачивается, край подола своего пеплоса отодвигает и шрам на внутренней стороне бедра показывает. С тех пор больше не пробовала, и это ей ещё очень повезло. Та девчонка, которая неудачно шмякнулась, отчего так облажалась? Оттого, что новенькая в этой команде, ещё не сыгранная толком с остальными. А её предшественница погибла на игре как раз при попытке проделать этот крутейший номер. Лучшей в команде была и на этих тренировочных быках не раз его проделывала. Решила, что осилит его и в настоящей игре со свирепым и незнакомым быком, рискнула — в общем, допоказушничалась. Не всё, что хорошо для показушного балагана, хорошо и для настоящей тавромахии.

О том, чтобы посмотреть такие же тренировки двух других команд, и речи быть уже не могло. Одну посмотреть дали в порядке исключения, и на том спасибо. Поговорив с главной жрицей, Пасифая получила от неё позволение провести нас к святилищу, дабы показать нам его хотя бы снаружи. Проходя мимо старых развалин, увидели и знаменитые критские каменные рога. Не такого размера, конечно, как в городах вроде Кносса, где они выше человеческого роста, но вполне себе их уменьшенная копия. Судя по следам свежей штукатурки и по людям, разбиравшим завал у подножия, местные задумали восстановить разрушенную постройку. Что это было, пока было целым, гетера и сама толком не знала. Небольшое святилище, увенчанное вдоль всего фасада такими же рогами и украшенное портиком из маленьких суженных книзу критских колонн, размещалось дальше. Нам было дозволено показать только то, что видно снаружи окружающей его ограды, но возле неё как раз проходила какая-то церемония. Жрицы в старинного покроя нарядах, чуть поболе десятка, есть и молодые, которые были бы очень даже симпатичны, если бы не обритые налысо головы с оставленными только несколькими прядями роскошных волос. Главное святилище, где и происходят тайные обряды, находится в пещере, а эта постройка просто парадный вход в неё. В пещеру нет входа и местным, кто не прошёл особого посвящения.

На словах Пасифая пояснила нам, что как раз в огороженном дворике у фасада производятся обряды посвящения игроков тавромахии. Её саму посвящали в точно таком же в её родной Алларии. Ну, там оно меньше, поскольку меньше сам городок, и команда игроков у него только одна, не считая запасных, но по сути всё то же самое. Внутри перед статуей божества хранится священная бронзовая двойная секира — не малая бутафорская для церемоний, а настоящая, которой совершаются жертвоприношения. Если бык в игре не убивает никого, и вся команда успешно совершает прыжки между его рогов, в жертву приносят его — во дворе и вот этой самой секирой. Если гибнет кто-то из игроков, тогда считается, что он и есть та жертва, которую божество выбрало само. Но когда я спросил, что бывает в случаях тяжёлых ранений, когда непонятно, выживет человек или нет, она замялась и опустила глаза, пробормотав что-то насчёт священного жребия и всем своим видом демонстрируя нежелание делиться подробностями. Именно нежелание, поскольку о тайнах религии она так и говорила, что это — тайна. Умному, как говорится, достаточно…

Дав ей снова немного поостыть, мы спросили её, что кроме благочестия толкает пацанов и шмакодявок её народа на такой опасный способ служения богам. Поморщилась, но признала, что конечно, не в одном только стремлении послужить богам тут дело. Даже не в самом по себе почёте и уважении, которым окружена молодёжь, рискующая жизнью на игровых площадках. Хотя и они, конечно, немаловажны для подростков. Мы с Хренио переглянулись и ухмыльнулись — ага, понять можно. Редко кто из современной испанской пацанвы не мечтает в сопливом детстве заделаться знаменитым тореро, и не все к моменту выбора реального жизненного пути одумываются и берутся за ум. Я ведь упоминал, как в самом начале нам здорово помогли наши навыки работы с длинным клинком? В прежней жизни ни я не стал крутым фехтовальщиком-саблистом, ни он звездой корриды, но навык ведь не пропьёшь. Я смог подучить его и остальных сабельным ударам и защитам, он нам поставил точный укол остриём клинка, и это нам пригодилось неоднократно. Но это у нас, где и спортсмен, и тореадор могут стать популярными профессионалами своего дела на многие годы, если уж выбились в основняки. У критян с их прыжками через быка карьера прыгуна длится год, и не каждый проживёт ещё и его, и мало кто из проживших согласен на второй, хоть это и удвоенный почёт. Большинству игроков и одинарного достаточно, а профессионалом в этом деле может быть только балаганщик, отсеявшийся ещё на стадии ученика и презираемый и настоящими прыгунами, и знатоками настоящей тавромахии.

Для критской молодёжи важно другое. Во всех же традиционных социумах для детей брачных партнёров выбирают родоки, и социум коренных критян тоже исключения в этом вопросе не составляет. Разница с греками только в том, что у тех отцы решают, жён не спрашивая, а у критян в принятии решения участвуют и матери. Но детям от этого мало толку, потому как их мнение никого не интересует. Кого выбрали за тебя родоки, с чьими родоками сговорились, с тем и изволь образовать новую ячейку традиционного социума. Бывают и редкие исключения, когда решение принимается родоками, но по выбору самих детей, и на таких родоков общество смотрит как на больших оригиналов. И только бычьи прыгуны, честно отбывшие свой год смертельного риска на игровой площадке и уже этим доказавшие свою угодность богам, вправе сделать собственный выбор, не выпрашивая у старших снисхождения. Нередко, выдержав год тавромахии, объявляют о своём выборе и образуют семейную пару парень и девчонка из одной команды или из параллельных, если их несколько, и родоки могут лишь ворчать, если им не нравится выбор детей. Бывает так, что парень выбирает невесту не из прыгуний, но если он из прыгунов, вероятность отказа ему невелика. А девка из прыгуний запросто отказывает неугодному ей жениху, о чём не может и помыслить её сверстница не из прыгуний. Ценой смертельного риска в течение года молодёжь добивается для себя свободы выбора.

Второй же год участия в тавромахии для парня имеет смысл, если он планирует сделать карьеру, будучи выходцем из простых людей. Нужно быть в особом авторитете у своих соплеменников, чтобы с ним считались и дорийцы, для которых коренной критянин — человек второго сорта. А для девчонки — если она решила стать жрицей, в которые и из бывших прыгуний возьмут далеко не любую. У нас тут же пришёлся к слову вопрос к ней, какой смысл для жриц обезображивать свой внешний вид бритьём головы. Может ли это быть угодным божеству, которому они служат? На это гетера ответила, что само божество от них этого не требует, но таков старинный обычай. Появился он в подражание жрецам Египта во время связей с ним ещё до завоевания Крита ахейцами, а после краха прежней цивилизации оказался полезен. Во времена, когда по всему острову рыскали пиратские и разбойничьи шайки народов моря, женщин с обритой головой разбойники редко уводили в рабство, а случалось, что и реже насиловали. Может быть, гнева богов боялись, как это и принято считать, а может быть, и какой-то болезни. Ведь своей бронзы на Крите никогда и не было, вся она всегда была привозной, а железа ещё не знали, и чем было отбиваться от захватчиков, грабителей и насильников? Камнями и дрекольем? Люди на вершинах гор тогда селились, иногда выше облаков, где даже неприхотливый ячмень растёт не везде. А куда было деваться? Только тогда и спустились, когда дорийцы навели какой-то порядок.

Порядок, конечно, дорийцы навели свой, который очень сильно на любителя. О старых порядках в Спарте времён законов Ликурга испанцы ведь наслышаны? Так Ликург был выходцем с Крита и предложил спартанцам такое же общественное устройство, какое уже было у критских дорийцев. Только они полноправные граждане полиса, подобные тем же спартиатам с их общественными трапезами, суровым образом жизни, уравниловкой и военным укладом. Общины ахейцев аналогичны спартанским периекам, а все мноиты, то бишь коренные критяне, оказались на положении спартанских илотов. Приятного мало, но хоть какой-то порядок, основанный не на произволе вооружённого бандита, а пусть и на несправедливых, но хоть каких-то законах. Если знаешь их и выполняешь, то не боишься быть убитым, ограбленным или униженным безо всякой вины. Даже за защитой можно к своим дорийским бандитам обратиться от чужих бандитов. Можешь и сам убить чужого бандита, если ты достаточно силён и ловок, поскольку чужой бандит вне закона, и свои бандиты его не защищают. Если приспособился к этим их порядкам, то можно даже жить более-менее сносно. Особенно, когда железо в обиход вошло, и с ним жизнь улучшилась. А на горных вершинах жилось хоть и свободнее, но и намного опаснее, и намного беднее. Холодно, хлеба даже ячменного в обрез, и скота много не разведёшь, поскольку весь он, какой не угонишь незаметно в укромное ущелье, достанется захватчикам, которым все эти высокогорные поселения давно уже известны. По этой же причине не заведёшь и ценного имущества больше, чем унесёшь в укромное место на себе. А отбиваться чем, когда почти нет металла? И не прокормишься без охоты и сбора даров леса, за которыми приходится спускаться ниже, подвергаясь опасности. Разве это жизнь?

Поэтому и смирились с властью дорийцев и их порядками. Неприятно, но зато теплее, сытнее и безопаснее, чем на вершинах гор. Тем более, что и далеко не все ведь на них укрывались. Где напасёшься подходящих горных вершин на всех? Меньшинство там незначительное отсиживалось, пока им там не стало совсем уж невмоготу по сравнению с жизнью под властью дорийцев. На наш вопрос о количестве этих прежних высокогорных поселений её соплеменников Пасифая ответила, что на землях её родной Алларии слыхала о трёх, о здешних не знает, но может поспрашивать и свести с теми людьми, которые это знают. Вряд ли это теперь составляет какую-то тайну, когда этих поселений давно уж нет. И вряд ли их было много, да и величина каждого — небольшая деревня. И смысла особого держаться за них тоже не было, поскольку и власть дорийцев была не такой тяжёлой, как в центральной и восточной частях Крита с их плодородными долинами и привязкой народа к земле. Скотоводство всегда было здесь важнее земледелия, а много ли скота у мноита? А полисов дорийских полно, и если прижали в одном, недолго собрать свои пожитки и перегнать скот в другой. И нет того изобилия пригодной для обработки земли, к которой можно было бы прикрепить мноитов и раздать их вместе с землёй в личное владение тех или иных дорийских семей. Поэтому не было на западе Крита и таких крайностей, как в той же Спарте. Там ведь тоже поначалу было не так плохо, как стало позднее. Мессенские войны, многочисленные восстания илотов и трудности их подавления спартиатами — всё это способствовало всё большему ужесточению прежних законов Ликурга вплоть до этих недоброй памяти криптий. На Крите до этого не дошло нигде, а уж в западной части тем более. Хотя без восстаний мноитов не обходилось и здесь, поскольку сама природа и сам образ жизни здесь способствуют свободолюбию.

Сейчас — давно уже не так, как было прежде. Запад Крита небогат, и пиратство с наёмничеством быстро стало важным промыслом здешних дорийских полисов, а людей они требовали столько, сколько не могло дать ни дорийское население, ни ахейское. Без вооружения хотя бы части мноитов не мог обойтись никто, а на войне и в разбойничьих набегах и взаимоотношения складываются другие. Меньше смотрят на происхождение, больше на то, чего конкретный человек стоит сам по себе. Поэтому и получалось так, что в то время, как в Спарте взаимоотношения ужесточались, здесь они наоборот, смягчались. Но поначалу, конечно, дорийцы прижимали и здесь, как и везде. И когда становилось уже невтерпёж, мноиты восставали, захватывали оружие, организовывались и пытались даже освободиться вообще от власти дорийских полисов. Безуспешно, но пытались.

Мы окинули взглядом окрестные горы и не въехали, как это надо постараться, чтобы имея роговые критские луки, не устроить этим расово и национально озабоченным грекам хорошей показательной партизанщины. Но гетера пояснила, что роговой лук стал традиционным критским оружием уже в дорийские времена. Первые появились у жителей тех высокогорных поселений, но были единичны. Разве сделаешь их много без железных инструментов? А самые серьёзные восстания мноитов как раз на те времена и пришлись. Луки в основном деревянные и у тех, и у других, а они слабые, и ни бронзового торакса, ни гоплона из такого не пробить. Не забросаешь здешних греков и дротиками с камнями, поскольку фалангой они и не воюют. Колесницы в то время основной силой греков были, в с ними всадники, да лёгкая пехота. Против хуже вооружённых, хуже организованных и не обученных военному делу мноитов дорийцам хватало и этого. Бунт коренных критян подавляли, они какое-то время терпели, а затем всё повторялось — с таким же результатом.

Позже — да, становился массовее критский роговой лук. Но появлялся-то он и у тех, и у других, и происходило это не так уж быстро. Дорийцы-то замечали изменения, но уже нуждались и в пополнении мноитами своих войск и пиратских ватаг. Думали они над этим, делали выводы — и смягчали режим своей власти. А возникающие проблемы начали рассматривать и решать. О том, чтобы дать всем своим мноитам полное гражданство, речи не идёт и по сей день, но отличившимся на войне его дают, а положение остальных стало ближе к спартанским периекам, чем к илотам. С этим потеряли всякий смысл и прежние восстания. Зачем, когда жизнь и так налаживается? Кто-то уже теперь равный дорийцам гражданин полиса, кто-то имеет все основания рассчитывать на получение гражданства, а у многих полно друзей из числа граждан, бывших сослуживцев по наёмным отрядам или соучастников в пиратском промысле. Если обижают кого-то из них — найдётся ведь кому и заступиться за обиженного. Установи прежние дорийцы такой порядок с самого начала, разве имели бы коренные критяне что-то против него?

Мы глянули в сторону игровой площадки и святилища, возле которого бритые жрицы в старинного минойского покроя нарядах всё ещё продолжали свою церемонию, переглянулись и заухмылялись. Пасифая тут же настороженно заинтересовалась, что нам там кажется смешным. Да элементарно же! Вот говорит она о событиях многосотлетней давности и рассуждает, как всё было бы прекрасно, отнесись дорийцы к её соплеменникам сразу как к своим. А перед этим не поминала ли в восторженных тонах ещё более давнее догреческое прошлое? И не в том ли ключе, что гордится она сохранением памяти о нём и старинных традиций у своего народа? А вот как она сама думает, сохранились бы они у её народа, не останься он на все эти века обособленным от дорийцев из-за дискриминаций? Спрашиваю её об этом, так сперва глазами захлопала, въезжая в суть, а въехав, вспыхнула обиженно, да так, что снова прикуривать от неё впору. Затем, оглядев массовку зрителей, вполне себе потомков минойцев, но в греческих прикидах, да скосив свой взгляд на свой же собственный вполне греческий пеплос, замялась, задумалась и наконец рассмеялась. А что тут возразишь? И при дискриминации-то ползучая эллинизация её народа идёт, хоть и медленнее, чем в других частях Крита, и реальное смешение идёт через смешанные браки, которых всё больше и больше, а не будь её — давно ведь уже смешались бы в один народ со смешанными традициями.

Припомнилась к слову и та же Спарта, первоначально составленная из четырёх дорийских общин, но затем включившая в свой состав на равных правах спартиатов ещё и ахейскую общину расположенных рядом Амикл. Побыли ахейцами, и хватит с вас, теперь будете дорийцами, как и мы, потому как полис — дорийский. Есть у вас вопросы, жалобы, возражения против спартанского гражданства? Ну, вот и славненько, договорились. И уже к началу Мессенских войн вступили в них как один народ. Им-то, конечно, было легче — и те греки, и эти. Одни и те же боги, один и тот же язык — ну, разные диалекты, но понятные всем. И обычаи схожие. Ну так и времени ведь потребовалось с гулькин хрен. Тут, правда, есть ещё версия, что и сами дорийцы по пути в Пелопоннес ахейской массовкой обрасти успели, потому как археология в дорийских областях Греции до и после их вторжения не фиксирует заметной смены населения и культуры. Ну, не той, конечно, подражающей во многом минойскому Криту рафинированной культуры Микен и иже с ними, та рухнула и до прихода дорийцев, а той, которая как была у ахейских трудящихся масс при Микенах, так и осталась при дорийцах. С их приходом — никаких принципиальных и заметных для археолога этнокультурных изменений.

На Крите с этим, конечно, сложнее, потому как коренные критяне — ни разу не греки и вообще не индоевропейцы. У той же Пасифаи коринфский выговор поставлен в Школе безукоризненный, и когда говорит спокойно, следя за языком, только внешность в ней этеокритянку и выдаёт, но когда о чём-то волнующем её заговорит — сама не замечает, как сбивается на местный акцент. Для её соплеменников, в Коринфе не обучавшихся, он и вовсе обычен и выражен ярче, а попадались и говорящие на ломаном греческом. И это по её словам тоже не предел — есть и вовсе на греческом не говорящие, потому как не нужен он им в родной общине, в которой все говорят на родном минойском языке. А под стать языковой разнице и разница в народных обычаях и культуре. И конечно, ассимиляция для настолько разных народов затруднена, но ведь и прошло же добрых полтысячелетия, так что будь исходная политика дорийских полисов другой, на ассимиляцию нацеленной как можно скорейшую, перемешались и слились бы в один народ давным давно.

А потом гетера, как и обещала, организовала нам и смотрины двух девчонок — ага, полноценные, со знанием дела. Прямо там, среди зрителей игровой площадки вместе с их мамашами их перехватила, переговорила с мамашами на их языке и вместе с нами их и девок повела на небольшой уединённый пляжик между скал. Подавая пример, Пасифая разделась сама, сняв даже бижутерию, и не просто разделась, а с апломбом, устроив чуть ли не показательный стриптиз. Мамаши девок завозмущались, о чём-то недовольно с ней затараторили по-минойски, едва до ругани не дошло. Тогда она попросила точно так же и наших гетер разоблачиться, а сама пошла в воду, устроив показушное купание — конечно, тоже с наглядной демонстрацией своих достоинств. Оттуда продолжила перепалку с явно шокированными мамашами девок, затем попросила наших гетер раздеть ещё и служанок, что девчонки исполнили без особой охоты и жутко стесняясь — ведь на глазах у мужиков, да ещё и чужеземцев, всё это происходило. И даже после этого Пасифае пришлось целую речь соплеменницам толкнуть, на грани истерики и с такой жестикуляцией, что Хренио в кулак прыснул, а за ним и мы с Володей, настолько это старые итальянские кинокомедии напоминало. Но наконец она мамаш убедила, и те с недовольными гримасами таки велели своим дочуркам раздеться. О танце осы тут речи не шло, и так-то в краску девок вогнали.

Долго мы их, конечно, не конфузили, а оглядев и заценив, дали знак одеваться. После этого только обсудили их внешние данные меж собой по-турдетански, дабы и этим их не смущать. Первый сорт будут, если не высший, насколько можно судить по их пока ещё не совсем складным фигурам. А гетера объяснила нам, что препирались с мамашами не из-за самого раздевания — и предупреждала их заранее, и понятно же, почему на пляже. Да и из рыбацких они семей, и зацепившийся за камень край сети высвободить надо, и за оброненной в воду снастью нырнуть, и не будешь же этого в одёжке делать, и раздеться в присутствии мужиков-односельчан, если это по делу, не проблема. Но она-то ведь от них хотела, чтобы и они в лучшем виде себя продемонстрировали, ради чего и личный пример в этом им показала, а это ведь уже другое дело. Строгие в этом плане нравы у её народа, и её саму не только за самую непристойную сторону её ремесла осуждают, но и за внешнее бесстыдство её профессии. Парадокс на фоне традиционных нарядов жриц с их открытым верхом и наготы участниц тавромахий? Но таковы уж старые обычаи коренных критян.

Потом она снова о чём-то говорила с мамашами девчонок, отчего те морщились и ворчали, но сдались. Обернувшись затем к нам, Пасифая попросила, чтобы все мужики отошли за скалу и не выглядывали оттуда, пока им не скажут, что уже можно, а гетер и их служанок — ага, всё ещё раздетых — наоборот, остаться. Мы успели выкурить за скалой по сигарилле, когда служанка Отсанды, уже одетая, пригласила нас всех вернуться обратно на пляж. Мамаши девок хмурились, вполне догадываясь, что обсуждается на незнакомом им языке, а наши испанки докладывали нам свою оценку ихних статей — и фигуристые, и длинноногие, и превосходно сохранившиеся для их возраста, образа жизни и количества рождённых ими детей. А что и мордашки симпатичные, и волосы роскошные, это ведь и по одетым было видно прекрасно. Первосортная порода, короче, а что яблоко от яблони далеко не падает, в античном мире никому разжёвывать не нужно.

После этого, дабы не смущать больше воспитанных в своих строгих правилах критянок, оделись и гетеры. Показ внешних статей закончен, стати одобрены, теперь дело за вполне благопристойным собеседованием. С ним, правда, нам пришлось преодолевать языковые трудности. Даже лучше всех их владевшая греческим девчонка говорила на нём медленно, подбирая слова, у второй греческий был ещё и ломаный, и не лучше обстояло с ним дело у обеих мамаш. Утомившись подсказывать им слова, а нам пояснять, Пасифая предложила им говорить на родном минойском, а она послужит переводчицей. Так дело пошло и живее, и конструктивнее. Зная одинаково хорошо и их жизнь, и античных греков, гетера и переводила не дословно, а точнее по смыслу, с учётом хоть и не высказанного, но подразумеваемого говорящим контекста. В нём ведь нередко добрая половина смысла и содержится, для знающих контекст самоочевидная и слов не требующая. А кто не в курсе контекста или не всё в нём понимает, тот и в сказанном поймёт в лучшем случае не совсем то, что ему хотели сказать.

У одной из девчонок — хрестоматийнейший с учётом услышанного нами ранее от гетеры случай. Участница тавромахий, как раз честно отбывшая положенный год. Отец погиб на чужбине в наёмниках, а жених, прыгавший через быка уже сверхсрочно, то бишь второгодник, погиб на очередной игре за месяц до окончания года. Те два парня из её же команды, любой из которых её устроил бы, своих невест имеют и от них не откажутся, а парень постарше, за которого она тоже охотно пошла бы, хоть он и не из бычьих игроков, нанялся в отряд Суса, отправившийся служить к Персею в Македонию. Одним годом там не обойдётся, года два, а то и три, если не все четыре, и вернётся ли ещё? Она бы ждала и четыре года, но нет же уверенности, что не напрасно, да и времени этого у неё нет. С ним не было ни помолвки, ни даже сговора, он и в Македонии жениться может запросто, если не погибнет, и в Кноссе на обратном пути, привезя домой жену оттуда. На него даже и не сошлёшься, обосновывая отказ очередным сватам. Кто ей не по вкусу, она пока отшивает, имеет право, но до каких пор отшивать? Где он, тот, который пришёлся бы по вкусу, но не имел бы ещё невесты? Нет таких на примете. Женихи в дефиците, хороших разбирают, за плохого не хочется, но все предложения — как раз из таких. В жрицы взяли бы, но в жрицы не хочется, и в гетеры тоже не хочется, хоть Пасифая и могла бы с этим помочь, а хочется простого семейного счастья, но с кем? А община ведь начинает давить — право выбора ты имеешь, ну так и выбирай же лучшего из имеющихся, а не жди сказочного героя, которого боги вовсе не обязаны послать специально для тебя. И что делать, если никто не по вкусу? От себя гетера добавила, что из отвергнутых девчонкой женихов двоих она бы на её месте не отвергла, и как община её капризов не понимает, так и она сама не поняла бы, если бы не знала об одной стране на западе, где все, как ей кажется, такие же чокнутые. Разве нет? А почему же тогда только такие оттуда и приезжают?

Вторая по мнению Пасифаи тоже чокнутая, но её ситуёвину ей понять легче. Ей и труднее, чем той. Та хотя бы год отпрыгалась и право выбора получила, а эта отсеялась после второго посвящения, когда ещё можно. Поняла, что не её это. Отец не вернулся из пиратского набега, а жених с чужой войны. Много девок сейчас в таком же положении, а женихов мало, а она как отсеявшаяся с тавромахий и не престижна как невеста, и права на выбор не заслужила. Жених новый нашёлся, поскольку красавица, но так себе, и она на её месте тоже фыркнула бы, но кто её спросит? Пока на её счастье дориец один, разбогатев в пиратских набегах и сдружившись в них с этеокритянами, тоже глаз на неё положил, но у греков ведь как? Женщине прилично появиться на улице не тогда, когда спросят, чья она жена, а тогда, когда спросят, чья она мать. Вышла замуж — сиди безвылазно в гинекее и не позорь мужа, а не хочешь — не иди замуж, а подавайся в гулящие. В гетеры она подалась бы от такой беды, но кто в Коринфе возиться с ней будет, когда она по-гречески говорит с трудом? И куда ей тогда пойти? В порны?

Ну, не в портовые, конечно, и не в уличные, для этого она слишком хороша, уж её-то и сама Пасифая охотно взяла бы к себе в помощницы, но с годами это всё равно путь в хоть и элитные, но порны, а для порядочной пока ещё девчонки это разве вариант? Было бы неплохо к балаганщикам в Кносс, но там конкуренция, свои не все пристроены, так что тоже едва ли возьмут, а в беду в чужом городе красивой девчонке вляпаться разве долго? Пока балансирует между этими двумя женихами, плохим из соплеменников и дорийцем, делая вид, будто колеблется, кого из них предпочесть, и уже это для неё немалая удача, но до каких пор? Пока община входит в положение, но время идёт, оба торопят с ответом, а законного права на капризы у неё нет. Надавит на её мать община, и придётся выбирать.

Уяснив в общих чертах, как девки докатились до такой жизни, мы приступили к их тестированию. Для начала поспрашивали от их отцах, о братьях с сёстрами, а заодно и вперемешку с этими вопросами и на зрение тестировали, и на слух — этим, въехав в суть задачи, занялась Пасифая. Позадавали вопросы на эрудицию, но проверяли не её — какая эрудиция у деревенских по сути дела девчонок? Засекали их реакцию на трудные для них вопросы, по которой можно косвенно судить и о примативности. Мало ли, какими гетере они показались? Сходство поведения с теми нашими испанками, с которыми она училась, ей же самой и оцениваемое — это ведь ещё не показатель. А вот реакция на неожиданный вопрос, да сведения о родне, да впечатления наших, включая гетер и нас самих — это уже понадёжнее. Когда кончились вопросы о родне, мы начали тестировать их до кучи и на сообразительность. Это знания от обучения зависят, и кого им не учили, у того их и нет, а соображалка — это от природы, и именно ей умный отличается от дурака. К сожалению, сама по себе низкая примативность ума ещё не гарантирует, хоть и способствует ему при равных прочих. А мы разве равные прочие выясняем? Мы выясняем как раз неравные. И дуры нам тоже не нужны. Своих больше, чем хотелось бы, и хотя бы часть их умными из других народов заменить — и то хлеб. А параллельно и вперемешку спрашивали об их или родни болячках, включая заразные. На ловкость и вестибулярный аппарат проверять их смысла не было. Это сделали за нас и сами критяне, когда отбирали их на тавромахию. То, что устроило их, нас устраивает и подавно. Но Пасифве объяснили этот момент, дабы не подумала, что нам этот фактор безразличен. Она оговорилась ранее, что есть и ещё девки на примете, но она понимает, что всех мы всё равно взять не сможем, раз специально не готовились, а эти две — лучшие, и им — нужнее.

Последние вопросы мы задавали уже чисто для порядка, прекрасно понимая, что с удовольствием берём обеих. Жаль, стары для нашей оссонобской школы, даже для её ускоренного потока. Шмакодявок бы мелких туда из таких семей, но кто же их отдаст? Для мелких шмакодявок у них и своей пацанвы в достатке, ещё не выросшей и нигде не сгинувшей почём зря. Отдадут только вот таких, которых на оставшихся у них после всех потерь женихов большой переизбыток. Со скрипом, конечно, но — отдадут, дабы снизить остроту конкуренции для оставшихся, если будут уверены, что мы не обидим увезённых. Но это решаемо. Пасифая, и та в охренении от нашей проверки девок на пригодность, а уж в каком охренении их мамаши! Но при этом и спокойнее — ага, въехали, что ни в рабыни, ни в бордельные шлюхи, ни в наложницы так никто их дочурок отбирать не стал бы. Так отбирают только в производительницы будущей элитной человеческой породы. Это, надо думать, и основняки ихние просекут, когда мамаши девок им доложат.

Поговорили мы с ними и об отличиях нашего социума от привычного им. Ну, о тех, о которых можно говорить с посторонними. Коснулись и того, что у нас мозги народу компостировать стараются в меру, не снося крышу и не вгоняя в неадекват. Их участники тавромахий — это же цвет их народа. Разумно ли жертвовать им даже во славу богов? Если богам не безразлична судьба чтущего их народа, могут ли им быть угодны такие жертвы? Хрен знает, какие там ассоциации перемкнуло при этом в мозгах у Пасифаи, но взвилась она, как наскипидаренная. И понесла пургу об отваге, о благочестии, о священном долге перед богами и наследием великих предков, а главное — перед своим народом. Забыла уже благополучно, как сама же объясняла нам и вполне рациональные причины благочестия их молодёжи, опасного для многих и самоубийственного для некоторых. Начала она ещё более-менее спокойно и с фирменным коринфским выговором, даже своими словами, но вскоре, накрутив сама себя, повысила тон и сбилась на акцент и на штампы пропаганды, зажестикулировала, а там уже, войдя в раж, орать начала во весь голос, едва ли заметив, что перешла уже на родной минойский. Млять, ну что твой фюрер орёт с трибуны перед партайгеноссен! У нашего молодняка ассоциации, конечно, уже другие — с коринфскими, да с афинскими демагогами. Мы, естественно, ни бельмеса не понимаем по-минойски, а видим только накал ейного истероидного пафоса, от которого на автопилоте уплотняем защиту эфирки и с трудом сдерживая позывы автопилота напялить на ораторшу трубу.

В общем, мозги у этих древних народов засраны пропагандой капитально. И не официоз же давно, а просто фанатизм ностальгантов по временам оным. Каким же тогда был официоз тех времён оных? Эталон тут, скорее всего, фараоновский Гребипет, но уж очень похоже, что и минойский Крит в этом отношении не сильно от него отставал.

Но много ли от этого толку? Покуда за пропагандой административный ресурс, попробуй-ка не продемонстрируй лояльности ему! Ну так и цена же той лояльности — ага, соответствующая. Последние династии фараонов того же Гребипта — сплошь иноземные. Перед ассирийским завоеванием, например, правили вообще нубийцы, а массам, ко всем им лояльным одинаково, по всей видимости, было вообще похрен, кто на текущий момент у власти. Сами меж собой разбирайтесь, только с нас лишнего не дерите, да мозги гребите нам поменьше. Так же и персам потом слились, когда те пришли. Крит и сам меньше того Гребипта, и запас прочности соответствующий. Он и рухнул раньше, но схожим образом — через стадию власти ахейцев, приход которых как-то не вызвал массовой борьбы против них. Настозвиздили вы все там в своём Кноссе, ну вас на хрен, мозгогрёбов! Потом — да, и ностальганты появились, тупо повторяющие зады прежнего официоза и ни хрена нового предложить не способные. В Гребипте пару раз даже успех имели, но кратковременный, потому как и настозвиздить массам снова успевали быстро. Последнюю попытку, больше балаганную, чем всерьёз, мы с Хренио и сами наблюдали в Дельте. Я ведь рассказывал о тех событиях? А на Крите местных ностальгантов не хватило и на это, и уже понятно, что и хрен хватит. Ну так и какой тогда смысл? Сама же эта пламенная агитахтерша Пасифая Алларийская, этеокритянка по происхождению, но греческая гетера по профессии, являет собой нагляднейший пример всей тупиковости этой ностальгии по временам оным.

Настроив энергетику на самый оптимальный режим защиты от всех выплесков её бьющих через край эмоций, мы переглянулись, покивали головами, поухмылялись, и я резко блокировал её подключку к эгрегору. Киваю нашим, и мы начинаем ей дурашливо аплодировать. Даже критянки, обе девки, и их мамаши, просекают, что что-то не так, а мы уж хохочем, и наш молодняк хохочет, и гетеры, и даже их служанки. До критянок и трети юмора не дошло, но то, что ихняя ораторша, распалившись до полной утраты всякой связи с реальностью, вещает нам на языке, которого мы не знаем и знать не можем, доходит уже и до них. Первыми присоединились к нашему хохоту девки, а за ними и их мамаши. Это и сбило агитахтершу с панталыку окончательно. Замялась, захлопала глазами, спохватилась, въехала, осознала — и расхохоталась сама. После чего сказала, что вот как раз поэтому-то и не набирают к себе испанцы таких, как она. Медленно и простыми словами, чтобы было понятно критянкам, но по-гречески, чтобы было понятно и нашим. А Волний добавил, что как раз вот о таком выносе мозгов и начинался этот разговор, и знаками ещё показал для наглядности. Есть это, конечно, и у нас, совсем уж без этого нигде не обходятся, но у нас этого намного меньше, потому как не в почёте. И снова девки рассмеялись, и видно уже, что не боятся, а сами к нашим хотят. Языковый барьер никуда не исчез, как и этнический, но ментальное взаимопонимание схожих характеров — вот оно, уже наметилось. Мамаши тоже заулыбались, но задумчивее. Поняли же и контекст. У греков стервозная баба разве проблема? Дал муж по шее, она и заткнулась. Не берут стерв там, где с бабой считаться принято больше, чем у греков. Ну так и что тогда теряют их дочурки на такой чужбине?

В последующие дни мы порешали вопрос с отпуском отобранных девок замуж за бугор и с основняками критских общин. С большой неохотой, конечно, те соглашались, но куда тут денешься, когда и сами девки хотят, и мамаши ихние согласны, и женихов же дефицитных для оставшихся невест больше остаётся? Проблема ведь для критских общин серьёзная. И хотя в античном мире не кобыле легче, когда баба с возу, а ишаку или паре волов, сильно ли от этого меняется суть? Вопрос же не только по этим двум решался, а и на перспективу. У них шмакодявки подрастают, для которых хоть и есть пока женихи, но тоже не всем гарантированы, потому как тоже часть погибнет в наёмниках или пиратах. И кому тогда тех, для которых женихов не хватит? Если не на произвол судьбы, а в хорошие руки, то почему бы и нет? Обидно то, что лучших забираем, а не тот третий сорт, который они и сами с удовольствием бы нам сбагрили, но с другой стороны, за их судьбу меньше и тревоги — не пропадут такие и у нас. Разъяснили мы критским основнякам и отработанный на той же Сардинии механизм обратной связи с письмами под диктовку на их языке. А в их случае даже нашему чтецу доверяться не нужно, потому как на греческие буквы у них найдутся и свои чтецы. Цензура у нас, конечно, есть — некая Мелея Кидонская, их языком владеющая, да только личные жалобы на личную же жизнь, не выдающие никаких наших государственных тайн, в подцензурные темы не входят. Что у нас на их взгляд хорошо, а что плохо, пусть пишут, к нам будут вербоваться те, кого наша жизнь устраивает, то бишь те, которые нам как раз и нужны.

Других девок, о которых говорила Пасифая, тоже посмотрели и потестировали. Это увезти всех мы на этот раз не могли, но взять на карандаш для будущей оказии могли вполне. Карфагенский вербовщик сам едва ли время выкроит, но за уже отобранными он найдёт кого послать. Из пяти двух забраковали, объяснив гетере причины браковки, зато трёх других одобрили. Подождать они могут, из Карфагена не так долго, а на следующий год будет уже отдельный вербовщик и для Крита. Раз уж наметился такой источник, дело того стоит. Говорили нам и о других, но не было уже времени их смотреть — судно долго ждать не будет, а нового подходящего дождёшься нескоро. Мы из Коринфа в Афины хрен нашли подходящее, потому как мало больших, и все их рейсы загодя расписаны. А время беспокойное, и разделяться стрёмно, а тут ещё и бабы, которым и удобства какие-никакие вынь и положь. И в Афинах ещё две добавились, а теперь вот ещё две и в Фаласарне. Да и Эолай к набегу на побережье Пелопоннеса готовится, и сейчас он ещё может послать пару гемиолий со своими хулиганами для нашего сопровождения, а через неделю все его люди и все корабли будут нужны ему самому.

— Пасифая эта, которая Алларийская — баба, конечно, сложная и своеобразная, — охарактеризовал её Волний после того, как пообщался с ней поближе с парочкой ночёвок, — Не дура, мозги и в башке тоже на месте, но с её обезьянистой натурой подолгу её такую выдерживать невозможно. В том, что не её конёк, такая же кошёлка, как и все гречанки — Эрлия, к тебе это не относится, — та улыбнулась, — Но о тавромахии, о своём Крите и об его великом прошлом может говорить хоть часами, если на какую-нибудь больную мозоль ей ненароком не наступишь.

— А ты не наступай на больные, а наступай на здоровые! — посоветовала Отсанда под хохот подруг, — Мы год среди таких выдержали, и она ещё не самый тяжёлый случай.

— Да я догадываюсь. Но как тут не наступить, когда у неё эти больные мозоли на каждом шагу? Вы же историю Тартесса с нашей школотой изучали? Хотя — да, вам же не Миликон уже её читал, а Рузир. Ну, официоз тот же самый, а ведь прикинь, если Тартесс был весь из себя такой, что лучше не бывает, а Гадес и Карфаген такие бяки и буки, как их велено считать, так какого же тогда рожна вашей дыркой накрылись не они, а прекрасный и замечательный Тартесс? Рузиру — да, такие вопросы задавать не рекомендуется. Ремду, моему младшему брату, он как раз за них и вывел посредственно. А нам Миликон читал и тоже морщился, но ему такого рода вопросы задать было можно. Он морщился, а иногда и сопел, но объяснял, как знал сам, и с ним можно было нормально обсудить все недостатки реального Тартесса, а не того официозного, который якобы весь из себя превосходный, но только почему-то рухнул. В моём классе никто не доставал его такими вопросами больше меня, но Миликону это не помешало поставить мне отлично.

— Точно, девчата, — поддержал Артар, — Мой класс следующий был, и со мной та же самая история вышла. Но нам он уже и читал этот курс с учётом того, что наслышаны и спросим ведь, не постесняемся.

— Повезло вам, мужики! — не без зависти проговорила Симана.

— Крупно повезло, девчата, — подтвердил мой наследник, — И вот теперь, после этого — представьте себе. Объясняешь этой Пасифае, что не с чего рушиться государству, в котором всё нормально и по уму. Пока объясняешь на примере нашего Тартесса, она всё понимает. Когда объясняешь на знакомых ей греческих примерах вроде Спарты, понимает всё, и многое с ней можно обсудить, и сама ещё немало интересных моментов подскажет. Но никто из вас не пробовал спросить её, отчего рухнул минойский Крит?

— Ты рискнул? — обомлела Дахия, — И каков был результат?

— Жив остался, как видишь. Но какую истерику она способна закатить, вы все и сами видели тогда, на пляже, — все наши грохнули от хохота.

— Но в постели хороша? — спросил Артар, — По этой части таких стерв хвалят!

— По этой части — да, при равных прочих стерва вне конкуренции. Но в жизни и прочие не равны, и баба не по одной только этой части, а в общем и целом наши — лучше в десять раз, — Волний приобнял за талии Отсанду и Эрлию.

Служанки гетер захихикали, когда им перевели с турдетанского на греческий, а когда Гелика, служанка Эрлии, пояснила критянкам, что её хозяйка сама среди наших ещё месяц назад не числилась, захихикали и они…

11. Кирена

— Это уже сделано, дядя Максим, — ухмыльнулся Миркан, перехватив мой взгляд на растение сильфия со зрелыми и готовыми к сбору семенами, — Если ещё и не прибыли в Карфаген, то в пути. Хоть и не понимаю я, зачем деду очередная попытка сделать то, чего никто ещё не смог сделать успешно, но он поручил — я исполнил. Не так дорого обошлись эти пять амфор отборных семян по маленькой горсти с множества разных растений, чтобы переживать о пущенных на ветер деньгах.

— Несмотря на стражу? — я кивнул в сторону киренских служивых, охранявших главное богатство своего полиса, — Эту страну определённо погубит коррупция.

— Да, в порту пришлось подмазать таможенников, чтобы те не слишком усердно сверяли количество амфор с семенами с количеством купленных официально, а здесь мы с тобой можем хоть сейчас собрать по горсти семян, и никто не скажет нам за них ни слова. Все знают, что за столетия никому ещё не удалось развести сильфий вне Киренаики. Если набирать корзину или мешок — это, конечно, другое дело. Партия контрабандного товара мимо таможни и казны полиса. А горсть — скучающая стража даже подскажет тебе и сама, какие семена самые лучшие. Тем более не станет она следить за казёнными сборщиками, все ли горсти собранных ими семян попали в корзину. Пара драхм самому работнику, да десяток их бригадиру, и хорошая горстка отборных семян окажется в отдельном кошельке у каждого. А стража — она смотрит больше за тем, чтобы живность вроде коз не объедала молодых растений, а особенно сочных цветущих во время их цветения. От одних только коз Кирена теряет больше сильфия, чем от всех контрабандистов, вместе взятых. Видел бы ты только, что здесь творится в самый разгар сезона цветения!

Сейчас, конечно, не то. Есть уже обобранные и засыхающие растения, есть те, до которых ещё не добрались сборщики, а преобладает молодая поросль.

— И всё-таки, неужели дед на что-то надеется в таком деле, где потерпел неудачу даже сам Магон Агроном?

— Откуда же мне знать, Миркан? Может быть, досточтимый узнал что-то такое, о чём не догадывались его предшественники и не знают сами киренцы. А может быть, он и не надеется на успех, а просто проверяет, насколько умело и добросовестно ты можешь исполнить пускай в данном случае и бесполезное, но непростое и ответственное задание.

Сын Мириам от первого брака рос довольно обезьянистым пацаном. И мамаша, пока не остепенилась, была оторва ещё та, и муженёк покойный, надо думать, был вполне ей под стать, так что не в кого было пацану низкопримативным пойти. Спасибо хоть и на том, что не совсем уж бабуин, а среднепримативный, как и подавляющее большинство так называемых хомо сапиенсов. Такие обычно остепеняются с возрастом, хоть и обезьяныши обезьянышами в детстве. Но конечно, ни о какой полной форме допуска для него не могло быть и речи. Знает то, что ему положено знать по роду порученной ему деятельности. Для него табак и кока, которые он продаёт в Кирене напрямую египетским жрецам Анубиса, и это их дело, как они улаживают трения с Птолемеем Очередным и его таможней, идут из Карфагена. Возможно, и наслышан, что в Карфаген они попадают откуда-то с запада, как и деликатесы, а теперь вот ещё и индийские ништяки, но и только. Большего и Мириам не знает, потому как не положено ей. Если и догадывается, что мы имеем к этому некоторое отношение, то догадок, как говорится, к делу не подошьёшь, а официально испанские мы, и если плаваем куда за пределами Лужи, то и недалеко, и ненадолго, а сугубо по местным делам. Не были, не участвовали, не привлекались, короче.

Здесь же он вполне на своём месте. Ну, не засунет же Арунтий родного внука, пускай и не самого лучшего, совсем уж под шконку, верно? А Кирена — одно из ключевых мест на торговом маршруте с Египтом, достаточно важное, поскольку здесь окончательно сбывается заокеанский товар и выручаются драгметаллы за него, а это и ответственность, и престиж, но не столь секретное, чтобы требовать высшей формы допуска. А значит, оно и низкой примативности не требует. Для блатного, но вполне среднестатистического по своим характеру и способностям — в самый раз. Невесту ему Арунтий из числа именитых самую низкопримативную организовал, даже жаль было, что к нам не уехала, но опять же, какого-никакого, а всё-таки внука он не обделит. Сам не таков, как хотелось бы, но детям есть в кого получше пойти, а значит, и шансы на это у них имеются вполне реальные. А не в ближайшем поколении, так в следующем. Там и блата уже будет поменьше, и неудачные угодят таки под шконку, а удачным — добро пожаловать в анклав. Хоть и финик фиником как есть самый натуральный, и потомство его будет финиками, но у нас есть и финики, и если человек подходящим окажется, то это не препятствие.

— А почему, кстати, все их патрули пешие? — я обратил внимание на отсутствие конной стражи, хотя и местность для конных удобнее, и славится Кирена своей конницей.

— Так ведь и лошади же сильфий объесть могут не хуже коз, — пояснил Миркан, — Ещё охотнее его объедают ослы, и поэтому собранный товарный сильфий не грузится ни на ослов, ни на мулов, а уносится людьми. А в старину, говорят, здесь водились и местные полосатые лошади, большие и свирепые, так с ними вообще никакого сладу не было, пока их всех не истребили.

— Совсем истребили или где-то ещё остались?

— Иногда забредают откуда-то с юга, но редко и мало, хвала богам. Они же ещё и кобыл отбивают и уводят из табунов, так что им не рады и коневоды. Ни греки не любят их, ни ливийцы, ни гараманты. У одного здешнего богатея есть пара прирученных для его колесницы, я пару раз видел, как он катался на них. Говорят, гарамантам заказал поймать двух жеребят посмирнее, и когда ему их пригнали, то сам их дрессировал. Ещё говорят, он для киренской конницы советовал такими же обзавестись, даже на собрание граждан этот вопрос выносил, но его осмеяли. Так-то лошадь и большая, и сильная, а что злее обычной, это для боевого коня разве недостаток? Но где же их столько взять, не таких злых, чтобы можно было их приручить? Это же не пара и не десяток, это же сотни таких нужны!

— А десяток таких эти гараманты могут отловить?

— Десяток — наверное, могут. Может, и пару десятков поймали бы, просто им их никто не заказывает. Куда и кому они нужны, эти один иди два десятка?

— Ну, ты всё-таки поспрашивай. Здесь у гарамантов десяток, у нумидийцев ещё десяток, у мавров ещё десяток или два — за несколько лет не так уж и мало наберётся. Сам же говоришь, боевые кони из них вышли бы неплохие. Мы о торговых факториях думаем на мавританском берегу Моря Мрака, а там поюжнее такой слепень водится, что обычные лошади от его укуса дохнут, да и другие местные болезни переносят плохо. А полосатая лошадь не боится ни этого южного слепня, ни этих болезней. Там такая пригодилась бы.

Я ведь упоминал уже, что в Северной Африке водится не та мелкая Бурчеллова зёбра, которая для нашего современного мира обычной считается, а зёбра Греви с узкими полосами и самая крупная из всех? Всем зёбрам зёбра, и для античной Северной Африки обычна как раз она. Она крупнее даже нашего тарпана, который большинству домашних античных лошадей в размерах уж всяко не уступит, потому как по современным меркам пони они почти все. Ну, если нисейца, да фриза с им подобными за скобки вынести. Мы с селекцией мучаемся, домашних испанских лошадей и тарпанов покрупнее отбирая, а тут зёбра для Африки вполне достойной величины уже готовая, только посмирнее отобрать. Квагга южноафриканская мелкая, с Бурчеллову величиной, а капская горная ещё мельче. Хрен ли это за лошади для африканских колоний? Вот зёбра Греви — в самый раз.

Перебросить их на Капщину геморрой будет ещё тот, это же только морем, и до хрена их туда дважды через Атлантику хрен доставишь, но их до хрена в ближайшие годы и хрен раздобудешь, а на Капщине ведь можно и схитрожопить. Квагг-кобыл колонисты там наловят уж всяко поболе, а зёбр Греви жеребцов-производителей туда закинем, дабы тем кваггам жеребят-полукровок настрогали, из которых колонисты будут отбирать самых крупных для дальнейшего разведения. Ну, будут у них на жопе полосы пошире, нам хрен с ними, с полосами, для нас размер имеет значение. Нам там лошадь африканская нужна, а не ишак. Ишак и нормальный домашний ни муха того зловредного не боится, ни хворей, а доставить его туда при его размерах проще, и имеется он там уже. Первая тягловая сила за океаном, если людей не считать, попадающая туда уже начиная с первого же рейса. Давно уже достаточно на Капщине своих ишаков для местного разведения, а вот лошадей мало, и не те они там, на которых и по жарким тропикам с тем зловредным мухом покатаешься.

Но та лошадь, которая не боится того муха — это на перспективу, а нам здесь и сейчас другой мух был бы на порядок интереснее — не зловредный, а наоборот, полезный, тутошний сильфий опыляющий. К сожалению, не сезон уже его изучать, прогребали сезон цветения сильфия, и теперь только на будущий год. Это семенами его Миркана озадачить тестю было недолго, от нас письмо получил, да ему отписал, а энтомолога безработного и в Карфагене не сходу найдёшь по причине малой распространённости этой профессии в античном мире. Время-то есть, сильфий-то далеко не с первого года цветёт и в опылителе нуждается, но на перспективу нужен евонный мух. Искусственное опыление нам религия тоже не запрещает, но это геморройнее. Это не с верёвкой натянутой по полю пройти, как с густой растительностью делается. Сильфий тесноты не любит, отчего и не заладилось с его культивацией и у самих киренцев. С ним это только врукопашную возможно, да ещё и ценой потери половины цветков, а значит, и будущих семян, которые тоже ценный товар. Спасать таким манером тот сильфий от вымирания можно, но для прибыльного товарного хозяйства нужен мух. И найти его должен иностранный шпиен, для которого киренцы не родня и не соотечественники, потому как палево нам с этим тоже никчему. Монополия на будущее нам нужна, потому как не навечно этот бизнес с табаком и кокой. В Гребипте это бальзамирование покойников — удовольствие дорогое, и это тоже сыграет не последнюю роль в его христианизации. А не Распятый, так любой другой, лишь бы проповедовал хотя бы примерно то же самое. Лишившись прихожан и их приношений, обнищают храмы, и кто тогда станет покупать дорогие заокеанские снадобья? А развратничать не перестанут и со сменой религии, основной инстинкт как-никак, так что монополия на единственный в античном мире надёжный контрацептив, а заодно и хороший афродизиак, компенсирует потерю доходов от накрывшегося звиздой… тьфу, крестом старого бизнеса.

Поэтому и никчему нам палево. Не знают античные мудрецы с агрономами об опылении растительности, в том числе и насекомыми-нектароедами, ну так и пущай себе не знают и дальше. Меньше знаешь — лучше спится. Аристотель вообще насчитал восемь ног у мухи, и ничего, античную науку это вполне устроило. Точно так же и мух, тусящий на цветущем сильфии, для античных мудрецов просто кормится на нём, эдакий паразит, на хрен растению не нужный, просто деться ему от него некуда. Но раз не пожирает его и ценному товару образовываться не мешает, то и хрен с ним, пусть тусит. Вот в таком духе и карфагенского энтомолога надо инструктировать — выяснить, что за мух самый главный паразит на сильфии, его образ жизни, как он ухитряется прокормиться вне сезона и на чём именно, но это так, для полноты картины, а главное — точно ли он не причиняет растению сильфия существенного вреда. Вот это он и запомнит, и если даже проболтается, то и хрен с ним. Ни разу не страшно. Попытки развести сильфий вне Киренаики велись, ведутся и будут вестись, и чем дефицитнее и дороже он будет становиться, тем настойчивее будут эти попытки, но их результат так и продолжит разочаровывать. Очередная неудача тестя в Карфагене никого не удивит, а если и свяжут её с разведкой энтомолога, то убедятся, что направление мысли — тупиковое. Ага, по результату. Практика — критерий истины. Берёг же карфагенмкий олигарх свои посадки сильфия от насекомых, дабы они их не истощали? Ещё как берёг! Ну и что, сильно помогло это ему? То-то же! Сами боги хранят монополию Кирены на этот ценнейший и нужный всем товар!

Потом истребят сильфий в Киренаике и сами себе злобными буратинами будут, потому как персидская вонючка, асафетида которая — хреновая ему замена. Только деться будет некуда, потому как основной инстинкт такие пустяки не гребут. Не изменит этого и христианство. Ну, разгонят попы с толпами фанатиков языческие античные оргии, чисто внешнюю благопристойность наведут, а хрен ли толку? Тем более, сами же будут учить, что страшен не сам грех, всё мы грешны, а страшно отсутствие покаяния. А значит — что? Правильно, не согрешишь — не покаешься, а не покаешься — не спасёшься. Очевидно же? Этим элита и в благочестивой Византии будет руководствоваться по жизни — внешне все укутанные, сама благопристойность, а втихаря далеко ли от языческого Рима уйдут? Ты, главное, каяться в грехах не забывай, а если ещё и не палишься на них перед трудящимися массами и не мешаешь этим попам благочестие им проповедовать, то вообще молодец. И кто этот урок усвоит, некоторые даже святыми заделаются, кому блата хватит. Вот только хреново будет и очень вредно для бабьего здоровья без настоящего киренского сильфия.

Ну так а мы разве против? Для того и хотим развести этот сильфий где-нибудь у себя, чтобы и самим без него не остаться, когда в Киренаике он кончится, и горю прочих страждущих в Луже помочь, кому это удовольствие по карману окажется. Оно и сейчас не всем по карману, далеко не всем, гетеры греческие могут его себе позволить, большинство порн — уже нет, а дальше только дорожать будет по мере усиления спроса и дефицитности рождённого им предложения. Мы ведь спешить со своим предложением не будем, пока не все свои ещё обеспечены достаточно, а вот когда слопает Нерон Тот Самый на своём пиру последний его стебель, а Плиний Старший панику подымет, что в натуре ведь последний это был, и больше нету, когда схватится имперский римский нобилитет за башку, как тут им теперь дальше жить без сильфия прикажете, когда перейдут вынужденно на суррогаты уже и сами, почувствуют разницу и в полной мере осознают, чего лишились, вот тут-то — и ага, наши нарисуются. Любой ваш каприз, почтеннейшие, за адекватную его ценности сумму ваших денег.

Да, уже не в денариях цена выражается, а в полновесных имперских ауреях, ну так а какой она была незадолго до того, как Нерон последний стебель сильфия слопал и не подавился им, сволочь эдакая? Если у кого-то сохранилась купчая тех лет на тот сильфий с ценой пониже этой — несите. Посмотрим вместе, проверим на подлинность, и если она настоящая, без обмана, то мы отвесим вам за неё указанный в ней вес по указанной в ней цене. Оно того стоит, потому как мы покажем её нашим поставщикам. Как знать, а вдруг усовестим их, и они снизят свою цену до этой, указанной в купчей? Вы думаете, нас самих ихняя грабительская цена в восторг приводит? Мы сами у них отовариваемся, отдавая им свои кровно заработанные непосильным трудом деньги. А уж где эти атланты этот свой сильфий берут, который в самом деле, не соврали, мироеды, ничем не хуже того старого киренского, они ведь разве скажут? Вы бы отдали на их месте ключ от дома, где сундук с деньгами стоит? Где то берут, сволочи, и товар их хорош без дураков, но и дерут они за него дорого. И да, чуть не забыли, семена они только обработанные продают, не взойдут они даже в благословенной Киренаике, гы-гы!

А за два с лишним столетия установившаяся цена настолько привычной станет, что не оспорят её ни Константин, ни Феодосий. Общая-то обстановка во многом от успеха нашей религиозной реформы будет зависеть. Зря, что ли, такой крюк дали, к Керенскому в Афины зарулив, что и предопределило заход и на Крит, и в его родную Кирену? Италию новым концептом охватить — это наша задача-минимум, поскольку этим предопределяется и характер романизации всей римской части Испании. Ну и Карфагенщина, естественно, с Нумидией и Мавританией до кучи. Запад, короче. А вот Восток — дело слишком уж тонкое при этой его азиатчине. В Сирии и Египте эллинизация слабенькая, поверхностная, народ к восточной мистике тяготеет, а Египет, как я уже сказал, ещё и финансово заинтересован религию упростить и удешевить. Там шансы у авраамических религий велики. В большей степени эллинизирована Малая Азия, и в ней многое от самой Греции зависит. Завоюет в ней признание наш концепт, заменит мифы Гомера и Гесиода, оставив их в виде детских сказок для мелюзги, тогда отстоим Грецию, а с ней хотя бы частично и Малую Азию. При успехе и Византия будет вменяемее, то бишь не такой ханжеской, но если не выгорит, то и в худшем случае получаем Византию известного нам реала, ханжескую, но не чуждую ни роскоши, ни чревоугодию, ни загулам налево. Ага, со всеми вытекающими. И даже если церковь будет косо смотреть на все контрацептивы, жизнь есть жизнь, и она диктует своё. И когда нам есть чего предложить, известное и высококачественное, фирма гарантирует, как тут спросу не породить предложения? При восточной коррупции нужный небедным людям товар лазейку себе найдёт. В общем, на стоящее дело Наташка нас настропалила.

А пока греческая Кирена живёт и наслаждается своим нынешним положением, даже не подозревая о проблемах далёкого будущего. Сами киренцы не враги ни себе, ни своим потомкам. Если мало сильфия останется, они добычу уменьшат, дабы дать отдых от перепромысла, как уже делали в прошлом. А кто заставит независимый полис действовать в ущерб своим интересам? Сейчас они, правда, Птолемеям подвластны, но и Птолемеи в разорительном перепромысле своего ништяка тоже ведь не заинтересованы. А попадания под власть покупателя, которому подавай побольше сей секунд, и похрен ему, что будет потом, и хрен этому дураку откажешь — такого кошмара киренцы даже вообразить себе не в состоянии. Никогда ведь такого не было. Кто же режет курицу, несущую золотые яйца?

Нагляднейший пример местного античного мышления — сам Миркан, который курирует здесь дела Тарквиниев уже не первый год. Ну, номинально — понятно ведь, что без присмотра доверенных людей Арунтий внука не оставит. Но в обстановку парень уже въехал и для античного хроноаборигена неплохо понимает, что к чему. Попытку добыть и развести у себя сильфий, не веря в её успех, но дисциплинированно выполняя свою часть работы, он воспринимает вполне традиционно. Перестать переплачивать за этот ценный местный товар самим — это понятно и ежу. Влезть в торговлю сильфием и застолбить за своим товаром как можно большую часть будущих перспективных рынков сбыта — это он тоже прекрасно понимает. Даже просчитывает вполне здраво, какие именно. То, что Рим будет развиваться и богатеть, как и положено крепнущему гегемону Лужи, это очевидно, тяга нобилитета к роскоши и развлечениям тоже наметилась устойчивая, и два плюс два сложить нетрудно. Но что в какой-то не самый прекрасный для киренцев день они могут остаться вообще без сильфия навсегда, и тот, кто сумеет его развести, может стать новым монополистом вместо Кирены — такого он даже представить себе не в состоянии. Живёт здесь и сейчас, наслаждаясь благами текущего момента. Дома семья под присмотром его родни, здесь он сожительствует с роскошной гетерой, а на столе не переводятся дорогие деликатесы, цена которых для него не проблема — ага, включая и засахаренные бананы с ананасами. На Крите они только в Кноссе, но в Кирене они есть, и ему они — по карману.

Его любовница, Астерия Сиракузская, оказалась из одного выпуска с Пасифаей Алларийской. Тоже любит порассуждать о былом величии Сиракуз, особенно во времена Дионисия Старшего, хотя поминает и Гиерона. Мы с Хренио с немалым трудом удержали серьёзные морды лица, когда она о "Сиракузии" вздумала нас просвещать, преувеличивая реальность в чём-то и на порядок. Я ведь упоминал, как мы в нашем давнем гребипетском вояже наблюдали живьём этот античный суперлайнер, подаренный сиракузским тираном Птолемею Тогдашнему? Ну, на порядок-то ейные преувеличения не размеров касались, а роскошной отделки нутра — на самой "Сиракузии" мы побывать не удостоились и ейного нутра не наблюдали, но ведь с эдакой прорвой бронзы, мрамора и драгметаллов, которую нам теперь предлагалось за чистую монету принять, затонул бы на хрен ещё при спуске на воду даже такой монстр. Чисто физически, не касаясь вопроса о финансовой возможности для Гиерона вбухать всю эту роскошь в свою прогулочную яхту-переростка.

В таком же примерно духе она просвещала нас и об оборонительных машинах Архимеда. И опять же — ну, мы понимаем прекрасно, что в александрийским Мусейоне не оригинал и не копия один в один той паровой пушки Архимеда, а уменьшенная модель, но всему же должен быть какой-то разумный предел. То, что она нам описала — хрен с ними, с перевранными бабой-гуманитаршей техническими деталями — даже по массогабариту не могло быть применено по прямому назначению. Хрен поместилось бы это монструозное изделие на стенах и башнях Сиракуз, а если бы даже и впихнули куда-то каким-то чудом, то как прикажете заряжать его с дула и как наводить на плавучие цели? Примерно такого же типа были её описания и прочих архимедовских военных монстров, а когда она назвала цифирь приписываемых им уничтоженных римских кораблей, мы всей компанией лежмя легли от хохота — у Марцелла в его сиракузской операции столько и не было, даже если и все его транспортники к его военным кораблям приплюсовать.

Спасибо хоть, поуравновешеннее критской однокашницы оказалась и истерику не закатила, когда мы всё это ей растолковали. Хоть и надулась обиженно, но в аргументы въехала и за неуважение к светлой памяти великого соотечественника не посчитала. Даже рассмеялась, когда Артар обосновал ей невозможность плавучести слишком уж одарённой ейными словесными щедротами "Сиракузии", на воду, кстати, Архимедом спускавшейся, евонным же законом — ага, тело, впёрнутое в воду, выпирает на свободу с силой выпертой воды телом, впёрнутым туды. Греческий перевод для неё вышел, конечно, нескладным, но слова подобрали такого же просторечно-жаргонного типа, дабы юмор дошёл, а уж то, что наш оригинал ещё и в стихах, она заметила и сама. А отсмеявшись, выпала в осадок, когда Миркан, тоже отсмеявшись, сообразил, для какой мелкой школоты сложена эта шутливая формулировка архимедова закона. Подтверждая его догадку, Отсанда продекламировала им перевод на турдетанский, тоже стихотворно обработанный для наших народных школ.

И в Кирене тоже наслышаны про резвящихся на просторах Эритрейского моря атлантов. Будешь наслышан, когда александрийские греки то и дело жалуются на них. По доходам ведь птолемеевским снижение сбыта восточных товаров бьёт заметно, и хотя это проблемы Египта, Киренаика тоже входит в птолемеевское царство. Ну, самоуправление своё сохраняет, свои законы, свою внутреннюю политику, но всё-таки подвластна Египту. Вот и гадают теперь киренцы, увеличит ли Птолемей Очередной налоги с их полиса. Тут ведь расклад двоякий. С одной стороны власть восточного эллинистического монарха над своими подданными точно так же ничем не ограничена, как и власть традиционного для варваров восточного деспота, и увеличить налоги с любой части своего государства царь имеет полное право. Но с другой стороны, для эллинистического монарха считается очень не комильфо равнять греков с варварами. Варварами эллинистический царь управляет как традиционный восточный деспот, фараон или шах-ин-шах, тиран по греческим понятиям, но это с восточными варварами, рабами по своей природе, а с греками он демократичный и либеральный просвещённый монарх, уважающий все их полисные права и свободы. На него же балканская Греция смотрит, в глазах которой ему никак нельзя выглядеть тираном и деспотом. Международный престиж в эллинистическом мире определяется репутацией прежде всего в балканской Греции, небезучастной к судьбе соплеменников на Востоке. И гадают киренские греки, что возобладает теперь в Птолемее Очередном при сокращении его доходов от восточной торговли — алчность или тщеславие.

А терять киренцам есть чего. Если Александрию за скобки вынести, которая без завоеваний Филиппыча хрен появилась бы, то именно Кирена — самый большой и богатый из греческих городов североафриканского побережья. Иначе с каких шишей отгрохали бы себе такой Акрополь? Может, он и не настолько роскошен, как афинский, ну так киренцы же его полностью на свои кровные строили, а не на взносы добровольно-принудительных союзников, как перикловские Афины. А по своим размерам, да по капитальности построек он тому хвалёному афинскому едва ли уступит. В том, что афинский внушительнее извне смотрится, заслуги афинян нет, им скала внушительнее от природы досталась, а киренцам скромнее, объём же строительных работ киренцы выполнили не меньший, чем афиняне.

Тут и сильфий монопольный, нужный всей цивилизованной Луже, тут и почва плодородная и увлажнённая на халяву под сельхозугодья, тут и пастбища для скота, в том числе и для известных всей Греции киренских лошадей, не раз бравших приз в скачках и колесничных гонках на Олимпийских играх, тут и лес, деловую древесину из которого с руками рвёт тот же Египет. Когда-то и слонопотамы в нём водились, и среди экспортных товаров Кирены поначалу далеко не последнее место занимала слоновая кость. И ведь до сих пор бы экспортировали понемногу, если бы их предкам не изменило то самое чувство меры, которым так любят хвалиться греки. Если бы они ещё и на деле руководствовались им, так цены бы не было хвалёной греческой цивилизации. Естественно, не обходится и без спекуляции прочими африканскими ништяками. Местные-то страусы уже повыбиты всё теми же поборниками греческой умеренности, но их перья и яйца приобретаются за бесценок у ливийцев и перепродаются за настоящую цену на северную сторону Лужи. В общем, было на что предкам нынешних киренцев обустраивать свой город, и есть о чём беспокоиться их угодившим под власть Птолемеев потомкам. И хрен позавидуешь им тут при наличии нашего послезнания.

Юлька говорила, лет через семь конфликт между двумя братцами Птолемеями, Нынешним и Следующим, приведёт к тому, что римский сенат усадит этого Следующего царствовать в Киренаике. Мало того, что царёныш из Александрии, привыкший там быть пупом земли, теперь будет утолять свои тягу к роскоши и восточное властолюбие за счёт одной только Киренаики, так он же окажется ещё и самым сволочным из всех Птолемеев. Позднее, унаследовав от предшественника и Гребипет, такого там нахреновертит, что и с учётом всех преувеличений безобразником будет рекордным. Об его художествах перед тем в Киренаике история умалчивает, но ведь не просто же так, надо думать, Киренаика восстанет против его власти, когда он отправится с войском отжимать у братца Кипр? И подавление восстания, надо думать, крепко киренцам аукнется, а потом ведь, помирая, он ещё и усадит туда отдельным царьком сына то ли от наложницы, то ли от гетеры. Опять, короче, свой собственный царёк с непомерными восточными амбициями. Подробности о нём, правда, история тоже умалчивает, но яблоко-то ведь от яблони далеко не падает? А уже этот, оставшись бездетным, Риму завещает Киренаику незадолго до Спартаковщины.

Но пока-что киренцы и не подозревают обо всех этих ожидающих их и ихних потомков невзгодах, а полагают самым жутким несчастьем, если Птолемей Нынешний им налоги вдруг увеличит. Зажрались они тут, короче, хрен за мясо не считают. Астерия эта, которая Сиракузская, едва въехав, что со жрецами Птолемей собачиться не будет, храмам их торговлю не прижмёт, а то повышение налогов, которое возможно, для бизнеса ейного спонсора просто тьфу, и на неё у него как были деньги, так и будут впредь, успокоилась и даже в башку не берёт все эти животрепещущие для киренцев слухи. Миркан — тем более. Торговля со жрецами Анубиса напрямую, минующая Александрию с её посредничеством птолемеевской казны — строго говоря, контрабанда, но контрабандисты в данном случае жрецы, отправляющие караваны в Кирену, и это их дела с Птолемеем, а к нему-то какие у кого претензии? В Кирене нет запрета для иностранцев торговать с египетскими жрецами как угодно и чем угодно. Хоть за звонкую монету нужные им товары отпускать, хоть за драгметаллы в слитках, хоть бартером за те товары, которые они доставят в Кирену, а как они вывезли свои драгметаллы и товары из Египта, автономной Кирены не касается.

Бартер, конечно, немалую роль играет. Даже с нубийскими рудниками золотом в Гребипте улицы не мостят, и сокровищницы храмов им тоже как-то не доверху набиты. Но ценнейшим гребипетским товаром является полотно, под которым понимается вовсе не та льняная ткань, которая обычна для всей Лужи, а тончайший полотняной газ, только в Гребипте и выделываемый. Да и там не любая пряха такую пряжу спрядёт, чтобы из неё тот газ можно было соткать. Только храмовые хозяйства этой работой занимаются, и не в ткацком станке их главный секрет, тем более не в прялке и не в ручном веретене, а в той обработке, которой подвергается льняное волокно перед его подачей храмовым пряхам. В этой обработке, технология которой известна только жрецам, да в охренительном объёме высококвалифицированного ручного труда и кроются причины крайней дороговизны того гребипетского льняного газа. Ну так он ведь и выглядит вполне на свою цену. Обычно он плиссированный, и там, где он собран в складки, что-то ещё закрывает, но там, где он хотя бы немного натянут, и смотришь сквозь один слой, то только по цвету ткани и заметишь, что она вообще-то есть. Идеальный вариант одёжки для такой бабы, которая не слишком тяжёлого поведения, потому как и товар лицом запросто продемонстрирует, лишь приняв позу, натягивающую ткань в нужном месте, и приличия формально соблюдёт, не нагишом в общественном месте появившись.

Косский шёлк настолько тонким хрен спрядёшь, так что газ из него никто и не плиссирует, из китайского тончайшую пряжу надо брать, чтобы хоть сколько-то похожего эффекта добиться, а у этого гребипетского полотняного газа, говорят, есть и такие сорта, что и сквозь пять слоёв натянутой ткани тело просвечивает отчётливо. Ну так он и стоит столько, что с самым тонким китайским шёлком вполне сопоставим, потому как и работа ведь колоссальнейшая и для пряхи, и для ткача. На такой покупателей мало даже в Греции и Карфагене, там лучше тот шёлк за ту цену купят, но обычный гребипетский газ, на один слой для получения такого эффекта рассчитанный и тоже весьма недешёвый, но хотя бы посильный уже для многих толстосумов, пользуется устойчивым спросом. Конечно, и на его экспорт в Александрии птолемеевская монополия наложена с нехилой спекулянтской наценкой, но если товар из Мемфиса, не доходя до Александрии, свернул налево, то бишь на запад, то кого-то птолемеевская стража на караванных путях перехватит — ага, мелочь без ксивы, а кого-то и пропустит, взяв под козырёк. Караван жрецов, например.

А наценка птолемеевская такова, что экономия на ней и караванные издержки от Мемфиса до Кирены перекрывает, и покупателю в Кирене неплохая скидка даётся, и храму остаётся неплохой дополнительный барыш. А в последние годы, когда индийские товары начали и с запада откуда-то в Карфаген попадать, из Египта они туда больше не нужны, зато египетский полотняной газ, продукция храмовых текстильных мастерских, принимается охотно и в большем количестве, чем раньше. Втихаря эдакую контрабанду, конечно, хрен провернёшь, и Птолемей Очередной, конечно же, в курсе, но со жреческой кастой в Египте собачиться не рекомендуется даже всесильному на Востоке государству. Не просто же так, начиная с Птолемея Предыдущего, все они теперь и в Мемфисе двойной короной фараонов коронуются, а не только по греческой традиции в Александрии. Народ есть народ, с его мнением приходится считаться, а значит, с влияющими на него храмами и их бритоголовыми идиологами в леопёрдовых шкурах. А Кирену греческую прессовать для международного престижа катастрофически не комильфо.

Поэтому и закупает Миркан у жрецов этот полотняной газ в таком количестве, в каком они только в состоянии ему в Кирену его доставить. Они бы и весь сбагривали бы ему, но ни Тарквиниям столько не нужно, ни жрецы весь в Кирену не отправят, поскольку тоже ведь в остром конфликте с государством не заинтересованы. Нащупали с ним за века какой-то взаимоприемлемый компромисс, вот его и поддерживают. Бортануть же их, как бармалеев южноаравийских и Птолемея с индийскими ништяками бортанули, не выйдет. Даже если и узнаем, как жрецы своё льняное волокно обрабатывают, один ведь хрен море ручной работы остаётся, с которой лучше дисциплинированных, усидчивых и фанатичных гребиптянок, вгрёбывающих за паёк и за идею, хрен кто справится. Хоть и работаем уже и над пресловутой прялкой Дженни, далека она у нас ещё до такого совершенства, чтобы и самую тончайшую пряжу выдавать того же качества, которое дают гребипетские храмы во вполне товарных количествах. Газ вот этот полотняной — пока не осилим. Не осилим мы и шёлковый, даже когда добудем и разведём у себя китайские белую шелковицу и тутового шелкопряда, потому как и там тоже море монотонного высококвалифицированного труда, в котором уж всяко не с китаянками нашим тягаться. Когда-нибудь в светлом будущем — другое дело, там и техника у потомков уже другая будет, и опыт накопленный, но не в том реально оборзимом, которое поддаётся адекватному прогнозированию.

Смысл ведь механизации текстиля для нас в чём? Правильно, чтобы было его у нас числом поболее, ценою подешевле. Нужен недорогой массовый ширпотреб, который не десятку человек будет по карману и не сотне, а многим тысячам. Нужна дешёвая ткань и на одёжку для мирных трудящихся масс, и на обмундирование для вояк, и на паруса для морского транспорта, и на обшивку будущего воздушного. Это такая прорва ткани нужна, что ни количественно нам её не осилить по этим античным технологиям, ни финансово по этим античным ценам. Вот на эту грубую, но массовую ткань нам прежде всего и нужна механизация текстиля, и эта задача идеального совершенства наших механических прялок и ткацких станков не требует. А те тончайшие роскошные, которые трудящимся массам не по карману, не в том количестве нужны, чтобы их или пряжу на них нельзя было тупо купить у лучшего из античных производителей, а значит, и не столь важно, десятилетия или века уйдут на совершенствование до нужного качества нашей текстильной техники. Когда-нибудь подоспеет и она, а до тех пор пусть лучше эту текстильную роскошь прядут и ткут врукопашную те, у кого она по этим технологиям лучше и дешевле получается. Лён — у храмовых египтянок, шёлк — у китаянок. Вот и пущай себе упражняются за свой паёк и за великую национально-религиозную идею в монотонной работе для даунов, а мы нашим турдетанским бабам и поумнее занятия найдём. Да и в плане селекции нехрен для дурынд экологическую нишу расширять. Наоборот, сужать её надо для таких, а расширять — для башковитых. Дабы и кюхен у них были потолковее, и кирхен, а главное — и киндеры.

Тут прядение критично. Даже колёсной прялкой не напрясть столько, чтобы её пряжей загрузить ткацкий станок. Поэтому и не совершенствуется он у крестьян. А куда его, более совершенный, а значит, более сложный и дорогой, если он больше простаивает, чем работает? На загрузку одного ткацкого станка нужен прядильный участок, а чтобы не холостил ткацкий участок, нужен прядильный цех. Это я для колёсных прялок считаю и для горизонтальных ткацких станков, потому как с тем ручным веретеном и простейшим вертикальным станком пущай садисты с мазохистками упражняются, если мы о товарном производстве говорим. И раз уж на казённых гребипетских мануфактурах они внедрены, то сильно сомневаюсь, чтобы их не внедрили и храмы. Но даже колёсная прялка с одним веретеном, просто работать на ней удобнее и ловчее. А на прялке Дженни с точно таким же ручным колёсным приводом их добрый десяток. Правда, и места она занимает как три простых, ну так зато одна работница работает на этой площади за тот добрый десяток. А что мы, не отберём из того доброго десятка кандидаток одну поумнее? Вот её и поставим пряхой на ту прялку Дженни, а для остальных — ну, есть ещё пяток вакансий чесальщиц волокна и тому подобных вспомогательных работ. И тоже берём, кто поумнее, потому как кадровый резерв на работы поквалифицированнее. А дурынды — ну, уборщица ещё нужна.

Гордыня не позволяет? Ну так и пошла обратно на родную пальму, обезьяна. А из тех, кому позволяет, тоже берём потолковее — такую, у которой будут реальные шансы продвинуться на работу поквалифицированнее при появлении такой вакансии. А прочие — ищите себе работу по способностям, а у нас таких вакансий нет. Может, прачка где нужна в прачечной, может, шлюха где в дешёвый бордель. Ищущий, да обрящет. Навыки работы на примитивном старье никуда и у толковых баб не исчезнут. Как у пацанвы в народных школах есть и плотницкая практика, и столярная, и кузнечная — ага, специально для этого и на Азоры с метрополии сырьё возим, так и у девок по рукоделию и ручное веретено, и колёсная прялка, и вертикальный станок, и горизонтальный. Целыми днями не корпят, но знают и умеют все. И в наших элитных школах то же самое, только у нас девка ту прялку или тот вертикальный станок ещё и разберёт, и соберёт, и неисправность в них выявит, и пацанам грамотно объяснит, чего она сама с подружками починить в них не может. Если в античном мире аристократкам прясть и ткать не в падлу, так с хрена ли нашим это будет в падлу? Просто не основное это для них занятие, а только чтобы знали и умели.

Атланты у Миркана к слову пришлись тоже не просто так. Я ведь рассказывал о нашем первом вояже в Коринф двадцать лет назад? А про то, как мы пирата одного в пути повстречали, да гранатами, бронзовыми и фитильными ещё, его угостили, переведя потом стрелки на гребиптян? Ну, в смысле, когда перевозившие нас мореманы спросили, что это за хрень такая, и откуда она у нас, я на гребипетских жрецов это дело свалил. Типа, "Гром Амона" эти штуки дразнятся, и купили мы их всего полтора десятка страшно дорого у его жрецов, но так и не разобрались в секрете ихнего грома. Слушок о гребипетском громе в мореманской среде тогда прошёл, но поскольку подобных событий с громом и молниями больше не повторялось, всерьёз его не восприняли. Мало ли, чего прихвастнёт в портовой таверне крепко принявший на грудь мореман? Потом и забыли благополучно. Теперь же выяснилось, что докатился тот слушок тогда и до жрецов Амона, у которых в самом деле был какой-то аналог чёрного пороха и петарды на его основе. Не обнаружив утечки своего сверхсекретного оружия из храмовых арсеналов, жрецы тогда успокоились, но эти служи об атлантах и их громовом оружии в индийских водах всполошили их снова.

Складывать два плюс два прекрасно умеют и они. Просто волнует их результат немного с другой колокольни. Я ведь упоминал о разговоре в Риме с клиентом Метелла? И с патроном его позже встретились и тоже поговорили. Связать появление хулиганящих в Индии прибывших туда впервые откуда-то с юга атлантов с последующим появлением откуда-то с запада индийских товаров в Карфагене сумели и Метелл, и жрецы Амона, но тут ведь как? У кого что болит. У молодого Метелла болят финансы, и его волновало, во что бы ему такое прибыльное влезть, дабы они успокоились и не пели больше романсы. В громы же с молниями он не поверил, списав их на фантазию бармалеев и тягу приврать от себя греков. А у гребипетских жрецов болят их тщательно оберегаемые в течение многих веков храмовые тайны. Бизнес у них непрогораемый, потому как адепты, кто богат, несут приношения, а кто беден, пашут бесплатными волонтёрами за идею, а посему и финансы у них романсов не поют, а вот тайна "Гнева Амона" — ага, не угадал я немножко с названием ихнего пороха — их волнует неподдельно. Вспомнили и о выброшенных из башки старых слухах двадцатилетней давности, снова включили паранойю и доискиваются, нет ли у них в каком из храмов Амона утечки, а значит, и предателя-шпиена.

Узнал же Миркан об этом от жреца Амона, сопровождавшего в Кирену караван коллег из храма Анубиса для предотвращения эксцессов с ливийцвми. Сам культ Амона в Гребипет из Ливии пришёл, где его чтут как своего, и хотя при вхождении в гребипетский пантеон он не мог не трансформироваться, в том, что бог — один и тот же, нет сомнений ни у гребиптян, ни у ливийцев. Пошалить на караванной тропе там, где нет ни киренской стражи, ни гребипетской, ливийцы могут запросто, так что служитель весьма почитаемого ими божества в караване уж всяко не лишний. А разоткровенничался жрец с Мирканом не просто так, естественно. Сам здешний представитель Тарквиниев ни во что лишнее, само собой, не посвящён, но деду-то он доложит, а тот наверняка знает больше. Так и не найдя у себя ни утечки, ни шпиена, храм Амона теперь прорабатывает версию возрождения той древней працивилизации, о которой сохранились предания в храмовых архивах. Но как и в какую сторону она менялась за эти тысячелетия, и не опасна ли она теперь для Старого Света? Короче, Тарквиниям предлагалось взаимодействие разведок в сборе сведений об атлантах, а в дальнейшем, возможно, и в борьбе с ними.

Миркану мы скормили ту же самую полуофициозную версию, что и Метеллу — что индийские товары продают те же люди, которые до сих пор привозили снадобья для Египта откуда-то из-за Моря Мрака. От них же начали идти и деликатесы из заокеанских стран, а теперь вот и эти товары из Индии. А уж сами они всё это где-то далеко добывают или спекулируют купленным у кого-то неподалёку, финикийцы разве скажут? Есть слухи, что да, торгуют где-то в Море Мрака с кем-то, называющим себя атлантами. Вроде бы, и про громы с молниями как-то раз мелькало. Но откуда нам знать, правда это или вымысел финикийцев для запутывания следов? Как египетские жрецы обожают засекречивать все свои древние знания, так и финикийские торгаши не разглашают своих торговых тайн. В этом плане и те, и другие друг друга стоят. Работаем над этим, потому как не хочется же спекулянтам переплачивать, но непростое это дело, очень непростое.

Настоящий-то разговор, по всей видимости, уже в Карфагене вестись будет. И я не удивлюсь, если через храм Баал-Хаммона, тоже ведь с ливийско-гребипетским Амоном отождествляемого. Я ведь упоминал, что недостающие у гребиптян драгметаллы можно и там по их векселю получить? А уж при наличии банковских связей, предусматривающих доверие на суммы во многие сотни талантов, как тут не быть и разведывательным связям? Возможно, уже и вышли на Арунтия, и ведут уже с ним какие-то переговоры. Не того они бздят, чего следовало бы, но понять их можно. С чего бы вдруг перемениться тому, что не менялось тысячелетиями? Фараон сменял фараона, династия династию, само государство то распадалось, то объединялось вновь, но не менялся ни сам народ Египта, ни его вера, ни основанное на ней могущество жреческих коллегий и их храмов, эдаких государств в государстве. А вот новая сила, взявшаяся вдруг непонятно откуда и владеющая дающими могущество знаниями — это серьёзно. До сих пор ни один строящий империю завоеватель не посягал на египетские храмы и их тайны, довольствуясь лояльностью жречества, а как поведёт себя эта новая сила, владеющая собственными не худшими знаниями и в знаниях египетских храмов не нуждающаяся? Пока она, вроде бы, не стремится строить империю, а стремится к торговому могуществу подобно финикийцам, но всегда ли так будет? Тот же Карфаген, начиная с такой же мирной торговли, давно ли собственным имперством переболел? И кто знает, чего ожидать в будущем от этих таинственных атлантов?

По себе судят, точнее — по своему государству. Ладно нынешние Птолемеи, они греко-македонцы, и им былая имперская слава Филиппыча и иже с ним покоя не даёт, как и всем прочим диадохам с эпигонами. Но вынесем за скобки их, вынесем за скобки персов как тоже известных имперцев, рассматриваем коренных гребиптян. Больших нагибаторов и централизаторов у себя внутри страны мне кто-нибудь назовёт? Совхозы эти ихние, где весь урожай на склад общины идёт, с него централизованно налоги государству платятся и с него же крестьянская семья получает и паёк, и семена для посева, а государство сверху указывает, где, чего и сколько сеять. Нубию завоёвывало и Древнее царство, и Среднее, и Новое — ага, ради золота, чёрного дерева и слоновой кости. Сперва сами выжгли прежнюю саванну к западу и к востоку от долины Нила до полного опустынивания, лишившись тем самым и своего чёрного дерева, и своих слонов, зато граница на замке. Формально это для защиты от набегов дикарей, хотя ни для гиксосов, ни для ливийцев рукотворная пустыня надёжной преградой не стала, но вот своим бежать с горячо любимой родины от родной и горячо любимой власти стало на порядок труднее. А чёрное дерево со слоновой костью — они и в Нубии есть за первым нильским порогом. А Новое царство и Сирию с Палестиной захватывало и удерживало, насколько силёнок хватало. А докуда тех силёнок не хватало, и с кем приходилось из-за этого честно торговать, это сразу становилось государственной тайной. Какая торговля с подвластными фараону окрестными странами? Это дань дикарей повелителю мира и подарки им от его щедрот. И пусть только посмеет кто-нибудь внутри страны в этом усомниться! Ну так и кто мне объяснит, что это такое, если не имперство? Силёнок не хватило на империю посерьёзнее, это да, бодливой корове боги рогов больших не дали, но уж бодливости ей хватало — ага, Нубия и Сирия с Палестиной соврать не дадут.

По такой же примерно логике наверняка и наших оценивают, то бишь мнимых атлантов. Не жрецы, а фараоны отправляли экспедиции в Пунт, но это светская власть той же самой страны и того же самого народа. Были бы силёнки не торговать, а завоевать тот Пунт и данью его обложить, наверняка так бы и сделала. А у тех атлантов в Индии и силы с теми пунтийскими экспедициями сопоставимые, точно без светской власти не обошлось, но вооружение такое, что явно и своё жречество светская власть под себя подмяла, раз уж его тайнами по своему усмотрению располагает. Так ведь и в Египте прецедент подобный был же, хоть и неудачный — ага, эхнатоновский. У атлантов, видимо, удачный, раз быкуют с аравийскими азиатами, а на Тапробане вообще обосновались как у себя дома. Завоевали, не иначе. А при такой логике рассуждений как им понять нашу, по которой не тот больше драгметаллов имеет, кто владеет их рудниками, а тот, кто их зарабатывает, торгуя с этим владельцем рудников нужными ему товарами? Хоть и сами-то, собственно, заняты тем же самым по сути, торгуя собственным монопольным товаром — верой и авторитетом.

И всем кажется, что лафа продлится вечно. Гребипетским жркцам, что ихняя с их монополией на идиологию, конвертируемой во вполне реальные ништяки, а киренцам, что ихняя с их халявным сильфием и греческой автономией, зажать которую не комильфо для дорожащих свокй репутацией в Греции гребипетских Птолемеев. Переживают только из-за возможного повышения налогов. Да и то, далеко не все. Собирать-то кто эти налоги будет? Свои же сограждане. Что с подвластных полису ливийцев не соберут, то доберут с метеков, а если и с них не хватит, так с имущих граждан. Самих себя граждане гегемоны, которых большинство, уж всяко новыми дополнительными поборами не обложат, потому как на то она и есть, греческая демократия. Разве не за это боролись, сперва аристократов прижав с помощью тиранов, а затем и этих тиранов скинув с помощью признавших власть большинства аристократов? Ну так и остановись, мгновенье, ты прекрасно. Млять, мне бы эту их уверенность в незыблемости радужных перспектив!

Так-то и не скажешь, что совсем уж наивно рассуждают. И климат в Киренаике особый, даже в нашем современном мире зелёная полоса на краю безжизненной Сахары, а по климату и сельское хозяйство, и природные ресурсы — ага, слоников только предки не уберегли, и перекрёсток торговых путей, и греческий мир, защищающий от своей и чужой тирании, представляется незыблемым. Ага, ещё лет на тридцать с небольшим.

Накроется звиздой хвалёная и спасительная Греция опосля Ахейской войны, и кого тогда будет интересовать репутация в ней? Счастье придурков, что тот Рим, который они за тягу к гегемонии в Греции покритиковать любят, не настолько ещё оскотинится на тот момент, чтобы справедливости элементарной в греческом мире не поддерживать. Что они, сами отбились бы, захоти Птолемей Тогдашний снова Кирену присоединить к своему Гребипту, только уже безо всякой автономии? И ливийцы окрестные встали бы вдруг все как один на защиту своих же притеснителей? Ой, что-то сильно сомневаюсь! Две рабыни, ливийские шмакодявки, пояснившие при их выборе и покупке на ломаном греческом, что обе конфискованы греческим сборщиком налогов и уведены в рабство за недоимки с их родоков, такой версии уж точно не разделяют. Так может, им как местным виднее?

Волний вон с Артаром, склонившись над планом города, обсуждают по-русски тактическую задачу его блокады и штурма силами формирующегося Канарского легиона неполного состава, но со штатным вооружением не переброшенных куда-то по какой-то экстренной надобности когорт. Это намёк на то, что испанские гарнизоны на Цейлон и на Мадагаскар как раз из него и дербанятся то и дело, не давая закончить его формирование. Но не в этом суть, а в том, что для внешнего охранения они оба выделяют одну линейную когорту и половину кавалерийской алы на весь внешний периметр и считают, что этого хватит за глаза. То бишь массовый приход ливийцев на помощь Кирене не рассматривают даже в принципе. А никто другой банально не успевает, потому как штурм следует сразу же после отказа капитулировать, ворота выносятся трёхдюймовками, ими же сносятся и зубчатые парапеты ближайших к ним участков стен и башен, а пулемёты очищают их от защитников, если среди них останутся уцелевшие, после чего штурмовые колонны входят внутрь, выстроившись черепахами, и стрелки из-за щитов копейщиков методично чистят улицы, облегчая лёгкой пехоте зачистку зданий и сгон мирняка в те из них, которые легче охранять. А как иначе защитишь этот греческий мирняк от тех же сбежавшихся отовсюду ливийцев, для которых никто не забыт, и ничто не забыто? Вот с этой только колокольни окрестное туземное население и рассматривается…

12. Мировая закулиса

— Как малые дети! — бушевал Арунтий, — Взрослые люди, отцы семейств, детей вырастили и женили, внуками обзавелись, а ведёте себя как малые дети! Не наигрались за морями, что ли, в богов-громовержцев?! Ладно ваши сыновья, которым простительно ещё иметь горячую кровь и ветер в голове, ладно их друзья-приятели, которые точно такие же, но всемогущий Тин, вас-то самих куда нелёгкая несёт?!

— Всё было продумано и предусмотрено, досточтимый, — я так и знал, что наша затея с божественной карой нашкодившей в Испании римской сволочи тестю уж точно не понравится, — И сам посуди, допустимо ли такие вещи оставлять безнаказанными?

— Справедливости вам, значит, захотелось? А мне, значит, жалко этих выродков и их гнилые семейки? Да хоть весь Рим под нож пустите как баранов, хоть на медленном огне его весь сожгите, но не этими же вашими громами и молниями! Кару богов захотели изобразить? А если бы что-то пошло не так?!

— Обижаешь, досточтимый! — хмыкнул Васькин.

— Да ещё и безвинно! — добавил Володя, — Парни нашей выучки, это тебе разве ищейки какого-нибудь там Прусия Вифинского? Их, помнится, облапошили, а перед этой римской бестолочью облажались бы? — мы рассмеялись все втроём.

— Лучше бы вы серьёзным делам свою молодёжь учили, а не этому ребячеству, — буркнул главный босс, остывая, — Вот ты, Максим, как думаешь, почему я за все эти годы так и не затребовал у вас эти ваши громовые штуки для своих надобностей?

— Опасно, досточтимый, — напомнил я ему на всякий пожарный, — Ты же сам нам рассказывал, как потерял своих ценных специалистов при работе с воспроизведением того египетского громового порошка.

— Ну, у вас же это дело давно отработано. А при использовании готовых — ну, в неумелых руках тоже опасно, ну так я послал бы людей к вам для обучения. А не сделал я этого потому, что не этой опасности боюсь, а другой. Как вы это называете? Сгореть?

— Ага, спалиться, — подтвердил я, — Какой-то риск, конечно, есть всегда, но наши парни обучены хорошо, а эти римляне — народ ведь крайне набожный и суеверный, и наш расчёт на это полностью оправдался.

— Расчёт у него оправдался! — передразнил меня тесть, — А об египетских жрецах Амона ты подумал? А об их связях с нашим карфагенским храмом Баал-Хаммона? Хвала богам, у жрецов свои интересы, и Дом Амона мало волнует индийская торговля Птолемея, но громовым оружием в чужих руках они обеспокоены не на шутку. Насчёт атлантов вы придумали превосходно, валим всё на них, а сами — как вы это называете? Притвориться водопроводной трубой?

— Ага, прикинуться шлангом, — мы рассмеялись.

— Именно это я и делал с удовольствием, пока вы не нашумели своим громом в Риме. И кем вы мне теперь предложите притвориться? Даже если жрецы Амона ещё и не знают о римских событиях, то скоро узнают, и их этой вашей игрой в божественную кару не обманешь. Узнают и о вашем присутствии в Риме, вспомнят и о вашем давнем визите в Египет, когда вы устанавливали для меня прямые связи с Домом Анубиса. Вы связаны со мной, а гром связан с вами, а значит, тоже со мной. Дом Амона — большая сила в Египте, а храм Баал-Хаммона влиятелен здесь, в Карфагене, и как мне теперь притворяться трубой?

— Со жрецами Амона это всё равно бесполезно, досточтимый, — заверил я его, — Даже если бы мы и не пошумели в этот раз в Италии, о нашей связи с атлантами они и без того догадались бы рано или поздно.

— Откуда? — не въехал Арунтий.

— Нумидийцы. Тогда, в самом начале.

— Тьфу ты! Верно, так давно было, что я о них и не вспомнил. И тоже наверняка наслышаны. Может, и не придали тогда значения слуху, списав на выдумки объяснявших свой испуг разбойников, не желавших признаться в обыкновенной трусости, но теперь-то вспомнят и сопоставят. И кстати, индийскую соль для своего порошка вы же тогда как раз из Египта и привезли? И до этого тоже дознаются наверняка.

Я ведь рассказывал уже в своё время о нашем гребипетском вояже с Хренио? В основном-то он был по делам босса, мы как раз выясняли, кто окончательный покупатель табака и коки, но на обратном пути позаботились заодно и о себе, прикупив там по случаю запасец селитры для своих экспериментов с порохом и огнестрелом. Пороха хватило даже на наши первые деревянные пушки, оказавшиеся неприятным сюрпризом для нумидийцев во время их разбойничьего набега. Небольшая часть оказавшихся под огнём уцелела даже в последующей рукопашке, попав в число пленных и успев разболтать возглавлявшему их набег племяннику Масиниссы, а такого человека не пристрелишь при попытке к бегству. С ним носились как с писаной торбой, потому как бандитизм и государственная политика — одно, а частные отношения одного отдельно взятого олигарха с одним отдельно взятым царьком дикарей — совсем другое. Поэтому именитому пленнику, которого предстояло по традиции отпустить за соответствующий его достоинству выкуп, скормили официоз — да, есть громовое оружие, страшно редкое, страшно дорогое и страшно секретное. Мы бы и рады сами для себя наделать, полезная же вещь, но секрета его не знаем, а жрецы Амона продали его мало и вовсе не обещали продавать впредь. Могут продать ещё немного, но могут и отказать наотрез. Нет, не ливийские, эти вообще ничего такого не знают, только египетские. На них разве надавишь? Ни свои фараоны так и не сумели заполучить эту их тайну, ни персы, ни Птолемеи. Только и удаётся, что готовое оружие изредка раздобыть, но очень мало и очень дорого. Посылали людей и выведать секрет, но никто из них так и не вернулся ни с добытым секретом, ни без него, и даже об их судьбе ничего дознаться не удалось. Египетские жрецы умеют хранить свои тайны.

Пытался ли после этого Масинисса законтачить с гребипетским Домом Амона напрямую или через своих жрецов на предмет заполучения громового оружия, никто не доложил ни нам, ни Арунтию, но даже если он и не пытался, слухами-то ведь один хрен земля полнится, в том числе и о том нашем случае. Нумидийцы — родственный ливийцам народ, тоже чтущий Амона, и связи у его нумидийских жрецов с гребипетскими имеются наверняка. Прямые или через ливийцев, это уже не столь важно. За двадцать-то с лишним лет слух должен был дойти и до фаюмского святилища, и до главного храма в Мемфисе. Если тогда же не уточнили подробности, так теперь уточнят. Сопоставят и с тем, что дела мы в том мемфисском вояже вели только с храмом Анубиса по табаку и коке, да с храмом Баст по чёрной бронзе, к храму Амона ни малейшего интереса не проявляя, а приобрели в Александрии только селитру. Сложив два плюс два, что они получат? Правильно, секрет пороха мы знаем и без них, и в ихней тщательно оберегаемой священной тайне абсолютно не нуждаемся. Всегда ли знали, хрен нас знает, но тогда, двадцать с лишним лет назад, мы его уже знали, хоть и не похожи ни хрена на жрецов, которым только и полагается по их понятиям владеть сокровенным знанием. А поскольку и селитру в ихнем Гребипте больше не закупаем, явно решили и эту проблему. Правда, и не применяем порох широко, а лишь точечно и либо втихаря, либо валя источник на них, то бишь не афишируя наличия своего собственного. Шифруемся, короче, как и они, вот только светскость наша их смущает.

У них ведь как? Каждый храм землями вокруг себя владеет, иногда немалыми, с крестьянскими общинами на них, рабами и целой хозяйственной инфраструктурой вроде продвинутых латифундий, производства своих фирменных ништяков и торговли ими. То бишь полная экономическая независимость, да плюс ещё и силовая, потому как и стража у него своя храмовая, светской власти не подчинённая, и правовая, потому как и суд у них свой, жреческий. Эдакий полностью автономный от государства анклав, да ещё и влияние через религию на окрестное население государственных земель оказывающий — не тронь его, если всеобщего восстания религиозно озабоченных схлопотать не хочешь. Руководит анклавом главный жрец храма, и всё в нём подчинено ему, сам себе и религиозная власть, и светская, а подчиняется он только верховному жрецу своего культа в Мемфисе, который и возглавляет весь Дом того или иного божества по всей стране, все его разбросанные по ней храмовые анклавы, образующие эдакое своего рода государство в государстве. И так у каждого культа каждого из богов, почитающихся в стране и имеющих храмы. За влияние на светскую власть иногда меж собой соперничают, потому как это и пожалования новых земель с крестьянскими общинами или сокровищ, и капитальное строительство, и ремонт за казённый счёт, но давно научились не позволять светской власти играть свою игру на их соперничестве, а выступать против её самовластных амбиций единым фронтом.

Светский же человек вне храмового анклава у них подчинён светской власти по определению. Причём, с их традиционной восточной спецификой, то бишь всецело, когда размывается грань между свободным и рабом, потому как в восточной деспотии не бывает свободен никто. Частной свободы в своём доме на Востоке больше, там не заявится к тебе в дом ни греческий гинеконом, ни римский цензор, которые нередко слишком буквально и фанатично воспринимают свою службу на страже общественных нравов, но в служебной и общественной жизни восточная иерархия беспардонна, поскольку нет чёткого понятия о границах власти начальника над подчинённым ни по времени, ни по кругу вопросов. Ему не скажешь, что вот это уже за пределами его начальственных полномочий, и нехрен не в своё дело нос свой начальственный совать. Не укажешь ему и на время, потому как это же Восток, а на Востоке начальник — явление круглосуточное. А иначе — не уважаешь ты его, значит, падла? Беспредел, короче, ограниченный только совестью наделённого властью в контексте общепринятых в социуме традиций. А совесть — она ведь у каждого своя, и как ей пользоваться, каждый решает сам. А в результате сильно размыты на Востоке границы между служебной, общественной и частной жизнью — всё на усмотрение начальства. И в храмовых анклавах то же самое, только начальство другое.

Вот и судят они о нас по себе. Что такое обезьяна с гранатой, жрецы прекрасно себе представляют, отчего и не делятся своими оружейными наработками с государством, что бы ни происходило. Удержится у власти прежняя династия фараонов или её сменит и образует новую завоеватель, сохранится единое государство или распадётся на номы, это для жрецов меньшая беда, чем попадание в лапы светской власти их секретов. Империя мировая, о которой светская власть периодически мечтает, жречеству на хрен не нужна, им и своего Гребипта достаточно. Что им другие страны, в которых свои религии и свои жрецы? Поэтому и пугает их ситуёвина с заявившимися в индийские воды атлантами. Не иначе, как светская власть у них тайнами своего жречества тем или иным путём овладела и теперь использует их, как левой пятке вздумается. Как есть обезьяна с гранатой. Сейчас ещё только начинает быковать и осторожничает, но что будет, когда силу за собой почует и непобедимой себя возомнит? Что они, своих доморощенных деспотов не знают? Потому и держат её почти в таких же темноте и неведении, как и свои трудящиеся массы, что как облупленную знают свою светскую власть и подтверждения знанию получают регулярно.

Для условий Гребипта, особенно раннего, храмовые анклавы жрецов выглядят эдакими островками просвещения и благоденствия в море обезьяньей азиатчины, если не африканщины. Но не стоит их и идеализировать. Да, за тысячелетия накоплены немалые знания, а возможно, и сохранено что-то из прежних знаний погибшей працивилизации. Я ведь упоминал, что по некоторым данным мегалитический комплекс Гизы с её Великими пирамидами в количестве три штуки, Большим Сфинксом, тамошним древним храмом и некоторыми другими сооружениями гораздо старше собственно Гребипта как государства и цивилизации? И когда говорят, что не номовые царьки и не фараоны создали известный нам Гребипет, а жрецы, я этому охотно верю. Кто-то должен был научить этих дикарей с медными в лучшем случае секирами и правильной ирригации, и благоустройству быта, и управлению большим и сложным социумом, многократно превышающим род и племя. И скорее всего, такую работу могли проделать уж точно не дикарские племенные шаманы, а только анклавы башковитых, небольшие, но самодостаточные, способные выжить и сами по себе, но желающие благоустроить страну, а для этого как-то подтянуть до более-менее приемлемого уровня и этих доставшихся им в соседи дикарей. О том, чтобы получить над ними власть, не могло быть и речи. Ага, так и отдала её возомнившему о себе невесть что умнику самая доминантная обезьяна с самой внушительной секирой! Но устроиться при этой обезьяне доказавшими свою полезность мудрецами, не претендующими ни на какую прямую власть, а только советующими ей дельные вещи, эту власть укрепляющие и даже вширь её распространяющие на обезьян соседних стад — это было к обоюдной выгоде. Так и встроились жреческие анклавы в зарождающийся гребипетский социум как советники при вождях, технические специалисты, поддерживающие лояльность трудящихся масс у власти замполиты-идиологи поквалифицированнее прежних племенных шаманов, а затем уже в отдельные благоприятные моменты и эдакие серые кардиналы. Сами не правят и за управленческие ошибки не отвечают, но как они решат, так власть и повелит подданным.

Я охотно допускаю, что когда-то, в самом начале, жреческие анклавы состояли преимущественно из умников-технарей, от которых зависело обеспечение приличного для заросшей папирусом болотистой долины Нила уровня жизни, а малочисленные идиологи религиозного толка являлись вспомогательной службой для связей с тёмной дикарской общественностью. Но по мере встраивания в социум и его развития в рамках государства благосостояние этих жреческих анклавов всё меньше зависело от знаний технарей, а всё больше от умения идиологов задурить головы трудящимся массам и произвести должное впечатление на светскую власть. И чем лучше владели подвешенным языком замполиты, чем внушительнее для неокрепших умов они могли организовать показуху, тем сильнее и на массы могли повлиять, и на власть. А значит, не могло не возрастать и их влияние уже и внутри своего анклава. Краснобай-показушник стал полезнее и важнее технаря, и тогда вспомогательная служба стала основной. Знания, конечно, никуда не делись. Астрономия, геометрия, арифметика — остались на высочайшем уровне. Медицина у них — куда там до неё той хвалёной греческой! Явно в ладах и с химией, судя по их огненным фокусникам и по слухам о порохе. Но главные в их храмовых анклавах — давно уже не спецы-технари, а теократы, то бишь занятые обрядами и шествиями с песнопениями массовики-затейники, да говорливые краснобаи-идиологи. Озамполитились, короче, гребипетские храмы.

Судя по "Гневу Амона", которым у них порох дразнится, у них и терминологии нормальной научной ни хрена нет, а есть только вот такая, религиозная. Сомневаюсь, что всегда так было, а вывод напрашивается крайне неутешительный — как светские массы их идиологи зомбируют, так и собственных технарей. Едва ли это способствует развитию их храмовой науки, но идиологов и имеющийся уровень вполне устраивает. Хватает же для убедительной показухи перед суеверными ротозеями? Ну так и достаточно этого. Куда её ещё развивать, эту науку, когда и так впереди планеты всей? Вот сохранять в тайне, дабы сохранить и влияние, и могущество — это да, это важно. Поэтому и распиханы её отрасли по закрытым от посторонних храмовым закромам, поэтому и терминология божественная, в которой посторонний хрен разберётся, поэтому и зомбируют технарей, дабы понимали, в чём главное предназначение их науки. В незыблемости религии и её служителей, само собой! В чём же ещё? На том стояли веками и тысячелетиями, пережив все фараоновские династии, ассирийцев, персов, Филиппыча, а теперь вот и Птолемеев пережить намерены. И ведь переживут же в натуре! А то, что деградирует наука от узкой замкнутости, это они тоже намерены как-то пережить. Хватило же на тысячелетия? Да, греки чему-то там уже и научились из того, что им открыли в Навкратисе, и даже развивать что-то пробуют в меру своего куцего понимания, но далеко им ещё до истинной мудрости храмов Чёрной Земли, так и не раскрывшим им своих главных тайн. Всех пережили, переживут и греков. О чём тревожиться? Разве только об атлантах этих новоявленных, жрецы которых свои древние знания тоже сохранили, но не сумели уберечь их в тайне от светских профанов. Вот это — да, может стать проблемой…

— В общем, досточтимый, от жрецов Амона скрыть нашу связь с атлантами нам всё равно не удастся, — резюмировал я расклад, — Поэтому я и смысла не вижу в попытках отрицать её. А вот признать сам её факт, но не раскрыть всего, а только то, что нас вполне устроит и никак нам не повредит, но более-менее удовлетворит их любопытство и утолит беспокойство — почему бы и нет?

— И как ты себе это представляешь? — поинтересовался тесть.

— В своё время и ты ведь довольствовался нашей версией для всех, покуда мы не спалились на большем. Но и теперь всю правду о нас в твоём окружении знают немногие, а основная масса продолжает довольствоваться прежним официозом, по которому мы из далёкой страны на северо-востоке, попавшие в Испанию, где и нанялись от безысходности на службу к твоему отцу. А для жрецов Амона мы можем выдать и другую версию. Этот официоз о нашем происхождении справедлив, но не для нас самих, а для наших прадедов, действительно русов с северо-востока, только попавших не в Испанию, а к атлантам. Мы, их правнуки, русы по происхождению, но атланты по воспитанию, владеющие их наукой в той мере, в какой она доступна всем образованным атлантам. Там есть и испанцы ещё со времён Тартесса, и финикийцы, и критяне, предки которых попали в Атлантиду примерно так же, как и наши прадеды, но даже вместе с ними атлантов не так много, да и страна их невелика. То, что уцелело от древней катастрофы, в конце концов оправилось от неё, а за счёт всеобщего образования наладилась и приличная жизнь. Но атланты так и не смогли восстановить былой мощи своих далёких предков, да и богат у них не тот, кто добывает ценности, а тот, кто умеет их зарабатывать, поэтому теперь их потомки стремятся уже не к господству над странами и народами, а к торговому могуществу подобно финикийцам. С финикийцами, а затем и с Тарквиниями давно уже торгует заокеанскими снадобьями. Мы были в экспедиции атлантов, которая разведывала торговый путь во Внутреннее море, но потерпели крушение и попали в Испанию…

— А моему отцу скормили приписанную себе историю своих прадедов, чтобы не выдавать своей принадлежности к атлантам, — закончил за меня въехавший в идею тесть, — Боялись его расправы за то, что пытались — как вы это называете? Подвинуть его бортом?

— Ага, бортануть посредника, дабы торговать самим с конечным покупателем за настоящую цену, — хмыкнул я, — За такое ведь никто по головке не погладит, верно? Твой отец так и не узнал об этом, а тебе мы признались только тогда, когда уже выслужились и могли не бояться расправы за былое. А в процессе службы убедились в невыполнимости своей прежней задачи. И какой смысл нам был возвращаться в Атлантиду, когда у тебя и выслужились, и семьями обзавелись, и положение заняли достойнее того, которое имели там? Поэтому и остались у тебя на службе. В числе прочего и связи с атлантами развить помогаем. Знаем и умеем далеко не всё, поскольку не учёные, а торговцы и разведчики, в индийскую политику верхушки атлантов мы тоже не посвящены, но можем судить о ней настолько, насколько знаем страну, народ и общество современной Атлантиды.

— Ну, на самом деле вас сходу разоблачил бы Акобал, который по вашей версии торгует с атлантами, а значит, и прекрасно их знает, — заметил Арунтий, помозговав, — Но о том, что именно он подобрал вас на берегу и доставил к моему отцу в Гадес для приёма на службу в качестве наёмных солдат, в Карфагене кроме меня не знает никто, да и вряд ли кто помнит даже в самом Гадесе. И если не знать этой подробности, а египтянам о ней узнать неоткуда, то почему бы и нет? Версия как версия, даже правдоподобнее той старой, которая для всех. Ваши знания и навыки она объясняет и для египтян вполне годится.

На этом мы и порешили. Оказалось, гребипетские жрецы Амона уже прибыли в Карфаген, и главный жрец Баал-Хаммона уже просил тестя встретиться и переговорить с ними об атлантах, и тесть не мог отказать ему, а мог только оттягивать встречу и разговор, мотивируя задержку ожиданием людей, которые служат ему как раз по этой части и знают вопрос точнее и подробнее его самого. Типа, не царское это дело во все мелочи вникать, у него компетентные доверенные люди на то есть, которые во всех мелочах разберутся и все их разрулят, а его грузить ими не будут. Доложат о самом важном и запросят указаний на то, в чём карт-бланша от него заранее не получили, а в чём его имеют, то сами и решают на своё усмотрение. И так во всех делах. Да, где-то доверенный исполнитель может и дурь спороть, и свои махинации провернуть, но если всё это в меру и порученному ему делу не вредит, то и пускай себе — оно себя оправдывает. Разве успевал бы он всеми делами клана управлять, если бы следил за всеми мелочами сам? А люди нужные как раз во Внутреннем море и скоро должны прибыть в Карфаген к нему на доклад с отчётом и за указаниями на дальнейшую деятельность. Теперь, когда они, то бишь мы, в Карфаген прибыли, вошли в курс расклада и согласовали с ним, на чём будем стоять, веских причин откладывать эту встречу с гребиптянами у него больше не было, и он назначил её на следующий день. А за остаток дня мы обсудили, какова она, та Атлантида, о которой мы будем как её уроженцы рассказывать жрецам Амона.

Прикинув хрен к носу, решили описывать им эдакий буйный гибрид Нетониса с Таревинеей, но поместить его на вулканические Малые Антилы. И к Кубе это с Америкой достаточно близко, и трудности восстановления после катастрофы объясняет неплохо. А как тут разгонишься-то, когда на вулканических островах металл вообще отсутствует как явление? Вот сколько осталось его на нашем острове от погибшей працивилизации, тем и обходились на первых порах. Потом-то, конечно, наладили добычу в том, что осталось от бывшей метрополии, то бишь на Кубе, но завоз через всё море, которое не сильно меньше здешнего Внутреннего — это разве шутки? Отвоевать же бывшую метрополию обратно у заселивших её дикарей — кем её было отвоёвывать и чем? Замкнутый круг получался — при катастрофической нехватке металла не построишь крупного судна, а на мелких много ли его привезёшь? Поэтому и рассасывать этот затык приходилось по малой капле, а значит, и черепашьими темпами. Времени, конечно, прошло немало, но и возможности развития резко ограничивались отсутствием бронзы, поскольку даже в богатой вообще-то металлом бывшей метрополии не было олова. Спасибо хоть, Тарквинии согласились поставлять его, только за счёт этого и достигла наконец-то Атлантида достойного сохранённых древних знаний уровня. Как раз в последние примерно полвека только и выкарабкались.

Вот так и объясняли это гребиптянам на следующий день при встрече. Жрецов было двое, оба в возрасте, и оба хорошо говорили по-гречески. Выпали в осадок от нашей редакции краткого курса истории послепотопной Атлантиды и от сложившегося расклада между атлантами и Тарквиниями, а въехав в общих чертах в суть, не засыпали нас сразу же кучей вопросов, а спросили о главном — намерены ли атланты сохранять тайну своего громового оружия от не владеющих им дикарей? А чтобы их вопрос был доходчивее, они нам и контекст предъявили в виде своей карты Северной Африки с показанными на ней месторождениями нужной для изготовления "Гнева Амона" соли, то бишь селитры. И тут уж в осадок выпали мы, увидев, где находятся крупнейшие из них.

Из-за невысокой, вполне античной точности карты не совсем понятно было, где конкретно самое значимое месторождение, гребипетское — ага, большой привет той якобы индийской соли, под видом которой селитра продавалась в Александрии. Мы заподозрили Фаюмский оазис к западу от Мемфиса, но жрецы уточнили — Содовые озёра севернее его. Там есть, конечно, и сода, применяемая в мумификации покойников, но там же и та соль, которая нужна для "Гнева Амона". Окрестные земли Содовых озёр, конечно, подвластны Египту, как и населяющие их ливийцы, но точно такие же ливийцы, не дураки пограбить, живут западнее. Легко ли проконтролировать всю длинную границу царства с ливийскими племенами и всю добычу громовой соли в обширной области Содовых озёр? И хорошо ли будет, если ливийские дикари вдруг узнают откуда-то, из чего и как делается взрывчатый порошок "Гнева Амона"? А ещё одно, едва ли уступающее египетскому, было обозначено на карте жрецов к югу от Карфагена у самого угла залива Большой Сирт, точно такие же содовые озёра, как уточнил младший из жрецов, явно технарь. Арунтий крепко выругался — вся эта область давно уже была отжата у Карфагена нумидийцами Масиниссы. Такие же дикари и разбойники, да ещё и наслышанные с некоторых пор о существовании громового оружия, как ехидно заметил старший из жрецов в леопёрдовой шкуре, явный идиолог. А всё отчего? Оттого, что кое-кому — как люди воспитанные, они не станут тыкать пальцами — в те некоторые поры оказалось невтерпёж пошуметь громовым порошком.

Дом Амона, типа, долгие века и тысячелетия сберегал и продолжает сберегать опасную тайну даже от собственной светской власти, дабы она даже случайно не попала не в те руки. Саму соль, использующуюся кроме "Гнева Амона" также для многих вполне мирных и безобидных огненных забав, продают под видом привозной и страшно дорогой индийской, дабы скрыть от непосвящённых её местный и весьма обильный источник и не допустить самостоятельного изобретения громового порошка профанами. А атланты, едва только появившись в индийских водах, грохочут им направо и налево в каких-нибудь двух шагах от тамошнего богатого источника соли, и чему тут удивляться, если даже на службе у Тарквиниев они не в состоянии удержаться от этой привычки? Может, всё-таки следует проявить подобающую цивилизованным людям разумную умеренность?

Войдя в раж, жрец-идиолог саркастически поинтересовался, как его коллегам у атлантов вообще в голову могло прийти научить всем этим священным тайным знаниям светских профанов. Отдавали ли они себе отсчёт в том, что творят? Как не убоялись при этом гнева тех самых богов, которые успели уже покарать всю Атлантиду за её прежние прегрешения? На это мы ответили идиологу, что конечно, это решение далось атлантам весьма нелегко и непросто. Но куда было деваться? После гибели в великой катастрофе их могущественной и высокоразвитой метрополии уцелело только несколько захолустных колоний на маленьких островах с огнедышащими горами, да и на них-то уцелело далеко не всё, а только то, что не было смыто гигантской морской волной. Людей выжило тогда настолько мало, что их всех собрали в самую большую из колоний, оставив меньшие, и даже тогда их едва набралось на один единственный небольшой городок, не идущий ни в какое сравнение с прежними городами погибшей метрополии. А жрецов-учёных в городке набралась и вовсе горстка. Храмы во всех этих колониях были ведь второстепенными и очень небольшими. Сколько там и было-то тех жрецов вообще? Так и из них большинство погибло, а спаслось меньшинство. Может, и больше, чем говорят, но всё равно мало.

И как тут было сохранить все эти знания погибшей цивилизации, какие только удалось собрать и спасти, не обучая им весь уцелевший народ? Если сохранять знания в кругу жреческой касты, как это и было до катастрофы — надо набрать и обучить столько новых жрецов, что народ не смог бы их прокормить. Даже среди самих жрецов по этому вопросу не сложилось единого мнения. Одни считали, что священная традиция должна быть соблюдена любой ценой, и если эта цена — деградация и потеря знаний, то значит, такова воля богов, и не простым смертным оспаривать её. Но другие возражали, что боги губили провинившихся и щадили невиновных, не разделяя их на жрецов и профанов, и разве не значит это, что уцелели те, кого боги сочли достойными возродить Атлантиду? Иначе зачем богам было бы щадить их? Разделились мнения и в народе. Кликуши пугали судьбой метрополии, новаторы напоминали о том, что соблюдение традиций не спасло её от гнева богов. Значит, не в традициях этих дело? В конце концов, так и не родив истины в споре, поручили жрецам запросить божественный оракул в присутствии всего народа. Ответ оракула был туманным, как это и водится обычно за оракулами, но прямого запрета на обучение наукам светских людей в нём не смогли обнаружить ни жрецы-ортодоксы, ни кликуши из народной массовки. И тогда собрание постановило, что отныне наукам будет обучаться вся молодёжь, проявившая к ним способности, и необязательно им становиться для этого всем жрецами.

С тех пор у атлантов каждый образованный человек занят своим делом. Жрецы служат богам — приносят им жертвы, проводят священные обряды, ходят процессиями в священных шествиях и поют священные песни, не отвлекаясь на то, чем могут заниматься и другие, не облечённые жреческим саном. А светские мудрецы изучают прежние знания, не связанные с богослужением, и постигают новые, которые им открывают удоволенные жертвами и молебствиями жрецов боги. И пускай бывшей захолустной колонии удалось спасти и сохранить далеко не все знания, которыми владела погибшая метрополия, боги вновь открыли её мудрецам многое из потерянного, казалось бы, безвозвратно. Разве это не свидетельство благоволения богов новой традиции? Да и здесь, на берегах Внутреннего моря, разве не к такой же традиции пришли греки? И разве карают их за это их греческие боги? Их жрецы священнодействуют, а светские мудрецы мудрят уже многие столетия, и как-то не спешат боги ни огнедышащими горами Грецию сжечь, ни землетрясениями всю её разрушить, ни гигантскими волнами в море её смыть. Один только Архимед сколько за свою жизнь всего намудрил? Ну да, кончил плохо, ну так не один же, да и не обвинял его как-то никто ни в каком святотатстве, даже римляне не обвиняли, от его мудрствований изрядно пострадавшие. Спасибо хоть, громового порошка боги ему не открыли, а то ведь страшно даже представить себе, чего бы он ещё и с ним наворотил, гы-гы!

Оба жреца Амона посмеялись вместе с нами, а затем залопотали о чём-то меж собой по-гребипетски. Судя по интонациям, целая дискуссия у них вышла по какому-то животрепещущему для них вопросу, и не во всём технарь был согласен с идиологом, уж очень морщился он под конец, когда тот повысил голос, явно давя уже не аргументацией, а рангом в ихней жреческой иерархии. Потом идиолог толкнул нам речь по-гречески про то, что не будь жреческой касты, не было бы и гребипетской цивилизации. Не было бы не только городов и государства с фараонами, а даже и вообще земледелия, кормящего и эти города, и это государство, а теперь и немалую часть Греции. И не скажешь, что совсем уж нагло врёт. Я ведь упоминал уже, что древнейшая часть архитектурного комплекса Гизы имеет следы дождевой эрозии, намекающие на время постройки задолго до фараоновского Гребипта? Ну так и так называемое преждевременное земледелие в долине Нила, позднее заброшенное за ненадобностью, по датировкам примерно совпадает с намёками Сфинкса и храма поблизости от него. Пока требовалось кормить строителей и поить их пивом, как я сильно подозреваю, старательно возделывался ячмень, а как закончили стройку пивные алкаши, и надобность в них отпала, так забросилось и это раннее земледелие в будущем Гребипте, без которого предки гребиптян ещё вполне могли обойтись. Кто-то уже тогда закладывал основу будущей цивилизации, пока не все ещё старые знания деградировали.

Но идиолога этого послушай, так по нему выходит, что Гребипту этому ихнему жреческому чуть ли не двадцать тысяч лет — ага, начиная с эпохи Пта и Ра, закончившейся той самой великой катастрофой, которая сгубила и Атлантиду, и не только её. Всем тогда досталось на орехи, кто недалеко от моря обитал. Правда, что такого великого совершили эти допотопные Пта и Ра, так и не обнаруженного археологами, жрец эдак дипломатично умолчал. Потом, значит, опосля этой катастрофы, правили Шу и Геб, а после них Осирис, Сет и Гор, и тоже как-то очень скрытно, потому как распространение мудрости и закладку основ будущего нынешнего Гребипта идиолог приписывал Тоту и последующим богам, и вот тут-то, надо полагать, как раз и сформировалась жреческая каста и система её ранних храмов. Видимо, и Гиза тоже. Подробностей идиолог нам не выложил, но упомянул, что вовсе не фараонами выстроены величайшие из древних памятников, включая и Большого Сфинкса, и Великие пирамиды. Короче, Гребипет для него — это храмы, коллегии жрецов и анклавы обслуживающего их населения, и в этом смысле — да, он намного древнее всех фараоновских династий и даже номов, из которых слепилось Древнее Царство. Фараоны и их государство — тоже проект жрецов, предназначенный для облегчения цивилизаторской деятельности храмов, эдакий инструмент, время от времени забывающийся и норовящий подмять под себя даже сами храмы. Как тут доверишь ему священные знания предков?

Ведь даже сам Джосер, этот мудрейший из фараонов Древнего Царства, много сделавший совместно со жрецами для обустройства страны, не захотел довольствоваться традиционной мастабой, а затеял свою ступенчатую пирамиду, для строительства которой снимались и раскалывались на части блоки из построек Гизы, и это безобразие пришлось ему позволить, утоляя его жажду власти и посмертной славы. Преемники же его и вовсе были озабочены лишь собственным величием, надорвав силы народа на постройке таких же уродливых гробниц, а следующая династия ещё и испохабила ими всю планировку на самой Гизе. Им лень было даже транспортировать наколотые там блоки к некрополю той предыдущей династии, и с этим произволом тиранов ничего нельзя было поделать. Хафре пришлось позволить даже Сфинкса изуродовать, стесав его львиную морду и заменив её своей. Дай таким жаждущим величия безумцам ещё и могущество тайных знаний, с ними они наворотят такого, что куда там до них будет упомянутому нами Архимеду! Мы снова с ними посмеялись, а затем жрец-идиолог вернулся снова к основной мысли своей речи о том, что только достойные великой ответственности мудрецы должны владеть дающими могущество тайными для профанов знаниями, и очень жаль, что бедственное положение атлантов не позволило их жрецам сохранить свои знания в достойной владеть ими среде.

Но раз уж это великое несчастье случилось, и священным знанием у атлантов владеют теперь недостойные его профаны, и быстро этого упущения не исправишь, нужно теперь принять все меры, чтобы опасные тайны не расползлись по всему миру и не попали в лапы жаждущих величия безумцев. Властители Атлантиды понимают хотя бы то, что их собственное могущество зависит от сохранения в строгой тайне от всех чужаков секретов их необычного оружия? Ну, для начала уже неплохо и это. А вот на светлое будущее надо бы и вовсе профанов от опасных тайн отстранить. Жречество ведь Атлантиды уже не так малочисленно, как было сразу после катастрофы? Не пора ли ему принять в свою среду и тех светских мудрецов, без которых не обойтись в изучении и развитии наук? И не пора ли примкнуть к ним и лучшим из тех, кто применяет достижения наук на практике? И на нас глядит изучающе, поняли ли мы намёк. А затем на всякий пожарный разжёвывает, что если светским мудрецам и практикам по какой-то причине не подойдёт культ ни одного из почитающихся в Атлантиде богов, что мешает ввести новый, приемлемый для них? Ведь должны же мудрецы Атлантиды знать, что все боги — эманации одной и той же создавшей мир и людей Высшей Силы? Одним богом больше, одним меньше — какая разница? Если мудрецы Атлантиды плохо представляют себе, как это удачнее сделать, египетские жрецы готовы научить этому своих заокеанских коллег. В том числе и будущих — и снова зыркает на нас, поняли ли мы намёк. Типа, присоединяйтесь к новому движению поскорее, пока не все ещё вакансии во главе его заняты. А ещё лучше, сами же и организуйте, и возглавьте.

А на ещё более светлое будущее Дом Амона настоятельно советует подумать и на предмет полного изъятия опасных игрушек у непомерно озабоченной своим величием светской власти. Сейчас — да, он понял, Атлантида ещё не настолько сильна, чтобы и без них справиться со своими противниками в тех же индийских водах, например, но ведь над этой проблемой работают? Если среди нынешних атлантов есть потомки и финикийцев, и испанских иберов, и даже людей с далёкого северо-востока, как и его глубоко уважаемые собеседники, например, то наверняка же соседей поближе народ атлантов вобрал в себя ещё больше и давно уже значительно нарастил свою численность. Тогда рано или поздно Атлантида нарастит и свою вполне традиционную военную мощь, не нуждающуюся уже в тех тайных знаниях, которых недостойны профаны. И вот тогда самое время будет изъять их у светской власти, дабы лишить властолюбцев возможности подмять под себя людей поумнее их. Разумеется, властолюбцы добром могущества не отдадут, но Египет уже не раз это проходил, и его жреческие коллегии знают, как это делается. Трижды бывало так, что фараоны, утратив разумную меру, посягали на вольности и имущество храмов, и тогда храмы оказывали поддержку номовой знати. Та восставала, и единое царство распадалось на конгломерат номов. Каждый номарх вёл себя как самовластный царёк, и многие были ничуть не лучше зарвавшегося фараона, но мелкого царька урезонить легче, если во всех номах едины все храмы противостоящей ему жреческой коллегии.

Такой вариант был бы вообще идеален, и его бы поддерживали в неизменности, если бы эти мелкие номовые царства могли ещё и отражать собственными силами набеги дикарей. Но к сожалению, идеала в жизни не бывает, и когда вред от дикарей становится неприемлемым, приходится находить среди этих номовых царьков объединителя страны, выбирая того, который больше уважает жрецов и храмы и гарантирует им их вольности в объединённом царстве. Обычно достигнутых с ним договорённостей хватает на несколько ближайших фараоновских династий, при которых страна процветает, но затем какой-то очередной фараон начинает зарываться снова, а его преемники и вовсе творят беспредел, и тогда приходится повторять уже отработанную процедуру раздробления, урезонивания и пересборки забывшей своё место светской власти. Сейчас, к сожалению, стало труднее — уже не слабые дикари, а сильные государства окружают Египет, армии которых обучены и вооружены не хуже египетской. Но ведь в Атлантиде же не так? Вокруг неё ведь всё те же дикари, которым не тягаться с организованным и культурным государством? Тогда то, чего уже не сделаешь в Египте, ещё вполне пригодно для Атлантиды, и Дом Амона готов научить своих заокеанских коллег отработанной в Египте методике, которую их коллеги легко приспособят для хорошо знакомых им своих заокеанских реалий.

В общем, гребипетские жрецы Амона предлагали нам учредить и возглавить в Атлантиде эдакую своего рода местечковую мировую закулису вроде той, которую время от времени корчили из себя в Гребипте сами. Ну, совместно с коллегами смежных культов и в общих с ними теократических интересах. Научно-теократическую, какой в своё время, вполне возможно, реально были и сами. Во времена Гизы — наверняка. Разница в качестве мегалитической каменной кладки, величине блоков и степени их подгонки между ними и теми фараонами, которым приписывает их постройки официоз самоочевидна. А если ещё и количество задействованных строителей учесть? Фараоны сгоняли нагромождать свои кучи камней народ со всей страны — небольшую часть, конечно, зато вахтовым методом, в эту вахту те, в следующую эти, и эта пускай даже и небольшая часть в каждой вахте — от всего народа густонаселённой земледельческой страны, давно обжитой и возделанной, с полями, ежегодно удобряемыми нильским илом и дающими рекордные урожаи. Если и не сотни, то десятки тысяч работников мобилизовать на свои ударные стройки тем фараонам было вполне под силу. А кто обеспечивал пайковым довольствием строителей Гизы? Если и не пара-тройка раскопанных археологами селений с тем преждевременным для долины Нила ячменным земледелием, а пускай и на порядок больше, один хрен с ресурсами того фараоновского Гребипта не сравнить. А ведь чудес на свете не бывает, и какова кормёжка, таков и контингент. Сотни, в лучшем случае тысячи. Конечно, и сроки так не поджимали, как фараоновских пирамидостроителей, главпрораб помер, да здравствует главпрораб, но ведь и работёнка не такая, чтобы это сильно помогло. Если каменный блок весит не одну тонну, а на той площадке, где его нужно ворочать, не разместить ни ступального крана, ни столько народу, чтобы хватило на раз-два-взяли, то как тут помогут щадящие сроки? Тут явно какие-то другие технологии, ко временам фараонов утраченные, но строителям Гизы ещё известные. Ну, тем, кто водил их руками, скажем так. Уж точно не замполитам.

Но с тех пор прошли тысячелетия. Не двадцать, даже не десять, но и не одно. И последние три из них — в составе государства, пускай и пересобираемого периодически в порядке эдакого капитального ремонта. И хотели они того или нет, но влившись в социум этого государства и заняв в нём экологическую нишу замполитов, они и сами не могли не прогнуться под неё. Да, научники сохранялись, но становились технической обслугой для идиологов, а те, зомбируя до состояния неадеквата тёмные трудящиеся массы и не сильно далеко от них ушедшую светскую элиту, зомбировали и свой же собственный жреческий контингент. Не столь важно, верили ли в свои проповеди их первые агитахтеры. Их давно уже нет в живых, а сменяли их уже зомбированные, и так поколение за поколением. А их технари из какой среды берутся? Да из этой же, из зомбированной. Как там понимали своё дело их предшественники времён Гизы, это они унесли с собой в могилу, а для нынешних последователей — ага, положь колдобину со стороны загогулины, дёрни за пимпочку, а как заквохчет, прикинься ветошью и не отсвечивай. Разбавляется подобного рода инструкция религиозной терминологией, надиктованной идиологами, иначе ведь хрен отгребутся, да и зубрится наизусть до состояния отскакивания от зубов. Какой уж тут в звизду творческий подход? Может, и была когда-то наука, но давно уже выродилась в сакральный ритуал.

А верховодят — правильно, идиологи. Речи ритуальные толкают, учат всех, как надо правильно родину любить, песни ритуальные поют, устраивают церемонии, шагают в шествиях — священнодействуют, короче. Если в семь ноль ноль не будет поднят флаг, то в семь ноль одну наступит конец света. Зомбирован до невменяемости народ, зомбирована до невменяемости верхушка, зомбирован до невменяемости фараон, но ведь в процессе до такой же точно невменяемости зазомбированы и сами. Обезопасили себя от властолюбия фараоновского, называется. А не то ли это лекарство, которое пострашнее самой болезни? И нам теперь не оно ли для профилактики предлагается? Нам такой социум нужен? Мы о таком собственном образе жизни мечтали? Мы такую цивилизацию для своих потомков хотим построить? Нет, сама-то по себе идея мировой закулисы вполне себе идея как идея, где-то в чём-то даже здравая, но способ и форма её воплощения в жизнь, которые нам тут этот идиолог гребипетский предлагает — ну их на хрен, откровенно говоря.

Но дипломатия есть дипломатия. На хрен мы идиолога не посылаем и с порога идею евонную не отвергаем, даже критиковать не пробуем. Мы, типа, подумаем над этим, да посовещаемся, да с умными и знающими людьми обсудим. Там оно уже и видно будет, подходит ли это нам, и прокатит ли оно в светлом будущем в Атлантиде. Пока Атлантида к этому явно не готова, да и не ко времени. Что там в тех индийских водах творится, мы из первоисточника не в курсе, не поставили нас в известность, потому как не наше это дело. У атлантов тоже не всех во всё посвящают. Но наслышаны из здешних источников, что и там у атлантов силы небольшие, и без превосходства над противником в вооружении там не обойтись никак. Три южноаравийских каких-никаких, а всё-таки царства, да индийских тамошних пара-тройка едва ли слабее, и никто из них атлантам в тех водах не рад. Ихняя Хатшепсут разве не посылала в Пунт для мирной торговли целую военную экспедицию? А там и торговли тихой и мирной не получается, там в драку лезут, и приходится давать им сдачи так, чтобы надолго воспитательного эффекта хватило. Потому как, насколько мы знаем соплеменников, не ограничатся они теперь Индией. Наши благочестивейшие гости разве не знают, что самый лучший индийский шёлк — на самом деле не из Индии, а из ещё более далёкой страны на востоке? И если уж атланты дотянулись до Индии, но наверняка захотят дотянуться и туда. А там тоже наверняка найдутся перекупщики, которые им рады не будут, и их тоже придётся учить хорошим манерам. А силы туда дотянутся тем более небольшие. Ну и как им там тогда будет обойтись без грома и молнии?

Закинули гребиптяне удочку и тестю — ага, не опасается ли он, что атланты, как нарастят силёнок, могут ворваться во Внутреннее море и бортануть его самого в торговле со жрецами Анубиса, как бортуют сейчас посредников в индийских водах. Посмеявшись, мы скормили им свою версию, что именно этот замысел в Атлантиде и прорабатывался, когда мы были посланы на разведку во Внутреннее море. Но ознакомившись как с самим морем, так и с раскладами на нём, мы поняли, что это дохлый номер. Прорыв в него через пролив — это уже конфликт с римскими союзниками, а через них и с самим Римом. А море велико, и путь от пролива до Кирены далёк. В сезон штормов слишком велик риск потери судна в узостях, а на спокойной воде в нём у грузового судна-дальнобойщика нет никаких преимуществ перед быстроходными военными кораблями местных государств. Громы и молнии позволят отбиться от одного или двух, а если очень повезёт, то и от трёх трирем или пускай даже квинкерем, но от эскадры не спасут и они. А потеря судна — это потеря с высокой вероятностью и тех тайн, которые вовсе незачем знать ни римлянам, ни грекам. И зачем атлантам такой риск, когда есть посредник, пускай и берущий себе немалую часть дохода, но зато берущий на себя и все возможные во Внутреннем море проблемы. Если он перестанет справляться с ними сам, тогда атланты подумают и подсчитают, что выгоднее, помочь ему своими силами за соответствующую наценку за свои товары или бортануть его и торговать в дальнейшем самим. Но ведь и он же это прекрасно понимает, так что о наценке договорятся наверняка. Смысла нет быковать в таких условиях.

Объясняем им это дело, показываем протяжённость маршрута — ага, и ни одной базы на нём — на их же карте Лужи и пододвигаем её им. Они переглядываются, лопочут снова меж собой по-гребипетски, затем технарь ихний снова нам карту пододвигает — это подарок нам от них, типа, пусть и в Атлантиде посмотрят на эти месторождения громовой соли, да подумают, стоит ли распространять секрет громового оружия. Мы покивали им понимающе — конечно, и сами ознакомимся, и в Атлантиду копию передадим. Ясное дело, что никчему дикарям громы с молниями. Обходились же они без них до сих пор, верно? А заодно и про Красное море им напомнили. И узкое оно, и рифами кишит, тоже внутреннее и тоже очень длинное. Мысль бортануть арабов и в торговле с Египтом будет в Атлантиде прорабатываться тоже почти наверняка, если не прорабатывается уже, но и с этим узким морем те же самые соображения возникают, что и с Внутренним. Риск перевешивает всю возможную выгоду, и проще посредника южноаравийского выбрать одного, который весь маршрут через узкое море осилит, избавляя атлантов от связанных с ним проблем. У них там наверняка бздят, не сунутся ли быкующие атланты уже к гребипетским портам, когда бармалеев в две шеренги на подоконниках выстроят, так пущай расслабятся — смысла нет.

После их ухода дольше всех хохотал Арунтий. Ну, молодцы, конечно, хорошие попытки предприняли! Одну — так даже и вполне успешную, потому как учить тутошних дикарей делать порох с фугасами и огнестрелом мы и не собирались. Настропалить нас на клерикально-теократическую ррывалюцию в Атлантиде тоже было бы гениальной идеей, будь реальность такова, как мы им обрисовали. Больше же всего тестя умилила попытка вбить клин между ним и нами, натолкнув его на подозрения в нашей двойной игре. Тоже ведь была бы вполне себе версия как версия, будь мы в натуре настоящими атлантами из настоящей Атлантиды. Если не знать о том, что означенная Атлантида — наш совместный с Тарквиниями проект-новодел, не имеющий ни малейшего отношения к той допотопной працивилизации, наследниками которой считает себя и гребипетское жречество, потуги у них с ихней колокольни выглядят вполне логично и обоснованно. Привыкли у себя, млять, за века и тысячелетия опираться на толпы зомбированных обалдуев, а для этого — таки да, надо речи правильные толкать, шествия правильные устраивать и песни правильные петь. Потому-то и бздят от слухов про корабли с громами и молниями, которым похрен все эти зомбированные толпы. А десантов с артиллерией и пулемётами с тех кораблей не хотите? А для такой цивилизации нужна школа. Не всякая, конечно, но чтобы набрать достаточно толковой мелюзги в эту не всякую, её надо сперва отсортировать от бестолочи во всякой, то бишь всеобщей массовой. Разные у нас с этими святошами цивилизации, а посему и к их построению подход у нас с ними тоже разный.

Но над идеей мировой закулисы поразмышлять, конечно, стоит. Везде ли с теми канонерками и десантом поспеешь? И во всякую ли дыру с ними влезешь? И всегда ли та овчинка будет стоить такой выделки? Наверняка ведь во многих случаях проще и дешевле будет отсыпать звонкой монеты местечковому основняку, который собственными силами и влиянием нужный нам результат обеспечить в состоянии. Ну, устраивающий нас за эту цену, скажем так. Великодержавие это имперское с силовой гегемонией в качестве всем дыркам затычки — оно ведь не одного уже мирового гегемона в той известной нам истории надорвало до полного шваха. Кого-то быстрее, кого-то медленнее, но в вечных гегемонах не удержался ещё никто, и чем упрямее держались, тем катастрофичнее надрывались. Нам оно надо, спрашивается? Там, где дикари за приемлемую цену для основняка и сами себя в две шеренги на подоконниках построят, пущай сами и поупражняются. Надорвутся, так и хрен с ними, такой бестолочи ихние бабы ещё нарожают, а денег для найма основняков мы ещё заработаем, силы же наших побережём для дел поважнее и поквалифицированнее, которых не доверишь безмозглым и косоруким дикарям.

Скрывать отличия нашей цивилизации до бесконечности от этих гребипетских жрецов, конечно, не удастся. Но в этом и нет нужды. Тут главное, сотрудничество с ними наладить взаимовыгодное, от которого и отношения с ними плясать будут. В том, что всех окрестных дикарей мы подтягивать до своего уровня не собираемся, они скоро убедятся и сами, как и в том, что мировым имперством головного мозга мы тоже не страдаем, и какие тогда у нас с ними принципиальные разногласия? На общественное устройство? Так мы и не посягаем ни на ихнее в ихнем Гребипте, ни на похожие на них в Месопотамии и той же Индии. В Индии, правда, распространению их начинаем препятствовать туда, где их и не было раньше, но на освоенную ими делянку не посягаем. Нас и мирное сосуществование вполне устроит с теми, кому хватило мозгов понять наши военные намёки правильно. А у гребиптян и экспансии-то как таковой нет. У жрецов, в смысле, делянка которых там, где живёт исповедующее их религию население. Птолемеи с их периодическими имперскими закидонами им до лампочки, их монопольные коммерческие интересы — тем более. У себя же в стране их жреческая верхушка — хоть и не мировая, но вполне себе местная закулиса, с которой можно решать многие местные вопросы. В Риме такого жречества нет, но там нобилитет ихний светский на роскошь подсаживается, а она же денег стоит, как и карьера ихняя политическая, без которой римскому нобилю не кушается и не спится. Как тут не взять на лапу, когда предлагают? Тоже со своими группировками не мировая, а местная закулиса, но у себя вполне влиятельная. И всюду в том или ином виде примерно так. А с наметившейся уже морской транспортной связностью между регионами с их местными закулисами начинает наклёвываться и мировой уровень, пока вакантный. Ждать, покуда всяческие там Ротшильды, Хренотшильды и Звиздотшильды фишку просекут, мы ведь не будем, верно? Нету их ещё, и кто не успел, тот опоздал, а работу-то делать надо, и если не наши, то кто же? Сами с усами, честное буржуинское.

13. Карфаген

— Так и здесь точно так же! — предложил Ганнибалёныш, — Ну да, стены повыше и потолще, согласен, но парапет-то один ведь хрен снаряда не держит. Значит, как вы для Коринфа, Афин и Кирены прикинули, точно так же и здесь. Выносим на хрен ворота, я бы выбрал средние, сносим на хрен парапет и чистим стены из пулемётов. Линейная когорта входит "черепахой" и занимает стены, вторая расширяет плацдарм, подходят две когорты лёгкой пехоты и начинают зачистку. План ведь Мегары у нас по условиям задачи есть? Ну и какие тут трудности?

— Да с Мегарой-то никаких, — пояснил ему Волний, — Хоть и спален подземный ход по условиям задачи, Мегару мы легко занимаем и без него стандартным штурмом. Но дальше-то Старый город, а это же инсулы.

— И Бирсу не взятую в тылу хрен оставишь, — добавил Артар.

— Млять, понял! Да, одним легионом — увязнем на хрен в уличных боях. А жаль!

— Что же ты кровожадный-то такой? — прикололась Энушат.

— Я не кровожадный, я торопливый. Домой поскорее хочется. Тоскливо тут всё!

— Ага, тоскливо ему! Вы, мужики, самые интересные занятия все себе захапали, а я тут болтай с этими безмозглыми кошёлками! Знаете, почему карфагенянки не летают как птицы? Потому что для птичьего полёта нужны птичьи крылья, а не птичьи мозги! — мы рассмеялись, — И ещё интерес тут изображай к их банальщине, да за языком следи!

— Нам, можно подумать, не приходится! Так ребята хотя бы уж хорошее дело сделали, да по Греции проехались, а я тут ныкайся от всех весь день! В Утике хоть днём по улицам погулять можно было и даже с народом иногда пообщаться, а здесь — вот если сдаст меня кто дома, так засмеют же! Или под гараманта ряжусь и парюсь под солнцем в ихнем закрытом тюрбане, или в бабьей закрытой лектике с задёрнутыми шторами только и могу появишься днём на улице! Да не дайте боги, хоть мельком кто-то увидит, как я в неё лезу вместо бабы — срамотища же будет! Ты, Энушат, хотя бы этим не рискуешь.

— Ты слишком похож на своего отца, Гамилькар, — напомнил я ему, — Нельзя тебе разгуливать как ни в чём не бывало по улицам города, где столько людей хорошо знали и наверняка хорошо помнят его. Если бы твой отец не настоял — мы ведь тогда были вообще против твоей поездки в Карфаген. Даже Рим был бы меньшим риском, если только совсем нагло не дефилировать по Форуму или Квириналу с Палатином, — молодняк рассмеялся.

— Да понимаю я это всё, досточтимый, — отозвался тот, — Хоть и интересно было увидеть родной город отца, но если бы он не настоял, я бы и сам предпочёл проехаться с вами. Завидую ребятам, честное слово. С любым их рядовым бойцом с удовольствием на ту поездку местами бы поменялся, если бы можно было.

— Без меня? — шутливо поддела его супружница.

— Я же сказал, если бы можно было, — урезонил он её, — Рим, кстати, как вы брать собирались? Там ведь тоже с одним легионом ловить нечего? Доставайте-ка план, я тоже с вами хотя бы в игре хочу Рим взять, раз уж отец на деле взять его не сподобился, — мы все рассмеялись, и молодняк занялся разминкой ума над тактической задачей взятия Рима.

Когда мы отправлялись в Рим по нашим делам, Гамилькар с Энушат отплыли в Утику к ейным настоящей матери и номинальному отцу. Поскольку вояж был согласован с Арунтием, Мириам была заблаговременно предупреждена отцом, что как в море, так и в пустыне случаются и миражи, да и просто очень похожие друг на друга люди попадаются ведь тоже весьма нередко, и если ей в чертах лица зятя что-то эдакое померещится, то это именно померещится, а правда — то, что расскажет о себе сам зять. В Карфаген они затем прибыли сухим путём, дабы в многолюдном порту не отсвечивать, но это же Карфаген, в котором лишнее могло померещиться слишком многим, так что Ганнибалёныш познал на собственной шкуре все неудобства строжайшей конспирации. Днём на улицах только или замотанным в тюрбан гарамантов может ходить, или в наглухо зашторенном паланкине, в которых и бабы-то обычно хотя бы одну из шторок, да откинут ради свежего ветерка, если для совсем уж предосудительного загула не шифруются. В натуре ведь срамотища выйдет ещё та, если спалится в таком транспортном средстве, так что понять его можно. Волний с Артаром и бойцами и в Риме побывали, полезные знакомства завязав, и в диверсиях лихих поучаствовали, и на дорогах римских полихачили в столь же полезных целях, и по Греции покатались, тоже уж всяко не попусту, а на обратном пути и в Карфаген зарулили, да ещё и свободно по улицам прогуляться могут, где ему шифроваться приходится. И ведь знал же, что так и будет, и хрен поехал бы по своей воле, но отцу разве откажешь? Ага, познал в полной мере цену отцовскому карфагенскому патриотизму. Для него самого родной дом и родной город — уж точно не здесь. И домой из этого гадюшника тянет неподдельно.

Для Волния этот Карфаген — и то роднее. Всё-таки здесь на свет родился. Не то, чтобы решающий фактор, сознательное-то детство в Оссонобе уже прошло, но и не хрен собачий, как говорится. Что-то с тех самых ранних лет жизни в мозгу отпечаталось, что-то с визита подростком, когда я их с Икером сюда прихватывал, когда он многое уже понять мог, осмыслить и сравнить, и для моего наследника в этом нынешнем Карфагене гораздо меньше сюрпризов, чем для Гамилькара, попавшего сюда впервые. Тот признался нам, что вообще в охренении был в день прибытия от этого столпотворения. Как и Артар, который тоже родился в Карфагене, но подростком в нём не бывал. Впрочем, и Волний-то заметил уж точно не приводящие в восторг перемены.

Им с Икером и в тот-то раз казалось, что народу в Карфагене как рыбы в сети у везучих рыбаков — в античном мире, не знающем ни селёдки, ни бочек, это называют так. А теперь мой наследник собственными глазами наблюдает, что в тот раз, оказывается, ещё умеренно было, а настоящее столпотворение — сейчас. В Мегаре как было, так примерно и осталось, толстосумов ведь, которым жизнь в ней по кошельку, помногу не бывает, но как в Старый город из неё выйдешь — ага, мы и сами прихренели маленько ещё в порту. Хоть и ожидали, зная расклад, но увидеть — млять, это же просто звиздец какой-то! Финики эти карфагенские и так-то народ склочный, у нас их добрую половину поубивали бы на хрен, а тут ещё и скученность привычную для них превысила, и это конструктивному настрою тоже ведь не способствует. Рыночную площадь по самому краешку обходили, потому как в центре бушевал урря-патриотический митинг. Я ведь упоминал, что Масинисса недавно опять обкорнал Карфаген? Вот и бесятся гегемоны — доколе, типа? А демагог подзуживает толпу, напоминая о славных временах Магонидов, когда великая карфагенская держава на хрену вертела всех этих ливийских и нумидийских дикарей и вообще была круче вкрутую сваренных яиц. Когда мы уже выходили с площади, оратор доорался уже и до того, что и Филиппыча вздрючили бы по самые гланды, осмелься тот только сунуться на тогдашний ещё не просранный предателями великий Карфаген. Блажен, кто верует, короче.

И ладно бы гегемоны только на площади митинговали! Тут и на каждом втором перекрёстке межквартальных улиц демагоги помелкомасштабнее агитахтерствуют в таком же урря-патриотическом ключе, только правильнее, то бишь ещё урря-патриотичнее, чем на площади. Работы же на такие толпы ни хрена нет, и кому не хватило разовой, то делать нехрен, а разум возмущённый кипит. На одном перекрёстке и драка между двумя такими кучками не сошедшихся в каких-то тонкостях мировоззрения урря-патриотов случилась, которую мы переулками обошли, а потом услыхали, что не обошлось там и без увечий со смертоубийствами. Арунтий пояснил нам, что добрая половина радикальных демагогов на заказ Совета Ста Четырёх работает, потому как город ведь здоровенный и переполненный бездельниками, и если их не разобщить, не стравить и не выпустить из них пар в склоках, так весь Карфаген могут разнести на хрен. Пусть лучше друг друга прореживают.

И не то, чтобы народец тутошний совсем уж этого не понимал. И подозревают, и поговаривают в забегаловках или на соседских междусобойчиках, но именно меж собой. Заведённую толпу разве убедишь в чём, когда у неё страсти бурлят? Ещё и огрести от этих неадекватов под горячую руку можно запросто. Если уж согласные друг с другом во всём кроме какой-то мелочи метелят друг друга за эту мелочь почём зря, то чего тогда ожидать от них не согласному с ними в чём-то важном? На хрен, на хрен! Поэтому кто понимает, те стараются на пропаганду агитахтеров не вестись и ни в чём не участвовать, дабы почём зря не пострадать, но и не влияют по этой причине в городе практически ни на что. Палка о двух концах, как говорится. А на виду — ага, вот эти не в меру ангажированные разными демагогами, из-за чего создаётся впечатление, будто весь город только из таких и состоит. Нашим-то понятно, изучали такие вещи и в школе, и в кадетском корпусе, но понимают и то, как оно действует на малообразованные массы. И уже на следующий день шутили меж собой, что даже Карфаген был бы очень неплох, если бы только не эти карфагеняне. Ага, в каждой шутке всегда присутствует какая-то доля шутки. Сам, хоть и знаю уже карфагенян давно, хренеть с них продолжаю. Я ведь говорил уже, что Карфаген надо спасать — от них?

Тесть не сразу въехал ещё через день, когда мы предложили ему припахать для радикальной пропаганды самых дурных неадекватов с самыми хамскими манерами, и ему пришлось разжёвывать смысл идеи, но когда въехал наконец — хохотал до упаду. А вышло как? Увидели на улице одного пьяного гегемона распропагандированного, изобиженного на жизнь и на то, что никто его не понимает, ну и догрёбывающегося по пьяни со своими сверхценными гениальными идеями до всякого встречного. Ну а они, естественно, кто во что горазд. Кто-то сразу со всем соглашается, только отгребись, кто-то в спор вступает и сразу же нарывается на личные оскорбления, кто-то посылает к воронам, а кто-то и сразу бьёт в морду, и тут уж, у кого какие кондиции. В конце концов один мужик ему попался в тяжёлой весовой категории и крепко не в духе, так что и вырубил этого горе-агитахтера с одного удара. А нам с Володей по ассоциации интернетовские тролли из прежней жизни вспомнились. Из тех неадекватов любой сверхценной по их мнению идиологии, которые любую самую нейтральную дискуссию своим агитахтерством засрут, если их не забанить на хрен сходу. Некоторые настолько переигрывают, что сразу же вызывают подозрение, не засланный ли это казачок, работающий от противного, то бишь на дискредитацию той идеи, которую он якобы пиарит. Многие ведь и в натуре на этот довольно примитивный приём велись, становясь противниками показной точки зрения этого показного неадеквата через раздражение на его дурь и хамство.

Вспомнили, посмеялись, обсудили с Хренио, он тоже посмеялся и одобрил наш замысел аналогичного трюка. Вот такой примерно агитахтер, как тот пьяный и хамоватый гегемон, только с ним ещё пара мордоворотов, с которыми драка не вариант, а жаловаться городской страже не на что — не грабят ведь и даже не вымогают ни денег, ни выпивки, а только агитируют за свою дурацкую ахинею. Если попадётся патруль, так бедолагу-то он вызволит, но этих арестовывать — не за что. Особенно, если указание негласное прошло по команде соответствующее. Идите, ребята, и больше к прохожим не приставайте. Ну а если не встретится патруля, то туши свет, сливай воду, потому как достанут дохлого. Тот давно уже во всём с ними согласен и не по одному разу, только отгребитель же от меня наконец, спешу ведь по своим делам. Но отгребутся они, конечно, очень нескоро, а только когда до белого каления человека доведут, потому как именно это им и нужно. Был он нейтралом, а то даже и сочувствующим где-то в чём-то, но теперь — ага, после вот такого агитахтерства — уже противник. Даже если и раскусит кто эту игру, один хрен раздражение останется на всех, кто за то же самое агитирует, потому как напоминание вот об этих приставучих даже невольно выходит, а кто не раскусит — ага, полку радикальных антирадикалов прибыло. А набрать таких саботажников — никаких проблем. И для старожилов-то работы не хватает, а тут ещё эта хренова туча вновь понабежавших…

Но понабежали, конечно, не только работоспособные, но не находящие работы мужики. Бежали ведь семьями, группами семей и целыми общинами. Баб с детьми и без — значительно больше. О том, что наши вербовщики набирают невест на вывоз, знают давно не только в самом Карфагене, и главный вербовщик со смехом рассказывал нам о наплыве первым делом молодых вдов с детьми и жутком праведном возмущении доброй половины из них, когда им сходу по-финикийски и по слогам разжевали, что бэушным с довесками просьба не беспокоиться. Десятка полтора ещё и к нему самому прорывались жаловаться на его тупых и бессердечных помощников. Вопросы, куда же им тогда ещё податься, если злым и эгоистичным испанцам они не нужны, почему-то тоже адресовались его службе, а не городским властям. А когда отбрыкались наконец от этих и начали разбираться с теми, которым только и был смысл на тестирование отборочное приходить, так ведь первыми-то какие ворвались? Правильно, самые крикливые и скандальные обезьяны. И тоже до всей глубины своей обезьяньей души изобиженные отбраковкой безо всякого тестирования. За что, типа, такая возмутительная дискриминация? Но стражу пришлось вызывать не тогда, а позже, когда после отбора подходящих финикиянок, полуфиникиянок и офиникиевших ливиек к тестированию допустили и не офиникиевших, а натуральных. Праведному гневу забракованных ранее представительниц титульной нации не было предела!

Арунтий сообщил нам по секрету, что даже до него тогда с жалобами дошли, и это же хорошо ещё, что формально-то он тут как бы не при делах. А чем он тут поможет? Это же иностранное государство, у которого есть и своя политика, и своё правительство, и свой царь. За морем начальство этих несправедливых испанских бюрократов, так что и все жалобы на их произвол, если он не нарушает карфагенских законов — только туда, за море. Наше счастье, что за морем отсиделись, когда здесь бедлам этот происходил, а то попали бы под раздачу. Володя-то ещё отмазался бы, он не при делах, а мы с Хренио — члены того самого правительства, которое начальство вот для этих самых бюрократов. И загребались бы от этих стерв возмущённых отбрыкиваться. Для тестя же главной проблемой стали не сами эти скандалистки, а ходатайствующие за родню коллеги по Совету Ста Четырёх. Так ладно ещё, когда за какую-нибудь седьмую воду на киселе кто-то хлопочет. Вопрос не так важен, чтобы обиды порождать из-за отказа, в таких случаях разговор простой — к отбору вне очереди и отдельно от лишних глаз, но тестирование на общих основаниях, и что оно покажет, таким будет и решение. Хуже, когда близкую родню навязать пытаются, а по ней и без тестов видно, что просьба не беспокоиться. А они же на блат всерьёз рассчитывают, как и привыкли по жизни. Объясняешь такому про тот или иной недостаток его внучатой племянницы, а он спрашивает, сколько стоит закрытие глаз на этот недостаток. Правда, и нет худа без добра. Уяснив, что пройденный по блату отбор здесь вовсе не гарантирует их капризной и избалованной родне хорошего замужества там, поскольку требования отбора обусловлены опытом, какие хорошими женихами востребованы, а какие нет, отстают пока и сами. Не настолько ещё для блатных жареным в Карфагене пахнет, чтобы соглашаться на всё. Но то, что начали подбивать клинья и вентилировать вопрос — это уже показатель.

Но своей ближней или дальней родне олигархи и в самом Карфагене пропасть не дадут. У себя-то неужто не пристроят где-нибудь? У кого родня в городе не олигархи, но и не беднота, тоже ещё не так хреново. Работы не найдут, так по дому помогать будут, а там, глядишь, и найдётся какая-то подработка по знакомству. А что делать тем, у кого в том Карфагене одни только гегемоны безработные в родне, сами случайными заработками перебивающиеся, а то и вовсе никого? Куда воткнуться, ещё находят — чердаки и подвалы инсул под ночлежки им выделяют, а на плоских крышах палатки ставятся семейные типа нумидийских. Но с работой-то — полная жопа, и нетрудно понять отчаяние тех бесхозных баб, которых забраковали наши вербовщики. Жить на что-то надо, но даже звиздой себе на прокорм не всякая ещё заработает, потому как конкуренция давно зашкаливает. И без них местных уличных шлюх столько, что не хватает им места у храмов Астарты и Танит. Мореманы купеческие в порту бастуют, если хозяин с отплытием торопится, потому как где им ещё за гроши несчастные нагуляться вволю? За ту цену, за которую в Греции самая задрипанная порна ноги раздвинуть откажется, в Карфагене теперь ещё и выбор широкий из согласных. И это при том, что и болячку нехорошую подцепить на такой работе можно запросто, и залететь. Сильфий киренский уличным труженицам звизды не по кошельку, а персидский и ненадёжен, и тоже не так уж дёшев. А из местных дешёвых средств, как нас просветили "гречанки", мята болотная только для абортов годится и опасна при передозе, а семена дикой морковки легко спутать со смертельно ядовитыми семенами похожей на неё цикуты. Мошенники наживаются на потребностях шлюх в дешёвом контрацептиве, а те травятся вплоть до летального исхода. Знают, но предохраняться надо, вот и рискуют.

А главный вербовщик сообщил нам, что к нему уже и из вполне благополучных семей родоки мелких шмакодявок обращаться начали на предмет вербовки девок заранее на вырост, а у него ведь нашей санкции на это дело нет. И значит, надо будет проработать в Оссонобе вопрос об интернате для таких шмакодявок при той же школе гетер, а пока мы дали ему указание тестировать таких негласно вместе с ихними родоками и подходящих в списки включать на будущую вербовку. Чует ведь уже народ, кто посообразительнее, что улучшений в Карфагене ждать не приходится, а вот за ухудшениями едва ли заржавеет. И заранее хотят девок пристроить в хорошие руки, дабы голова хоть за их судьбу не болела. Раньше бздели, но теперь, когда два его новых помощника, оба женатые на завербованных ранее карфагенянках, как раз с супружницами на место службы и прибыли, другие пишут родне письма, что всё нормально, а в Карфагене обстановка всё хуже, другого уже бздят — как бы дочурка тест не завалила. Млять, во что превратится Карфаген, когда наши из него всех низкопримативных и симпатичных девок повытаскают?

Задумываются над этим, конечно, и карфагенские власти. Но запретить выезд невест — не вариант, город переполнен, и его любыми путями разгружать надо, даже вот так, раз уж возможность такая есть. А всё Масинисса с его нумидийскими разбойниками! На следующий год как раз посольство в Рим направить хотят, дабы жаловаться сенату на последние захваты нумидийского царя. Учитывая благоволение к нему Рима, на успех не рассчитывают, но надежда-то ведь умирает последней. Мало ли, а вдруг? И войско-то есть не столь уж и малое, если всё ополчение мобилизовать, и демагоги народ распаляют, что как нехрен делать можно было бы унять дикаря, а то и вовсе царство евонное завоевать, да только руки ведь у Карфагена связаны условиями мирного договора с Римом — никаких войн без дозволения сената. Это от мелкой банды нумидийцев отбиться, заведомо на свой страх и риск действующей, можно и нужно, если силёнок под рукой достаточно, а против самого Масиниссы оружие поднять — и думать не моги, потому как это уже запрещённая для Карфагена, но не запрещённая для нумидийцев война.

Да даже если бы Рим вдруг и позволил Карфагену воевать с нумидийцами, хрен ли толку? Чего стоит пусть даже и неплохо вооружённое, но не имеющее военного опыта ополчение распропагандированных демагогами урря-патриотов, показала Зама. Первыми же и побежали, столкнувшись с вояками Сципиона. Это им не на площадях митинговать и не уличные беспорядки устраивать! А теперь, значит, не имея прежней наёмной армии, а имея одно только это ополчение, двадцать с лишним лет нигде ни с кем не воевавшее, эти крикуны всерьёз рассчитывают справиться с закалёнными в войнах с соседями и в набегах нумидийцами? Я ведь упоминал, какой кадровый костяк войска готовил Масинисса? Так с тех пор он худшим уж всяко не стал и периодически обкатывается в пограничных войнах с маврами и гарамантами. Масиниссе римский сенат одобрил и расширение его царства, и он, естественно, рад стараться. Он не только на суше, он и на море уже сильнее Карфагена с его десятком разрешённых Римом боевых кораблей. Сам Карфаген разве только взять не может без осадной техники и умеющих обращаться с ней спецов, но обложив его с суши и блокировав с моря, Масинисса его и измором возьмёт, если и на это руки ему развязать.

Собственно, именно этого-то в Карфагене и боятся больше всего. Это мы знаем, что Персей Македонский просрёт Риму, а хроноаборигенам это не очевидно. В этом году кампания сложилась по очкам как-то больше в пользу Персея, да и следующая коренного перелома в ходе войны ещё не принесёт. Сейчас предпосылок к нему тем более не видно, и кому страстно хочется верить, что на сей раз нашла коса на камень, и римский гегемон Лужи наконец-то хоть кем-то будет повержен, могут усматривать в этом подтверждение своим мечтам. И только самые дальновидные не спешат с выводами — война с Филиппом тоже далеко не сразу переломилась в пользу Рима, но результат её известен. Как раз его-то Персей и пытается теперь отыграть назад. Пока, вроде бы, подаёт какие-то надежды, но на что рассчитывают мечтатели о крахе Рима? Ага, шас! Не перетянув на свою сторону всю или хотя бы львиную долю всей Греции, ему с Римом не совладать. Флот-то чей на море господствует? Конечно, и Персей это понимает, и дипломатию по перетягиванию греков на свою сторону он развил активнейшую. Но допустим, перетянул и Рим вместе с ними одолел. Позволят ему греки опустить Рим ниже плинтуса и навязать ему такую же точно демилитаризацию, как сам Рим навязал и Карфагену, и Македонии? Ага, щас! Вот прямо только о том грекам и мечтается, чтобы римскую гегемонию скинув, македонскую вместо неё восстановить! На такой мякине греков хрен проведёшь, им баланс сил выгоднее, чем полная и окончательная победа той или иной стороны. А значит, и в случае победы греков и Персея над Римом навязанный Республике мир будет щадящим. И на западе Лужи свою гегемонию Рим сохранит.

Но мечтать-то ведь страстным мечтателям не запретишь. Вот они и мечтают о крахе Рима. Типа, вот сокрушит его Персей, опустит ниже плинтуса, развяжет Карфагену руки, тут-то Карфаген и мощь былую возродит, и дикаря Масиниссу на место поставит. А реалисты — реально бздят. Ведь только Рим и защищает Карфаген от полного захвата всех его земель Масиниссой. Только рухни Рим, и ничто больше не сдержит аппетитов дикаря. На суше Персей и так уже по очкам ведёт. А что, если Родос на свою сторону перетянет и добьётся равенства сил на море? А там и свой флот нарастит и добьётся превосходства. И что, если в натуре сокрушит таки Рим? С одной-то стороны приятно, когда кто-то макнул мордой в грязь твоего победителя, но с другой — Карфагену тогда полный звиздец. Хрен кто его тогда от нумидийца защитит. И подумывают уже в Совете Ста Четырёх поручить готовящемуся посольству в Рим предложить сенату построить, оснастить, укомплектовать людьми и вооружить флот в помощь Риму против Персея и его союзников. Арунтий-то и от нас знает, и его собственные аналитики краха Риму не предрекают, но паникёры явно в большинстве, и предотвратить это идиотское решение едва ли удастся.

В известном нам реале им ловко воспользовался Масинисса, обвинив Карфаген в попытке обзавестись таким манером сильным военным флотом в обход ограничений по условиям мирного договора после Второй Пунической. Типа, флот готовится как бы для помощи Риму против Персея, но неизвестно ещё, против кого он обернётся на самом деле, когда будет готов. Сыграл, короче, на подсознательной римской паранойе по отношению к Карфагену. Как раз самый разгар прений в римском сенате был между нумидийским и карфагенским посольствами по поводу последнего территориального захвата Масиниссы, и обе стороны умасливали римлян предложениями помощи в войне. Хотели отцы города с этим предложением флота как лучше, а получилось — ага, категорически под себя. Не надо было так подставляться. Всё понимаю — и повод умаслить сенат, переплюнув Масиниссу в предлагаемой помощи во время тяжбы с дикарём, и работа для корабелов, для мореманов, для морпехов, гребцов и оружейников. Хренову тучу народу можно было бы превосходно трудоустроить, обеспечив заработком их и оживив экономику города в целом — разве не соблазнительно попытаться одним махом разрулить столько серьёзных проблем? Ага, вот и попытались, млять, на свою голову. Я ведь упоминал, как в Антиохову войну они хотели предложить Риму выплатить всю рассроченную им на десятилетия контрибуцию разом? В реале ведь и предложили, дурни. Тесть не без труда предотвратил этот идиотизм и в этой реальности. Но идиотам опять неймётся, и как раз на будущий год они намерены сделать эту эпическую глупость. А Масинисса разве упустит такой подарок судьбы? Дикарь — это ещё вовсе не значит, что дурак. Развитейший в античном мире город с превосходнейшим портом, а населён недоумками. И вот как тут спасти Карфаген от самих же карфагенян?

Главная ли тут причина паникёрство по поводу возможного поражения Рима в Третьей Македонской, которое развязало бы руки Масиниссе, хрен их знает. Другие ведь причины, которые я назвал, тоже самоочевидны, и Арунтий сам затрудняется определить, какая из них важнейшая. Все важны. И как тут переубедишь паникёров, судейских сутяг и экономистов вместе взятых, когда они все видят спасение города в одном и том же? Хрен их всех вместе преодолеешь. Это у римлян на крайняк можно ещё неприемлемое решение блокировать консульским или трибунским вето, а в Карфагене такого не заведено. И если задумали флот римлянам предложить, то ведь предложат же, идиоты. И выход тут из этой жопы только один напрашивается. Предложить флот — можно, но с умом. Типа, если наше предложение вы принимаете, мы согласуем с вами срок готовности наших кораблей, и вы присылаете за ними свои экипажи, которые и перегонят их, куда вы им сами скажете. Вот, только если так, и пущай тогда Масинисса рвёт и мечет, так и не сумев высосать из пальца никакого понятного и значимого для римлян подвоха в таком карфагенском предложении. Маловероятно, что римляне согласятся, гордыня ведь выше небес, но тут главное, что не усмотрят подвоха и предложение построить флот оценят по достоинству — не во вред, а в пользу Карфагену. Сильно ли это поможет в тяжбе с Масиниссой, хрен знает, но глядишь, где-то в чём-то и зачтётся. Ну а если случится такое чудо, что сенат предложение примет, так хотя бы уж кораблестроителям работа будет. Тесть почесал репу и рассудил, что такой вариант предложить Совету Ста Четырёх можно. Опасения, не расценят ли римляне речь о флоте как подвох, в принципе-то на заседании звучали, и такие соображения — поймут.

Ну и, конечно, надо подготавливать и будущий финал событий. В прошлый год в ходе начавшейся тяжбы карфагенское посольство просило сенат либо рассудить тяжбу по справедливости, либо позволить Карфагену защищаться самому, либо установить уже окончательную границу раз и навсегда, запретив Масиниссе посягать на большее. А затем добавило, что если римский сенат отвергает все эти предложения, то пусть тогда берёт их под римскую власть, поскольку не нужна Карфагену такая с позволения сказать свобода, при которой он беззащитен перед нумидийским произволом. Это было предложено ими и в реале. Сенат, хоть и сделал на словах выговор нумидийскому посольству и погрозил их царю пальчиком, само дело спустил на тормозах, так и не заставив Масиниссу очистить захваченные им земли. Но этого следовало ожидать, и не это главное, а то, что вопрос о взятии римлянами Карфагена под свою власть и защиту уже прозвучал. Хоть и как чисто риторический пока-что, но — прозвучал. Вот в этом духе и надо теперь продолжать — типа, решайте и выбирайте, отцы-сенаторы, под свою руку вы Карфаген берёте или отдаёте его нумидийцам. Только так и можно его спасти — ага, как Крёз, проиграв войну Киру, всё-же спас свою столицу от полного разорения. Зачем ты разоряешь город, который уже не мой, а твой? И долдонить на эту тему всякий раз, дабы сенат свыкался с этой идеей. И начинать надо именно сейчас, пока Катон ещё и сам не знает, что Карфаген должен быть разрушен. Тестю, конечно, это не по вкусу, но крыть нечем. Понимает и сам, что иначе Карфаген не спасти никак. Или римский, или нумидийский, или развалины известного нам реала.

Понятно и то, что идею с предложением Риму флота прорабатывали загодя. И лес просушенный заготовлен, и детали. В прошлом году ведь нумидийское посольство не просто так настучало в римский сенат, что Карфаген готовится строить большой военный флот. Приготовления — да, велись. Я ведь упоминал, как это у них делается, когда заранее готовы все комплектующие? Вот, как раз в этой стадии — достаточно дать отмашку, чтобы процесс пошёл семимильными шагами. Пять трирем из числа разрешённого десятка уже и заменили по ветхости квинкеремами, две из которых отправлены в помощь Риму против иллирийских пиратов. Лимит соблюдается, но пробный выпуск квинкерем отлажен после почти тридцатилетнего перерыва на этих пяти штуках. Политиканы — они ведь и в Африке политиканы. Просчитали и реваншистскую политику Персея, и неизбежность его войны с Римом, и те меры, которые ему придётся принимать для компенсации своей слабости на море, и недовольство родосцев недавними римскими решениями в отношении отданных ранее под власть Родоса городов на материке. Не совсем беспочвенны надежды Персея на разрыв союза Родоса с Римом и перетягивание его на свою сторону. Шансы есть, и в Риме не могут этого не понимать, и это не может не вызывать опасений. Гордыня у римлян уже выросла великодержавная, и едва ли она позволит им принять карфагенское предложение без крайней в этом нужды, но на заметку возьмут и иметь в виду — будут. Мало ли, какую фортель Родос выкинет? Если выкинет — найдётся чем уравновесить. А Карфаген — готов, если что. Пять квинкерем вместо прежних трирем — это и корабелам работы дали больше, и добрую тысячу человек мореманами, гребцами и морпехами трудоустроили не на малое время, а на постоянной основе.

Понятно, что нелегко будет Арунтию урезонить дурачьё. Губы ведь раскатали на что? На стандартную для прежних времён флотилию в шестьдесят вымпелов, то бишь дюжину раз по пять. И уже мысленно и корабелов работой хорошей загрузили, и народу в дюжину раз больше безработного трудоустроили, решив заодно с политической и хренову тучу экономических проблем, и легко ли распрощаться со столь радужными мечтами? А ведь придётся. Римлянам на хрен не нужен в Луже карфагенский флот, они ещё и Первую Пуническую не забыли, не говоря уже о Второй, и хрен они теперь допустят хотя бы даже слабенький намёк на подобное дежавю. А экономические проблемы Карфагена им похрен. Не римляне, стоя чуть ли не на головах друг у друга, соперничают между собой вплоть до драк из-за разовой грошовой работы. И не римлянки почитают за счастье раздвинуть ноги для любого, кто даст хотя бы медный грош, травясь дешёвыми контрацептивами.

— Все эти девицы, которых вы здесь набираете, предназначены для Атлантиды? — спросил после обеда египетский жрец-технарь.

— Не только и не столько, благочестивейший, — ответил я ему, — Набираются они для испанского царства Миликона, но часть их — да, попадёт оттуда в Атлантиду вместе с теми испанцами, которых атланты набирают к себе.

— А зачем атлантам люди из далёких от них стран?

— Приходится, благочестивейший. Ведь поблизости от Атлантиды живут только меднокожие дикари противолежащего материка. Этих — много, но они не склонны строить приличную цивилизацию, и нельзя допустить, чтобы народ растворился в их массе. Кто-то покультурнее их нужен, чтобы разбавить их и набирать понемногу и тех, и этих. И тогда не атланты растворятся в них, а они — в атлантах. Кроме того, меднокожие дикари слабы здоровьем перед заразными болезнями. Разве такая порода нужна для хорошего здоровья будущих поколений?

— Тогда почему испанцы, а не вот эти финикийцы? Разве они не культурнее? И наверняка ведь многие с удовольствием отправились бы туда, где жизнь лучше.

— Они-то, конечно, отправились бы, да только кто же их таких возьмёт? Это же финикийцы. Те, кто попроще и поглупее — склочники и скандалисты, каких ещё поискать, а кто поумнее — ещё более прожжённые торгаши, чем мы сами.

— Вы шутите даже над самими собой? — усмехнулся египтянин.

— А почему бы и нет, благочестивейший? Шутки улучшают настроение, а когда оно хорошее, даже трудное дело делается легче и веселее. Нас быть торгашами заставляет жизнь. Слишком уж многого на Атлантиде нет такого, без чего приличной цивилизации не обойтись, и чем всё это добыть, если не торговлей? Не виним мы и финикийцев в этом их торгашестве — наверное, и их предков тоже заставила жизнь. Но зачем нам такие люди из других народов, когда у нас и своих таких достаточно? Мало у нас других, способных на большее, но таких мало везде и у всех, поэтому и набираем везде, где находим.

— Но в основном женщин?

— Таких женщин во много раз меньше, чем таких мужчин. Мы лучше наших на таких невестах женим, чтобы от них пошло побольше таких же детей. У нас. А худшие из тех наших невест, которые не такие, пускай остаются не востребованными замуж. Детей они не родят, не найдя себе мужа — тем лучше. Зачем нашему народу дети от таких, когда есть гораздо лучшие? Ради этого мы как раз и заняты их поиском и вывозом к нам заодно с торговлей, которая и саму себя окупает, и это, и многое другое, нужное нам.

— По слухам от химьярцев, атланты вывозят девиц и из Индии?

— Я слыхал об этом, хоть и не посвящён в индийские дела. И меня это вовсе не удивляет, благочестивейший. Мы делаем свою часть общего дела в Испании, а через неё в странах Внутреннего моря, а другие люди выполняют свою работу где-то в других местах. В разных странах работаем и с разными народами дело имеем, но делом заняты одним. И если нам здесь поручено находить и вывозить хороших невест для Испании и Атлантиды, что странного в том, что кому-то поручено делать то же самое в Индии? Плох тот народ, который не заботится об улучшении качества своей породы, и не позавидуешь его судьбе в будущем. И разве нужно для понимания этого быть великим мудрецом? У нас детвору учат этому в школах. Любой хороший земледелец знает, как правильно отобрать хорошие семена для посева растений, а любой хороший скотовод — как отобрать хорошую породу животных для разведения. И любой сметливый крестьянин понимает, что каких он хочет иметь детей, такую ему следует выбирать и жену. Не у всех есть такая возможность, но у нас есть кому позаботиться о том, чтобы хороший выбор появился у как можно большего числа наших людей. Как и о многом другом.

— В будущем атланты могут стать страшным народом, — задумчиво проговорил жрец, — У греков такими могли бы стать спартанцы, если бы не наделали ошибок. Но вы их, похоже, хорошо знаете и вряд ли повторите. Чего ждать от ваших потомков здешним странам и нашему Египту?

— Возможно, ты и прав, благочестивейший, сравнивая атлантов со спартанцами. В чём-то — да, похожи. Но у нас под боком противолежащий материк, который побольше всей Африки, и на нём вдоволь и полезных ископаемых, и хороших земель для хозяйства. Завоевать их — ближе, легче и быстрее, а то полезное, чего там нет — привезти из тех стран, где оно есть. Для этого вовсе не нужно завоёвывать их.

Я не заговорил о промышленности, но этому — понятно. Обоим подарены трубы в ящичках из махагони, но того же самого образца, который идёт и в кожаных тубусах для центурионов тарквиниевских колониальных войск. И хрен знает, понятно ли это идиологу ихнему, но технарю — понятно. У них хренова туча ихних культовых заморочек завязана на наблюдение за звёздами и планетами, видимыми невооружённым глазом. Наблюдатели глаза ломают, а их великие мудрецы, прекрасно зная линзу, так и не додумались за тысячи лет до простейшей подзорной трубы. Идиолог может недоумевать, почему столь важный в священнодействии предмет исполнен столь просто и не покрыт священной символикой, а технарь — видит признаки достаточно массового выпуска, предназначенного уж всяко не для священнодействия. Хотя — да, при желании можно использовать и для него.

Подарили мы им и карту из тех, которые у нас для обучения школоты с гравюр печатаются — ага, на нашей грубоватой бумаге. Верх цинизма с точки зрения идиолога, а технарю понятны и массовость образования, и то, что на хрен не нужен нам их папирус. У Птолемеев для поддержания цен на него время от времени объёмы экспорта сокращаются. Одно время и вовсе был запрещён, вынудив пергамцев изобрести свой пергамент, а с нами это тем более хрен сработает. Пергамент дорог, а по нашей бумаге видно, что массовая и наверняка дешёвая. Без лишней роскоши, потому как сугубый функционал. А роскошью их Арунтий добил, поднеся полученную от нас ранее массивную чашу, исполненную по всем канонам античного искусства — отлитую и прочеканенную хорошим скульптором с рельефными изображениями на мифологические сюжеты в стиле фарзоевской школы. Но уникальную для античного мира, потому как из люминевого сплава. Наш здешний аналог современного сплава АМг6, потвёрже обычного люминя, коррозионностойкого и хорошо варящегося. Последнее качество им понять неоткуда, но хватит с них и двух первых — ага, в сочетании с самим фактом существования неизвестного этому миру лёгкого металла. На досуге — пущай почешут репу по этому поводу.

Беспокойство-то ихнее в контексте североафриканских месторождений селитры вполне понятно. Второе по величине — у Масиниссы в руках. Утеки секрет пороха, и он у него появится — кустарный, очень хреновый, малопригодный для эффективного военного применения, но зато во вполне товарных количествах. Может, и не станет вундервафлей в его армии, но не позволит стать таковой и в армиях его потенциальных противников. Тут такая же хрень, как и со слонами. Североафриканский лесной слон абсолютно не пляшет в бою против индийского, отчего и у Птолемеев, завозивших таких же лесных элефантусов из Эфиопии, гораздо выше их ценились трофейные индийские, отбитые у Селевкидов. Но для обкатки конницы в целях преодоления конской слонобоязни вполне сгодится и самый хреновый слонопотам. Любой, какой найдётся, лишь бы был хоть какой-то. В Антиоховой войне римляне при Магнезии даже в поле из лагеря свои шестнадцать штук нумидийских вывести против индийских Антиоха так и не рискнули, прекрасно зная заранее из опыта прошедших птолемеевско-селевкидских войн, что дохлый это номер. Но ведь выпросили же их у Масиниссы при подготовке к этой войне и вели до самой Магнезии, преодолевая все трудности с уходом за ними и логистикой. Конницу зато было кем обкатывать, дабы та меньше шугалась индийских слонопотамов Антиоха. И сам Антиох об этом не знать не мог, и вполне возможно, что именно это и сподвигло его применить своих элефантусов не по науке, а по наитию, оказавшемуся ошибочным.

Примерно такая же ситуёвина возможна и с хреновым самодельным порохом. Лёгкие и маломощные полевые бомбарды, не говоря уже о миниатюрных ручных, вовсе не стали в средневековых армиях никакой вундервафлей, но какое-то время они шугали своим шумом и дымом рыцарских дестриэ, срывая атаки элитной рыцарской кавалерии. Примерно до тех пор, пока не распространились достаточно широко, чтобы появиться во всех армиях и позволить обкатать ими лошадей, преодолев их порохобоязнь. Ну так для этого ведь даже огнестрела как такового не нужно, а вполне достаточно и взрывпакетов каких-нибудь импровизированных. Слей античному миру порох, и изобретут их быстро хоть у греков, хоть у фиников, а то, что кто-нибудь уже изобрёл и на кустарных античных мощах сделал, другим повторить уже легче, был бы только хороший стимул.

Фиников же у Масиниссы полно. Не все при захвате их городов в бега подались в Карфаген, немало и осталось таких, кто рассудил, что в Карфагене их никто не ждёт, и не факт, что жизнь там у беженца будет лучше, чем дома под нумидийской властью. Ещё больше у него ливийцев офиникиевших с ливийской роднёй, которая заступится и в обиду не даст, а рукастых и головастых не хуже среднестатистического финика. Найдётся кому в Нумидии уже известную технологию освоить и воспроизвести, если она востребованной и вознаграждаемой окажется. Сейчас римских союзников в Северной Африке от произвола Масиниссы защищает Рим. Но что будет, если Республика вдруг надорвётся и гегемонию не удержит? Первым делом Масинисса тогда, естественно, Карфагеном займётся, которым давно овладеть мечтает. О большем он, скорее всего, реально и не помышляет, но если его мечта вдруг сбудется, то аппетит — он ведь приходит во время еды. И что у нумидийского царя будет тогда в приоритете? Мавритания на западе беднее и слабее Нумидии, с ней его и союз военно-политический устроит до поры, до времени, а в дальнейшем — куда она на хрен денется, когда разденется? Гараманты на юге в полупустынной части Сахары как-то тоже особым богатством не блещут. Зато не востоке буквально в паре шагов богатейшая Киренаика. У киренцев хорошая конница, но нет слонопотамов, и Масинисса расшугает её своими, а своей конницы у него многократно больше, и она обучена взаимодействовать со слонами. Правда, это автоматически означает войну с птолемеевским Гребиптом, но хрен ли ему тот Гребипет? Давно уже в прошлом пик могущества гребипетских Птолемеев.

Во-первых, у них с Селевкидами на востоке наибольшие проблемы. Мы знаем и по известному нам реалу, что Антиох Эпифан даже этой Персеевой войной воспользуется для попытки овладеть Гребиптом, и только заступничество только что выигравшего войну Рима спасёт Птолемеев от потери трона. А случись чего не так, даже просто затянись эта война, и Антиох тут как тут. И какие силы Птолемеи выделят на второстепенный для них нумидийский фронт? А во-вторых, хоть и есть у Птолемеев своя элефантерия, из-за всех неурядиц последних десятилетий она давно не обновлялась. Как составляли её ветераны Рафии, так и продолжают составлять, кто ещё не выбыл из строя по старости. Пенсию-то ведь просто так не дают, как говорится. Хрен ли это за элефантерия на текущий момент?

А у гребипетского жречества все его надежды с Птолемеями вот этими связаны. Доброе столетие ждали, когда же они наконец оегиптеют, как оегиптели до них и прежние ливийские и нубийские завоеватели. И ведь дождались же наконец при Птолемее Эпифане примерно во время того нашего с Хренио давнего вояжа — процесс наконец-то пошёл хоть и медленно, но неуклонно. А когда оегиптеют птолемеевские греки, так и станет реальной надежда на восстановление былого влияния и могущества в стране, утраченного при крахе Нового Царства. Греки даже полезны — и военными новинками эллинистических времён, и техническими. Колесо водочерпальное кто принёс и внедрил в египетскую ирригацию? Тыщу лет со времён гиксосов знали колесничное колесо со спицами, но хрен додумались за эту тыщу лет до водочерпального, а хватило урря-патриотических мозгов только на тот рычажный шадуф с противовесом. Но греки гребипетским жрецам не абы какие нужны, а свои, оегиптевшие. С селевкидскими, как и с персами, хрен прокатит, потому как внешнее управление ассимиляции не поддаётся. Плавали уже, знают. Надеялись, что ни хрена при персах не изменится, и не помогли фараону отбиться. Зато теперь опыт имеется, который не пропьёшь, и он гласит, что Птолемеев оегиптевших от полного краха защищать надо.

Вот только как и чем их от полного краха защищать прикажете, когда сильнее Селевкиды, что и демонстрировали наглядно в последних войнах? Случайная неудача при Рафии не в счёт, потому как общего тренда она не переломила. И фаланга у Селевкидов лучше, и кавалерия, и элефантерия, и вспомогательные войска. А с тыла — Масинисса со своей хоть и худшей, но тоже серьёзной армией. И можно бы взрывпакетами лошадей со слонопотамами шугануть, но помогать это будет только если не обкатана ими эта военная живность заблаговременно. И что, если у нумидийцев она будет обкатана? А если ещё и у Антиоха — это же вообще тогда туши свет, сливай воду. И уж точно прощайся с мечтами о возврате для гребипетского жречества старых добрых времён. А Масинисса разве удержит секрет огненной смеси, даже если вдруг каким-то чудом один его заполучит? Хренушки, не удержатся дикари от хвастовства, и вскоре секрет будет знать и весь эллинистический мир, включая и Селевкидов. А селитру — мало ли, где они её могут взять? Империя у них большая, и где-нибудь, да найдут. На крайняк — найдут на что её купить. Ну, просрут одну войну на эффекте неожиданности, как было уже при Рафии, но к следующей подготовятся так, что хрен застигнешь их уже врасплох.

Так что с этой колокольни визит жрецов Амона логичен. Смотрите, типа, этот дикарь, Масинисса который, Карфагеном в первую очередь займётся, если страх потеряет, а потом Киреной наверняка, до нас то ли доберётся, то ли нет, но вы сразу же два важных пункта своей прибыльной торговли теряете, и это у вас наверняка скажется на накладных расходах не в лучшую для вас сторону. А посему, будьте там тоже поаккуратнее с вашим громовым оружием. От нас-то утечки не будет, не в наших интересах, веками храним его тайну от посторонних, ну так и вы же не оплошайте. Вот обложит Антиох все египетские храмы такими налогами, как были уже при персах, и останется ли тогда у Дома Анубиса достаточно золота, чтобы покупать ваши заокеанские снадобья в прежнем количестве по прежней цене? Не приведите боги, конечно, но сейчас у вас приобретается в разы больше, чем приобреталось при персах, так не рубите же сук, на котором сидите.

Лет на двадцать раньше такой разговор вполне сошёл бы и за попытку шантажа. Типа, и нам тогда, конечно, будет хреново, но мы это уже пережили один раз при персах, и это нас не свалило, переживём и второй раз, если придётся, а вот каково придётся вам? Кто ещё купит у вас эти ваши снадобья? Теперь расклад уже другой. Бананы с ананасами и в Александрии уже продаются, часть с их же караванами и попадает в неё из Кирены в обход царской таможни, а об общих объёмах торговли заморскими деликатесами, как и об их нарастании, они могут получить представление и от шляющихся по Луже греков. Как от оегиптевших, так и от натуральных в собственном соку. Карфагенская элита подсела, греческая подсела, римская подсаживается, а теперь и александрийская, за которой и до сирийской очередь дойдёт. Ещё не сопоставимо с доходами от давних снадобий, но тренд наметился, а с индийскими товарами и ускорился. Снижается удельный вес вклада Дома Анубиса в тарквиниевские доходы от торговли заокеанскими ништяками, и хотя мы это затевали не на такой случай, а для компенсации полной потери старого бизнеса в далёком будущем, когда гребипетские храмы захиреют со сменой религии, шантажировать нас и Тарквиниев поздновато уже теперь. Неприятно, но переживём. Впрочем, они и сами это прекрасно понимают. Скорее всего, с этим и связывают нашу суету с альтернативой им, потому как вообразить себе будущее торжество секты Распятого едва ли в состоянии.

Вся эта паранойя с возможным якобы крахом римской гегемонии не стоит яйца выеденного, потому как никому из реально влияющих на расклад игроков этого не нужно. Но паникёров хватает и в античном мире. Один только Карфаген чего стоит! С этими его демагогами и ведущимися на их бред массами ему и никаких врагов не нужно. Иной раз я и сам думаю, а не ну ли его на хрен? Ну, разрушат, нам-то что? Спорнографировать в нём всё, что достойно сохранения для истории, мы успеем ещё добрый десяток раз. Немногих, кто нам подходит, из него повытаскаем, а остальные — хрен с ними. Энушат вон говорит, что и ливийки из числа отобранных, хоть и хреново по-финикийски говорят, а греческим и вовсе не владеют, но ничем финикиянок не хуже, если терпения на выяснение хватит.

А молодняк свою тактическую игру продолжает по взятию Карфагена. К обеду пришли к выводу, что и двух легионов маловато будет на такой город, если брать его, как наметили непременным условием задачи, в экспресс-режиме. Типа, если не успели взять, то либо римляне подойдут, либо нумидийцы, у которых на город свои планы, с нашими не совпадающие. Котон одним легионом берётся, и прилегающая часть города по рыночную площадь включительно им же занимается, но дальше расходящиеся улицы между домами приводят к распылению сил, и наступление резко замедляется. Ну, если людей беречь и не любой ценой задачу выполнять. Мегара тоже одним легионом берётся элементарно, но по выходу в Старый город его сковывает Бирса, стопоря его дальнейшее продвижение, и это значит, что в Мегару надо вводить два легиона, дабы свежий занялся уличными боями и зачисткой инсул, пока первый штурмует и зачищает Бирсу. Иначе защитники баррикады на улицах соорудить успевают, которые без полевой артиллерии хрен возьмёшь, если не готов пачками людей на них класть. А кому это надо, спрашивается? Но даже и в варианте с тремя легионами прикинули парни эти сведённые к минимуму потери, и они им очень не понравились. Такой ценой спасать Карфаген от самих карфагенян как-то не вдохновляло.

— Ребята, вы сколько насчитали? — заинтересовалась и Энушат, которая в игре не участвовала, но краем уха всё слыхала.

— Не менее пятисот одних только убитых, — мрачно признался ейный супружник.

— Да вы чего, офигели?! — она аж в осадок выпала.

— А что, по нам не видно? Но меньше в этих грёбаных уличных боях и зачистке этих грёбаных инсул не получается никак. Понастроил их тут отец с Банноном, млять, при всём моём к ним почтении…

— Ребята, сносите их на фиг! — резюмировала Энушат, — Если столько убитых, то сколько тогда тяжелораненых? И ради чего? Ради этой кучи коробок и этих ушибленных башкой об стенку здешних гегемонов? Наши ведь уже всех толковых успели завербовать и вывезти отсюда по вашим условиям задачи?

— Будем считать, что вывезли всех, кому была судьба, — предложил Артар, — И я полагаю, что Катон не так уж и неправ, и Карфаген в самом деле должен быть разрушен! — он картинно оправил тогу, будто бы реально выступал в сенате, и наши рассмеялись.

В известном нам реале Сципион Эмилиан, исходя из того, что город один хрен рушить после взятия, потому как сенат постановил и своего решения не отменит, его и не щадил, а жёг инсулы и занимал их развалины везде, где нормальный штурм был бы чреват слишком большими потерями. Переиграли заново, уже не заморачиваясь сбережением ни города, ни его фанатично сопротивляющихся по условиям задачи обитателей, а сберегая только своих бойцов, и результат насчитали вполне приемлемый, но бессмысленный.

— А нахрена это вообще нужно? — резюмировал Ганнибалёныш, — Римляне и без нас сделают то же самое. И нахрена тогда мы будем терять наших людей, делая за римлян ихнюю работу? Они, конечно, потеряют многократно больше, но это будут их потери, а не наши. Ничего, римские бабы ещё дурачья нарожают. Ну их на хрен, короче! Заканчиваем тут все дела и едем скорее домой!

14. Оссонобские новости

С некоторых пор главный недостаток этих длительных вояжей в Лужу для нас — даже не то, что отвлекаемся на них от наших прогрессорских дел, а то, что отстаём в них от жизни. К хорошему ведь быстро привыкаешь. Стоило нам только разослать по дальним колониям первые же выпуски нашего молодняка, а нашим свежеиспечённым центурионам наладить там радиостанции и установить регулярную радиосвязь, как мы привыкли иметь регулярные свежие новости отовсюду, где только тащат службу наши. С Кубы? С Горгад? С Барбоса? С Бразила? Да без проблем абсолютно. Иногда даже нормальная голосовая от них добивает, а уж морзянка-то добьёт практически всегда. С Капщины? С Мадагаскара? С Цейлона? Не всегда напрямую, но уж через станции поближе передадут нам новости и оттуда. В смысле, когда мы сами находимся поблизости от ближайшей станции дальней связи. Беда в том, что все эти станции — стационарные. Такую и на судне хрен разместишь со всем ейным обвесом, а уж о том, чтобы не спалиться с ней, где не надо, не может быть и речи. На хрен, на хрен! Поэтому ни в Карфагене, ни в Гадесе мы радиостанций дальней связи не разворачиваем. Ну, Фабрицию-то в Гадесе проще, к нему и местная связь добьёт из Оссонобы, и компактную рацию ему заныкать от посторонних глаз не так трудно, а вот с тестем в Карфагене экстренная связь — только голубиной почтой. Отчего и сами нехило страдаем, когда в Луже находимся.

Возвращаемся наконец-то в Оссонобу — и это же курам на смех, кто понимает! Не я Софонибе свежие новости от Икера и его супружницы рассказываю, а она — мне. Ей своевременно передают, от силы на день позже, чем передали бы через меня, так что она в курсе мадагаскарских событий, а я отстал от жизни на месяцы, и теперь она просвещает о нашем с ней отпрыске чуть ли не на другом конце шарика меня. Парень — молодец, за пять лет хорошо там развернулся, и бизнес буржуинский там расширяя, и колонию тамошнюю развивая, и логистику индийскую нам улучшая. В ближайшую пару лет грозится выйти на уровень полного обеспечения холодным оружием и Мадагаскара, и Цейлона силами своих мадагаскарских производственных мощей. Об огнестреле речи не идёт, но запчастей для его ремонта уже не просит, как и расходников. А это уже показатель, потому как есть там такая живность, на которую с луком и стрелами выходить было бы легкомысленно. Там один только страус-переросток, гребиорнис который, чего стоит!

Я ведь упоминал, как Удэйну, супружницу Икера, а на тот момент ещё невесту и юнкершу выпускного курса, настропалял на участие в разработке под руководством её же жениха крупнокалиберной винтовки-слонобоя на базе крепостного ружья? В качестве ейного дипломного проекта. И для Капщины слонобой нужен был, и для Цейлона, и для Мадагаскара. Производится в Нетонисе, но что же я, отпрыска своего не знаю? Чтобы он, да хотя бы ремонт и возможности хотя бы единичного производства на мадагаскарской мануфактуре не предусмотрел? Этого не может быть, потому что не может быть никогда. Что угодно другое, но только не свой совместный с супружницей проект. А судя по тому, что и для обычного калибра ствольный инструмент запрашивал, при необходимости он и мелкосерийное производство обычной лёгкой стрелковки осилит. В смысле, кремнёвой, не унитарной, винтарей и пистолей, ну так к ним же зато и расходниками местными себя обеспечить ни разу не проблема. Как Волний с друзьями на Кубе, так и он на Мадагаскаре подстилает соломы на всякий пожарный. Случись чего, оборвись поставки — хрен колонии теперь пропадут. В обоих как в зеркале себя узнаю — ага, и наследственность, и выучка.

Мы ведь именно по этим соображениям и вооружаем колониальные гарнизоны не новейшим оружием под унитар, а вот этим, уровня первой половины девятнадцатого века известного нам реала. Расходниками для него колониальная промышленность их уж всяко обеспечит, а теперь и сами стрелялки, хоть и мелкой серией, но производить смогут, а значит, ниже этого уровня даже в отрыве от Нетониса уже не просядут. Я не провидец и не знаю, кому из наших потомков предстоит поработать за гражданина Кортесова Эрнана Мартиныча, но за его бойцов спокоен — не придётся им коногрёбиться с дульнозарядными аркебузами. Стремимся мы, как я и объяснял юнкерам, к системе подразделения линейной пехоты на стрелков и копейщиков — у стрелка винтовка, пистолет, меч с кинжалом и малая цетра, а у копейщика пистолет, копьё, меч с кинжалом и большая фирея. Как мушкетёры и пикинёры шестнадцатого и семнадцатого веков нашего реала, только их внешний прикид в античном испано-иберийском стиле, а стреляют они в разы почаще, подальше и пометче тех хвалёных мушкетёров излёта Средневековья. И так — в каждой центурии заокеанских колониальных легионеров. Пока, конечно, до этого идеала ещё далеко, но дорогу осилит идущий. Жаль, что в метрополии так не сделаешь, потому как здесь палиться нельзя.

Но за океанами с этим никаких проблем. Это испанцам миликоновским нельзя, а заокеанским атлантам — можно. В Нетонисе уже и городское ополчение так вооружено, уступая тарквиниевским наёмникам лишь в выучке. В Тарквинее уже перевооружены все наёмники и в половинной стадии перевооружение горожан. Аналогична ситуёвина с этим на Горгадах и Барбосе, подтягиваем к ней Бразил. Только начато вооружение огнестрелом гражданского населения Капщины и Мадагаскара, но туда зато идут и слонобои, в Новом Свете ненужные. А впереди планеты всей по огнестрелу на душу испанского населения у нас Цейлон, но там и не может быть иначе, потому как не гражданская колония, а военная база, на которой гражданских испанцев ноль целых, хрен десятых. Тяжёлым вооружением типа крепостных ружей и артиллерии Говномба насыщена плотнее даже Нетониса, и пока это единственный заокеанский гарнизон, обеспеченный в достатке пулемётами. Винтари и револьверы под унитарный патрон только у господ центурионов из Нетониса, да у ихних супружниц-опционш, как и везде за океанами, но пулёмётов — достаточно. А там иначе и нельзя, потому как тамильская Чола в двух шагах, и южноаравийский Хадрамаут пускай и не рядом, однако тоже в радиусе действия. Ещё не научены хорошим манерам, потому как повода нашим дать не успели, но на Востоке долго ли?

В прошлом году и к сомалийскому побережью наши сплавали, шуганув там до кучи ещё разок химьярских бармалеев и установив контакт с местными. А кто сказал, что с горной Абиссинией торгуют только с побережья Красного моря? То, что сомалийцы не так в торговлю эфиопской миррой вовлечены — только лучше. Их интересы не страдают от утери северными соседями монополии на этот ценный ништяк, а посему им и посадочный материал заказать выйдет проще и дешевле. Хрен южноаравийским бармалеям Химьяра, а не монополию в торговле с Лужей горноэфиопской миррой. А с ладаном подождём, когда Хадрамаут выгребнется не по делу, потому как именно оттуда идёт самый лучший ладан, а значит, хрен тут обойдёшься без военной операции, а она — без артиллерии и пулемётов. Бармалеи — они другого языка не понимают, а терять людей в честных рукопашках с ними — не слишком ли много чести дикарям?

Но главное-то — даже не это. Цейлон — это же не просто пункт нашей торговли с Индией и его силовое обеспечение от козней недовольных этим прежних спекулянтов. От Цейлона готовится и наша дальнейшая торговая экспансия — к Индонезии и Китаю. Шёлк китайский любим? А переплачивать за него втридорога? То-то же! Греки-то с римлянами — хрен с ними, судьба их античная такая, а наши тут при чём? У наших — другая судьба, ни разу не греческая и не римская. Только не всем это понятно, особенно тем индомалайским спекулянтам, которых наши бортануть собираются, а силами туда небольшими проникать предстоит. У индомалайцев их там поболе будет на порядки, а что боги обычно бывают на стороне больших батальонов, известно было задолго до Буонапарте. И как тут без орудий с пулемётами растолкуешь дикарям, что обычно — ещё не значит, что всегда и со всеми?

И расходников для убедительного втолковывания непонятливым всей глубины их неправоты потребуется хренова туча. Разве навозишься её из Нетониса? Но и на самом Цейлоне их местное производство развёртывать стрёмно — мало ли, чего случиться может с Говномбой? В случае её потери потерять вместе с ней и источник боеприпасов, нужных для её возврата? Ищите дураков, как говорится. Мадагаскар хоть и не близок к Цейлону, зато достаточно далёк для тамильских и южноаравийских флотилий. Особенно, когда и не знаешь толком, где и чего искать. А решение о создании мадагаскарской эскадры принято, и суда строятся, а инструмент и оснастку я туда Икеру понемногу перебрасываю, и ему-то не нужно разжёвывать, что ему со всем этим делать. То же, что и в Нетонисе наблюдал на патронно-снарядной мануфактуре, а при прохождении практики на ней ещё и работал сам. Софониба как раз рассказала, что получил он уже отправленный ему стан с валками для проката латунного листа и собрал его, металл выплавляется, а место в цеху для установки прессов он уже наметил. Соображает, короче, для чего лист латунный нужен, хоть я ему и не отправил ещё ни прессов, ни штампов. На это санкции от Фабриция ещё нет, который от Арунтия её ещё не получил. Но куда тесть денется? Понятно, что беспокоит его такая беспрецедентная для античного мира децентрализация, но какие тут могут быть разумные альтернативы? Сами Карфаген и Гадес, бывшие колонии Тира, разве не наглядный пример того, что не вечны централизованные колониальные империи? И о судьбе Британской из нашего реала мы ему рассказывали, как и о Британском Содружестве, в которое Англии пришлось преобразовать свою колониальную Империю, когда не осталось больше сил на её удержание. Так не лучше ли сразу аналог Содружества и строить вместо Империи?

У меня-то по моей буржуинской части так всё и замышляется. Волний будет на Азорах и в Вест-Индии главным буржуином, но долю в его предприятиях будут иметь на правах акционеров и все его братья. Икер будет главным буржуином Мадагаскара, но и в его предприятиях будут свои акционерные доли и у Волния, и у Ремда. Промышленной вотчиной Ремда — думаю пока Капщину назначить в перспективе, потому как Сейшелы — это ему вроде тренировочной пробы сил для набора опыта перед задачами посерьёзнее. А чего там на тех Сейшелах окромя того чёрного жемчуга, да жопастых орехов? Там тоже, кстати, акционерная компания намечена по добыче, а затем и выращиванию того чёрного жемчуга. На перспективу же вряд ли что-то лучше Капщины для него наметится, и на ней тоже главным буржуином будет он, но доли будут и у братьев. Государственное единство для столь удалённых и разных стран — из области ненаучной фантастики, если мы говорим о перспективе на века, национальное и культурное — ну, для того мы и хитрожопим, чтобы титульной нацией везде были наши турдетаны, так что близость у них будет примерно как между англичанами, канадцами, австралийцами и новозеландцами нашего реала, но будет и своя местная специфика. А единство возможно только на уровне общей элиты, которая везде имеет собственность и является работодателем для множества местных, отстаивает их интересы вместе со своими и местной родни перед местной государственной властью и влияет на её политику не мытьём, так катанием. Транснациональные корпорации, короче.

А пока наш с Велией младший отпрыск на Сейшелах стажируется. О жемчуге речи ещё нет, только прибыли на острова и основывают колониальное поселение на самом главном из них, Маэ который. На месте порта Виктория, как мы и намечали. Но крокодила он там уже подстрелил — ага, из слонобоя, сконструированного братом и невесткой. Я ведь упоминал, что как раз сейшельские гребнистые крокодилы и навели нас впервые на мысль о крупнокалиберном ручном винтаре? Бешеный слонопотам на Цейлоне был уже опосля, освежив и закрепив нам эту мысль в памяти. Вот, лагерь огороженный разбили, стреляют крокодилов и начинают строить уже нормальное поселение, будущий город. Гранита там полно, известняка кораллового наломают, да на пандановых дровах его обожгут, а бетон с гранитным щебнем в качестве наполнителя, надо думать, не особо-то угрызёт и червяк тот зловредный, который камнеточец. На разведку только и вырвался Ремд с друзьями на тот Праслин, на котором ферму ту жемчужную заводить предстоит. Так, осмотреться только предварительно и место конкретное под свой посёлок там наметить. Людей в помощь ему я только по весне отправить туда смогу, и хотя пополнить население Сейшел намечено и цейлонцами, и мальдивцами, все нужны будут на строительстве городка, и едва ли кого-то из них генерал-гауляйтер сможет дать моему отпрыску на Праслин. Но что там сделаешь без помощников? Так что пока его дело место там разведать и застолбить, да пополнения нашего испанского дождаться, в котором будут уже люди и специально для него. С ними решится и кадровый вопрос по нужным ему спецам, который будет кому разрулить.

Я ведь рассказывал в своё время про нашего тамила Чендана и его супружницу Алари из цейлонских дравидов? Иногда их командируют в Говномбу, если понадобятся, но переводчики на синхальский и местный дравидский там уже есть из числа сипаев, даже на веддский переводчики есть, так что постоянное присутствие там от Чендана и Алари не требуется, а живут они среди наших на Капщине. Вот они ему и помогут, прибыв вместе с тем пополнением и направившись дальше в Говномбу с пополнением для неё. В Талахори оттуда сплавают, где родня Алари обитает, цейлонские ловцы жемчуга. Она и сама лихая ныряльщица, так что знает и ремесло, и людей. Наберут подходящих, вернутся с ними на Сейшелы — будет тогда с кем Ремду начинать промысел чёрного сейшельского жемчуга.

Понятно, что до хрена ловцов жемчуга синхалы в эмиграцию хрен отпустят, им самим они нужны для добычи одного из своих самых ценных экспортных товаров, но нам на Сейшелы до хрена и не нужно. Нескольких семей высококвалифицированных ловцов для начала хватит за глаза, потому как не валовый сбор жемчуга будет основной задачей ныряльщиков, а разведка природных отмелей с жемчужницей и подготовка мест будущих морских плантаций для её культивирования. Более удобных для работы, с минимальными глубинами, защищённых от проникновения в них акул и крокодилов опасного для людей размера и зачищенных от всякой прочей опасной или просто зловредной для ныряльщика морской гадости типа ядовитых медуз. Нам же не героизм каждодневный нужен, которым ныряльщик и на прежнем месте сыт по горло и в душе избавиться от него мечтает, хоть и гордится им на словах, особенно в забегаловке за чашей выпивки. Разве о такой судьбе он реально мечтает для своих детей и внуков? Мечтает он вырваться из этого перманентного кошмара и семью свою из него вырвать. Ну так а мы разве против? Нам результативность нужна, а не героический кошмар, а размеренное производящее хозяйство поэффективнее опасного собирательства на давно обобранных предшественниками природных делянках.

Другое дело, что годы для выхода на этот эффективный уровень уйдут, но даже малая добыча этого первоначального этапа окупит все затраты. Ценность каждой хорошей чёрной жемчужины в Луже такова, что и с одной-то за год едва ли в минус уйдёшь, а две или три уже гарантируют приличный для античного мира доход. Нам же не делить его ни с синхальским государством, ни с бармалеями, ни с Птолемеем Очередным. Какой смысл гонять ныряльщиков на износ с ежедневным риском их гибели, когда вовсе не это сулит в перспективе наибольшие доходы, да и сейсекундная окупаемость этого не требует? Пару или тройку хороших жемчужин несколько хорошо знающих своё дело ныряльщиков уж всяко добудут за год на свежей нетронутой отмели, даже если по одному разу не каждый день, а через два дня на третий нырять будут. А между нырками — спокойно и размеренно работать над обустройством фермы жемчужниц. Ага, строителями типа портовых по сути дела. Ни разу не романтично для стороннего наблюдателя, который не ныряет сам, но для тех, кто нырял и рисковал ежедневно хотя бы месяц без смены, давно уже нет в этом деле никакой романтики, а есть только тягостная и тоскливая рутина. Никто не хочет местами с ныряльщиком махнуться? Он — с превеликим удовольствием. И ту рутину, которая у нас ему предлагается взамен прежней, он — оценит по достоинству. Особенно, если объяснить ему, что он строит между работой по специальности, для чего, и в чём будет заключаться его дальнейшая работа на готовом и сданном в эксплуатацию объекте.

А его жене и детям-подросткам велико ли удовольствие нюхать этот вонизм от многих сотен и тысяч гниющих моллюсков? Да объясни им только, что на ферме вонизма этого будет на порядок меньше, продукции на порядок больше, а ихняя работа на порядок квалифицированнее и легче, мужу и отцу безопаснее, а им всем вместе с ним здоровее, им ещё и поручение не враз подыщешь такое, чтобы со своим горячим интуазизмом помочь и ускорить под ногами не путались у основных исполнителей, гы-гы! Особенно их детворе, которой всё новое на порядок интереснее, чем взрослым. То, что это и их будущая судьба, намного лучшая той, которая выпала их предкам, поймут и оценят позже, подростками на подсобных работах, когда взрослые расскажут им, чем занимались сами в их годы. Дело, конечно, будет со временем расширяться, и кадров для него понадобится больше, которых синхалы уже хрен отпустят, но Мальдивы на что? Тамошние дравиды, что ли, нырять за раковинами не умеют? Этих, впрочем, перед приёмом на работу надо будет в Талахори на экскурсию к ловцам жемчуга свозить, дабы потом на ферме они почувствовали и оценили разницу. Всё ведь познаётся в сравнении, верно?

Но это перспектива, до которой ещё далеко, а пока задача Ремда со товарищи — разведать, заценить и застолбить будущую морскую жемчужную латифундию на отшибе архипелага, да лишнего не болтать с посторонними. И ныряльщик для разведки у него там есть — брат Паримы. Я ведь рассказывал об этой шмакодявке из протомалайцев на севере Мадагаскара? Уже не такая уж и шмакодявка, хоть и несовершеннолетняя ещё. Женихи к ней потенциальные уже приглядываются, как и она к ним. В прошлом году на побывку её к родокам свозили, так говорят, те теперь как павлины раздулись от гордости за дочурку, по их понятиям явно вышедшую в люди. Давно ли рыдали, хороня девчонку заживо? Как раз там стоянка была, ребята письмо им от неё очередное зачитали. Смешно при наличии разговорника, но — уже установилась традиция. Пацанва, узнав, что им ныряльщик нужен, наперебой напрашивалась, так что брата Паримы они выбрали не без родственного блата.

А через основную сейшельскую колонию, которая пока ещё в самой начальной стадии строительства, но уже есть хоть какая-то, облегчается и сообщение Мадагаскара с цейлонской Говномбой. Грузооборот-то ведь уже нехилый, а груз есть и специфический, которому лишняя стоянка с возможностью выгула уж точно не повредит. Девок оттуда мы как начали вывозить ещё тогда, пять лет назад, так с тех пор этот процесс только ширится. И с веддской части Цейлона, и с синхальской, и с Мальдив — отовсюду понемногу, потому как где же их много-то таких набрать, низкопримативных, смазливых и здоровых, но пара десятков к рейсу набирается, а нужны и на Капщине, и на Мадагаскаре, а теперь вот и на Сейшелах не откажутся. Так ладно бы только девки! Человек — скотина выносливая. Есть и другая скотина, которая покапризнее. Я ведь упоминал уже о священных для индуистов коровах зебу? Наши-то индуизмом головного мозга не страдают, но именно зебу хороши для скрещивания с мавританским скотом для получения породы, наиболее устойчивой к тропическим коровьим хворям при сохранении всех коровьих преимуществ.

Вот их выгуливать на стоянках желательно, если хочешь довезти в нормальном состоянии хотя бы до юга Мадагаскара. О Капщине пока речи нет, там мавританский скот накапливается, а зебу — на юге Мадагаскара. Около полутора сотен уже перевезено туда и пасётся, но надо бы вдвое больше, чтобы порода не вырождалась, и вот когда нормальная порода уже на Мадагаскаре размножится, а на Капщине мавританской достаточно станет, появится смысл в массированной ротации части приплода для скрещивания и там, и там. А иначе ведь разве навозишься всякий раз производителей, особенно из Индии? В идеале — поменьше бы от неё зависеть на перспективу. А то Восток ведь — дело слишком тонкое, а где тонко, там и рвётся. Хрен ведь их знает, что там деспоту очередному или брахманам или монахам бритоголовым в башку взбрести может. Так чем меньше ты от них зависишь, тем меньше и вероятность, что в дурь попрут. Ты же не их подданный, чтобы без власти над тобой им совсем уж не кушалось и не спалось. В Говномбе уже наметились контакты с купцами и тамильской Пандьи, и бармалеевских Химьяра с Хатабаном. Царьки ихние не настолько давно урок хороших манер получили, чтобы о реванше размечтаться, а Восток есть Восток, торговля — дело святое. С кого царькам звонкую монету в казну грести, если купцы её на своих торговых операциях не заработают?

Поэтому вентилируется вопрос и с ними на предмет девок бесхозных. Тамилки — такие же дравидки, как и цейлонские. Хоть и индуистки, но баб этим грузят меньше, чем мужиков, особенно в низших варнах, так что не настолько там у них всё запущено, чтобы подходящих совсем уж не нашлось. С хатабанской Сокотры — тем более. Там они ещё и не индуистки по большей части. Да и аравиечки южные тоже очень даже ничего. Нет же там ещё ни ислама, ни христианства, даже иудаизм не проник. Божествам звёзд поклоняются, так что религиозным заморочкам взяться особо неоткуда, а в остальном — наша агентура знает уже, каких надо отбирать. Это коровы растут и размножаются быстро, и по ним мы от Индии быстро зависеть перестанем, а вот люди — в разы медленнее, и по ним источник альтернативный не помешает. Не столь важно, насколько он будет реально изобилен, тут важен сам факт его наличия. Чтобы не наглела Индия, будучи основным источником. Так что много чего в Индийском океане происходит и много чего намечается, эти гребиптяне с греками по слухам и четверти не знают, да и та перевранная при передаче и устаревшая, а к нам всё стекается, поточнее и посвоевременнее, и вся эта информация с Востока через Мадагаскар поступает, иногда напрямую, иногда через Капщину. Вот, дожил — Софониба, ни хрена в радиосвязи не понимающая, вводит в курс полученных через неё новостей.

Самый юмор, кто понимает, в том, что Птолемеям и их жополизам привозятся из Индии элитные наложницы. Скорее всего, ученицы индийских ганик. Я ведь упоминал уже об этом тамошнем аналоге греческих гетер? И сами работают, и наложниц для раджей и их придворных обучают. Ну и для экспорта элитного заодно. Так хохма-то в чём? В том, что и у нас в Говномбе третий год уже три вышедшие в тираж по возрасту ганики обучают отобранных для брачного экспорта цейлонских и мальдивских девок. Не так, конечно, как тех элитных наложниц, но вопрос ведь только в постановке задачи. Ганики квалификацию имеют достаточную, а девки — штучного отбора, и любую из них обучи поуглублённее, да побрякушками из драгметаллов увешай, так ничем не хуже будет тех, с которых балдеют и которыми хвастаются птолемеевские вельможи. Задайся мы целью, поставь тем ганикам задачу, и вполне осилили бы поставку индийских наложниц в Лужу с запада. Просто нам это на хрен не нужно. А нахрена нам в Луже нужны индуски, побывавшие проездом в неё и на Мадагаскаре, и на Капщине, и на Горгадах, и в царстве Миликона? Весьма неглупые, глазастые, чересчур до хрена увидевшие и чересчур до хрена услыхавшие. Сопоставившие и сложившие два плюс два. На хрен, на хрен! Обойдётся как-нибудь без таких Лужа, такие нашим колонистам нужнее. И получает в результате простой турдетанский колонист себе в жёны индийскую девку такой породы, которой в наложницы царь гребипетский со всей его свитой не побрезговали бы. Ну, обучение и прикид у неё разве только побюджетнее. И не верит же никто, думают, что шутим, как за нами водится, а ведь истинная правда.

Но заценили уже индийских красоток не в одной только Гасте Горгадской, куда ещё мы шлюху элитную подбросили, но и в Нетонисе, и на Мадейре И не только шлюх. Я ведь упоминал о начатой ротации вояк с заменой и постепенным возвращением поближе, дабы были под рукой, повоевавших в Индийском океане ветеранов? Некоторые жениться на местных девках в Говномбе успели. Испанку-то незамужнюю где там найдёшь? Ну так и не разводиться же им из-за перевода на новое место службы, верно? Привезли с собой, естественно, и своих индийских супружниц. В Испанию этим семьям, конечно, хода нет, нехрен тут посторонним глаза мозолить, поэтому получают назначения кто на Горгадах, кто на Азорах, кто на Мадейре. Наш молодняк ведь отчего свои игры тактические как бы силами Первого Канарского играть норовил? Не просто так, а по поводу. Нет ещё колонии на Канарах, а легион для них в составе тарквиниевских войск — уже есть. Две когорты на Горгадах базируются, две на Мадейре, три на Азорах и ещё три в метрополии обучаются. И все по возможности усиливаются имеющими боевой опыт ветеранами. На Азоры ещё и из Тарквинеи подтянули пару десятков бойцов, участвовавших с Волнием в операции на Юкатане. Человек восемь из них прибыли с супружницами-метисками. Ветеранские жёны являют собой наглядную картину всего многообразия народов, пополняющих турдетан, а их мужья — ну, им есть чем заняться на новом месте службы. Выучка выучкой, она у всех тарквиниевских наёмников на высоте, но опыт реальных боевых действий незаменим.

Опыт участников операции против майя особенно ценен тем, что и гуанчи ведь эти канарские тоже живут в каменном веке и не имеют луков со стрелами, зато мастерски мечут дротики и камни, особенно из пращей. Этим наших испанцев не удивишь, немало и своих виртуозов по этой части, но я ведь упоминал, что гуанчи — народ крупный, и силой их боги не обделили? Так что технику безопасности с ними надо соблюдать строго, и тут опыт повоевавших недавно с майя — свежайший и актуальнейший. Их с Кубы затребовали бы и больше, полсотни набралось бы запросто, но что прикажете делать с теми, чьи жёны либо чистопородные гойкомитички, либо на три четверти? Я ведь рассказывал о давней эпидемии какой-то простудной хвори и в Тарквинее, для наших испанцев незаметной или пустяковой, но выкосившей немало местных сибонеев? И эти-то метиски, едва только на причал в Нетонисе сошли с судна, уже к вечеру кашляли и шмыгали носами, а три из них и переболели серьёзно. Так спасибо хоть, вычухались, и ни одна не скопытилась, спасла финикийская примесь в породе, а каково пришлось бы чистопородным красножопкам? На хрен, на хрен! Нужны люди со свежим опытом оттуда, но не такой же ценой, в самом-то деле. Обойдёмся мы уж как-нибудь и теми, кому перевод оттуда в Старый Свет не грозит семейным горем. Примерно то же самое, кстати говоря, и с гуанчами канарскими в Гасте Горгадской происходит. Дохнуть-то мало кто дохнет, но болеют многие и часто.

Дамалу, нашему купцу-бастулону, торгующему с Пальмой, начали уже наконец тамошние гуанчи продавать и захваченных в междоусобных дрязгах пленников. Резину с этим они долго тянули, хоть он и давно уже клинья на предмет рабов по нашему заказу к ним подбивал. У них же там ценного-то что окромя той смолы драценовой, которой много хрен продадут, потому как самим нужна? Своего металла нет, острова же вулканические, и железяки античные купят с удовольствием, если найдут на что. Но находят мизер, если только с соседями удачно не повоевали и побеждённых не раскуркулили. Из-за земли они время от времени воюют, когда размножатся, но попутно, ясный хрен, не отказываются и от прочей ценной в их понимании добычи. Прежде всего смолу эту драценовую, и тогда — да, могут и больше её на железяки сменять. Теперь вот наконец ещё и рабы. Раньше-то их убивали на хрен, потому как меньше народу — больше кислороду, но дошло наконец, что можно же на железяки полезные сменять. С прошлого года привозит Дамал на Горгады и купленных на Пальме гуанчей, так что и к ним наши там уже присмотреться успели, и они к нашим и к цивилизованному образу жизни Те, что потолковее, охотно учатся полезным навыкам и на ломаном турдетанском бегло говорят, да и в жизни наших колонистов много чего уже и понимать начинают. В принципе-то хоть сейчас их освобождай, да домой вези с ценными для их соплеменников пожитками, как оно и замышлялось исходно, но сейчас нельзя, надо для приличия подержать с годик, дабы подозрительным слишком скорое их освобождение не выглядело. Наша будущая пятая колонна не должна палиться сходу.

Вот только болеть они горазды, а один даже окочурился. Причём, у этих рабов к нашим претензий никаких — и понимают же, что никто не заражал их целенаправленно, и видят, что заботятся о болящих, и хотя быстро и надёжно вылечить их не выходит, толк есть — хворь протекает легче. Хреновее на самой Пальме — проникла на неё таки какая-то зараза. Дамал уверяет, что он и его люди ни при чём, не один ведь он торгует, и началось вдали от его фактории. Но разве в этом суть? Другие фактории — тоже наших купцов, так что без разницы особой, на кого конкретно дикари вешают всех собак. Так или иначе, на наших испанцев, потому как не было их — не было и хвори, которой у них многие болеют, и не все выздоравливают. Конечно, рано или поздно эпидемия один хрен случилась бы, но млять, именно сейчас — катастрофически не ко времени! Если учинят дикари инцидент, то спускать им его нельзя, придётся начинать военную операцию без пятой колонны. А это и лишний геморрой, и лишние потери. Ещё бы лет пяток, чтобы вернулись туда эти гуанчи куркулями по тамошним меркам и живой наглядной рекламой нашего образа жизни, да от раскуркуливания дражайшими соплеменниками пострадали, да зависть массовую вызвали у всех тех, кому от их раскуркуливания ни хрена не досталось, так совсем другой расклад был бы на Пальме, и совсем другой приём ожидал бы на ней наших вояк. Конечно, были бы один хрен и непримиримые урря-патриоты, но были бы и те, кто мечтал бы о приходе наших и наведении нашего порядка. Через жопу обстоятельства складываются, короче.

Дамалу там продают и баб, так что представление об ихней породе имеются по отчётам с Горгад достаточно подробное. В целом берберский тип, только в среднем более крупный. Бабы тоже сильны и ловки, и рассказы о том, что случается и их участие в боях, рабы и рабыни с Пальмы подтверждают. Половина баб именно при таких обстоятельствах и угодила в плен. Это не всеобщее правило, конечно, но и не удивишь такими местными амазонками на Канарах никого. Такие есть, и все об этом знают, а многие и наблюдали, а то и знают таких лично. У кого-то такие и в родне. У двух шмакодявок, отобранных для Нетониса из числа переболевших горгадскими хворями полегче других и вычухавшихся быстрее, у одной мамаша как раз такая была, погибшая в схватке, а у другой двоюродная сестра. Амазонят не все, но учат всех. Обе девки и с шестом посильного для них размера и веса управлялись ловко, и пращницами оказались хорошими. Отсанда, балеарка наша, как о них услыхала, захотела их посмотреть, так что вопрос с преподскими кадрами в филиал школы гетер на Азорах может разрешиться и сам собой. Разные они, эти гуанчи, как и все известные нам народы. Как и у всех, встречаются и обезьяны, которых на месте убить ни разу не жалко, но есть и низкопримативные. Если не шибко болящие будут, то сгодятся.

В идеале оно и хорошо бы, чтобы прокатились там основные эпидемии хворей ещё до прихода наших. И попросторнее там стало бы, снизив остроту земельного вопроса, и самых недужных болячки повыкосили бы, и родню повыкошенных проще на карандаш было бы взять как проблемный контингент, отбору не подлежащий, и страсти по дохлякам поутихнуть бы успели. Но тут уж — как судьба сложится. Если только простых гуанчских огородников и пастухов болячки проредят слегка, то может ещё и обойтись, и тогда будет у нас запас времени организовать экспансию по уму, но если скопытится кто-то из ихних главнюков или святош, чьё семейство сильное влияние на трудящиеся массы имеет, могут запросто и психануть, и тогда придётся начинать вторжение на Пальму без пятой колонны и подготовленного заранее общественного мнения. Обиднее всего будет то, что полягут в боях многие из тех, кто вполне бы нам подошёл, но такова уж се ля ви. Не своих же людей нам класть, щадя и спасая распсиховавшихся не по делу дикарей, верно?

С другой стороны, и затягивать особо с Канарской операцией тоже не с руки. В Керне финикийской неладно. Я ведь упоминал не раз об её ползучем почернении даже без нашего вывоза белых и относительно белых условных финикиянок? Собственно, вывозим и мулаток, если примативность низкая, и внешность со здоровьем не подкачали. Но там и так удельный вес черномазых возрастал из поколения в поколение, да ещё и бессменный суффет на черномазых опираться предпочитает, отчего те распоясываются и вытворяют, что левой пятке вздумается. Уже и за купцов взялись, вымогая поборы сверху обычных налогов и вынуждая принять на высокооплачиваемую работу свою черномазую родню, а кто не поддаётся — отжать бизнес норовят. Все, кто прошёл со своими семьями отбор, на Горгадах уже давно, а кто завалил, уже не намекают нашим горгадцам, а прямо открытым текстом говорят, что сами они тирана и его черномазую гвардию скинуть не в силах, но за помощь в этом добром деле будут весьма благодарны. Ага, вплоть до долевого участия в их бизнесе. Сами на свои делянки наших приглашают — слыханное ли дело для фиников? И горгадцы второй год уже намекают Фабрицию, что вслед за Канарской операцией надо бы и Кернскую спланировать и в очередь поставить.

Вот где реально хорошо дела складываются, так это по ту сторону Атлантики. У наших гойкомитичей в Тарквинее не только наш образ жизни прижился, но и выросла рождаемость до уровня наших испанцев. Численность прежнюю, правда, не восстановили, потому как три года назад ещё одна эпидемия какой-то хвори прокатилась, тоже дохляков тамошних проредившая, но нет худа без добра — здоровее следующие поколения будут, да и племя уже ставит на своих сходках вопрос о полном присоединении к Тарквинее. Если бы не наш отбор, а давалось бы гражданство всем огульно, так давно бы уже Дети Ары и присоединились к городу вместе со всей своей землёй. У себя-то ведь тоже пробуют как у нас хозяйство вести, и даже получаться что-то начинает, но с нашими оно ведь и ловчее выходит, и результативнее. Но обезьяны-то нам нахрена сдались? Разделится их племя, по всей видимости, и кто нашим подходит, те к нашим присоединятся, а кто нет — автономия под протекторатом на меньшей территории. Так соседи ихние, не будь дураки, тоже под такой же протекторат проситься начинают, а о союзе и дружбе просят и соседи соседей. Я ведь упоминал о Гаити и Ямайке? Тоже втягиваются в орбиту влияния. Как раз сообщили новость — сплавали наши на Ямайку вразумить соседей наших тамошних союзников.

Ну, это не через Софонибу уже, конечно, шло — соседи тех, с которыми Волний союз установил и сотрудничество по нефти и бокситам, возбухнули и попробовали отжать то месторождение бокситов, дабы наши с ними по нему сотрудничали и им свои железяки за люминь давали. Но наши такого юмора не поняли и вместе с хозяевами месторождения популярно разъяснили незадачливым рейдерам, что у порядочных людей так не делается. Ищите у себя нужные нам ништяки, тогда и с вами с удовольствием посотрудничаем. Ну, пошумели там и громами с молниями, конечно, для убедительности. А слухами же земля полнится не только по эту сторону Атлантики, но и по ту точно так же. Ну так и в Эдеме на западе Кубы зачесали финики репу, не пора ли и самим начать прорабатывать вопрос о присоединении к Тарквинее, дабы не оказаться последними во всей Вест-Индии. Тут и на севере форт в районе современной Гаваны на мысли наводит — ага, сменившие Волния и его друзей ребята продолжили работы по прибранию к рукам кубинского выхода битума на поверхность, развивая основанную моим наследником дочернюю колонию. Фамей пока колеблется, потому как многие и бздят перемен, но куда от них денешься? И красножопые бздят, а один хрен присоединиться к испанцам норовят по примеру выигравших от этого соплеменников. Эдак ведь, того и гляди, догонят, а там и обгонят в уровне развития.

В самой же Тарквинее наши совместно с гойкомитичами занялись зачисткой от крокодилов лагуны Гуантанамо. Не в том плане, чтобы поголовно, а тот крупняк, который реально опасен для людей и скота. Молодняк-то малоразмерный только приветствуется, потому как сам служит промысловой дичью. Особенно пресноводного кубинского бьют, который хоть и мельче берегового острорылого, но гораздо агрессивнее его. Но и размер имеет значение, поэтому на острорылых тоже просят слонобои. А тем временем близятся к первому плодоношению и кокосовые пальмы. Ещё не те, которые из орехов Индийского океана выращены, а первые, тихоокеанские, которые с мексиканского залива Теуантепек. Вот начнут давать регулярные урожаи орехов, а следом и восточные подтянутся, и тогда всё в нашей Вест-Индии станет как у людей. И крокодил будет ловиться, и кокос расти.

А там он нужен позарез. Коралловых островов полно, на которых ни хрена нет источников пресной воды. Я ведь рассказывал, как Малх, робинзон наш со товарищи, был вынужден изгаляться на коралловом острове для сбора дождевой воды из-за того, что оба опреснителя были повреждены при крушении? Так спасибо хоть, были ещё дожди, а если бы в сухой сезон мужики крушение потерпели? Вот как раз после этого случая на наших судах давно уже новые опреснители, металлические, не бьющиеся при ударах, ну так один же хрен кокосовый сок лучше, да и всегда ли подымешь тот опреснитель с погибшего при крушении судна? А если там глубоко, и хрен донырнёшь? А если спасся один человек, и ему банально не под силу одному? Так что без кокосов на коралловых островах хреново, и за что такая дискриминация ни в чём не повинным коралловым островам Вест-Индии? Да даже и без такого экстрима, как кораблекрушения, в самой обычной мирной жизни, хрен ли это за жизнь на одной только дождевой воде, запасённой с дождливого сезона? На тех же Багамах, допустим? Конечно, жили на них островные араваки к прибытию Колумба, но как жили? С теми же полинезийцами тихоокеанскими — никакого сравнения. Живут там и сейчас такие же сибонеи, как и на Кубе, но сколько их там живёт? И опять же, как живут? А нашим что, не селиться на Багамах вообще или с Кубы туда воду возить? Так ведь ещё же и хреновая вода в тропиках, кипятить надо или вино пить, а просто жажду утолить?

В общем, большое и нужное дело сделали с этими кокосами. Пока ещё выхлопа полезного оно не дало, но этот момент уже не за горами. С Кубы-то уж всяко ловчее будет и всю остальную Вест-Индию кокосовыми пальмами засаживать, включая Багамы. Хотя, возим уже и индийские кокосы. На Бразил их через Горгады забросили, не дожидаясь того кубинского урожая, на Барбос тоже, да и на самих Горгадах растут, обещая в ближайшую пятилетку первые урожаи орехов. Меньшим, но тоже важным делом стали привезённые с Индийского океана панданы. Я ведь упоминал об этих сорняках, смахивающих на эдакую колючую пальму? Фруктов в Вест-Индии и получше хватает, особенно с завезённвми туда из Старого Света, а древесина у него только на дрова и годится, ну так он как раз на дрова и нужен. Мы с фикусом барбосским бородатым заморачивались, дабы дровами Горгады и Бразил нормальными обеспечить, но пандан — ещё лучше. Растёт быстро, как и положено сорняку, да так растёт, что даже задавшись целью, хрен его истребишь. А дрова получше, чем из того фикуса, так что и на Барбос его семена отправили, и на Кубу. Это сейчас пока народу для колоний мало, но рано или поздно его прибавится, и тогда главным фактором станут ресурсы колоний, и прежде всего это будут питьевая вода и топливо. Питьё дадут кокосы, а топливо — вот эти панданы. И Бразил больше народу с ними прокормит, и атолл Рокас возле него станет пригодным для жизни и ничем не худшим, чем атоллы Тихого или Индийского океана. Для Тарквиниев индийские товары на первом месте, и это-то понятно — всё в этом мире так или иначе стоит денег, даже если напрямую за них и не продаётся, и хрен чего сделаешь толкового, если финансы поют романсы. Но для развития колоний на Атлантике вот эти кокос и пандан значат больше, чем индийские пряности, которые и на них тоже теперь будут выращиваться.

Но даже Фабрицию такие вещи объяснять приходится, хоть и понимает он уже многое, гораздо больше, чем его отец. А ведь казалось бы, что тут непонятного? Больше в колониях населения — больше и рабочих рук, и солдат, и мореманов. Больше там топлива — меньше хорошего дерева идёт на дрова, и больше его остаётся на деловую древесину. На тот же ремонт судов, например. В лучшем состоянии транспорт, дольше служит, и новый вводится в строй не вместо старого, а в дополнение к нему. У нас с той же Индией баланс торговый резко отрицательный, как был он в известном нам реале и у греков с римлянами. А всё отчего? Оттого, что нашими хайтечными товарами с ней торговать нельзя, а из тех традиционных античных ей мало что нужно. Хотя то же самое виноградное вино элита на юге Индии ценит и покупает охотно, но много ли его навозишься даже по традиционному маршруту через Красное и Аравийское море? В обход Африки — тем более. На Капщине виноград растёт, и когда-нибудь мы добьёмся качества южноафриканских вин на хорошем античном уровне, но и с Капщины его в Индию везти накладно получается. А во влажных тропиках виноград гниёт, и как не разведёшь его на Кубе, так не разведёшь нормально и на Мадагаскаре. Серёга говорил, что виноград выращивается в современной провинции Фианаранцуа, которая северо-восточнее нашей колонии, но вино из него выходит хреновое, хоть и занимались его внедрением и разведением на Мадагаскаре хорошо знающие в этом деле толк хренцюзы. Видимо, всё-таки климат не тот.

А между тем, есть же на юге материковой Бразилии виноградное дерево, не зря так обозванное, а вполне по заслугам, потому как весьма достойно его ягоды во влажных тропиках виноград заменяют — ага, в том числе и для виноделия. Вот что так и просится и на Мадагаскар, и на Маврикий, и я бы даже на Сейшелах развести попробовал — ага, ради лучшей логистики. Раз уж любят южные индусы хорошее вино и хорошо за него платят, так разве не сами боги велели исполнить любой их каприз за их ценные ништяки? С тех Сейшел целая флотилия местных парусников под конвоем трёх парусно-моторных сможет то вино в Говномбу закидывать с самыми минимальными путевыми издержками. Баланс торговый улучшить — это для Тарквиниев аргумент, дабы убедить их в целесообразности затеи, а для нас — местное вино в колониях высвобождает место в трюмах наших морских дальнобойщиков для грузов поважнее. Хину бы ещё забросить, дабы противомалярийные винные порции для мореманов и бойцов тоже через океаны меньше возить — оптимизация.

В нашем современном мире это понятие грязным ругательством стало, потому как в узком смысле понимается — то самое сокращение персонала со взваливанием работы сокращённых работников на оставшихся. Работы на каждого больше, а получаешь столько же, сколько получал раньше за меньшую нагрузку. И это же ещё в лучшем случае, потому как дополнительная нагрузка не по твоей специальности, и ты ведь в ней не копенгаген ни разу. Накосячишь в ней по некомпетентности, так ещё же есть за что премии тебя лишить, заплатив в итоге за большую работу ещё меньше. И даже если понимают и не наказывают, один же хрен нервничаешь, потому как раз накосячишь, другой, третий — рано или поздно так или иначе аукнется. Есть за что крыть такую оптимизацию матом в три этажа! Но если в широком смысле её понимать, а не в этом уродском, то совсем ведь другое дело. Прялка Дженни та же самая — это что, не оптимизация? У меня то же самое количество прях даёт теперь пряжи на порядок больше. И нахрена мне их сокращать, когда её и нужно больше, а стоит она дорого? Цену чуток снизил, процентов на десять, и покупатель рад без памяти, пряхам получку раза в полтора поднял за усложнение работы, и они рады и преисполнены трудового интуазизма — где и у кого ещё столько заработают? А уж как я сам рад, получив прибавочной стоимости в восемь с половиной раз больше! Честное буржутнское! Нахрена же я сокращать производство буду, когда его есть куда расширять? Я же ткачей десятерых теперь этой пряжей загружу вместо одного! Для меня — дополнительная прибыль, потому как готовая ткань стоит дороже пряжи, а для баб-прях — девять вакансий работы высокой квалификации, оплачиваемой ещё лучше. И себе, и людям, честное эксплуататорское.

И так ведь практически во всём. Взять тот же механический молот. Молотобоец с ручным кувалдометром — да, больше у этой наковальни не нужен, кузнец теперь и сам со всей работой справится. Но если мне есть куда расширяться, зачем я буду разбрасываться кадрами? Пусть учится у этого или соседнего кузнеца его работе, если ещё не въехал в неё сам, пока лупил со всей дури кувалдометром, куда кузнец лёгким молоточком стукнет. На другой механический молот к другой наковальне встанет уже кузнецом, а эта работа легче физически, высококвалифицированнее и высокооплачиваемее. В чём проигрыш бывшего молотобойца? Подымите мне веки, потому как в упор не вижу. А новые суда? Да, гребцы больше не нужны, но нужны такелажники и мотористы, нужен радист, а ещё повышается квалификация вахтенных мореманов, которым и за компасом же следить, и за песочными часами в ожидании радиосигнала. А ещё на наших дальнобойщиках нужны артиллеристы и просто стрелки, и всё это работает на повышение квалификации всего экипажа, а значит, и на получке отражается в лучшую для них сторону. Понятно, что не всё сразу, морскими волками не рождаются, но салабону есть чему учиться и есть куда расти. Да и судов ведь таких, а значит, и экипажей, нам нужно много. Грузооборот-то какой! Оптимизируем мы и его, но разве останутся мореманы без работы? Дизель нормальный подоспеет и снизит зависимость судна от попутных ветров, да ещё и скорости средней ему добавит. Разбивка длинного маршрута на ряд коротких сократит продолжительность рейсов, но их же станет больше. Где успевали один за сезон, будут успевать два, а то и три, а где не могли плавать в хороший сезон, теперь смогут. Быстрее, легче, безопаснее и за лучшую оплату.

Хотя — да, законов сохранения никто не отменял, и чтобы где-то кто-то выиграл, кто-то другой где-то должен столько же и того же проиграть. Такова се ля ви, и с этим нам ничего не поделать. Да и нужно ли, даже если бы и могли? У нас проигрывает никчемное отребье, которое остаётся не у дел и вылетает в маргиналы. Ну так его и раньше бы туда с удовольствием зафутболили, если бы была такая возможность. Теперь она появляется. Не резко, не всех сразу, нам социальных потрясений не нужно, но тут главное — тренд, а он в этом направлении. Убыль дефективных компенсируется приростом толковых, отчего весь народ в целом только выигрывает. Особенно — его будущие поколения, которым не в кого будет рождаться бестолочью. Вэлфэр отребью платить, чтобы оно и дальше размножалось — это уж точно не наш путь развития. Проигрыш дикарей самоочевиден — их элите нужны наши ништяки, и купилки на них они могут содрать только со своей дикарской массовки. Или с соседней, пожертвовав за это частью своей массовки. Реально они сделают и то, и другое. Сволочи, конечно, но это не наши сволочи, и страдают от них не наши люди, а те чужие, у которых судьба такая. У культурных народов может пострадать и немалая часть достойного населения, которая лишится работы, если наши товары окажутся лучше или дешевле местных. В тяжёлом случае типа индийского кастового могут и вымереть из-за невозможности сменить профессию на не менее достойную и нежелания понизить свой кастовый статус. Но это их выбор и их народ, а не наш. Я чей буржуин, индийский или вообще общечеловеческий? С утра был турдетанским, и турдетаны мне ближе и роднее прочих испанцев, а испанцы в целом — народов всех прочих стран. Такова се ля ви, и кто проиграет среди этих прочих народов ради выигрыша наших испанцев, меня как-то мало волнует. Это их проблемы, а не наши, и ко всем добр не будешь.

Да, чуть не забыл — у нас ещё и бабы страхолюдные и стервозные проиграют, не выйдя замуж, потому как привозятся нестрахолюдные и нестервозные из других народов, которые от этого проигрывают, зато выигрывает наш, улучшая качество своей породы. И уж точно не проигрывают сами привезённые из чужих стран низкопримативные красотки, которые выйдут замуж за гораздо лучших женихов, чем нашли бы у себя, да и жить будут в лучшем социуме, чем тот, из которого слиняли. Ну так рыба ищет, где глубже, а человек — где лучше, и если этот человек нам подходит, то найдёт искомое у нас. Почему бы и нет, мы разве против? Кем бы они ни были у себя, их дети от турдетан будут воспитываться в турдетанском социуме и вырастут турдетанами. Не резко, не помногу, в гомеопатических дозах, на большие-то хрен где таких девок наберёшь, но — опять же, тут важен тренд.

Теперь вот критянки ещё добавляются, которые особенно хороши тем, что их и в метрополию замуж выдавать можно, разбавляя ими карфагенских финикиянок. Тоже из Лужи, так что лишнего ничего не видели и не слыхали. Индусок-то, как и тарквинейских метисок, в Оссонобу хрен привезёшь, да и кернских мулаточек тоже с большой оглядкой и лучше без транзитного завоза на Горгады. А из Лужи — да кого угодно, лишь бы только по условиям отбора подходили. Через пару лет ещё эпирки добавятся в хорошем количестве — жаль, что в разовом порядке, а не постоянно. Но постоянно и в хороших количествах нет нигде, так что скажем спасибо и за то, что дадут. Зато критянки будут поступать пускай и понемногу, но регулярно. И если Карфаген через парочку десятилетий будет под большим вопросом, то Крит останется надёжным источником на ближайшие полвека. Коринф через четверть века даст немало, но тоже в разовом порядке. И скорее всего, тоже по колониям в основном, потому как этот ихний греческий снобизм в двух шагах от Лужи и Рима может немалыми проблемами обернуться, и нахрена нам эти проблемы в метрополии? За океан их по всем колониям и в гомеопатических дозах, дабы нигде скучковаться не могли.

Фабриций на перспективу предложил нам рассмотреть вопрос о целых партиях карфагенских переселенцев. Это имеется в виду, конечно, вовсе не для нашей метрополии и не для наших колоний, а для Керны. Раз уж там капают на мозги, уламывая на военную операцию, то вопрос о ней рассматривать, конечно, будем, но вот дальше-то что? Зачисть там хоть всех черномазых под ноль, они же один хрен просачиваться будут в город всеми правдами и неправдами, и ведь хрен обойдутся без них тамощние финики, которых даже с офиникиевшими мулатами и на треть города не наберётся. Ну так и какой тогда смысл? А вот если нормальным населением сразу же город заполнить после очистки от черномазых, это же совсем другое дело. Но где его взять в количествах окромя давно переполненного беженцами Карфагена? Тем более, что это вполне в духе традиций — бывшая карфагенская колония как-никак. Кому и заселять её вновь, как не выходцам из метрополии?

Но над этим надо ещё мозговать, и ближе к делу будет виднее. Жаба ведь давит, если честно. У нас у самих население вырастет, и среди наших горгадцев будет не так уж и мало детей уроженок Керны, имеющих на неё эдакие своего рода наследственные права. А нынешних карфагенян там и рядом не стояло. И если уж рассматривать вопрос об этой Керне всерьёз, так для кого чистить её от отребья будем? Для своих или для чужаков? Что мы, карфагенян этих не знаем? Нужен нам под боком филиал этого склочного Карфагена? Как честный турдетанский буржуин — предпочитаю наших в нашей Керне. Недостающего народу мы и у мавров наберём, как набираем уже давненько для метрополии…

15. Африканские страсти

— Хорошо здесь у вас. Хоть и холодновато, и приходится одеваться потеплее, но всё равно хорошо, — не без зависти заметила Тала, эффектная мулаточка из Керны, — Мне о Карфагене рассказали — говорят, лучше намного и Тингиса, и Гадеса, но вашу Оссонобу и карфагенянка знакомая очень хвалит. В Карфагене, говорит, тоже большие дома, но узкие и тесные улицы, а жильё тоже тесное и никаких удобств.

— Ну, смотря где, — хмыкнул Васькин, — Мегарские особняки для их хозяев ни в чём не уступают, а во многом и превосходят жильё в наших инсулах.

— Дворцы больших и важных людей? — мулатка рассмеялась, — Нет, эти неплохо живут и у нас, а я имею в виду, почтеннейший, жилища простых горожан.

— Старый город там, конечно, гадюшник гадюшником, — подтвердил я, — Улицы между кварталами ещё ничего, но между инсулами одного квартала — двум возам никак не разъехаться. Правда, сами улочки хотя бы уж вымощены камнем.

— А у нас и этого нет, — посетовала кернка, — Улица в Керне — просто утоптанная земля, и хорошо, если не слишком засорена отбросами. Есть места, где вообще не пройти из-за мусорных куч. Чисто только там, где живут имущие, у которых есть рабы.

— Кстати, карфагенский Старый город стал намного чище, чем был, или мне это показалось? — Хренио обернулся ко мне, — Помнишь же сам, мимо каких мусорных завалов мы тогда лавировали, когда похищали мою Антигону?

— Было дело — в одну кучу я тогда чуть не вляпался, — мы с ним рассмеялись, — С тех пор много воды утекло и много народу безработного прибавилось. Есть кому и засрать улицы, и прибрать их за этими засранцами В Карфагене отребье тоже мусорит, но там тот мусор убирает за ним другое отребье, которое зарабатывает этим на жизнь, — это я уже для Талы на финикийский перевёл, — У нас есть дворники, но есть и штрафы для мусорщиков, и специально отведённые для мусора места. Есть водопровод, есть канализация и отхожие места со смывом. А иначе, конечно, тоже утонули бы в отбросах.

— А наверху? — она указала на верхние этажи ближайшей инсулы, — Я слыхала от знакомой карфагенянки, что там есть всё это, но только внизу, а наверху нет. А веранд вот этих в больших домах нет вообще, — она указала на балконы, — А у вас люди, я смотрю, не боятся ходить и под самой стеной дома. Значит, и наверху всё это есть? И веранды тоже у всех? И так во всех ваших городах?

— Ну, пока ещё не во всех, — поумерил я её охренение, — Где-то старый город без всего этого вроде здешнего финикийского — живут же люди, как привыкли, и не сносить же его, верно? А где-то не успели ещё всё это выстроить, и люди живут, пока всё это ещё не готово, во временных посёлках. Трудно и не всегда возможно наладить всё это где-то в деревнях, но там и тесноты такой нет. А все новые города — да, стараемся строить так, как вот эти новые районы Оссонобы. Зачем же мы будем жить плохо, когда можем хорошо?

— Да, ваши купцы рассказывали, но наши не очень-то верят. Говорят, что так не бывает и быть не может. Мы с мужем тоже не верили, пока не увидели сами. Мы тоже так хотим у себя, но как такое сделаешь у нас? По вашему городу видно, что ваши — могут, но у вас другая страна и другой народ. Говорят, что и у горгадцев почти так же, но и это ведь тоже другая страна и другой народ.

— А какой народ в Тингисе и Гадесе? — ухмыльнулся Васкес, — Разве не такие же финикийцы, как и у вас?

— А разве по мне не видно, что не совсем такие? — парировала мулатка, — Были бы такими же, так и жили бы так же, но какая жизнь может быть с этими черномазыми? — и рассмеялась вместе с нами, — Среди них есть такие, с которыми можно нормально иметь дело и уживаться, но настолько мало, что мы всех их таких знаем в лицо и по именам. Но они и сами с остальными черномазыми уживаются плохо и очень их не любят. И дружат они только между собой и с нашими, и жить стараются так, как и наши. Один моему мужу сказал как-то раз, что если придут горгадцы, и мы их поддержим, то можем рассчитывать и на них — поддержат с удовольствием. У них у самих много обид накопилось на всю эту черномазую сволочь. Жаль, что горгадцы так долго думают и всё никак не решатся.

— А сами никак? — поинтересовался я.

— Я спрашивала мужа, почтеннейший, и он сказал, что никак невозможно. Мало наших, кто не смирился, и на кого можно положиться, а тех черномазых, которые заодно с нашими, ещё меньше. Дикарей во много раз больше, и они все вооружены. У нас в городе издавна запрещено оружие на улице носить, если ты не на службе, так за нашими и следят строго. Можно носить нож или кинжал на поясе, да трость в руке, которая сойдёт кое-как, если что, за дубинку, а меч или копьё — нечего и думать. Сразу арестуют и отберут, и ещё очень повезёт, если только оштрафуют за нарушение запрета. Всем нашим, кто попадался, ещё и сверх штрафа деньги платить пришлось, чтобы только этим штрафом и закончилось дело. А черномазые спокойно ходят и с большими тесаками, и с копьями, и их черномазая стража нашего тирана не трогает. Как тут к выступлению подготовишься, когда даже один с оружием на улицу не выйдешь? Где и как тогда тренироваться всем вместе?

— А тренировки ополчения в городе разве не проводятся? — спросил Хренио.

— В последние годы — очень редко, и наших в нём никогда не собирают вместе, а всегда перемешивают с черномазыми. На одного всегда приходится несколько дикарей, от которых не отделаешься. Редко когда хотя бы двое или трое в одном десятке, а чтобы хотя бы пятеро — муж ни единого такого случая не помнит.

— А морских учений не проводят? — я вспомнил про ихние гаулы, архаичные для Лужи, но вполне адекватные для западноафриканского побережья, — В морских экипажах ваши финикийцы и близкие к ним черномазые разве не в большинстве? Если вы захватите флот, разве нельзя увести его в фактории ваших купцов о обосноваться в них?

— Муж обдумывал с друзьями и это, почтеннейший. Ну, захватили бы, а дальше что делать? Город мы нашими силами не захватим. Значит, надо забирать из него и семьи, чтобы тиран не расправился с ними, и куда их везти? Горгадцы не принимают, с ними был разговор, и они предупредили, что берут только тех, кого отбирают сами. Я ведь и сама в своё время хотела на Горгады уехать, но в невесты на вывоз меня не взяли, а на постыдное ремесло я не была согласна сама. И все наши семьи — из таких. И Агадир тоже не примет, как и другие финикийские города — выясняли через их купцов. Отговариваются, что своих девать некуда, но муж и его друзья подозревают, что договорились они с нашим тираном, чтобы не принимать беглецов от него. Остаются только в самом деле фактории на юге, но это же подворья для одного морского экипажа, и ни в одном не поместиться всем. Кругом такие же черномазые дикари, как и в Керне, только ещё и города нет, и защиты от них нет даже той, которую всё-таки даёт наш тиран. Разве хватит нас там на настоящую колонию? Муж с друзьями думали над тем, чтобы добиться от тирана уступок в обмен на возврат в город захваченного флота, но поняли, что не выйдет.

— Опасаетесь, что обманет? — предположил наш мент.

— Нет, в этом смысле он порядочен и данное слово сдержит. Иначе разве думали бы наши над таким вариантом? Но он слишком властолюбив, чтобы пойти на сделку. Он в Тингисе лучше новые суда закажет и в том же Агадире моряков на них наймёт и половину всей городской казны на это истратит, если придётся, но не будет ни о чём договариваться с зависящими от него людьми. Такой человек, и с этим ничего не поделать. А черномазые ещё сильнее рассвирепеют, и о возвращении в город придётся забыть раз и навсегда, даже если тиран и простит. Это же дикари, и если сама чёрная гвардия тирана дисциплину ещё признаёт и прощённых им не тронет, то прочие не очень-то послушаются, а они ведь для стражи свои, и от них она защищать не станет. И так-то безобразничают на улицах, а если в безнаказанности будут уверены, то распояшутся вконец.

— То есть, что хотят, то и творят при попустительстве соплеменников на службе охраны порядка? — резюмировал я.

— Почти, — подтвердила Тала, — В прошлом году они впятером изнасиловали дочь одного из богатейших купцов и члена городского Совета, так заводила компании оказался племянником начальника чёрной стражи, и его участие вообще замяли, назначили козлом отпущения другого хулигана без влиятельных родственников, и его всё-таки приговорили к распятию на кресте, а трёх остальных просто поколотили палками и отпустили. Нашим не особо жаль эту заносчивую фифу, но тут другое важно. Если с такими людьми начали так обходиться, то чего ожидать людям попроще? Хвала богам, нет запрета защищаться с оружием в своём доме и на своём дворе, поэтому в наши дворы эта черномазая шпана и не лезет, но на улицу вечером без крайней нужды лучше не выходить.

— А в их кварталах вообще хулиганят всё время? — поинтересовался Васькин.

— Не то слово, почтеннейший! Полный хаос! Есть переулки, куда и стража даже не суётся — убить могут. Напьются своего соргового пива до полного одурения, думать ни о каких последствиях уже не в состоянии, и что взбредёт в пьяную башку, то и отчебучат. Как раз по весне трёх патрульных в одном таком переулке убили по пьяни. Потом слёзы и сопли были, когда облава их накрыла, и конечно, никто с шантрапой не церемонился, но это было уже потом, а по пьяному делу они бесстрашны, отважны и сильнее всех на свете. С простыми прохожими и вовсе творят, что хотят. Там, где одни черномазые живут, драка каждый вечер, членовредительство или изнасилование через вечер, убийство раз в неделю в порядке вещей. У одной знакомой черножопки оттуда мужа убили, брата изувечили, а её саму насиловали четырежды. В последний раз ещё и залетела, так вытравливая плод, сама отравилась насмерть. И грифы бы с ней, лахудра лахудрой была, но ведь всё это нарастает год от года, и уже банды шантрапы делят между собой городские районы, какая в каком хозяйничать будет. Мало нам растущих налогов, мало поборов чёрной стражи, так ещё же теперь и эти своей данью обложить норовят. К нашим пока не суются, но ведь сунутся же рано или поздно, и что тогда делать?

— Но друг друга-то они в своих разборках между бандами убивают? — спросил я.

— Ещё как, почтеннейший! Убийство раз в неделю — это я только жертвы считаю от простых драк и нападений на прохожих без их разборок, а если и их считать, то бывает, что и по пять трупов через два дня на третий. Но толку-то от этого? И из окрестностей на их место новые подтягиваются, и сами они плодятся, как тараканы. Если бы каждый день пятерых убивали — может, и кончились бы когда-нибудь. Жаль, что не каждый день такая радость. А другие города не вмешиваются, горгадцы всё думают, и неизвестно, что решат, и на что нам надеяться? Может, вы хотя бы тогда придёте и наведёте у нас порядок? Уже и к вашему царю мой муж обращался, но царь к почтеннейшему Фабрицию его отослал. Если муж почтеннейшего Фабриция не убедит, так может, вы его убедить поможете?

— Сложно это, Тала, — посетовал я, — Тут и политика очень непростая выходит, и не до войн сейчас нашему государству. Если бы вы, допустим, во главе Керны стояли как её законная власть, но не имея сил справиться с беспорядками от черномазых сами, у нас военной помощи попросили, это было бы другое дело. Но тогда ведь и с горгадцами у вас другой вышел бы разговор, верно? Помочь законной власти дружественного государства навести у себя законный порядок, если оно само не справляется и просит о помощи — это всегда все поймут правильно. А вот свергать её и свои порядки наводить — это выглядеть будет не очень хорошо. Нас могут неправильно понять те, с чьим мнением мы не можем не считаться. Тут надо думать, думать и думать, — мы с Хренио переглянулись и кивнули друг другу понимающе, — Но мы подумаем, можно ли тут что-то сделать…

В общем, нахреновертили там предки нынешних кернских фиников, а потомки теперь страдают и ищут, кто бы за ними говно ихнее разгрёб. К Ганнону Мореплавателю претензий нет. Он разве это замышлял? Будь колонизация широкомасштабной, а не такой разовой, понаехало бы туда фиников столько, что хватило бы на все возможные занятия и своих финикийских рук. Хрен бы тогда чего светило черномазым. Но Карфаген увлёкся и заигрался в великодержавие внутри Лужи, и ему стало не до дальних колоний, а Керна на отшибе была слишком мала для самодостаточности. А торговля с местными черномазыми шла бойкая и прибыльная, и зачем заниматься всем самим, когда всё недостающее можно купить на доходы от торговли? В том числе и рабов черномазых, дабы самим на тяжёлых работах не корячиться. Вождям соседним долго ли наловить и пригнать пленных в обмен на заморские ништяки? А там, где бери больше, кидай дальше, черномазый ничем не хуже финика. А чем он обезьянистее, тем угодливее в качестве слуги и в качестве наложницы. И подсели кернские финики на черномазых, а те ведь размножаться горазды, если жратвы хватает, и за три с лишним столетия, ясный хрен, размножились. А там, где размножаются банту, естественно, не может не образоваться очередной бантустан. Кернцы — уже в курсе.

И нам-то хрен бы с ними по большому-то счёту, но по мелочи резоны набегают. Во-первых, торговля с Сенегалом. Это делянка кернских фиников, и коль скоро бантустан её один хрен просрёт, то кому она достанется? Либо финикийские Агадир с Тингисом её к рукам приберут, либо наши. А там и золото, и ценные породы дерева, и слоновая кость, и все прочие африканские ништяки. А во-вторых, южнее Керны, но севернее Сенегала есть месторождение селитры у самого океанского берега. Я ведь упоминал про карту жрецов Амона? Так далеко их осведомлённость не простирается, и этого месторождения на ихней карте нет, как и всей этой страны, но нам оно известно и так — крупнейшее из ближайших.

И удобнее всего через Керну и разработку снабжать, и сырьё добытое вывозить, потому как никто не отменял регулярных суточных бризов. А из неё — да, уже к Горгадам попутный пассат. И выходит по всем видам, что с контролем над Керной все местные дела пойдут ловчее, и если Керна лежит хреново, а она лежит чем дальше, тем хреновее, то кто первым встал, того и тапки. Другой вопрос, что встать при этом надо настолько аккуратно и настолько по делу, чтобы ни у кого никаких внятных претензий не возникло для разбора в том же римском сенате, допустим. А посему — никакой военной интервенции против той законной власти кернского тирана, каким бы говнюком тот ни был. Вот если случится там ррывалюция, и законная власть сгинет в ррывалюционном терроре, то какую из тамошних сил посчитать достаточно здоровой для оказания ей по её просьбе помощи в наведении в Керне законного порядка — это уже будет обсуждаемо. Вот только закавыка в том, что эта будущая здоровая сила есть, а злодеев-ррывалюционеров, на которых эта здоровая сила и повесит всех собак, пока в упор не просматривается. Не созрела там ещё ррывалюционная ситуёвина, скажем так. Чем бы её там полить, да удобрить, дабы поскорее созревала?

За обедом в воспоминания с Софонибой ударились. Вышло как? Пока Волний с нами по Луже путешествовал, участвуя в мероприятиях и нарабатывая полезные контакты на будущее, Турия евонная с мелким Арунтием проехалась к отцу в Кордубу. А там Трай много чего порассказал внуку про старую Кордубу и про давние события, в том числе про мятеж Кулхаса с Луксинием и осаду кулхасовским мятежным воинством Кордубы, бой с легионом наместника и попытку штурма города малодисциплинированной вольницей, не очень-то слушавшейся своего договорившегося с отцами города честь по чести вождя. Я ведь рассказывал о нашем участии в тех событиях? Но Трай знал об этих подробностях не больше, чем Волний, наслышанный от нас с Велией, Турия и того меньше, так что мелкий своего любопытства в Кордубе так и не утолил, и теперь ему хотелось всё новых и новых подробностей. Волний вспомнил всё, что мог, а затем пришлось подключаться в помощь и нам. Я ему и подробности рассказал о том, в чём участвовал, и на схеме города места эти показал. Софониба-то тут мало что рассказать могла, потому как у работорговца сидела в ожидании продажи, когда не стояла на помосте, и рабыням, естественно, никто ничего не докладывал. Но потом пацану захотелось подробностей о дальнейших событиях. Я мог о руднике в основном рассказать, где мы и тащили тогда службу, пока не дошло дело уже и до нашего перевода в Гадес, перед отплытием в который я как раз и купил Софонибу. Там уже и она много чего припомнить могла.

В основном, конечно по бытовой части, но напомнила мне и о многих эпизодах моей тамошней бандитской службы, которые я мог рассказать пацану уже в неизвестных или малоизвестных ей подробностях. Кое о чём даже Волний услыхал впервые, Турия то и дело переспрашивала, а мелкий и вовсе вопросами засыпал. А мне разве жалко? Пускай и он мотает себе на будущий ус, что не все рождаются основняками, каким он меня знает, а некоторые таковыми и становятся, начиная свою карьеру с самых низов. Подрастёт, будет понимать, почему мне не в падлу ни с работягой поговорить, ни с рядовым солдатом или мореманом, ни с крестьянином, ни с рабом. Не с любыми, конечно, а с достойными. Пусть с детства учится распознавать и отличать достойных от бестолковой шантрапы, которой, к сожалению, и на его век ещё хватит. Как раз заодно и нашу политику евгеники правильно понимать будет, не в сословно-социальном смысле, а в смысле биологической породы.

А после обеда меня срочно вызвал к себе Фабриций. Заявляюсь к нему, а там у него уже и Хренио, тоже только что подошёл, и Тала эта, и Махарбал, супружник ейный. Ага, всё канючит по вопросу ррывалюционно-расистской военной операции наших войск по свержению кровавого и деспотичного тирана Керны и очистке города от черномазых. Типа, какие проблемы? Флота военного у нас нет? Так он там и не нужен, потому как его и у Керны нет и в помине. Триста лет назад — да, был десяток военных унирем и парочка бирем, его предок как раз на одной из них служил морпехом, но как списали их ещё тогда по ветхости, так никто новых и не построил. За полной ненадобностью. Против долблёнок и плотов дикарей за глаза хватит мобилизованных на войну купеческих гаул с экипажами. Вот они и составляют флот Керны, если он требуется. И он если и не весь сразу перейдёт на правильную сторону, увидев за ней достаточную силу, то добрая половина — уж всяко. А чем хуже или слабее его здешняя бастулонская транспортная флотилия? И войска она перевезёт, и в море сразится успешно, если вдруг останется ещё с кем. Десант высадить на берег по бокам от гавани уж точно помешать не смогут, а войскам ведь только на твёрдую землю высадиться, да развернуться в боевые порядки. Похоже, что перед моим приходом босс как раз отсутствием флота наше нежелание ввязываться в эту авантюру мотивировал, раз финик по этой части пытается его дожать. И в апломбе ему уж точно хрен откажешь!

— Погоди-ка, Махарбал, — притормозил я его, — Я уже объяснял твоей жене, что военная операция для нас возможна только по просьбе законной власти Керны. Политика у нас такая — не хулиганить без достаточных на то оснований. Когда будете там законной властью — обращайтесь, и думаю, что не будет тогда отказа ни от горгадцев, ни от нас. Но ведь вы же там пока ещё не законная власть?

— Так ведь как же нам, почтеннейший, стать законной властью Керны без вашей дружеской помощи? Вот возьмёи город, убьём кровавого тирана и станем в нём законной властью. И вот тогда — обязательно обратимся официально. Без вас разве удержим город от черномазых? И вашим переселенцам будем только рады, — ага, просекает, что своих мы без поддержки хрен оставим, и за испанцами финики будут как за каменной стеной, — А с вашим войском и взять город, и удержать его, и разогнать всех окрестных дикарей можно запросто. Я уже видел тренировку ваших воинов — и эта стена щитов, и эта щетина копий, и этот ливень стрел! Да вашим воинам эти черномазые — так, на один зуб!

— Ну, город брать — это не на один зуб, — хмыкнул Фабриций.

— Да что там брать? — возразил финик, — Стены глинобитные, а у вас — баллисты! Ядрами за полдня проломы сделаете и в город ворвётесь, а к вечеру полностью овладеете им. Вы думаете, черномазые улицы забаррикадировать догадаются? Это наши догадались бы, но наши — все будут с вами заодно. А дикарям и в голову не придёт. У них натиск на уме, если силу за собой чувствуют, а если нет, то в панику впадают. А даже если кто-то и сообразит, то кто его послушает? А если и послушают, так что вы, баллисту не подкатите и ядрами баррикаду не снесёте?

— Подстрекает нас тут к применению ядерного оружия против мирного города, — прокомментировал я по-русски, и Фабриций прыснул в кулак, а Васкес захохотал и вовсе открыто, — Ты, Махарбал, хочешь от нас, чтобы мы не только на вашего тирана первыми напали ни с того, ни с сего, а ещё и весь город разрушили? — это я уже по-финикийски ему озвучил, — Тебе не кажется, что ваши собратья нас точно не поймут, а с ними и Рим?

— Так зачем же весь город, почтеннейший? Только проломы в стенах. Вам двух или трёх должно же хватить? Ничего страшного, война есть война, и город надо брать, ну а потом мы их заделаем. Если несколько домов разрушить придётся, тоже не страшно — от пожаров случайных наверняка ещё больше сгорит. Ну так и что же тогда, тирана терпеть из-за этого с его черномазыми? Ничего, мы же потом отстроим их лучше прежних. Дворец тирана погромите и разграбите? Да сколько угодно, мы всё понимаем, вы только, главное, его самого живым не упустите. Если и всех его прихвостней под нож пустите, мы в обиде не будем, и забирайте тогда из их особняков хоть всё, что в них найдёте. Жечь только их не надо и рушить без необходимости, как и дворец, а то где же тогда жить новой законной власти Керны? А дикарские кварталы хоть все выжигайте дотла, всё равно же засраны так, что теперь только сносить, расчищать, да новые строить. А если они сами обрушатся при пожарах, меньше потом работы останется по их сносу. А чем больше дикарей погибнет в боях и пожарах, тем меньше их потом вылавливать и вешать. Я видел, как у вас вешают преступников — хорошо придумали, я оценил, это же и быстрее, и удобнее, чем на крестах распинать, а выглядит не менее назидательно. Когда мы наведём в нашей Керне законный порядок, мы обязательно и это у вас переймём. Развешаем черномазых на площади возле дворца и на всех перекрёстках улиц, и пусть висят — для наших нет зрелища приятнее.

— Махарбал, ну как ты не поймёшь? — подключился Васкес, — Город — ваш, и что вы сами в нём будете вытворять — это ваше внутреннее дело. А вот если мы в нём начнём вешать его жителей — ну, пускай черномазых, пускай дикарей, но ведь ваших же жителей — и как это будет выглядеть?

— Прекрасно будет выглядеть! — заверила его мулатка, картинно закинув ногу на ногу и наклонившись так, чтобы ложбинка меж ейными верхними выпуклостями заметнее стала, — Вашим и не нужно будет никого вешать. Наши с удовольствием всё сделают сами, а ваши будут только рядом стоять и убивать тех дикарей, которые окажут сопротивление законной власти Керны.

— Интересные у вас понятия о законности, — заметил босс.

— Мы всё устроим! — заверил его финик, — Это у нашего тирана и черномазых не по закону всё, а по произволу, а мы, как власть возьмём, сразу же издадим все нужные для этого законы, и по ним всё будет абсолютно законно. У нас не будет никакого произвола!

— Не нравится мне это, — проговорил Фабриций, — Понимаю, что дикари вывели вас из терпения, и конечно, что-то с этим делать надо, но так, как вы хотите, тоже нельзя. Нас просто не поймут. Надо как-то иначе всё это обставить, поумнее и поприличнее. Как — не знаю, тут надо думать. Я обычно отдыхаю здесь от Гадеса с его вечной грызнёй, но тут с такими вопросами — лучше уж грызться в гадесском Совете Пятидесяти. А ты, Максим, что скажешь? — ага, заметил, что я призадумался.

А я разве над этим думал? Ясно же, что хрень финики несут, неприемлемую для нас, и надо отбрыкаться от неё. За ужином внук опять вопросами засыпет. Рассказал я ему про бандитский Гадес, дошёл до нашего перевода в Карфаген и аналогичной службы уже в нём, так теперь наверняка ведь придётся рассказывать и про тот бандитский Карфаген. И тут у меня щёлкнуло в башке:

— Бандиты! Мы бандито, гангстерито!

— Точно! — Хренио въехал сходу, — В этом бантустане — запросто!

— Ты же говорила нам, Тала, что у вас там бандиты черномазые город меж собой делить начали? — напоминаю ей снова по-финикийски, — И что у вас есть свои черномазые, которые с вами. Ну так и что вам ещё нужно? Организуйте свою черномазую банду, а она будет защищать ваших и держать в страхе других черномазых.

— Но как, почтеннейший? Оружие ведь на улицах стража отбирает.

— Ты же сама сказала нам, что на черномазых стража смотрит сквозь пальцы. Но если и будут отбирать, то есть такое оружие, которое найти ещё надо. И это я говорю не о ножах, а о метательном — небольшом по размеру, которое легко спрятать от лишних глаз, но достаточно дальнобойном, точном и сильном. Как лук, только маленький и мечет пули.

— Рогатка! — снова въехал Васькин.

— Ага, она самая, — подтвердил я, — Резину на них мы один хрен производим для нашей мелюзги, а каучук привозится регулярно, и нарастить производство нетрудно. Дать ихним бандюкам вместе со свинцовыми пулями, и пусть отстреливают супостатов. Резина недолговечна, и если отберут у них, то долго не прослужит, а новая будет только для тех, кому положено, потому как достать её можно будет только вот у этих фиников.

— Этот растягивающийся материал портится со временем? — спросил Фабриций тоже по-русски, когда я изобразил ему руками растягивание рогатки и прицеливание.

— Да, резина любит для хранения темноту и прохладу, а жару и солнечные лучи не переносит. Разве финики и их черномазые в Керне обеспечат такие условия? Тем более, что мы им об этом и не скажем, а предупредим только, что материал недолговечен, и ему нужна время от времени замена.

— Тогда — да, можно дать им эти штуки, — согласился босс, — Да, у ваших людей будет такое оружие, которое поможет им стать сильнее других банд, — довёл он принятое решение до просителей по-финикийски.

— А что это за оружие? — спросил заинтригованный Махарбал.

— Вы его не знаете, — ответил я ему, — И это хорошо, поскольку о нём не знают и ваши враги. А когда узнают, то сами такое же сделать не смогут, как не сможете и вы. Но у вас оно будет появляться, а у них — нет. Вы увидите его, получите и опробуете. Поймёте, как оно действует и на что способно, и тогда вам будет понятно, как его применять. Если у кого-то из ваших людей его и отберут ваши недруги, то оно всё равно недолговечно и со временем приходит в негодность. Не теряйте его помногу, и тогда у ваших людей всегда будет преимущество на городских улицах перед чужими бандами.

— Ну, допустим, почтеннейший, — оживился финик, — Очень нелегко поверить в такое чудо, но о вас говорят, что вы не бросаете слов на ветер. Но даже если ваше оружие именно таково, как ты говоришь о нём, у нас ведь всё равно слишком мало людей, чтобы подмять под себя весь город. Разве поспеешь с ними везде?

— А ты что, хотел прямо сразу? — мы рассмеялись, — Таких чудес в этом грубом и несовершенном мире и в самом деле не бывает. Такие чудеса, Махарбал, надо готовить, и раз уж они нужны прежде всего тебе, то кто же подготовит их за тебя? Слона разве съешь за один присест? Его едят по кусочкам. Сначала ваша банда отстоит от других банд вашу небольшую часть города и не будет раньше времени замахиваться на большее.

— И долго ли это продлится? — поинтересовалась его супружница, снова закинув ногу на ногу и откинувшись назад так, чтобы ткань её туники потуже обтянула её верхние выпуклости, — Не хотелось бы ждать у моря погоды.

— А кто тебе сказал, Тала, что вы будете бездействовать? Вам найдётся занятие, нужное и полезное. Ты говорила, черномазые любят лакать своё сорговое пиво? А как они отнесутся к пиву или вину такой крепости, что одной хорошей чашей можно налакаться в хлам? Вы такого напитка не знаете, но он есть. Вкус, правда, мерзковат, но и это сорговое пиво тоже ведь сильно на любителя. Если они и на своё пиво подсели, неужто не подсядут и на крепкое пойло? А напиваясь быстрее и сильнее, дикари разве не примутся калечить и убивать друг друга чаще и в большем числе? Я надеюсь, вы не сильно обидитесь, если они сами начнут делать за ваших немалую часть их работы? — мы снова рассмеялись.

— Ты имеешь в виду ром? — спросил Васкес по-русски.

— Ага, тростниковый самогон, который у нас идёт на технический спирт. На той же патоке его немного настоять, чтобы не совсем уж тошно лакать его было. Обезьяны не умеют регулировать свои хотелки, а хорошим вином они там не избалованы, и если будет не совсем тошниловка — представляешь, как они на него подсядут? Вы ещё и заработаете на этом пойле неплохо, перепродавая его этой черномазой шантрапе, — подсказал я им уже по-финикийски, — Сами только не вздумайте пробовать его помногу, да своим помногу не давайте. Ваша задача будет противников своих спаивать, а не самим со своими спиваться. Когда подсядут и будут в непрерывном запое, пускай и режут друг друга по пьяни, а ваши будут дорезать и достреливать оставшихся.

За пять лет плантации сахренного тростника у нас разрослись и расширились, и сахрен-сырец давно уже не дефицит, а поскольку цены на леденцы в Луже обваливать не в наших интересах, и туда его идёт немного — есть из чего гнать спиртягу, для которой есть масса полезных применений. В основном на Горгадах, но есть уже для местных нужд и на Азорах, и на Кубе, и на Барбосе, а Мадейра уже и товарный сахрен производит для Лужи, высвобождая плантации на Горгадах для технических надобностей. Вот как раз этот спирт хреновейшего технического качества не жаль и на спаивание этой черномазой шантрапы Керны пустить. Будут, конечно, и травиться, и слепнуть, потому как никто не собирается сливать насыщенный метанолом первач, но это кто доживёт, а учитывая все эти порядки бантустанские, основная масса бандюков будет старательно прореживать своё поголовье более привычными способами, но с непривычным рвением, подогретым крепким пойлом.

Сумеют ли эти своих от повального алкоголизма удержать, тоже ещё вопрос, но для нас он не столь принципиален. Главное — чтобы черномазую Керну захлестнула такая волна бандитского беспредела, с которой хрен справится стража тамошнего суффета. Ага, сами перепьются на хрен, и какая тогда от них в звизду исправная служба? Дворец только свой, да площадь перед ним, да элитные кварталы будет суффет контролировать с такими вечно пьяными служаками, а разве может такая овощная власть держаться в бантустане до бесконечности? Эти её захватят или другие какие бандюки, надолго хрен удержат, потому как всем порулить захочется, и такой бедлам начнётся, что бери тогда Керну и зачищай от этих, кто первым догадается, и все вокруг всё поймут правильно и спасибо ещё скажут…

— Ещё одно труднопредставимое чудо? Я бы не поверил, если бы имел дело не с вами. Вы точно не шутите? — насторожился этот без пяти минут крёстный отец кернской мафии и будущий вождь расистско-националистической ррывалюции, — Если у нас будут такое оружие и такая выпивка, мы перетянем на свою сторону добрую половину бандитов Керны! Ну, не сразу, конечно, но клянусь Баалом и Мелькартом, за пару лет перетянем! И тогда — да, если боги будут милостивы к нам, мы свергнем проклятого тирана и сами. Мы очистим Керну от черномазых руками самих черномазых! Гм… А как мы потом от своих черномазых избавимся? Их же надо кем-то заменить, иначе как и с кем мы удержим город от новых дикарей? Нам всё равно понадобится ваша помощь, почтеннейшие!

— Махарбал, ты стань, главное, законной властью в Керне, и тогда это будет уже совсем другое дело, — пояснил ему Хренио.

— А законному правительству Керны, если оно само об этом нас попросит, наше государство уже сможет оказать посильную военную помощь, — подтвердил Фабриций.

— Да, я понял, вам нужно, чтобы всё это выглядело законно в глазах всех прочих государств и народов. Разумеется, мы всё так и сделаем, — подтвердил финик, — Сперва мы свергнем тирана и возьмём власть, затем мы выгоним из города всех черномазых дикарей кроме примкнувших к нам, а когда изгнанные снова подступят к Керне вместе со своими совсем дикими соплеменниками, мы попросим вас о военной помощи против них. С вами мы их легко разобьём и сможем уже без помех вычищать по частям уже и примазавшееся к нашему делу черномазое отребье, которое нам больше не будет нужно. Вот только мало наших. Я слыхал, что Карфаген переполнен беглецами от нумидийских дикарей. Нельзя ли их к нам, да побольше? Всё-таки эти черномазые слишком неуправляемы.

— А смысл? — хмыкнул я, — Сам подумай, Махарбал, если их будет меньше, чем ваших здешних, много ли вам будет от них помощи? А если их будет больше, захотят ли они вам подчиняться? Ты для кого Керной овладеть хочешь, для себя или для них?

— Тоже верно, — доморощенный ррывалюционер заметно поскучнел, — Если наши соплеменники из Карфагена будут прибывать в город, который уже наш, то это одно дело, а если город ещё не наш и будет взят больше их руками, чем нашими — тогда это, конечно, совсем другое дело получается.

— Этого нам ещё только не хватало! — фыркнула его супружница, — У себя пусть в своём Карфагене командуют, если их там кто-то станет слушать, а у нас найдётся кому и без них! Власть в Керне — для старожилов Керны, а не для всяких там понаехавших!

— Именно это я и хотел сказать, — заверил её финик, — Нельзя же равнять в самом деле приезжих, не знающих местной жизни, с уроженцами Керны. Пусть они и ханаанцы, а не какие-нибудь там мавры…

— Чем тебе не угодили мавры?! — тут же взвилась мулатка, отец которой был не фиником, а офиникиевшим мавром.

— Я говорю о дикарях, а не о наших, говорящих на нашем языке, чтущих наших богов и живущих по нашим обычаям, — уточнил её супружник, — Наши мавры — какие они мавры? Давно уже наши, и разве сравнишь с ними дикарей?

— А что ты там говорил насчёт наших поселенцев? — ухмыльнулся Фабриций.

— Так я ведь сказал, почтеннейший, что вашим испанцам мы будем только рады. Это же совсем другое дело. Они ведь у вас народ-войско? Я видел их тренировку — это как раз то, что нам нужно. Нам именно военных поселенцев вокруг города и не хватает, чтобы не зависеть ни в чём от окрестных дикарей. Такие люди, которые и обрабатывают землю, и служат в войске — это же опора государства. Кто же таких людей в правах утесняет?

— Карфагеняне, например, — подсказал я ему, — Местных ливийцев, из которых и в войско людей набирали. А в испанской Бетике — турдетан. Из-за этого Ливийскую войну схлопотали после первой войны с Римом, Испанию потеряли во вторую войну, а теперь от нумидийцев страдают, теряя земли вокруг города и задыхаясь от тесноты и безработицы в нём самом. Иначе разве рвались бы они оттуда на выезд? Мы лучших девок на выданье из Карфагена вывозим, и от желающих отбоя нет, и мы ещё не всех берём. А кто им виноват? Сами же и обозлили ливийцев за время господства над ними.

— Мы такой ошибки не повторим, почтеннейший. Ваши испанцы будут иметь у нас равные права с нашими старожилами, а кто породнится с ними и переймёт наш язык, обычаи и богов, сможет и выдвинуться в большие люди наравне с нашими. И карфагенян мы тоже будем больше вокруг города расселять, чем в нём самом, а служить будут вместе с вашими, чтобы и воинами становились такими же, как и ваши испанцы. И не быть им с нами ровней, пока не станут не хуже ваших на деле, а не на бахвальстве своими предками. Мы хотим, чтобы наш народ тоже стал таким же, как и ваш, и мы приложим для этого все усилия. С таким войском не будут нам страшны никакие черномазые. Какие они воины? Да, храбры и отчаянны в первом натиске, но если он не удаётся, то куда девается вся их храбрость? Лучники скверные, пращники и вовсе никакие — разве равняться им с вашими? Хорошо мечут дротики, этого у них не отнять, но что эти их дротики вашей стене щитов, и что их натиск вашей щетине копий? Жаль, что нет у нас такого войска, как ваше!

В общем, амбиции у этой парочки из Керны явно зашкаливают. Авантюристы, да такие, что пробы негде ставить. Если их идеал не вытекает из реальности, тем хуже для реальности — ага, самые натуральные ррывалюционеры, млять, доморощенные, вот власть только возьмём, а там уж всё вырулим, как нам надо. Того, что завербованных для своей ррывалюционной массовки черномазых собираются использовать как пушечное мясо для захвата власти, а затем кинуть, опёршись на наших, даже не скрывают. Рассчитывают ли они всерьёз потом точно так же кинуть уже наших, создав им противовес из карфагенских иммигрантов, хрен их знает, но такой замысел был бы вполне в их духе. А если этот фокус у них и не выйдет, вряд ли их это сильно расстроит — не столь уж и существенны для них подобные мелкие детали. Им власти хочется, и ради неё они готовы на всё. Давно уже не так-то легко нас чем-то удивить, но с этой парочки мы всё-же слегка прихренели. После их ухода даже Фабриций выкурил с нами сигариллу, что водилось за ним крайне редко.

— Ты говорил, Максим, что у чёрных людей далеко на юге поведение ещё более обезьянье, чем у финикийцев, — припомнил босс, раздавливая бычок сигариллы в морской раковине, служившей нам пепельницей, — Каковы же тогда они, если таковы — вот эти?

— В среднем, Фабриций, — напомнил я ему, — И среди африканских черномазых есть такие, которые своим поведением больше похожи на приличных людей, чем большая часть жителей Лужи. Но их очень мало. Из кернских, кажется, четверо уже на Горгадах.

— Пятеро. Ещё одного приняли этим летом, — ага, сведения босса поновее наших.

— То-то и оно — один ведь хрен единицы. Не думаю, чтобы в самой Керне таких осталось намного больше. А основная масса — да, в среднем пообезьянистее фиников или каких-нибудь других людей из Лужи. Или, что то же самое по смыслу, финики в среднем не так обезьянисты, как африканские черномазые. Даже карфагеняне обезьянисты всё-же не до такой степени, — мы рассмеялись все втроём.

— В самом деле, откуда-то ведь берутся там эти девчонки, которых привозят не так уж и мало лет сюда, а они в Карфагене всё не кончаются, — согласился Фабриций, — В общей массе тамошнего простонародья их сходу и не увидишь, но по привезённым к нам видно, что попадаются там и такие.

— Так ведь и город же какой? Разве сравнишь с ним Керну? Ну и Масиниссе ещё отдельная благодарность за пополнение Карфагена всё новыми и новыми беженцами. За счёт них там ещё есть из кого выбирать. А из Керны наши уже, считай, повытаскали всех подходящих — если и осталась ещё какая-то горстка, то разве только случайно.

— А в основном, значит, там теперь остались такие, как эти Махарбал и Тала?

— Ну, не в основном. Таких обезьян, хоть в вольер нашего зверинца их сажай, хвала богам, тоже не большинство. Большинство — средние между теми и этими и могут вести себя по обстоятельствам то так, то эдак. Какие у них в авторитете, тем и подражают в поведении. Таких — большинство везде, в том числе и в Керне. А Махарбал с Талой — да, обезьяны, каких и среди черномазых не всякий раз встретишь сходу. Властолюбие — так и прёт из всех щелей. А ещё же и языки подвешены неплохо, а как толпа простофиль может повестись на самую бредовую демагогию, ты и сам прекрасно помнишь по Карфагену.

— Да я, собственно, как раз с карфагенскими демагогами их и сравниваю. В той захолустной Керне народ ведь ещё проще? Вот если объяснить им в Керне эту вашу науку про приличных людей и обезьян, они поймут?

— Не замечать и не чувствовать разницы они, конечно, не могут. И черномазых они ненавидят не за то, что черномазые, а за то, что дикари и обезьяны. Но чувствовать и замечать — это одно, а знать и понимать — совсем другое. Наверное, объяснить им можно, если и не с первого раза, так с пятого, но какой смысл? Там же есть кому всё переврать и сбить их с панталыку. Вот представь себе, объясним мы это, допустим, Махарбалу. Так ведь он же первым и переврёт суть в угоду своей демагогии. Приличными людьми себя со своими сторонниками объявит, а обезьянами — всех черномазых огульно и противников своей проповеди среди фиников и мулатов. Разве не то же самое у любого демагога, если разобраться и вникнуть? Своим приписываются лучшие человеческие качества, чужакам и оппонентам — обезьяньи, которыми и обосновывается противостояние. И Махарбал таким же манером подменит породу расой и приверженностью к своему единственно верному учению, и среднеобезьянистая массовка, которой оно будет льстить, с удовольствием ему поверит и поведётся. Это же легче, чем разбираться и понимать. Черномазые раздражают их, и они поведутся на любое учение, доказывающее их превосходство и проповедующее избавление от этих дикарей.

— Особенно, если сделать это их же руками, потом обманув, — хмыкнул босс, — И нас ведь с вами наверняка надеется потом обмануть точно так же. Разве для того он рвётся к власти над Керной, чтобы делить её потом с кем-то? Я сам финикиец по матери, а Ларит на три четверти финикиянка, и Карфаген — родной город, но после таких, как Махарбал, я начинаю понимать даже нумидийцев Масиниссы. Помните, сколько вы объясняли мне, а я долго не понимал, почему нельзя брать из Карфагена всех желающих? А ведь показали бы вы мне тогда вот таких, как эти — понял бы вас тогда сразу же.

— Так где же нам тогда было взять для тебя настолько уникального бабуина? — и мы снова рассмеялись все втроём.

— Ну так и что вы мне теперь посоветуете? Стоит ли нам с вами оказывать этой обезьяне помощь в захвате власти над Керной? Откровенно говоря, я бы предпочёл иметь дело с людьми поприличнее и попорядочнее этих. Неужели в Керне таких не осталось?

— Вообще-то для такого дела именно такая сволочь и нужна, — заметил Васькин, — Порядочный человек разве сделает то, чего мы хотим от них? На превращение родного города в рассадник бандитизма только такой патологически властолюбивый авантюрист и пойдёт. Помочь ему деньгами, выпивкой и рогатками для его бандитов смысл есть. Я бы и отравленными боеприпасами ему помог. Яд тапробанских веддов, которым они отравляют свои стрелы, нам давно известен, а сырьё для него нетрудно раздобыть и в Африке. Пули им отравить, и бандитам этого прохвоста не обязательно даже в убойное место попадать — кровотечения будет достаточно, чтобы противник скопытился. Много таких боеприпасов не дадим — яд редкий и дорогой, привозится издалека, нужен и нам самим, сколько можем, столько и даём, так что пусть расходует поэкономнее. Свою мафию в Керне он, пожалуй, сможет создать, а с ней — поставить город на уши. Убьёт суффета, вызовет грызню из-за власти среди его окружения, в суматохе и сам захватить её попробует. Если повезёт, то и захватит, но вряд ли удержит. Зачем нам спешить с военной интервенцией? Если власть в конечном итоге достанется, как я просчитываю, нынешнему начальнику туземной стражи суффета, который будет удерживать её только силой, не имея на неё законных прав, какой нам ещё будет нужен законный повод для завоевания Керны?

— А успеем? — забеспокоился Фабриций, — Там и Агадир ближе, и мавры. А если мы увязнем в операции на Островах Блаженных, будет ли нам тогда кого послать в Керну своевременно, пока её не хапнули другие?

— Ну так мы ведь и помогать будем Махарбалу с таким расчётом, чтобы в Керне всё шло по графику, и он не смог преподнести нам сюрприза, устроив свою революцию не ко времени. Зачем же мы будем форсировать события? Пока мы будем заняты Канарской операцией и колонизацией Пальмы отобранными для неё поселенцами, нам ещё не нужен бандитский хаос в Керне. Нарастающий разгул туземных банд — да, в наших интересах, но не резкий, а постепенный, при сохранении хотя бы номинальной власти суффета в городе и какой-то видимости его контроля над уличной обстановкой. До тех пор, пока он сидит в своём дворце, он — законная власть, и ни у кого нет законного повода для вмешательства в дела Керны. Вот и пусть себе сидит и имитирует полновластное правление, пока у нас не высвободятся войска и не накопится нуждающийся в земле крестьянский контингент. Вот тогда, когда мы будем полностью готовы вмешаться, а другие — нет, мы и усилим помощь сторонникам Махарбала до уровня реальных притязаний на перехват власти. Хаос должен возникнуть в Керне резко и внезапно для всех кроме нас.

— Чтобы не успели вмешаться ни Агадир, ни Тингис, ни Бохуд Мавританский? — босс задумался, — А что, если суффет Керны обратится к ним за помощью заранее? Хотя к маврам не должен бы, ведь это рассорит его с окрестными неграми, а финикийские города чем ему плохи? Тем, что их купцы влезут в кернскую торговлю и потеснят кернских? Так ему не всё ли равно, с кого брать налоги?

— Власть, — пояснил я ему, — Над чужими подданными, за которых заступятся их родные города, у него не будет той полноты власти, как над своими. А власть для обезьян вроде него самоценна и не измеряется никакими деньгами. Ты уже увидел сам, каков этот Махарбал. Нынешний суффет — считай, такой же, только лет двадцать спустя.

— Вдобавок, Керна — государство-маргинал, — напомнил Хренио, — И из-за самой формы правления, которая шокирует все традиционные финикийские города-республики, и из-за опоры этой неправильной кернской власти на негров, а не на финикийцев. Такому правителю не захотят помогать ни граждане Агадира, ни граждане Тингиса.

— А Махарбалу, если он захватит власть? Он же ещё не показал себя на деле как правитель, а проповедовать он будет, как и все подобные демагоги, за всё хорошее против всего плохого. В том числе, естественно, и за возврат традиционных финикийских законов и государственного устройства. Я не удивлюсь, если на обратном пути от нас он посетит и все финикийские города по дороге и попробует договориться о поддержке.

— Именно это он и намеревается сделать, обещая всем после победы революции любые мыслимые и немыслимые блага, — подтвердил наш главный мент и госбезопасник, — Так что ему, конечно, помогли бы охотно. Но тут вопрос в возможностях и сроках. Опора нынешнего суффета — не только городские негры, но и окрестные племена, а это немалая сила, и военная операция потребует серьёзных войск. Разве подготовишь их быстро? Для финикийских городов это месяцы, а если Махарбал захватит власть внезапно, когда у них ещё ничего для его поддержки не готово, разве удержит он свою власть на эти месяцы? А мы разве станем обещать ему немедленную военную помощь? Намекать на возможность — да, и на словах, и вложениями в усиление его банд, но немедленные сроки вмешательства наших войск он нафантазирует сам, без наших прямых обещаний. А успеем ли мы помочь вовремя, чтобы спасти его революционную власть от ополчившихся на неё негров? Это же и для нас тоже не мгновенно, а потребует какого-то времени, — Васкес хитро ухмыльнулся.

— Ему ведь город удерживать, на который соседние черномазые племена войной идут, а какой там порядок, когда он сам же его своей ррывалюцией и снёс на хрен? Банды привыкли хозяйничать на улицах, и твёрдая власть им не нужна, а бывшая чёрная гвардия готовит свой переворот, — разжевал я ситуёвину, — Ему город покинуть нельзя ни на день, а за помощью жену наверняка пошлёт. Эффектная, стерва, этого у неё не отнять, но и ейные прелести не сильно ускорят военную помощь, а черномазые разве станут ждать?

— В общем, Махарбал готовится к своему перевороту где-то через несколько лет — лет пять, а то и больше, и примерно на эти сроки Агадир с Тингисом и рассчитывают в подготовке помощи ему. Мы тоже не обещаем быстрее, но помогаем финансами, крепкой выпивкой и уличным оружием. За ближайшую пару-тройку лет мы проводим операцию на Островах Блаженных и готовимся к операции в Керне. Обычную помощь Махарбалу при этом резко увеличиваем, говорим о скорой готовности к интервенции, но точных сроков нашего десанта ему и его сторонникам не обещаем? — подытожил Фабриций.

— Именно, досточтимый, — подтвердил я, — Как только — так сразу. А если он сам не успеет или не захочет отправить нынешнего суффета к праотцам в слишком ранний по его планам, но своевременный для нас момент, то это сделает какая-то другая бандитская группировка, конкурирующая с ним.

— Это организовать нетрудно, — пояснил Хренио, — Среди этих городских негров найти и подготовить отчаянных радикалов можно и за полгода, а мы начнём их готовить за год до срока, чтобы успеть наверняка. Они сами сделают дело или наша диверсионная группа — не столь важно. Главное — будет на кого свалить, и будет кому воспользоваться неожиданным шансом.

— И вот тогда, досточтимый, в Керне забурлят настоящие африканские страсти. Финикийская заграница оказать Махарбалу военную помощь не готова катастрофически, мы близки к готовности, но тоже не сей секунд, а ему некогда больше ждать — вчера было слишком рано, но завтра будет уже слишком поздно. Такой момент случается только раз в жизни, а какая же властолюбивая обезьяна его упустит? Что он, по себе не знает, каковы они все? Готов, не готов, но брать власть в городе и пытаться удержать её ему придётся. Очаровательная Тала будет носиться повсюду, улещивая и прыгая из постели в постель с африканским пылом направо и налево ко всем, кто в состоянии хоть немного повлиять на ускорение сбора и отправки экспедиционного корпуса, но объективных трудностей даже её очарованию не преодолеть, — мы все рассмеялись, — Мы опоздаем не сильно, но для их ррывалюции катастрофически. Неутешная вдова будет пылать жаждой мести за крах всех своих властолюбивых надежд и за вырезанных черномазыми соплеменников, а праведная месть разве не священна? И как тут не помочь такой пылкой и убедительной красавице в таком святом деле? — и мы снова рассмеялись.

— Это будет уже не спасение финикийского города, а завоевание негритянского, которое все только одобрят — заметил Фабриций, — Соблазнительно, но ведь это слишком близко к Луже. Там же нельзя показывать всё, и какой тогда смысл?

— Миликону хочется заморских владений царства, — напомнил я боссу, — Можно предложить ему. А ещё лучше самостоятельное царство организовать. Миликон-младший ещё есть, которому не светит унаследовать отцовский трон в Оссонобе. Он законный сын коронованного царя, но при этом наш, и чем он будет не царь для испанской Керны? Для отца разве не естественно будет помочь и младшему сыну обзавестись троном, не утесняя при этом старшего? А для нас разве не естественно помочь нашему царю в таком деле? А в правительстве у Миликона Кернского — ба, знакомые все лица!

— Я даже догадываюсь, кто там у него будет всей промышленностью заправлять, — хмыкнул босс, — Но идея здравая, и над ней, конечно, есть смысл подумать…

16. А нам летать охота

— Мама, а зачем пузырь в деревянной клетке? — мелкому Арунтию интересно всё на свете, а то, что не каждый день увидишь — в особенности.

— Чтобы не раздулся и не лопнул, — скормила ему Турия предельно упрощённую для него версию, — Ты же видишь, что он плоский по бокам? Клетка держит их, чтобы они не раздулись и не лопнули.

— А зачем он плоский? — так легко от него хрен отделаешься.

— Чтобы удобнее было с другими пузырями его скрепить, когда их сделают.

— А зачем другие пузыри?

— Чтобы груз побольше могли вместе поднять.

Турия облегчённо перевела дух, когда заполненный водородом отсек-баллонет отсоединили от трубопровода и начали разматывать канат, позволяя ему подняться вверх, насколько позволяла длина каната. На высоте метров тридцать примерно его застопорили, и на этом движуха закончилась, а моя сноха снова подверглась допросу мелкого:

— Мама, а зачем его так подвесили?

— Надо, чтобы висел, — пришёл на помощь супружнице Волний, — Нам же нужно выяснить, сколько он так провисит, пока не сдуется и не спустится вниз?

— Папа, а зачем?

— Чтобы знать, хорошо ли эта оболочка держит лёгкий газ. Если плохо, её нужно будет сделать толще, а если хорошо, тогда можно и другие пузыри для летающего корабля делать такими же. Это называется — испытание.

Я ведь упоминал уже в своё время, что мы нацелились сразу на дирижпомпель жёсткого типа, называемого ещё цеппелином в честь однофамильного усатого графа? А в нём несущий лёгкий газ в отдельных мешках-баллонетах содержится, которые поэтому и делаются в форме плоских сегментов, собранных в эдакую колбасу внутри каркаса, а уже на него натянута внешняя оболочка, обеспечивающая аэродинамику. Жёсткая схема плоха в малом типоразмере, с которого мы начинаем, потому как каркас имеет свой вес, который уменьшает полезную нагрузку, и мягкий пузырь при тех же размерах перевозил бы грузов намного больше, но для нас сейчас важнее технологические заделы на будущий крупный типоразмер, в котором жёсткий цеппелин вне конкуренции.

Поэтому и сделан экспериментальный баллонет сразу в виде плоской таблетки, поэтому и бамбуковый каркас, имитирующий прилегающую часть каркаса дирижпомпеля. Малый, возможно, из бамбука и будет, а не из дюраля — ещё не решили окончательно. Есть соображения и в пользу бамбука — каркас из него получается эластичным, а значит, более терпимым к случайным ударам, которых едва ли удастся избежать. А цеппелин — он ведь требователен к квалификации и опыту лётного экипажа, и на чём прикажете нарабатывать этот драгоценный опыт? Да хрен с ними, с лётными качествами этого экспериментального образца. Пусть он не будет способен пересечь Атлантику, пусть для него будет подвигом на пределе возможностей слетать на соседний остров, пусть он сможет вообще только над этим островом летать, перевозя только собственный экипаж из нескольких человек. Зато мы отработаем конструкцию и технологию уже настоящих дирижпомпелей, а их будущие экипажи не побьются на хрен в процессе своего практического обучения полётам на них.

И зря я, кстати, пугал Фабриция тем, что на оболочку баллонетов понадобится драгоценный китайский шёлк. Когда разобрались в имеющихся шпаргалках, то выяснили, что вовсе он не обязателен. Перкаль реально применялся, то бишь тонкая ХБ-шная ткань. Один хрен прорезинивать что шёлк, что её, потому как тот бодрюш применять, который из коровьего аппендикса — где напастись такую прорву коров, и что делать с остальными их тушами? Это кайзеровские фрицы могли себе позволить такое транжирство со своими десятками миллионов населения и соответствующим коровьим поголовьем, но и им оно не было в кайф. Веймарские фрицы для будущего "Гинденбурга" уже и желатином ткань герметизировать догадались, и когда нацистские уже фрицы его достроили, то оно вполне прокатило. И тоже с перкалем. Оно и нам подошло бы на крайняк, но современную ткань оболочек прорезинивают, и при наличии каучука с Кубы нахрена нам сдалась архаика, на которую сами фрицы шли вовсе не от хорошей жизни? Я ведь упоминал уже, что Волний нашёл местную вест-индскую гевею в двух шагах от Тарквинеи? Так что не будет особых проблем с поставками каучука, а когда вырастут плантации, нас не будет лимитировать и его количество. Тем более, что и шёлк, как оказалось, не нужен. Конечно, других проблем выше крыши, но дорогу, как говорится, осилит идущий.

О совершенстве тех "Гинденбурга" или даже "Графа Цеппелина" межвоенных мы, естественно, можем только мечтать. Когда-нибудь в светлом будущем у наших детей и внуков — хотелось бы надеяться, но уж точно не при нашей жизни. Тут бы выйти хоть на уровень тех военных кайзеровских, доставивших в Первую Мировую очень даже немало головной боли Антанте, а ведь та была примерно на том же уровне технического развития и уж всяко имела что им противопоставить. И то, даже ей пришлось поднапрячься, и лишь ближе к концу войны это стало выглядеть убедительно. А ведь сотня только с небольшим их и была, и разве сравнишь её со многими сотнями аэропланов? Оказалось, что в течение большей части войны — вполне сравнивались. Здесь же, в античном мире, авиации вообще никакой не имеющем, у приличного по качеству и грамотно применяемого дирижпомпеля есть все шансы заделаться вундервафлей. И это даже с учётом того, что не будут они у нас чисто боевыми, а будут полувоенными транспортниками, воздушным аналогом морских парусно-моторных дальнобойщиков. Нечего им противопоставить античному миру, если нашим потомкам придётся воевать с ним. Но в идеале, конечно, ну их на хрен, эти войны, и лучше бы всего, чтобы использовались они у нас в качестве эдаких грузо-пассажирских рейсовых воздушных экспрессов.

Сейчас, конечно, этот проходящий испытания на герметичность баллонет ни на что подобное даже не намекает тем зевакам, которые не в теме. Понимаем мы, понимают господа центурионы со своими супружницами-опционшами, окончившие наш кадетский корпус, понимают юнкера старшего курса, да задействованные в работах работяги. Хотя и они все чисто умозрительно, потому как не люблю я обещать чудеса прогресса и скорыми сроками их прихода обнадёживать, когда ещё только сосёт вымя тот самый конь, который должен будет там поваляться. Никаких имитационных макетов, никаких фанфар, никаких агитахтерских плакатов и речей с трибун — на хрен, на хрен. Знаю по прежней жизни, чем подобное фанфаронство безответственное кончается. Если облажаемся, от чего по нашей жизни зарекаться не следует, так мы ведь ничего массам и не обещали — меньше будет и срамоты, и разочарований. А вот когда сделаем, и оно полетит — никакие громкие речи с фанфарами не дадут и десятой доли того эффекта, который даст этот наглядный полёт. И не будем мы помпу раздувать, а спокойно и деловито разъясним впавшим в прострацию согражданам, что это за хрень, и для чего она нужна.

Тем более, что и выхлопа-то общественно-полезного от действующего макета по сути дела будет ещё ноль целых, хрен десятых. Вот когда взлетит дирижпомпель уже в настоящем типоразмере, пригодном в качестве хотя бы рейсового воздушного автобуса, тогда только и можно будет впервые заикнуться о начале реального воздухоплавания. У того же графа Цеппелина такие примерно дирижпомпели и были к началу войны, и этого технологического задела хватило для будущих кайзеровских воздушных эскадр.

У нас, конечно, такого лихого рывка не выйдет, потому как не кайзеровская же у нас Германия ни разу. Ни населения того, ни ресурсов, ни технического уровня. Но нам такой лихой рывок и не нужен. С кем нам нашими дирижпомпелями меряться? Авиация чистого неба у нас намечается, то бишь такой идеал, о котором тот граф с тем кайзером и мечтать не могли. Тут любой мало-мальски вменяемый летательный аппарат обеспечивает полное и безоговорочное господство в воздухе по причине полнейшего отсутствия какого бы то ни было реального противодействия. Единственная головная боль — над Лужей этой греко-римской палить авиацию нежелательно, а её связь с нашей испанской метрополией и вовсе противопоказано. Это не мы, это всё они, атланты эти заокеанские. Слухи-то ведь до римлян и из далёких стран рано или поздно дойдут, и когда-нибудь их накопится уже достаточно, чтобы не считать их выдумкой, но тут главное — чтобы царство Миликона не имело к этому никакого отношения. Атлантов — ищите и ловите, и если сумеете, покажите и нам, а то нам тоже жутко интересно. Неужто в самом деле летают?

— Мама, а как эта штука висит и не падает? — допытывается пацан дошкольного возраста у мамаши-горожанки явно из обычных колонистов.

— На всё воля богов. Умные и образованные люди знают такие молитвы, что для них боги сделают и невозможное, — та сама в не меньшем ступоре, но надо же и авторитет родительский как-то поддерживать.

— Да нет, мама, там воздух просто легче обычного надули вон из той железяки, — это уже пацан постарше, младшая школота, — И папа говорил, что в эти железяки его не в храмах надувают, а в мастерских. Ведь правда же, почтенный? — рядом стояли несколько центурионов из преподско-инструкторского состава кадетского корпуса, по возрасту явно уже из наших, и пацан обратился к одному из них.

— Ну, раз твой отец говорит, что надувают, значит — надувают, — ответил тот ему с самым серьёзным видом, — Но это дело непростое и получается только у очень опытных мастеровых. Представляешь, сколько нужно учиться и как тренироваться, чтобы надуть в железный баллон не обычный, а вот этот лёгкий воздух? Я вот так не сумею и надую туда только самый обычный, да ещё и мало. Не такая у меня дыхалка, как у них, — его товарищи прыснули в кулаки, а юнкера и вовсе расхохотались.

— Нет, парень, это почтенный Битор шутит, а на самом деле туда не дуть надо, а пердеть, — схохмил ближайший к пацану юнкер, — Надо только перед этим наесться гороху очень хорошего, тогда и воздух будет полегче, и вонизма от него будет поменьше.

— Укруфов, ты давно на губе не сидел? — дурашливо пригрозил центурион.

— А за что, почтенный? — ухмыльнулся тот, — Я разве неправду сказал? Ну да, это абсолютно не водород, ну так и метан ведь у нас разве не был ещё с утра легче воздуха? — его однокурсники грохнули от хохота.

— Вот, как раз за правду и отсидишь. Ты подписку о неразглашении давал? Кто тебе позволил разглашать совершенно секретную информацию гражданским? — хохотали и центурионы, и юнкера, и девки-юнкерши.

— Несправедливо, почтенный, — вступился за однокурсника другой юнкер, — Он же самую главную военную тайну так гражданским и не разгласил. Хрен кто из них куда взлетит на этой пердильной углекислоте с небольшой примесью метана, если этой самой главной тайны не знать, — всё это, естественно, говорилось по-русски.

— И в чём же, по-твоему, состоит самая главная тайна? — заинтересовался Битор.

— Так элементарно же, почтенный — не мы, а девки в баллон пердеть должны.

— Это ещё почему? — вопросила одна из юнкерш, дурашливо уперев руки в боки.

— Так ты же сама прикинь. Мы тяжёлые, а значит, у нас и пердильные газы тоже тяжёлые. Ну сколько там с нас выйдет того метана? — его однокурсники рассмеялись, — А вы лёгкие, у вас и газы должны быть лёгкими — наверняка углекислоты у вас поменьше, а метана побольше, чем у нас, — рассмеялись и центурионы.

— Ну а я, значится, по твоей логике, смесью метана с чистым водородом пердеть должна? — прикололась самая миниатюрная из юнкерш, — Только ты учти, даже если ты и прав, в меня ведь гороху столько не влезет, чтобы напердеть на баллон! — девки от хохота едва лежмя не легли.

— Так тебе-то ведь как раз не нужен баллон, — хмыкнул Битор, — Если у тебя там такие газы, так ты струю зажигалкой подожжёшь и на реактивной тяге улетишь! — и снова всеобщий взрыв хохота.

— Смотри, почтенный, довыступаешься у нас! — самая крупная из девок шутливо сжала кулак, — Вне строя нам на твой чин — тьфу, а сам ты хоть и сильнее любой из нас, мы тебя толпой всё равно замесим! — остальные девки так же дурашливо погрозили кулаками.

— Ага, я испуган. А ну-ка построились!

— В одну шеренгу или в две?

— Да без разницы, лишь бы в строю были, — хохотнул центурион, — А то ведь вне строя с вас в самом деле станется, а убегать от вас мне что-то лень, — и снова центурионы и юнкера смеялись до упаду, — А ты, парень, учись в школе старательно, не прогуливай и не ленись, и тогда ты будешь знать, как всё это делается на самом деле, — напутствовал он пацана уже по-турдетански.

Ближе к вечеру у нас КУКС для преподов и сменившихся со службы на дальних точках — ага, те самые Курсы Усовершенствования Командного Состава. Я ведь упоминал, что сырая у нас вышла основная учебная программа для юнкеров? И опыта ещё должного у нас тогда не наработалось, и время поджимало, потому как требовалось позарез заткнуть катастрофический кадровый затык хоть какими-то более-менее образованными спецами. И конечно, много чего мы в тогдашней спешке нашему молодняку недодали. Теперь вот, зная уже из их реального опыта службы, в чём основные пробелы, восполняем их и общее развитие им подтягиваем. Сегодня, раз уж выпало занятие на день испытаний баллонета — как раз по дирижпомпелям их и просвещаем. Народу не так много, поменьше нынешнего юнкерского потока, но вместе с теми, кто прибыл с мест службы недавно, некоторые и на днях, два первых потока почти в полном составе, да преподов не менее половины.

— Итак, господа центурионы и госпожи опционши, начнём наше занятие, — моё вступление потонуло в хохоте слушателей, — Ну, а что вы хотели? Ребятами и девчатами, как в ваши школьные и юнкерские годы, вас теперь разве назовёшь? Взрослые семейные люди, у многих дети и не один год службы за плечами. Кое-кто уже и повоевал немного.

— Да ладно, досточтимый! — выкрикнули из зала, — Давай уж по-старому! И нам привычнее, и тебе!

— И вообще, это у нас третий курс! — схохмила одна из слушательниц, и весь зал снова расхохотался.

— Хорошо, ребята и девчата, пусть это будет третий курс, — я рассмеялся вместе с ними, — Итак, как вы уже знаете, летательные аппараты являются воздушным аналогом морских судов и предназначены для путешествий по воздуху. По принципу своего полёта они делятся на аппараты тяжелее воздуха или самолёты и аппараты легче воздуха, они же — дирижабли. И тем, и другим для горизонтального полёта нужны моторы, работающие на горючем, но если самолёт и подъёмную силу может создать только в движении с не такой уж и маленькой скоростью, ниже которой ему в воздухе не удержаться, то для дирижабля его подъёмная сила обеспечивается заполняющим его оболочку лёгким газом. Дирижабль за счёт этого может вообще заглушить все свои моторы и дрейфовать по ветру, но от этого он, в отличие от самолёта, на землю не упадёт, если не повреждены его газовые мешки. В нашем с вами случае несущим газом является водород. Он горюч и пожароопасен, а при некоторых условиях, как вы знаете, и взрывоопасен, что, естественно, радовать нас с вами не может, но зато он легче всех других газов, и его в природе много. Не в чистом виде, а в химических соединениях, но одно их них занимает две трети поверхности нашего шарика. А при электролизе водных солевых растворов, например, чистый водород выделяется на одном из электродов. И в наших с вами реальных условиях для наших дирижаблей у нас с вами нет реальной альтернативы водороду.

— А чем это обусловлено, досточтимый? — спросил один из слушателей, — Ведь есть же еще и гелий, и метан. Разве они не легче воздуха?

— Да, оба этих газа тоже легче воздуха. Метан — примерно вдвое. Его можно и на нефтяных месторождениях получать как попутный газ, и на болотах, и в биореакторах. Он есть и в подземных месторождениях, и когда-нибудь мы дорастём до его добычи из них. И опасность его не так велика, как водорода, и летучесть не превышает летучести воздуха, и утечки газа сквозь герметичную оболочку практически исключены, но вот подъёмная сила слишком мала. А у нас и возможности не настолько совершенны, чтобы суметь построить метановый дирижабль, который поднимет в воздух и понесёт хотя бы сам себя. Это такие размеры, которых нам не осилить. Поэтому метан для нас реально неприменим. Вот гелий был бы идеальным вариантом, будь его в природе много, и добывайся он так же легко, как добывается водород. Ведь это же инертный газ, с которым не страшны никакие пожары, и это гарантирует безопасность. Но во-первых, гелий редок и труднодобываем даже в более развитом мире, чем наш с вами. В том нашем между двумя Мировыми войнами его могли получать в товарных количествах только Североамериканские Соединённые Штаты. Они имели единственное месторождение, годное для разработки по тогдашним технологиям. И хотя после тех войн технологии улучшились, и стали доступны другие месторождения, а дирижабли давно уже никто не рассматривал как боевую авиацию, которой нужно много, дороговизна и нехватка гелия всегда оставалась одной из главных проблем дирижаблей. В последние годы перед нашим попаданием в этот мир вопросы о возрождении дирижаблей поднимались, но речь шла уже не о гелии, который кончался, а о флегматизации водорода другими газами для снижения опасности его использования. Другого пути нет и для нас.

— А насколько велика опасность водородного дирижабля? — спросила опционша из бывшего второго потока.

— Смотря в каких условиях использовать, ребята и девчата. Дирижаблестроение достигло своего пика, как вам уже нетрудно догадаться, у кайзеровских фрицев в Первую Мировую войну, когда они использовались в качестве тяжёлых бомбардировщиков. Было построено около сотни жёстких дирижаблей Цеппелина, из которых сорок были потеряны непосредственно от повреждений в бою, тринадцать сгорели в эллингах, в том числе и от бомбёжек, семь штук уничтожены собственными экипажами при вынужденной посадке на территории противника. Четырнадцать погибли от шторма, четыре — от удара молнии. Это явно вылеты в нелётную погоду, которые в мирное время вряд ли состоялись бы, но война есть война — есть боевая задача, оправдывающая риск. Так что их тоже по справедливости следовало бы отнести пусть и не к боевым, но всё равно к военным потерям. А от случаев, не связанных с военной спецификой, погибло восемь. Самолёты тогда бились десятками.

— А остальные, досточтимый? — спросила другая слушательница.

— Около полутора десятков честно выработали свой лётный ресурс и разобраны по причине технического износа. Часть — уже у победителей, которым они были переданы после той войны в счёт наложенных на Германию репараций. При этом я бы отметил, что не все победители использовали эти трофеи грамотно и умело. Останься они у фрицев, так наверное, прослужили бы дольше. А по названным вам цифрам вы можете и сами судить о том, каковы были бы пропорции потерь, если бы не война и потери на ней. Другое дело, что их и строилось бы тогда значительно меньше. Всё-таки это очень большая, сложная и дорогая штука. До войны грузопассажирские авиаперевозки внутри Германии выполняли несколько штук. Но тут надо понимать, что не случись той войны, неизбежно возникла бы необходимость и в международном авиасообщении, в том числе и трансокеанском. В ходе войны, кстати, рассматривался вопрос и о налётах вполне штатных военных цеппелинов через Атлантику на Штаты после их вступления в войну, и отказались от этой затеи из-за невозможности взять в настолько дальний рейс оправдывающую его бомбовую нагрузку. В самой же принципиальной способности цеппелинов слетать из Германии в Америку и вернуться обратно без посадки и дозаправки у кайзеровских вояк сомнений не было. Так что после войны к вопросу об уже мирных полётах дирижаблей через океан вернулись, и эта задача была успешно решена.

— Это уже на флегматизированном водороде? — спросил центурион из преподов.

— Нет, флегматизация водорода — это уже поздние разработки, когда стало ясно, что гелия на новый бум дирижаблестроения уж точно не хватит. Кайзеровские же фрицы, как и веймарские после них, честно рисковали на чистом и взрывоопасном водороде, и их опыт безопасных полётов между мировыми войнами показателен поэтому вдвойне. "Граф Цеппелин" постройки двадцатых годов совершил несколько успешных полётов в Штаты и обратно, затем кругосветный облёт шарика — с посадками и дозаправками, конечно, ну так впервые же в истории, а потом осуществлял регулярные грузопассажирские рейсы между Европой и Бразилией. На самолётах аналогичное регулярное сообщение через Атлантику было налажено только после Второй Мировой войны. И если бы не военная гонка между войнами, которая подстегнула развитие самолётов, дирижабли ещё долго оставались бы вне конкуренции в качестве грузопассажирских авиалайнеров. Катастрофа "Гинденбурга" не дала бы такого эффекта сама по себе, если бы весь мир не готовился к новой большой войне, на которой дирижабли уже не могли противостоять новым военным самолётам. О причинах этой катастрофы прорабатывался целый ряд версий, в том числе и взрыва мины с часовым механизмом — случилось это уже при нацистах, которым было кому и насолить при случае. Потом эта версия старательно опровергалась победителями, но другие версии о статическом электричестве, легковоспламеняющейся краске на оболочке и неполадках в ходе полёта ничуть не убедительнее версии о террористическом акте. Но так или иначе, возгорание и пожар были внезапными и быстрыми, а из почти сотни человек пассажиров и экипажа на борту погибло тридцать пять человек. Дело было при заходе на посадку, и более половины спаслось. Заметьте, ребята и девчата, это всё на том же чистом водороде. Будь он флегматизированным — вполне возможно, что спастись успели бы, если и не все, то почти все. А перед тем, как долетаться, "Гинденбург" тоже успел совершить несколько десятков вполне удачных грузопассажирских перелётов, в том числе и через Атлантику.

— Но от пожаров флегматизация водорода, как я понял, всё равно не спасает? — спросил тот же центурион.

— Химию не обманешь, и полностью с горючестью водорода ничего поделать не удастся. Но флегматизация многократно снижает вероятность возгорания водорода, как и скорость распространения пожара. Взрыв флегматизированного газа исключён, а пожар не настолько быстрый, чтобы не оставить командиру экипажа времени на принятие решения о спасательных мерах и на их осуществление. Абсолютная безопасность в воздухе едва ли достижима в принципе, и это неизбежная расплата за быстроту перемещений на большие расстояния, но вероятность катастрофы невелика, а риск погибнуть в ней и того меньше. В то же время пассажирские самолёты в нашем мире падали и бились регулярно, и редко кто после такой катастрофы оставался в живых. Да, опасность есть всегда, но в целом по статистике невоенных катастроф получается, что полёты на дирижаблях безопаснее, чем на самолётах. А у нас с вами и альтернативы им реальной нет, поскольку таких самолётов, которые способны посоперничать с дирижаблями в дальности перелётов, нам долго ещё не осилить. Наши мотодельтапланы вы видели, а многие уже и полетали, но это игрушка, из которой вряд ли удастся выжать что-то большее. Фанерно-матерчатая этажерка вроде тех, которые и противостояли кайзеровским цеппелинам, нам в принципе доступна, но и на ней не полетаешь через океаны. Поэтому для нас остаются только дирижабли.

— То есть, досточтимый, мы пока дотягиваемся только до уровня самого начала воздушного транспорта? — уточнил ещё один из слушателей.

— И даже до него с большим трудом, — подтвердил я, — Конечно, и в том нашем мире всё начиналось с энтузиастов-частников с их не столь уж и большими ресурсами, так что на их фоне, да ещё и с учётом их опыта, который они нарабатывали сами, мы имеем не самые худшие условия старта, но вот с разбегом будут проблемы. Там успешные частники получили поддержку государств, о ресурсах которых мы можем только мечтать. Так лихо мы не разгонимся, и тех из вас, кто преподаёт или будет преподавать детворе в школах, я бы попросил не обнадёживать мелюзгу обещаниями скорых чудес с покорением воздуха. Не так быстро у нас пойдёт это дело и не так массово, и даже этот старт без тех наработок предшественников, за которые им большое спасибо, был бы для нас невозможен.

— Будет всего две или три штуки? — разочарованно спросила слушательница как раз из числа припаханных к учительству в школе, — Что же тогда детям рассказывать?

— Не надо обнадёживать раньше времени. Можно сказать детворе, что мы ведём работы, которые когда-нибудь в будущем позволят не всем, даже не большинству, а очень немногим и нечасто путешествовать по воздуху. Зачем мы будем обещать людям больше, чем можем сделать? Давайте лучше пообещаем меньше, а сделаем больше. Сейчас у нас идут испытания водородного баллонета для малого дирижабля на газопроницаемость его оболочки. Если скорость утечки водорода через неё окажется приемлемой, мы запустим его в серию уже на весь нужный для малого дирижабля комплект. Этот малый дирижабль ещё не будет серийным, да и лётными показателями блистать не будет — не те размеры для такой конструкции. Но зато именно её, когда она будет доведена до ума, можно будет уже масштабировать до оптимального для неё типоразмера, и вот тогда только и пойдёт у нас нормальный образец, достойный уже не единичного, а серийного выпуска. Малой серией, конечно, поскольку большой нам не потянуть, но побольше, чем пара-тройка.

— Значит, надеяться хоть в будущем на быстрые полёты на службу и в отпуска всё-таки можно? — оживилась слушательница.

— Не в ближайшие годы и уж точно не всем сразу, но в принципе — да, можно.

— Из-за нехватки ресурсов?

— Да, прежде всего из-за этого. Производство хлопковой пряжи и ткани из неё мы механизируем, но мало самого хлопка, мало алюминия и мало каучука. Эксперименты и серийное производство — это же разные масштабы и разные потребности.

— У кайзеровской Германии был уже синтетический каучук или натуральный из колоний? — поинтересовался один из центурионов.

— Синтетический каучук уже был, но ещё не тот, который стал потом достойной заменой натуральному. У них был очень дорогой и очень плохой по качеству, так что для прорезинивания газовых оболочек он не годился. Фрицы применяли для этого бодрюш — это плёнка такая из коровьего аппендикса. Оболочка с бодрюшем получалась и полегче, и погерметичнее для водорода, чем из прорезиненной ткани, но для его сбора в нужном для дирижаблей количестве фрицам пришлось централизованно собирать коровьи аппендиксы со всех своих скотобоен. Такое возможно только с их организованностью, дисциплиной и логистикой. Нам до этого далеко, да и где взять столько коров для забоя разом? А если бы и нашлись, куда потом девать такую прорву говядины, которую нашему населению всю и не слопать? Тем более, что у нас вообще-то солнечная активность уменьшается, и климат холодает, и пускай уж лучше наши коровы пасутся и насыщают атмосферу парниковыми газами, — слушатели рассмеялись, — На "Гинденбурге" веймарские фрицы применяли уже желатин, который тяжелее и ничем не лучше резиновой пропитки, а впоследствии хоть и отказались от дирижаблей, аэростаты использовать продолжали, и на них прорезиненная ткань оказалась вполне применимой. Мы исходим из этого более позднего опыта.

— А в той войне, досточтимый, кайзеровским дирижаблям противостояли только эти ранние несовершенные самолёты? — спросил центурион-препод.

— Да, в воздухе — только они. Но до появления зажигательных пуль их пулемёты были малоэффективны. Жёсткий цеппелин за счёт размещения его несущего газа в многих отдельных баллонетах не так-то легко завалить, а не худших пулемётов и стрелков из них на нём больше, так что обычно с него успевали сбить тот самолёт раньше, чем он наделает в дирижабле слишком много дырок. Надёжно было только залететь сверху и сбросить на него малые бомбы, но это редко кому удавалось. Скорость-то набора высоты у тогдашних самолётов была небольшой, а у дирижабля и потолок выше. А с земли по ним стреляли из обычных полевых пушек, поставленных на зенитные приспособления. Били шрапнелью, и случаи сбития дирижаблей в принципе были, но чаще эта шрапнель при падении обратно поражала своих. Так что на начальном этапе войны цеппелины были малоуязвимы.

— А у греков ведь с римлянами нет и этого?

— Ну, на задранные вверх баллисты вам даже авиабомбы не нужны — вы их, если просто проигнорировать их вам будет скучно, забросаете с недосягаемой для них высоты и ручными гранатами, — слушатели рассмеялись, — Если найдётся какой-нибудь отчаянный летун на планере системы Дедала, вы собьёте его даже из ваших табельных револьверов, а парореактивный беспилотник Архита Тарентского неуправляем и летит, куда вздумается ему самому. Помните же испытания наших новоделов на первом курсе? А в типоразмере, пригодном для пилотирования, лично я подобную конструкцию представляю себе с очень большим трудом, — слушатели лежмя легли от хохота.

Этот означенный Архит Тарентский был современником Платона и даже водил с ним дружбу, на досуге философствовал и сам, а по совместительству подрабатывал иной раз стратегом Тарента. Хрен его знает, ради чего он этим голубем своим парореактивным заморочился, но факт остаётся фактом — первый в мире прототип ракетного перехватчика в виде малоразмерной и неуправляемой авиамодели античным грекам в принципе давно известен. Первые потоки юнкеров мы с ним на первом курсе знакомили, но уже включен и в школьную программу для мелюзги. А чего его секретить, собственно говоря?

Когда согласовывали этот вопрос с Юлькой, так она ещё припомнила, что этот Архит, который Тарентский, вообще считается основателем механики как философского направления. Ему же, вроде бы, приписывали и изобретение самых ранних метательных военных машин, но по этому вопросу дискутируют и сами греки. А вот беспилотник этот парореактивный — однозначно его. Аглея даже вычитала у кого-то, будто бы и Архимеда на его идею паровой пушки натолкнул этот архитовский голубь, и хотя у греков это тоже вопрос дискуссионный, я склонен согласиться с её источником. Обычно изобретают не с нуля, а совершенствуя и приспосабливая под другое применение что-то уже известное, а связи Сиракуз с Тарентом — давние. Вроде бы, тот Архит и самого Платона из кутузки в Сиракузах вызволял, когда его Дионисий Старший за что-то арестовал и посадил. Ну, нам хрен с ними обоими, нам техническая суть важнее. Беспилотник тот архитовский греки до пилотируемого перехватчика уж точно хрен доведут. Зенитная модификация той паровой архимедовской пушки, раз уж в александрийском Мусейоне она давно известна, выглядит реалистичнее, но при заряжании с дула её скорострельность под большим вопросом, а без неё хрен ли это за зенитка? Ну, натолкнёт она в свою очередь Герона Александрийского на его парореактивный ротор, так хрен ли им от него толку? Так и останется игрушкой. И уж точно не повлияет на это изучение нашей школотой этой архитовской парореактивной птички даже в метрополии. Это вполне себе античная разработка, и так известная в Луже всем, кому интересна. Мало ли, какой блажью страдают эти испанские чудаки, приобщая свою мелюзгу больше к механике, чем к высоким искусствам? Так или иначе, это работает на эллинизацию их варварской культуры, а разве не эллинистическую культуру прививает окружающим варварам и Рим? Что тут может прийтись не по вкусу цивилизаторам?

— А на Востоке ведь тоже ничего серьёзного нет?

— Если и есть, то примерно того же уровня, что и у греков. Что-то может быть и пошире внедрено. Китайский арбалет может быть распространён и в большем количестве, чем греческий гастрафет, но вряд ли намного мощнее его. Могут применяться воздушные шары с нагретым воздухом или большие воздушные змеи, но единично в целях разведки. Мы до Китая не добрались, и в каком там всё это состоянии сейчас, не знаем, но позднее всё это там отметится, так что в принципе может уже и быть. Могут знать уже и порох, но хуже нашего, как и в Индии, и едва ли он применяется у них в военном деле. Скорее, тоже для праздничных фейерверков. Любят они там это дело. Додуматься в принципе могут, но их ракеты будут ничем не лучше тех, которыми вы баловались ещё в школе. Ну, побольше разве только размером, но точно так же летящие туда, куда им больше хочется самим. По коннице хунну ими шмалять для расшугивания их лошадей смысл ещё какой-то есть, а по точечной цели для её поражения — абсолютно никакого. Катапульты на Востоке известны, но они примитивнее греческих — это аналог онагра, только с грузом вместо закрученных канатов. Её уменьшенную модель вы изучали на втором курсе, а настоящая оправдывает себя только в очень крупном типоразмере. Зенитный вариант, сами понимаете, исключён.

— То есть, реален там только обстрел из луков?

— В Китае возможны композитные деревянно-роговые луки и, как я уже сказал, арбалеты, но их там наверняка мало. В Индии есть стальные луки, но тоже мало, основная масса стреляет из бамбуковых. Так что массовый длинный лук индийского или кельтского типа наиболее вероятен — дальнобойный, но неприцельный. Высоты в пару сотен метров достаточно, чтобы не опасаться серьёзного ущерба от обстрела, а с трёх сотен дирижабль может его вообще игнорировать. В то же время, длинный лук — оружие залповое, так что это не отдельные стрелки, а целые подразделения в не очень плотном, но всё-таки строю. Авиабомбу на такую цель потратить меня бы жаба задавила, но пару гранат и пулемётных очередей, если решите, что надо поучить их хорошим манерам — в самый раз.

— Далековато получается, досточтимый, — заметил другой центурион, — Метров триста по вертикали, да по горизонтали вряд ли меньше — это уже четыреста с лишним по диагонали. Для нашей стрелковой девятки это уже далековато.

— У нас уже разработан и производится малой серией крупнокалиберный патрон для нового крепостного ружья, испытывается опытный образец самого ружья, а на стадии разработки чертежей — крупнокалиберный пулемёт под этот же патрон. Дирижабль, сами понимаете, несколько посложнее этих машинок, — слушатели рассмеялись, — Вооружение для него подоспеет явно раньше, чем он сам.

— А для каких целей тогда есть смысл таскать авиабомбы?

— Ну, это если хорошим манерам нужно поучить не рядовых хулиганов, а очень больших и важных. Вот допустим, пожалуются командованию нашей воздушной эскадры наши мореманы на нехорошее поведение какого-нибудь там индо-малайского раджи или китайского ванна. Исполнителей ведь ему рядовых сколько ни прореживай, у него народу там полно, и азиатские бабы ещё нарожают. А вот если по столице его отбомбиться, да не одним дирижаблем, а сразу всей эскадрой, да не по массовой застройке, а по его личному дворцу, да по особнякам его придворных жополизов, да ещё не один налёт ему устроить, а пару-тройку — вот это будет уже наглядный и доходчивый урок хороших манер даже для такого местечкового пупа земли. А то привык тут, понимаешь, что может вытворять всё, что левой пятке вздумалось, и управы на него никакой, — слушатели снова рассмеялись.

— Для бармалеевских царьков хорошая острастка, — заценил володин Александр, как раз вернувшийся с Цейлона по замене, — А то у них там их столицы не на побережье, а в глубине суши, и морским десантом к ним туда не наведаешься. Оштрафуешь их только погромленным и разграбленным портом, но сами они в безопасности отсидятся, а убытки потом новыми поборами восполнят. А вот если с воздуха их бомбами повоспитывать в их столицах — это раз и навсегда всю глубину своей неправоты осознают.

— Абсолютно верно, — подтвердил я, — Для восточного деспота власть и престиж власти важнее и богатства, и благополучия подданных, на которых ему вообще наплевать. Неприятно какое-то время жить похуже, чем привык, пока вновь не содрал с подданных достаточно для достойной его величия жизни, но обгадится он с перепугу только в случае реальной угрозы ему самому. Особенно, если его противник при этом не рискует вообще ничем — это же не просто угроза, а ещё и унижение на глазах у подданных. Наш морской десант южноаравийский царёк отразит, не считаясь с потерями, а нам и небольшие потери нежелательны, и он об этом знает и страшно гордится этим как своим преимуществом. А воздушный налёт, способный смешать его со всем его дворцом в однородную массу, да ещё и абсолютно безнаказанно — это уже совсем другой эффект. Ни от войска никакого ему толку, ни от крепостных стен, ни от расстояния, недосягаемого для морского десанта. Такие уроки не забываются. Проучи таким манером одного, и тогда появление в небе над столицей одного единственного дирижабля, не сбросившего ни единой бомбы, а просто сделавшего над ней круг и молча улетевшего обратно, любой из них безошибочно поймёт как тонкий и пока ещё дружеский намёк на его не подобающее достойному и уважаемому человеку поведение. А если он сам не допетрит, в чём неправ, так придворные выяснят и доложат ему на следующий же день всё, что надо, и чего не надо.

— Но это ведь, досточтимый, только военное применение, — заметила та же самая слушательница, — А ты говорил ещё про рейсовые грузопассажирские полёты.

— Естественно, ребята и девчата. О военном применении речь зашла в контексте главной опасности для дирижаблей по опыту Первой Мировой войны того нашего мира. У нас она по сравнению с ним смехотворно мала, и применительно к воздушным судам наш принцип будет точно такой же, как и к парусно-моторным морским. Это у нас не военный корабль, а хорошо вооружённое на всякий случай грузопассажирское транспортное судно. При необходимости может выполнять и военные задачи, и его вооружения для них вполне достаточно, но основная его работа — рейсовые перевозки людей и грузов между нашими колониями. Таким же точно в этом смысле мы замышляем и наш серийный дирижабль. И на разведку слетает, когда понадобится, и отбомбиться слетает по обнаглевшей обезьяне, если придётся, и экстренный груз на дальнюю точку доставит или проведёт спасательную операцию там, куда никакому морскому судну не поспеть вовремя, но это всё внештатно, по особой ситуации, а штатной работой для него станут регулярные грузопассажирские рейсы на большие расстояния. Тот же самый "Гинденбург", например, рейс из Германии в Штаты совершал в благоприятных условиях за двое суток. В один конец, естественно. У цеппелина военного времени, менее совершенного, на это ушло бы, допустим, три дня, но у тогдашних морских судов на такой же трансатлантический рейс уходила неделя. Мы не рассчитываем на совершенство уровня кайзеровских цеппелинов, пусть будет три дня или даже четыре, но наши морские суда преодолевают этот путь за добрый месяц, и никому из вас не нужно объяснять, каково это. О регулярности я и вовсе молчу. Ну да, каждый год, и это у нас считается вполне регулярными рейсами за неимением лучшего. Но хочется ведь немного другой регулярности и других скоростей? — слушатели невесело рассмеялись.

— Сами-то ладно, но с мелким ребёнком — это что-то с чем-то! — заметила Турия.

— А то ещё и не с одним! — добавила кайсаровская Фильтата.

— Точно! — загалдела добрая половина баб, — С детьми плыть — умаешься!

— Да, вы абсолютно правы, — поддержал я всплеск их эмоций, — Но к сожалению, как не можем мы позволить себе чисто военных кораблей, так не можем и пассажирских, заточенных под удобства путешествия почти как дома. Не потянем мы ни тех, ни этих. А судно-универсал, сами понимаете, всегда будет и плохим воякой, и плохим перевозчиком людей. Примерно такими же в этом смысле будут и дирижабли — об удобствах как дома на них тоже нечего и мечтать. Они будут лучшими, надеюсь, чем на наших нынешних судах, но худшими, чем на морских судах светлого будущего. Физику не обманешь, сами же это понимаете, и меньшая грузоподъёмность — это неизбежно и меньшие удобства пассажира. Выигрыш дирижабля в другом — в многократно меньшем времени путешествия. Терпеть неудобства на нём придётся не недели, как на морском судне, а дни.

— Так это же совсем другое дело, досточтимый! — снова загалдели бабы.

— А какой вид с высоты! — добавил Ганнибалёныш.

— И это тоже верно, ребята и девчата. Те из вас, кто успел и на мотодельтаплане полетать, уже понимают разницу между зрелищем с палубы судна или пусть даже с мачты и с высоты в добрую сотню метров. И земля выглядит совсем иначе, и океан. А дирижабль поднимется ещё выше, для него и пара-тройка километров не предел. Мы сейчас ломаем головы не только над прорезиненной тканью для оболочек водородных баллонетов, но и над прозрачной плёнкой. И для теплиц нужна, и для окон летательных аппаратов. Там же вес надо экономить, а стекло тяжёлое, сволочь, да ещё и бьётся. Так вот, я вам уже заранее гарантирую, что в воздушном рейсе главной проблемой для вас будет не развлечь ребёнка, чтобы он не скучал, а оторвать его от окна, чтобы уложить спать, — зал рассмеялся, — Ради такого зрелища он у вас и тесноту каюты вытерпит, и спартанскую обстановку в ней.

— А зачем там вообще закрывать чем-то окна, досточтимый? — не поняла одна из слушательниц, — Разве не достаточно фальшборта и решётки, чтобы не вывалиться?

— На большой высоте холодно, — пояснил я ей, — В горах зимой и ночью бывает холоднее, чем на берегу моря не только оттого, что над сушей воздух холоднее, чем над морем, но и из-за высоты. Пересечь океан за считанные дни — это, конечно, входит в наши планы, но мёрзнуть-то при этом зачем? Или, допустим, птица какая-нибудь сдуру влетит — с неё ведь станется при её птичьих мозгах. Так это для пассажиров развлечение, которым делать в полёте нечего, а для лётного экипажа это беспокойство, отвлекающее от сложной и ответственной работы, в которой ошибка весьма чревата. Если дирижабль не упадёт при отказе мотора, как упал бы самолёт, это не значит, что его экипаж может расслабиться и считать чаек за бортом. Тем более — гоняться за проникшей на борт, покуда она дырку не проклевала в чём-нибудь не том. Любой полёт сложен и опасен, и чем меньше происходит нештатных случаев, тем лучше для всех его участников.

— Ну, от одной-то несчастной чайки, наверное, больших бед не будет? — спросил ейный супружник.

— Так ведь смотря от какой. И мелкая-то, если в темячко клюнет, так клюнутому мало вряд ли покажется, — слушатели рассмеялись, — А если альбатрос или фрегат? Дырку в баллонете вряд ли проклюют, до него ещё добраться надо, но внешнюю оболочку могут повредить запросто, а это же не только аэродинамика, это и защита тех же баллонетов. От перегрева, например, не говоря уже о прямых солнечных лучах, которых резина не любит.

— С одной маленькой дыркой дирижабль ведь не упадёт?

— Он и со многими не упадёт. У тех же фрицев при налёте на Лондон зенитная шрапнель понаделала дырок в четырёх штуках, так они преодолели пролив и пытались до Германии дотянуть. Дотянуть не дотянули, сели на вынужденную во Франции, тоже для них враждебной, и конечно, попали в плен, но хотя бы уцелели. Цеппелин — штука очень живучая, если опасность пожара исключить. Но одно дело вынужденная на твёрдой земле, а другое — посреди океана. Есть же всё-таки разница? Ну, от обледенения оболочки ещё страдали и теряли машины, но это для нашей климатической зоны малоактуально.

— А говорят ещё, будто бы у вас тут полёты жуков ещё изучают. С дирижаблями как-то связано или аппарат в виде жука — это отдельно?

— Ну, не аппарат в виде жука, да и вообще о летательном аппарате говорить ещё слишком рано, поскольку исследования только в самой начальной стадии. Но — да, полёт крупных жуков тоже представляет для нас интерес, и мы изучаем его механизм. В нашем мире считалось, что элементарная аэродинамика крупному и массивному жуку летать не позволяет, и поскольку он об этом не в курсе и всё-таки летает, должны быть и какие-то тонкости, позволяющие ему обойти этот запрет. Это характерно для всех крупных жуков, и если мы разберёмся в тонкостях их способности летать, это может дать нам ещё один принцип перемещений в воздухе, а возможно, когда-нибудь в светлом будущем, и целый класс летательных аппаратов, использующих этот принцип.

— Антигравитация?

— Не в строгом узком смысле. Вряд ли мы найдём у жуков механизм разворота или хотя бы экранирования силы тяжести. Но в широком смысле, если антигравитацией мы обзовём любую преодолевающую её подъёмную силу, не известную нам ранее, тогда — да, условно можно говорить о возможном наличии какой-то антигравитационной силы и у крупных жуков. В их случае это, возможно, электростатическое взаимодействие их поля с полем земли и с атмосферным электричеством. Но кроме того, отдельный интерес для нас представляют те виды крупных жуков, самцы которых имеют большие и увесистые для их размеров наросты в передней части тела, которые должны бы влиять, но то ли не влияют, то ли почти не влияют на их баланс в полёте. Например, тот же известный нам жук-олень, у самца которого и сама башка многократно массивнее и наверняка тяжелее, чем у самки, и эти его гипертрофированные челюсти, которые мы и называем рогами. По сравнению с самкой это весьма немалый лишний вес.

— Так ведь самец же крупнее и сильнее самки. Что ему этот лишний вес?

— Это пока он не взлетел, и у него под лапами есть жёсткая опора. Но в полёте не на что опереться, и много ли ему толку от его силы? И по идее, лишняя тяжесть спереди должна работать на его опрокидывание вперёд. Можно было бы предположить, что сама его поза в полёте, почти вертикальная, нужна для компенсации этого опрокидывающего момента, если бы в точно такой же почти вертикальной позе не летала и самка. Ей-то что такой позой компенсировать? Но ведь факты-то — налицо. Получается ведь что? Хоть есть на башке жука эти увесистые для него наросты, хоть их нет, поза его полёта одинаковая, а значит, и баланс в полёте одинаковый. А как такое может быть с точки зрения привычной нам с вами физики? И разве не логично предположить, что есть какие-то неизвестные нам тонкости, которые полностью или по большей части компенсируют самцу жука этот вес, а значит, и опрокидывающий момент? Возможно, это и тот же механизм, обеспечивающий жуку полёт в целом, но в башке самца реализованный немного иначе, и тогда мы имеем две его разновидности, на которых изучать эффект будет легче, чем на одной. Но вполне возможно, что это и отдельный эффект, с общим эффектом полёта не связанный, и тогда у нас есть ещё одно направление для перспективных исследований. С этой точки зрения для нас жук-олень и подобные ему жуки представляют особый интерес.

— Если это окажется отдельный эффект, он будет чем-то лучше общего для всех жуков? Ну, в смысле использования для летательных аппаратов.

— Об этом говорить ещё слишком рано. Только будущее покажет, правы мы или нет. Возможно, это вообще пустышка, а возможно, эффект и выявится, и нам даже удастся использовать его для чего-то, но не удастся для полётов. Пока всё это покрыто мраком.

— Это я понял, досточтимый. Но как-то ведь ты представляешь себе идеальный вариант, который, если он окажется верен, даст новый принцип полёта?

— Ну, если пофантазировать, то в хитиновых стенках башки и рогов жука-оленя — естественно, речь о самце — могут оказаться микропоры какой-то особо хитрой формы, которые дают какую-то подъёмную силу сами по себе при их расположении так, как они расположены во время полёта жука. Эдакий эффект геометрической формы. По аналогии с собирающей линзой, например. Она же не создаёт того тепла, которым мы поджигаем с её помощью что-нибудь, способное гореть, но фокусирует в точку халявное для нас тепло солнечных лучей за счёт своей геометрической формы. Может статься, какой-то силовой эффект проявится у полостей какой-то неизвестной нам формы. Если мы найдём такую у жука, исследуем её свойства и сумеем её воспроизвести доступными нам технологиями, то что мы тогда получим? Халявную силу. Её может и не хватить для отрыва аппарата от земли, но хватить для вращения лопастей ротора, и тогда мы получим на этом принципе привод наземного халявного электрогенератора, не требующий ни топлива, ни водяного колеса, ни ветряка. Или, допустим, силовые панели, которые при их повороте дадут тягу вперёд для лёгкой тележки или велосипеда, а развёрнутые вверх, никуда его не тянут, а только компенсируют часть его веса.

— А если хватит и на отрыв от земли?

— Дайте боги, чтобы нам настолько повезло. Тогда это был бы самый идеальный вариант. Если панель с такими полостями будет способна поднять в воздух саму себя, их же можно будет наделать много и собрать из них подъёмнве блоки, аналогичные газовым баллонетам дирижабля, но не требующие ни газа, ни герметичности. А другие панели на поворотных лопастях обеспечат движение и управление в полёте. Аналог дирижабля, но на другом принципе, имеющий все его достоинства, но избавленный от его недостатков…

17. Кельты

— Постоянная фактория у гадесских Митонидов там только одна, досточтимый — Иктис, — доложил вернувшийся из плавания в Британию мой бывший вольноотпущенник, а ныне весьма преуспевающий лузитанский купец Минур, — Она не на большой земле, а на Касситеридах, которых всего десять. Иктис — на самом большом из них. Ну, в прилив это остров, в отлив — полуостров, и олово бритты привозят туда с большой земли на телегах в отлив. На самих же Касситеридах своего олова нет, всё оно привозное, а в Иктисе только торгуют им. Большая земля на самом деле тоже не так уж и велика, а узкий полуостров. И это самый юго-западный край Британии, которая весьма велика, но оловом богат именно этот узкий полуостров. Олово бритты привозят в Иктис готовое, уже в слитках, но о руде я тоже разузнал. Вблизи от Касситерид она чистая, из неё бритты и выплавляют товарное олово, если не хватает самородного, а вот восточнее есть месторождения, в которых много вот этого другого чёрного камня — забыл, как вы его называете…

— Вольфрамит?

— Точно, досточтимый, вольфрамит. Тамошние бритты знают, что от него вред оловянной руде, поэтому руду перебирают и весь этот вольфрамит от неё отделяют, какой обнаружат, и его у них за долгие годы скопились немалые кучи. Когда я добрался до них, они набрали мне его на полный груз судна, запросив с меня за него такие гроши, что о них и говорить смешно. Никто ещё до меня не покупал у них этот бросовый камень, так что за работу только с меня и взяли. Вдобавок, ещё и отношения с ними хорошие наладил. Даже в Иктисе приказчик Митонидов удивился, как мне это удалось. Он ведь, когда рассказал о плохой руде, предупредил и о свирепости тамошних жителей. Те, которые на полуострове рядом с Иктисом живут — они давно с финикийцами торгуют, уже многие поколения, а вот там, восточнее их, уже другое племя живёт, и вот насчёт него приказчик предупредил, что они уже свирепы, как и все остальные бритты. Не знаю, в чём там дело, выглядят они и в самом деле воинственнее, но но через местного переводчика я с ними договорился легко. Сперва сердитые были при виде судна, но как только поняли, что я не финикиец, сразу с ними нормальный разговор пошёл. Может, не поладили когда-то очень давно их предки с финикийцами, может, обиды какие были, я решил с расспросами пока не спешить — а мало ли что, вдруг это болезненная для них тема?

— Молодец, соображаешь, — одобрил я, — Финикийцы — умелые торгаши, и в этом тебе с ними не тягаться, но им не хватает такта, и вот на этом как раз их можно обскакать.

— Да я, собственно, так и подумал, досточтимый. Я ведь не ссориться приплыл с дикарями, а честно поторговать. Они и олово своё мне продали с удовольствием, а на этот вольфрамит следующим рейсом — рады были покупателю без памяти. Топтались по нему, не знали, куда его девать, чтобы в руду его попадало поменьше, а тут вдруг, оказывается, этот отброс кому-то интересен, и на нём ещё и заработать что-то выходит. В общем, дело с ними иметь можно, а что воинственные дикари, так ведь кельты же. Кто же их не знает?

— Тоже верно. Кто хорошо знает каких-то одних, тот более-менее неплохо знает их всех. Ну, наши здешние кельтики не в счёт, они давно уже одно название, что кельты, а вот галлеки и астуры на севере, с которыми ты торгуешь — эти же настоящие?

— Эти — да, досточтимый, самые натуральные кельты.

— А кантабры?

— До них я не добирался, торговцев их только видел, но по их виду и по слухам — такие же. Племена, конечно, разные, и какие-то мелкие отличия должны быть наверняка, но в основном один и тот же народ. Таковы же и венеты на северо-западном полуострове Галлии, на который и держится курс, если нужно пересечь Васконское море быстрее, а за ним уже и юго-запад Британии с Касситеридами. Тамошние думноны — тоже такие же. На языке наших галлеков с ними общаться уже трудно, поэтому нужен местный или хотя бы венетский переводчик.

— Уже такая разница в языках?

— Так ведь смотря для кого, досточтимый. Мы, лузитаны, легко понимаем друг друга с кельтиберами. Ты неплохо понимаешь и говоришь по-лузитански, понимаешь нас, а мы тебя, но наш язык — не родной для тебя, и с кельтиберами тебе труднее объясниться по-лузитански, чем лузитану. С кельтскими народами я в таком же положении. Сам легко объяснюсь с галлеком или астуром, труднее, но тоже неплохо с кантабром, а вот с венетом уже трудно — галлек понял бы, допустим, три четверти и легко догадался бы об остальном, а я понимаю половину, и в остальном что-то уже приходится переспрашивать. Думнона и вовсе только с пятого на десятое пойму, если он будет говорить быстро, как со своими. А галлек или астур наверняка поняли бы не меньше половины, а в медленной речи — те же три четверти. Поэтому мне удобнее получается найти в Иктисе владеющего финикийским местного думнона и говорить с его соплеменниками через него.

— А восточнее, где ты вольфрамит нашёл, уже другое племя?

— Ну, вождь у них уже другой, и с финикийцами его люди не ладят, а так — тоже такие же думноны. Они весь полуостров населяют, как мне объяснили. Ещё восточнее тех тоже вождь уже другой, но тоже ещё думноны. Дугал, вождь Тамариса, с которым я начал торговать, считает себя главным вождём всех думнонов и уверяет, что его предки владели всем их полуостровом, но я не знаю, насколько этому можно верить. Дани ему два других вождя никакой не платят и никаких указаний от него не спрашивают. Мне кажется, что на деле эти три вождя никак друг от друга не зависят, а иногда, мне говорили, даже и воюют меж собой. Какая уж тут зависимость? Но против соседей дуротригов, которые живут ещё восточнее, выступают все вместе, и вот тогда — да, этот Дугал, говорят, возглавляет общее войско всех думнонов. Хотя, зная наших галлеков и общие кельтские обычаи, я почему-то сильно сомневаюсь, чтобы два других вождя так уж беспрекословно слушались его и на войне. Мне кажется, больше делают вид почтения по какой-то старой традиции племени, чем чтут на самом деле. Наши лузитанские вожди низовий Тага больше Ликута уважают, чем эти кельтские своих главных вождей. У дуротригов тоже, говорят, есть свой главный вождь, я не запомнил его имя, но на деле их там тоже несколько, и я сомневаюсь, чтобы у главного была настоящая власть над остальными.

— А в прошлом у его предков могла быть? — спросил я купца, — Должно же быть какое-то обоснование его притязаний на главенство, признаваемое в принципе племенем?

— В прошлом — возможно, досточтимый, — ответил Минур, — Есть какая-то старая традиция, по которой у каждого племени какой-то из вождей главный по праву главенства в племени его предков. Но чтобы так уж прямо власть с правом приказывать в любом деле и обязанностью всех без споров повиноваться любому приказу? Такого нет ни у лузитан, ни у кельтиберов, ни у кельтов. Есть личный авторитет, и если он велик, то и влияние на соплеменников велико, а если нет — ну, в показном почтении потомку великих вождей не откажут, это не по традиции, но на деле считаться с ним будут мало.

— Но в случае войны с другим племенем всё-же объединят свои общие силы под его хотя бы формальным предводительством?

— Ну да, другого-то ведь нет, авторитет предков которого признавался бы всеми. Решения предлагать, естественно, найдётся кому, но принимает их совет вождей, а среди них этот как бы главный, и командование осуществляется как бы от его имени. И против общего для всего племени врага он — как бы царь, возглавляющий единое как бы царство.

— Так, а где примерно граница этого как бы царства думнонов с как бы царством дуротригов? — я развернул перед ним поданную Серёгой карту, — Тот финикийский Иктис, насколько я понял, на островке вот в этом заливчике? — я показал ему пальцем юг самого кончика Корнуэлла.

— Да, береговая линия очень похожа на карту приказчика Митонидов, которую я у него видел, но перерисовать её мне не дали, — оживился купец, — Больше Касситеридам и негде быть. Тогда, если я правильно понял сказанное мне думнонами, восточный край их земель граничит с землями дуротригов где-то вот здесь, — он показал пальцем самое узкое место в основании Корнуэлла, — Весь вот этот полуостров, как я понял. Дуротриги раньше занимали ещё больше земель на востоке и граничили с регненсами, но не так давно между ними вклинились какие-то белги и потеснили и тех, и этих, а к северу от них поселились и какие-то атребаты, которые то ли союзники этих белгов, то ли вообще часть их племени.

— Белги, значит? — переспросил геолог, и мы с ним переглянулись.

— И ты сказал, вклинились? — добавил я, — То есть, они там не местные, а пришли откуда-то и отвоевали у местных племён часть их земель?

— В Тамарисе я повстречался с купцом белгов. Насколько могу судить по нему, тоже кельты, но какие-то другие. И если я понял правильно, то белги с атребатами вообще не бритты, а галлы с материка, и в Косматой Галлии где-то напротив Британии живут их соплеменники. Но конечно, никакого соподчинения между ними нет. Общаются, дружат и поддерживают друг друга против других племён, но в остальном сами по себе. Но слыхал я немного, и о границах их земель не спрашивайте меня — не покажу даже примерно.

— Ладно, это пока-что не столь важно, — заметил Серёга, — Ты покажи нам лучше, где примерно этот Тамарис, в котором как бы царствует этот как бы царь Дугал.

— Это примерно вот здесь, — палец Минура уткнулся в окрестности современного Плимута, и мы с геологом снова многозначительно переглянулись, — Оловянных рудников больше, и они богаче тех, которые вблизи Иктиса, но руда во многих сильно загрязнена, и её нужно перебирать.

— Вольфрамитом загрязнена?

— Да, в основном им. Думноны жалуются, что если крупные кристаллы отобрать легко, то поиск небольших и очистка руды от них — одно сплошное мучение. А если это не сделать, то слишком мало олова выплавляется из загрязнённой этим вольфрамитом руды. Хорошо было, говорят, пока хватало самородного олова — собирали тогда только его и не мучились с перебиранием руды. Но оно повыбрано ещё предками, и теперь его не хватает, а металл нужен всем. Те же белги как раз за оловом в Тамарис и приплывают. Наверное, от них оно и попадает в Косматую Галлию, через которую идёт в Массилию. Откуда-то с востока белги привозят и янтарь, который продают финикийцам в Иктисе, но самих их на восток не пропускают, и их купец предупредил меня, чтобы и я тоже не вздумал сунуться туда — его соплеменникам очень не нравятся чужаки на их торговых путях, а в море всякое случиться может — и суда без вести пропадают, и караваны судов, если их навигаторы или владельцы не хотят прислушаться к доброму совету знающих людей. Финикийцы в своё время обожглись на этом и больше теперь сами на восток не суются. В общем, я его намёк понял, да и что я, сам не понимаю, что прибыльная торговля бесхозной не бывает? Я и на бериллах с оловом и этим вольфрамитом зарабатываю достаточно, чтобы и вся моя семья жила припеваючи, и никто из моих людей не бедствовал, и да благословят за это боги вас и досточтимого Фабриция, открвышего для нас путь в те богатые края. Я уже договорился с Дугалом и о фактории — откуплю развалины старой финикийской и отстрою её для себя.

Я ведь упоминал уже о том, что Фабриций продавливал гадесских Митонидов на допуск и наших торгашей к северной торговле с условием, что их товары не потекут ни в Гадес, ни в Лужу, дабы не нарушать монополии Митонидов на олово и прочие северные ништяки? Первоначально об испанской Минии речь шла, где тоже олово добывается и тем вольфрамитом его руда загрязнена, а Минур у меня там бериллы астурийские промышлял некондиционные для моей бериллиевой бронзы. Вот, заодно я его тогда и на вольфрамит нацелил. Потом Фабриций и на допуск к олову Митонидов продавил, а Минур у меня как раз приподняться финансово успел достаточно, чтобы сам хорошо вложиться в новое дело мог и вести его с нами на паях. А после нескольких его рейсов в Минию, когда Митониды убедились, что люди Тарквиниев не жульничают и договорённость соблюдают, решился вопрос и с допуском к британским Касситеридам. В широком смысле, то бишь имеются в виду и Британские острова, и север Косматой Галлии, и прочие страны того направления, куда наши добраться сумеют. И естественно, с условием, что как наши допускаются в их фактории, так и ихние люди в наши. Не иначе, как решили, что наши там быканут и пути у местных отожмут, а они на хвоста нашим сядут и тоже пролезут туда, куда их до сих пор никто не пускал. Фабриций уверял, что конкретно о янтаре не говорилось ни слова, и тут я ему охотно верю. Некоторые вещи настолько сами собой разумеются, что о них и не надо говорить прямо. Ну так оно и к лучшему, потому как чего не сказано, того и не обещано. А входит ли в наши планы прорубание окна на Балтику — это ведь ещё большой вопрос.

Гимилькон ли карфагенский открыл впервые те британские Касситериды или и без него гадесские финики давно их знали — это смотря кого об этом спросим, карфагенян или гадесцев. Но это было триста с лишним лет назад, потому как сплавал тот Гимилькон на север примерно в одно время с тем Ганноном, который сплавал на юг. Открыл ли он и Ирландию заодно, обследовал ли север Галлии и сплавал ли в сторону Балтики, история умалчивает, но зато Пифей Массилийский, сплававший в те места во времена Филиппыча, как и положено греке, не похвастаться своим путешествием не мог. Спорно, что за страну он обозвал Туле, но его плавание вокруг Британии реконструируется вполне достоверно, и посрамил бы грека фиников, если бы не одна маленькая закавыка. Как он вообще из Лужи через Гибралтар в ту Атлантику выбрался, если пролив был ещё со времён тех Ганнона с Гимильконом блокирован не пущающим чужаков в океан карфагенским флотом? Прямо так и сплавал как бы невзначай на греческом судне и с греческим экипажем? А потом так же точно как бы невзначай и вернулся? Нет, ну случаются иногда и такие чудеса, но ведь не два же раза подряд! Так что плавал он за тот Гибралтар, скорее всего, на финикийском судне и с финикийским же экипажем. Может, за офиникиевшего греку себя выдать сумел, а может, и официальную экскурсию финики ему устроили, дабы знали греки, как то олово и тот янтарь достаются. Да, на месте-то недорого, ну так поди ещё доберись до того места!

Продвинулись ли сами финики во все эти пифеевские закоулки ещё во времена того Гимилькона, а то и до него, история умалчивает. Но вот то, что скандинавские лодки, шнекеры, драккары и кнорры — ага, суда викингов, если проще и на пальцах — разительно архаичную финикийскую гаулу напоминают, знатоками старинных судов замечено было давно. А из этого логично вытекала гипотеза, что если и не в Балтике, то в Северном море у скандинавских берегов финикийские гаулы должны были отметиться. Да и по логике-то вещей если вдуматься не предвзято, то что выходит? Вдоль испанского берега пройти на север, Бискайский залив преодолеть, который и для современных морских судов подарок ещё тот, затем от Бретани добраться до Корнуэлла с его оловом — и на этом остановиться? Хрен с ним, с янтарём, который на вес золота в Луже ценится? Это, честное буржуинское, надо совсем уж фиников не знать, чтобы в подобной умеренности запросов их облыжно заподозрить! Двое бородатых чему учили? Что за триста процентов прибыли буржуй на что угодно пойдёт. А тут, если удачно до той смолы окаменевшей добраться, да загрузить той смолой трюм гаулы, сколько увезёт, так можно и не триста процентов от вложенного заработать, если ещё и вернёшься удачно, а и пятьсот, и всю тыщу. И чтобы минимум за пару столетий, да ни один финик и не попробовал? Как честный буржуин — не верю, хоть убейте. Это у меня есть возможность заработать в те же примерно сроки не меньше, но без такого риска, и я могу выбирать, а у них такого выбора не было.

Что до опасности — ну да, сейчас-то тамошние дикари, конечно, как-то решили вопрос с военно-морским обеспечением своей спекулянтско-посреднической монополии. Когда такие барыши на кону, уж всяко расстараешься. Из описания у Цезаря Того Самого тех же венетских боевых кораблей вытекает достаточно серьёзный по античным меркам флот, и едва ли такой был у одних только южнобретонских венетов. Тем более едва ли он появился у кельтов лишь незадолго до завоевания Цезарем той Косматой Галлии. Скорее всего, есть уже и сейчас. Возможно, в меньшем количестве, ну так это дело наживное и от реальных потребностей пляшет. Хватает вождю племенного объединения на его военные нужды десятка боевых кораблей, он этим десятком и ограничится, а если нужна сотня, так будет строить и сотню. Понятно, что сразу не потянет, но он будет очень стараться, и он там разве один такой? А прототипом вполне могли и те же финикийские суда послужить, даже если и не было никакого своего. Хрен даже знает, кто у кого больше собезьянничал. Возможно, сперва кельты у фиников конструкцию ихней гаулы, а потом гадесские финики у них жёсткий набор с металлическим крепежом. Так или иначе, есть теперь у кельтов чем блокировать для чужаков самые прибыльные из своих торговых маршрутов.

Но вообще-то традиционное кельтское судно — лёгкая кожаная ладья вроде того "Святого Брендана", который реконструировал Тим Северин. Ну, попримитивнее, потому как то уже раннесредневековое судно реконструировалось, двухмачтовое, явно у римлян имперских немало перенявшее, а сейчас у них наверняка одномаятовая архаика, но корпус — уже тот, кожаная обшивка на плетёном из прутьев каркасе, держащая океанскую волну за счёт своей эластичности. Такое судно легче любого деревянного, а обводы ему любые можно придать, они от формы каркаса зависят, так что вполне может такого типа корыто быть и весьма быстроходным. При обтекаемых обводах типа скандинавского драккара и достаточном числе гребцов хрен его догонишь и хрен от него уйдёшь. Для набегов или патрулирования — то, что доктор прописал.

Но наш реальный мир несовершенен, и кроме достоинств у любой технической приблуды есть и недостатки. Нередко — вытекающие из её достоинств на правах обратной стороны медали. Есть такие, естественно, и у кожаного кельтского курраха. У античного боевого корабля первый и самоочевидный приём — это протаранить противника, и хотя у торговой финикийской гаулы нет окованного бронзой ростра, на тот куррах тот ростр и не нужен — форштевнем промнёт ему борт на хрен, если тот вовремя с дороги не уберётся. И вот как тут прикажете блокировать для каравана финикийских гаул Датские проливы хотя бы, если финики вознамерятся сплавать за янтарём в Балтику, а у хозяев маршрута только вот эти кожаные куррахи? Борт у них ниже, что затрудняет абордаж, а таранить куррахом ту гадесскую гаулу — ну, безумству храбрых поём мы славу, как говорится. Есть у кельтов такие отморозки, для которых главный смысл жизни в посмертной славе, и для таких этот героический самоубийственный таран куррахом гаулы с последующей самоубийственной попыткой абордажа — прямая дорога и в ихний кельтский рай, и в героический эпос живых соплеменников. В том числе и тех, у кого цели в жизни несколько иные.

Судя по описанному Цезарем флоту венетов, кельты урок усвоили и выводы из него сделали. Но на всё нужно время, и хотя финики любят секретничать, я нисколько не удивлюсь, если выяснится, что прорывались они и в Балтику, пока кельты и германцы не обзавелись собственными сопоставимыми по прочности и размерам плавсредствами. Ещё оставались, конечно, туманы, мели и рифы, но разве мало всего этого и вдоль бискайского побережья? И что, остановило это фиников? При таких барышах любые потери считаются приемлемыми. Вот когда и флот у местных стал не хуже, тогда и кончилась финикийская лафа. Карфаген осилил бы, но ему было не до того, а Гадес не сдюжил. Теперь вот нашим лбом преграду проломить размечтались, но мы ведь ещё поглядим, нужно ли это нам. Ага, с учётом того, что один хрен римляне на те берега выйдут и свои порядки на них наведут.

Тут ведь разве в Цезаре Том Самом дело? Да хоть Цезарь, хоть Хренезарь, хоть Звиздезарь, без разницы. От этого только сроки зависят. Тех же кельтиберов испанских те римляне отчего завоёвывать будут, хоть сами они тем римлянам и на хрен не нужны? Для контроля, потому как нет другого способа покончить раз и навсегда с их набегами на юг. Точно такая же хрень и с Косматой Галлией. Не далее, как сотню с небольшим лет назад кельты вторгались в обескровленные войнами диадохов Македонию и Грецию, захватив в конечном итоге кусок Малой Азии, лет сорок назад поучаствовали во вторжении Циклопа в Италию, а последнюю попытку поселиться в районе Аквилеи предприняли меньше, чем десять лет назад. Хватает там горячих голов, и стоит им в очередной раз размножиться и убедиться, что тесновато им стало в родной Галлии, как обязательно найдётся деятельный бузотёр с навязчивой сверхценной идеей тряхнуть воинственной стариной и переплюнуть прославленных предшественников. А заодно землёй для поселения разжиться где-нибудь в тёплых краях с высоким прибавочным продуктом. И пока не оккупируешь их страну и не пресечёшь этим саму возможность затеять очередную военную авантюру, сами они не угомонятся. Таковы лузитаны с веттонами, таковы кельтиберы, таковы же и кельты.

Строго говоря, и кимвры с тевтонами, которые нарисуются и наведут шухер лет через семьдесят — номинально только германцы, но массовка у них под конец будет всё та же кельтская, которой они обрастут по дороге в Косматой Галлии, так что и их злостное хулиганство по справедливости тоже на кельтский счёт записывать следует. И терпение у римлян уже и тогда будет на исходе, и если бы не Союзническая и Гражданские войны в самой Италии, наверняка нашлось бы кому заняться Косматой Галлией и до Цезаря Того Самого. А где наведут свой порядок римские легионы, туда понабегут следом за халявой и римские торгаши. А с ними, когда влезут, разве быканёшь, если Античная Мировая война в планы не входит? Ну так и нахрена же мы будем тогда для римских купцов каштаны из огня таскать? Своими лбами пущай тогда и прошибают окно в Балтику, если осилят. Нам что, больше их надо? У нас копал вест-индский ископаемый ничем того янтаря не хуже, а на Гаити ещё и голубой янтарь водится, который на балтийских берегах хрен найдёщь, и если нам балтийский вдруг понадобится, то каким будет его обменный курс к голубому гаитянскому? Какой запросим, такой и будет. Ну так и ради чего тогда быковать и палить свои военные возможности в Ла-Манше и Северном море? Если они нас вынудят, быкуя не по справедливости сами, это будет другое дело, ну так это же и масштабы будут другие — точечные, скажем так. Одному утерявшему берега вождю или разбойничьему главнюку всю глубину его неправоты наглядно продемонстрируешь, так остальные призадумаются и выводы для себя правильные сделают. Кому охота в очередь за премией Дарвина?

Нам ведь, собственно, что на севере нужно? Янтарь этот балтийский — уж точно не тот товар, который тоннами требуется, а килограммы мы всегда найдём на что сменять. Меха эти северные? Они только у северных же дикарей пока популярны, а греко-римская Лужа дышит к ним ровно и подсядет на них только в процессе варваризации при Поздней Империи. Восток вообще от Византии моду на них переймёт. То бишь на ближайшие века не актуальны для нас северные соболя с горностаями и всеми прочими песцами. Бивень моржовый, он же — рыбий зуб? Он и в том нашем реале ценился только как альтернатива малодоступной слоновой кости, и спрос на него в Европе резко сдулся после Крестовых походов, когда на рынки снова хлынула слоновая кость. Но у античного мира доступ к ней есть, и кому нужен контрафакт при наличии брендового оригинала? По зимним морозам и по берёзам я как-то не ностальгирую, а если даже вдруг и заностальгирую на старости лет по чёрному ржаному хлебу, так того ржаного зерна и у лузитан сопредельных к северу от нас достаточно, и на пшеничное они его нам сменяют с превеликим удовольствием. Моим детям с внуками такая блажь тем более в башку не придёт — их родина на юге Испании. И нахрена им, а исходя из их интересов, и мне самому, сдалась та Балтика? Не был бы мне с ними интересен и пресловутый Туманный Альбион, если бы не его олово и вольфрам.

— На берег в той Британии не везде ещё и высадишься, досточтимый, — заметил Минур, — Берега в основном скалистые и обрывистые. Пляжи-то есть, но не везде найдутся удобные для подъёма наверх пологие тропы. Те, которые есть — все наперечёт, и на любой из них даже небольшой отряд задержит целое войско.

— Ага, знаменитые аглицкие меловые скалы, — подтвердил Серёга, — Тропы есть, иначе как бы спускались к морю рыбаки, но большинство из них узкие и крутые, колонна тяжёлой пехоты строем хрен взберётся, а пригодных мало, рядом обязательно город или крупное поселение, так что все они под присмотром, и под надёжную охрану их бриттам взять недолго. Забаррикадируют тропу в самом узком месте, да и сверху ещё обстрел, так что до подхода подкреплений они на баррикаде уж всяко продержатся. У нас-то, конечно, артиллерия, но с судна не везде достанешь, а на берегу не везде подкатишь.

— И это в любом случае не прямо сходу, — добавил я, — Сносим мы, допустим, их баррикаду из трёхдюймовки, сшибаем заслон, так авангард же только поднимется наверх узкой колонной, усталый и запыхавшийся от подъема, а там его уже ждёт готовое к бою войско, которое хрен даст ему развернуться в боевой порядок, а атакует сразу же башку колонны. И подкрепления к ней могут поступать только по этой же узкой тропе, усталые и запыхавшиеся от подъёма в кольчугах и с тяжёлыми щитами, а к ним — отовсюду и полное сил. С пулемётами если только, ну так это же место надо заранее знать, где их там можно будет выкатить и разместить, чтобы под их прикрытием накопиться и развернуться.

— Дугал так и объяснял мне, досточтимый, — подтвердил лузитан, — Белги и к ним сунуться пытались, но заняли только гавань, а наверх пробиться и закрепиться не смогли.

— А нам это и не нужно, Минур, — хмыкнул я, — Дугал же и так продаёт тебе свои олово и вольфрамит по сходной цене, и если меня устраивает твоя цена на них, почему его цена не устроит тебя? Олово ты и в Иктисе купишь, если он цену на него вздумает задрать выше, чем в Иктисе, а вольфрамит ему кроме тебя продать вообще больше некому. Ну так и в его ли интересах обижать тебя? А если соседи обидят его, и ему понадобится помощь от нас, кто кроме тебя походатайствует о ней для него?

— Такая помощь возможна?

— По пустякам мы вмешиваться в дрязги между бриттами не станем. Какое нам до них дело? Но если, допустим, у тебя сложатся уж очень хорошие деловые отношения с этим Дугалом, а без нашей помощи ему не выстоять против соседей и не удержать своего Тамариса, то почему бы и не поддержать его? Помогать ему нагибать и завоёвывать всех прочих бриттов мы не будем, если не увидим для этого достаточно веских причин, это он сам пускай напрягается, если окажется в силах, и без этого ему не кушается и не спится, а оборонительный союз, направленный на защиту его Тамариса от посторонних главнюков, вполне уместен. Нашему десанту тогда незачем будет штурмовать тропы с баррикадами враждебных бриттских вождей. Если можно нормально высадиться и подняться наверх в союзном Тамарисе под прикрытием его войска, а потом вместе с ним развернуть боевые порядки и поучить его обидчиков хорошим манерам без этого дикарского героизма, это и в интересах самого Дугала. Ведь разгром противника с сухим счётом — самый доходчивый аргумент во всех будущих спорных вопросах и с ним, и с другими.

— С сухим счётом? — лузитан задумчиво подпёр подбородок кулаком, — Разве это возможно? Кельты — хорошие бойцы, а бритты — тоже кельты. То, что рассказывают об их отчаянной храбрости и презрении к смерти — преувеличено не так уж и сильно. Не все они таковы, конечно, но немало таких, о которых такие рассказы вполне правдивы, а в боевом угаре с них ведь берут пример и прочие. И вооружены многие из них очень хорошо, и как тут одолеешь таких всухую? Да, они будут гибнуть, бессмертных людей не бывает, но они будут успевать и убить кого-то сами. А если кто и не успеет сам, облегчит это ценой своей гибели другим. Они именно так и воюют, и у кого больше таких отчаянных в войске, тот и побеждает противника. Строй тяжёлой пехоты непобедим только для тех, кто считается со своими потерями, но кельты с ними не считаются, а сколько нужно, столько и положат, но строй проломят, а в беспорядочной резне сравняют счёт, а то и обернут его в свою пользу. Не знаю, как тут можно сработать против таких с сухим счётом.

— Расстреливая их издали и не доводя дело до рукопашной, — пояснил я, — У нас есть и такое оружие, которое поражает далеко и точно.

— Роговые луки? — в Нетонис Минур прибыл впервые и ещё не видел тренировок здешнего ополчения с огнестрелом, не говоря уже о тарквиниевских наёмниках из когорт Первого Канарского, — Да, это хорошее оружие, но у кельтов тоже есть дальнобойные луки получше наших лузитанских. Есть у них и искусные стрелки из них, хоть и не очень много попадающих в небольшую цель издали, есть и пращники, хоть и далеко им до балеарских. Ваши их побьют, это понятно, но вряд ли всухую. Лучники же не прицелятся сквозь щиты тяжёлой пехоты? Значит, для прицеливания и залпа придётся открывать защиту, и что-то, да влетит за это время. А чем ближе расстояние, тем больше будет влетать. От всех стрел, камней и дротиков разве убережёшься?

— У нас не только луки, Минур, — ухмыльнулся я, — Здесь у нас есть ещё кое-что посерьёзнее и подальнобойнее луков. Слышишь отдалённый грохот?

— Да, и я даже удивился в первый раз, откуда гром, когда нет даже моросящего дождя. У вас здесь так всё время?

— Ну, не всё время, но бывает и в солнечные дни, когда в небе вообще ни единой тучи не увидишь. Это не гром, это наши солдаты тренируются с таким оружием. Его нет в Испании, где слишком много лишних глаз и ушей, но если нам понадобится повоевать не в Испании и не в Луже, а далеко от них, там тоже может загрохотать и среди ясного неба, — мы с Серёгой рассмеялись, — Ты умеешь не болтать лишнего, где не надо, и надеюсь, тебе не нужно объяснять, что грохочущее оружие — как раз одна из таких тем?

— Ты сказал — я понял, досточтимый, — кивнул лузитан, — О чём можно говорить с Дугалом, если разговор коснётся вопроса о возможности военной помощи ему?

— Скажешь, что царство Миликона слишком далеко от Британии и не может ему помочь, поскольку не имеет ни флота, ни интересов на таком удалении от своих границ. И не от него придёт та помощь, о которой у вас зайдёт разговор, а от другой силы за морями, у которой и возможности другие, и интересы. И вот у неё как раз есть и флот, и оружие, с которым не тягаться даже отчаянно храбрым и презирающим смерть кельтским героям, и не столь важно, сколько их выйдет на поле боя. Сколько выйдет, столько и отправится на встречу с предками, с которой никто ещё не вернулся живым. Ну, кто не убежит сразу же, наплевав на посмертную славу. Спасутся только те, которые убегут первыми. Остальные погибнут героически и со славой, поражённые не стрелой, не копьём и не мечом, а громом и молнией. Какая гибель может быть славнее этой? Но сильно ли слава мёртвых поможет тем живым, которым придётся отвечать и за себя, и за тех, с кого уже не спросишь?

— И стрелки, и колесницы, и конница, и тяжёлая пехота — все будут бессильны?

— Ну, смотря сколько туда явится наших стрелков и с каким именно громовым оружием. Но ты же понимаешь, Минур, что если мы пошлём их, то пошлём достаточно?

— Но это только в оборонительной войне?

— Да, только в оборонительной, и не во всякой, а только такой, в которой ему не справиться своими силами. В расширении подвластной ему территории и в пограничных дрязгах мы ему помогать не станем. За обиды его достоинству и самолюбию, если они не грозят ему потерей власти в своём городе и округе, мы тоже вступаться не будем. Это его дела с соплеменниками, которые не касаются ни тебя, ни нас. Но обездолить его не дадим никому в Британии, если он заключит с нами через тебя тот торговый и оборонительный союз, о котором мы говорим. Мы не одобряем несправедливой жадности хапуг. Чужого он с нашей помощью не получит, но своё — сохранит. Вот это ты можешь ему обещать, если у вас установятся достойные этого отношения, а большее — ну, будем рассматривать каждое конкретное дело и решать по нему отдельно от основного договора.

— Оборонительный союз против любого противника?

— Кроме римлян, с которыми мы воевать очень не хотим. Но для Британии, как и для Косматой Галлии, это не актуально на ближайшую сотню лет. А какой противник актуален сейчас для него?

— Он говорил мне о каких-то переговорах между дуротригами и белгами. Он не знает точно, о чём и против кого, но опасается, что против думнонов.

— Эти дуротриги сильнее его племени или слабее?

— Или немного слабее, или примерно равны, как я понял. Но в союзе с белгами, а значит, скорее всего, и с атребатами, будут гораздо сильнее думнонов, а месторождения нужного всем олова — соблазнительная добыча.

— Ну, на его месте я бы тоже такого союза опасался. Говоря о белгах, он имел в виду только ближайших или всех вообще, включая материковых?

— Прости, досточтимый, я не догадался спросить его об этом. Но вроде бы, речь шла о ближайших в самой Британии.

— Они могут быть и в восточной части юга Британии, которая как раз напротив их материковых земель, — Серёга показал на карте окрестности устья Темзы, — И уж те-то наверняка в большой дружбе с материковыми. А с ними воевать очень не хотелось бы.

— Уточни это, Минур, в следующей поездке, — озадачил я купца, — Если речь обо всех белгах, включая материковых, то мы не вмешиваемся. В ближайшие годы, во всяком случае, а дальше — будет виднее по обстановке, но тоже маловероятно. Не хотим воевать с ними, короче, и вряд ли захотим в обозримом будущем. Но если речь только о ближайших к его полуострову, и он гарантирует, что другие не вмешаются, а ты проверишь и придёшь к выводу, что дело с белгами именно так и обстоит, то тогда от этих ближайших к нему и его племени мы его поддержим, и это ты можешь ему обещать. Помогаем отбиться, если успеваем вовремя, а если не успеваем, то помогаем вернуть обратно потерянное. А теперь — рассказывай, почему мы так категорически не хотим собачиться с этими материковыми белгами? — я обернулся к геологу и перешёл на русский, — О том, что флот у них там вряд ли хуже венетского и уж точно не слабее, можешь опустить, это я уже и сам сообразил. А вот о том, чего я не знал, да ещё и забыл — давай-ка поподробнее.

— Да собственно, ты тоже знал, просто сейчас не вспомнил, — хмыкнул Серёга, — Помнишь, Юля говорила нам об арденнских тяжеловозах? Во времена Цезаря уже были, так что наверняка есть и сейчас. Ну, не такие крупные, как современные, помельче их, но уже массивные и ширококостные. Все эти фламандские тяжеловозы, рыцарские дестриэ и прочие конские слонопотамы выведены на их основе.

— Понял, спасибо. Млять, в натуре ведь вылетело из башки! Минур, а тебе будет ещё одно задание, — я снова перешёл на турдетанский, — С белгами этими надо пообщаться и выяснить насчёт их массивных и очень сильных лошадей. Ты говорил, что общался с их купцом? Если снова с ним встретишься, то спроси, он наверняка должен знать. Нам очень нужны лошади этой породы, и не пара-тройка, а чем больше, тем лучше.

— Я видел их, досточтимый, — оживился лузитан, — У Дугала в колеснице как раз пара таких. Да, покрупнее наших и очень массивные. Не знаю, как у них с выносливостью и быстротой галопа, но сила сомнений не вызывает. Дугал своей парой страшно гордится и не продаст её ни за какие деньги. И не потому, что ему самому они обошлись дорого, а потому, что больше ни у кого из думнонов таких нет. И у ближайших британских белгов, если вождей не считать, тоже нет. Им самим, как и Дугалу, привозят на заказ с материка, и это обходится весьма недёшево.

— Минур, за таких лошадей деньги — не проблема. Ты выясни и приценись, свою наценку прикинь, чтобы и тебе это дело было выгодно и интересно. А заодно, в чём сами они больше всего нуждаются. Я подозреваю, что у них и у самих их не так много, и много за деньги могут не продать, но на что-то очень нужное им обменяют больше, чем продали бы за деньги. А нам не пара нужна, нам табун нужен для разведения здесь, не меньше. Не за один раз, естественно, одним рейсом табун и не перевезти, но за пару-тройку лет чтобы набрался. И после этого ещё будем покупать или выменивать, сколько удастся. Предложат полукровок — тоже не отказывайся. Не за полную цену, конечно, но возьмём и их.

— Насчёт количества — наверное, ты прав, досточтимый. Высоковаты они, если для верховой езды. На такого коня не запрыгнешь, как на нашего. Значит, для колесницы только и годятся, а много ли у них таких вождей и великих героев, которые разъезжают на колесницах? А значит, и лошади для них редкие и дорогие, и много белги их не продадут.

— Тем более, Минур. Если они помногу продавать не будут, понемногу покупать будем, но каждый год. Сколько продадут, столько и купим. Естественно, не меринов этих кастрированных, а плодовитых жеребцов и кобыл. Не скупись в торге, если вопрос в цене, любая цена обсуждаема. Товар на обмен — конечно, не любой. Мы потому и не хотим без крайней нужды там воевать, что оружие такое спалим, которое нам палить лишний раз не хочется, а они же тогда именно его и будут требовать за своих лошадей. Поэтому незачем им знать о нашем оружии, и чем позже они о нём узнают, тем лучше. Но шёлк или чёрное дерево или индийский перец или жемчуг — предлагай и не сильно торгуйся. Из подобных товаров — всё, что спросят, если это у нас есть.

— Ну, если так, то это можно попробовать, — прикинул купец, — Я когда говорил с тем белгом, он только от плаваний далеко на запад к германцам предостерегал, и это было в разговоре о янтаре. Насчёт плаваний к самим белгам разговора не было, но я поговорю с ним и об этом. В Иктисе, кстати, наслышаны об испанских украшениях, статуэтках и тому подобных вещах, которые лучше греческих. Меня спрашивали о них тамошние думноны, Дугал тоже спрашивал, а потом спросил и этот белг. Я ответил им всем, что тех, которые на самом деле лучше греческих, делается мало, и они страшно дорогие, поэтому готовых на продажу почти не делают, а делают в основном на заказ. И ждать при этом долго, пока сделают, и стоит работа очень дорого. Я же понимаю, досточтимый, что Фарзой загружен заказами, как и его ученики. Но кельты не отстают, интерес у них большой, и дороговизна их не отпугивает. Возможно ли поручить скульпторам Фарзоя и кельтские заказы?

— Смотря сколько. У нас ведь и своя потребность немалая, и работать на одних только кельтов мы школу Фарзоя не переключим. Но если отдельные и не очень сложные для них заказы, то почему бы и нет? Для Дугала ты статуэтку, перстень и пару чеканных кубков отвезёшь в качестве дружеского подарка, но для белгов цена, естественно, должна будет выражаться в лошадях их тяжеловозной породы. Конечно, их тяжеловозы редки и ценны, ну так ты тоже не ширпотреб за них предложишь, который есть у многих, а вещи редкие, которых в их странах не будет больше вообще ни у кого.

— Тогда это облегчает дело, досточтимый. Заказ — это же дело вкуса заказчика, и о нём с ним самим говорить надо, и чем меньше в таком деле посредников, которые хоть что-нибудь, но обязательно поймут неправильно и переврут, тем точнее и лучше выйдет исполнение заказа. Для этого материковым белгам придётся позволить мне самому к ним плавать, чтобы говорить с их вождями о подробностях их заказов. Дугал-то просто голую бабу хочет испанской работы, но когда увидят и обзавидуются — фантазия разыграется.

— Мы тебе и для белгов несколько таких же дадим, — хмыкнул я, — Передашь их главным вождям тоже в качестве подарков через того же купца, а что наши мастера могут и с учётом их пожеланий ничем не худшие сделать, они и сами сообразят. Если не ты к ним набиваться будешь, а они сами тебя к себе пригласят, выйдет ещё лучше. Лишний год подождём, зато ажиотажный интерес подогреем. А сено к лошади не ходит. Это ты нужен будешь им, а не они тебе. Тебе же не нужно объяснять разницу?

— Особенно, если друиды ихние заинтересуются, — заметил Серёга, — Если вождь лакает своё пиво из бронзового чеканного кубка, который лучше их священной культовой посуды, а потом хвастается бронзовой голой бабой, которая исполнена лучше священных статуй их самых почитаемых божеств, то как им смириться с таким потрясением устоев? Сначала посуду культовую захотят своего образца, но нашего стиля и исполнения, потом свою жреческую атрибутику, а там уже и до статуй богов дело дойдёт. Тут, конечно, заказ будет нелёгкий и непростой, ну так и влияние же у друидов в кельтских странах такое, что дело того явно стоит. Это же религия, воля богов и всё такое. Кто же посмеет оспорить?

— Тоже верно, — одобрил я идею, — Статуя божества, в которой наше исполнение и наш стиль должны быть совмещены с их священным каноном — это же работа большая и очень непростая. Ну кто возьмётся ваять статую великого кельтского божества за какой-то там жалкий десяток ихних тяжеловозов? Вот за сотню — это уже обсудить можно. Парочку десятков жеребцов и восемь десятков кобыл, допустим, — мы рассмеялись все втроём.

— Не знаю, наберётся ли у них целая сотня лишних, — засомневался Минур.

— Так это ведь смотря для чего лишние. Просто на продажу могут и полусотни не набрать, но если друиды как собаки на кошака налетят и в бочины вцепятся, им разве откажешь? — мы снова рассмеялись, — С религией торг разве уместен? Богам положено всё самое лучшее, что вообще есть на свете, и не гребёт жрецов, сколько это стоит. Положено богам — вынь и положь, а пожертвования с благочестивых прихожан собирать они умеют и сами этому кого угодно научат. Тут и не лишнее сразу лишним окажется, если друидам без такой жертвы божеству не кушается и не спится. Какой же великий вождь не проявит ожидающегося от него благочестия? Внутри — и сердцем буде скрипеть, и всеми прочими потрохами, но друидам отказать не рискнёт.

— Даже из колесниц своих скакунов выпрягут, если друиды заставят, — хмыкнул Серёга, — Клокотать будут внутри, но выпрягут и слова поперёк не скажут, а сделают вид, будто жертвуют абсолютно добровольно и на любые подобные жертвы готовы с радостью и впредь. А торг — как тут оскорбишь божество, оценив его ниже, чем оценил чужеземец? Такого неуважения друиды уж точно не спустят, а благочестивые трудящиеся кельтские массы и не поймут. Человеческие жертвы богам приносят, а вождь вдруг лошадей зажмёт?

— Да это-то всё понятно, — согласился лузитан, — Я другого опасаюсь — хватит ли у них вообще этих ценных лошадей?

— Так ведь мы же разве мироеды, Минур? — ухмыльнулся я, — Что же мы, совсем без понятия? Не заставим мы ни вождей с героями своих скакунов из колесниц выпрягать, ни всё племенное поголовье разом отдавать. Кто же так делает? Римляне с побеждённых ими врагов контрибуцию не разом берут, а в рассрочку. Карфагену вон и на пятьдесят лет рассрочку дали. Представляешь? А мы что, жаднее и непонятливее римлян? Не лишим мы белгов их национального достояния. Разом возьмём столько, сколько они могут отдать, не подрывая своего поголовья, а остальное они будут нам должны и отдавать будут по мере возможности. Если ты увидишь, допустим, что в табунах у них всего сотня — ну, на самом деле у них наверняка не одна сотня, но пусть будет сотня для простоты — у того вождя, на которого друиды насели всей сворой, то конечно, не надо его разорять. Пусть отдаст пару десятков разом или даже тройку, если его коневоды в ужас от этого не придут, а семь или восемь десятков пусть остаются у него и дают ему тот приплод, из которого он выплатит нам в рассрочку то, что остался должен. И с нами он таким манером расплатится в конце концов, и с друидами отношений не испортит, и табун свой любимый сохранит Жизнь — штука сложная, и если у людей трудности, то надо же их и понимать. Цифры — это тебе на месте виднее будет, а общий принцип решения вопроса — вот в таком примерно виде.

— А доставлять этих лошадей нужно будет в Оссонобу?

— Нет, лучше сразу сюда, в Нетонис. Ты же всё равно сюда со всей своей семьёй переселиться хочешь, раз насчёт здешней школы и перевода в неё детей спрашивал?

— Ну, хотелось бы, конечно, досточтимый.

— Значит, тебе и самому прямые рейсы между Нетонисом и Британией удобнее будут, чем через Оссонобу. Нам тяжеловозы здесь нужны, а в Испании их показывать не надо — слишком много лишних глаз и ушей. Римляне если узнают, тоже могут захотеть, а им тоже разве откажешь, хоть они и не кельтские друиды? — мы рассмеялись, — А мы разве для них это дело затеваем? Нам самим мало. Нам не менее трёх сотен хорошо бы, да не из одного табуна, а из разных желательно, чтобы порода была покрепче и поздоровее.

Дело, конечно, не только в самом этом арденнском тяжеловозе белгов и даже не столько в нём. Его римляне так или иначе через сотню с небольшим лет заполучат, сперва Цезарь Тот Самый после завоевания Косматой Галлии и страны материковых белгов в том числе, а затем в имперские времена их будет использовать римская тяжёлая кавалерия. На ближайшее время для нас имеет значение количество, которым очень не хочется делиться с римлянами, как я и объяснил своему бывшему вольноотпущеннику, но на перспективу важна не столько сама лошадь, сколько тот её обвес, с которым мы будем использовать её сами. Применительно к верховой езде это стремена, которых не знает античный мир. Это же не только посадка на высокого коня, на которого не заскочишь прыжком, как на пони. С посадкой-то на высокого скакуна и персы уже ахеменидские проблему решили — петлёй ремённой на копье вместо стремени, а римскому кавалеристу и слуга по штату положен, который его подсадит на высокого нисейца или арденнца. Жёсткость посадки обеспечит и рогатое седло, которое римская имперская кавалерия переймёт у парфянских катафрактов, и таранный удар копьём облегчив, и рубящий удар длинным мечом, но всё-таки классика тюркского типа с высокими луками и стременами значительно эффективнее и для езды, и для боевых действий. И сама езда, стоя в стременах, не так утомительна, и удар режущий сабельный, и регулировка жесткости посадки длиной стремян — глубокая и максимально жёсткая для тяжёлой конницы типа классических рыцарей с их лансами или вёрткая для конных стрелков, позволяющая им поворачиваться и стрелять во все стороны. Стремена римлянам поэтому нам не хочется сливать категорически. Пусть уж лучше наша конница в метрополии поездит традиционным античным способом. И так ведь одна из лучших.

А ещё категоричнее нам не хочется сливать римлянам конский хомут. Не знает и его античный мир, а знает только ошейниковую упряжь, которая душит лошадь, сжимая её шею при тяговом усилии. На лёгкой колеснице это не столь существенно, но дорожный тарантас или грузовую телегу лошади и мулы тащат из-за этого вдвое слабее, чем тащили бы в хомутах. А это ведь транспортная логистика, потому как волы, которых приходится в качестве основной тягловой силы применять, гораздо медлительнее лошадей. Вывести-то тяжеловоза можно, но в ошейниковой упряжи он себя в лучшем виде не покажет, и тогда нахрена он такой нужен? Римская имперская экспансия Траяна захлебнулась в известном нам реале далеко не в последнюю очередь из-за проблем с сухопутной логистикой — волы не успевали, а лошади не тянули. Ну так и не надо нам римской Империи, решившей эту проблему и продолжающей процветать. Положен ей Кризис Третьего века, значит, нехрен тут хитрожопить. И так ждать ейного краха слишком уж до хрена придётся. И в сельском хозяйстве та же история. Кризис Третьего века — это же прежде всего кризис рабочих рук. Нет больше тех многочисленных, дешёвых и сведущих в средиземноморском хозяйстве рабов, которые были раньше, а есть только малочисленные, дорогие и неумелые дикари. Много ли с ними нахозяйствуешь по технологиям Варрона и Колумеллы? Колон — чаще всего пропивший свой дембельский надел ветеран-легионер, то бишь хреновый хозяин по определению, раб с хижиной — дикарь, только по-дикарски работать и умеющий. И на том спасибо, хоть какой-то доход с той земли, которую они обработать успевают. Но если дать им вместо волов лошадей-тяжеловозов в хомутах, обработают больше и доходов с земли дадут больше, продлевая жизнь посткризисной Империи. А нам разве это от неё нужно?

Продвинутое хозяйство, эдакий античный расцвет, плавно перетекающий в ещё более продвинутый позднесредневековый, нам нужен в наших колониях. В них внедрим и разовьём, а с метрополией им поделимся уже готовым и уже тогда, когда Империи будет уже не в коня корм. Вот для этого хозяйства и нужен нам тяжеловоз. И тяжёлая конница нам тоже не помешает, но это уже так, заодно, постольку поскольку, а прежде всего нужна хорошая тягловая сила, эдакий живой трактор поскоростнее воловьего. А быстрее и легче такого тяжеловоза вывести из нынешнего арденнского тяжеловоза белгов. Собственно, по большому счёту только он и нужен нам от Косматой Галлии. Возьмёт её потом Цезарь Тот Самый, да и хрен с ней. В остальном же нам интересен в кельтском мире лишь Туманный Альбион, да и тот не весь, а только Корнуэлл — ага, ради его олова и вольфрама. Вольфрам и при римлянах, наверное, никуда от нас не уйдёт, потому как и для них вольфрамит будет пустой породой, абсолютно им ненужной. А для меня это основная легирующая присадка в быстрорежущую сталь для металлорежущего инструмента, а в перспективе и на твёрдые сплавы, когда Серёга кобальт мне наконец в достаточном количестве отыщет. Пока только мизер есть для лабораторных экспериментов. Но станины чугуниевые для новых станков под тот инструмент я уже лью. Если подзадержатся твёрдые сплавы — не беда, чугуний как раз вылежится и естественное старение пройдёт, отчего станки только точнее будут.

А с оловом корнуэлльским, скорее всего, прощаться нашим потомкам придётся, когда римляне Британию к рукам приберут. Но это мы переживём. Во-первых, олово есть и в Северной Америке на атлантическом побережье Штатов, до которого за сотню с гаком лет наши потомки уж всяко доберутся. И месторождения, Серёга говорит, такого же типа, как и в Корнуэлле — тоже россыпные касситеритные, да ещё с не выбранными пока никем самородками чистого металла. А то, что не так богаты они, как корнуэлльские, для нас не катастрофа, потому как, во-вторых, у нас потребность в олове снизится. Люминь у нас на подходе из ямайских бокситов, а на очереди и мадагаскарский. Люминистые бронзы тоже в большинстве случаев ничем оловянистых не хуже и прекрасно их заменяют. Литейные свойства похуже, и поскольку стальное литьё пока даётся хреново, новые пушки уже под унитарный снаряд будут бронзовыми со стальными лейнерами. Австро-Венгрия такие и в Первую Мировую в реале ещё использовала, и уж всяко не от этого наступил её крах. Вот на них — да, оловянистая пушечная бронза пока нужна. Антифрикционные свойства лучше тоже у оловянистых бронз. Похуже, чем у бериллиевой, но разве хватит её на подшипники скольжения, когда их понадобится хренова туча? Поэтому на массовые оловянистая будет нужна. А на всё остальное её и люминистая прекрасно заменит, так что прорвёмся…

18. Евгеника

— Макс, ну откуда мне знать такие подробности? Я же тебе не узкий специалист по тропическим лесам Южной Америки, — реакция Наташки рефлекторная, — У нас по ним только ликбез был самый общий. А уж по этой жаботикабе бразильской я тебе тем более не специалист. Знаю только то, что легко нашёл бы в интернете и ты сам, если бы тебя это в той прежней жизни заинтересовало. Культивируется-то она много где — и в Колумбии с Панамой, и на Кубе, и на Филиппинах. В принципе, наверное, везде во влажных тропиках приживётся, если завезти. У вас же прижился на Кубе родственный вид с вашего Бразила?

— Ага, морщинистый этот зелёный, — подтвердил я, — Так самое же смешное, что потом Волний с ребятами и возле Тарквинеи местный родственный вид обнаружили, и он уж точно не хуже того бразильского морщинистого. Как с гевеей той каучуковой, так и с виноградозаменителем вышло. Ну, кислее разве только, да косточка одна. Но ведь чем-то же всё-таки хуже того бразильского винограда, раз финики эдемские для виноделия его не используют? Что с ним может быть не так?

— Ромовая ягода, скорее всего. В принципе в регионе культивируется и хорошо придаёт вкус рому, но для виноделия сама по себе как-то не прославилась. Жаботикаба уж точно по этой части вне конкуренции. Все приличные бразильские вина, считай, только из неё и делаются. О субтропиках для неё забудь сразу — боится даже лёгких заморозков, но там у нас и с нормальным виноградом проблем особых нет, нам для тропиков замена ему нужна. Считается, кстати, ещё и хорошим медоносом — и заметь, сейчас настоящих пчёл в Америке нет, если завезённых вами на Кубу не считать. Мне даже не интересно самой, кто там сейчас эту жаботикабу вместо пчёл опыляет. Главное ведь, сам понимаешь, что она к опылителю не капризна и таких сюрпризов, как киренский сильфий, не преподнесёт. Судя по культивации, не капризна она и к другим местным особенностям — должна прижиться везде, где подойдёт климат.

— Но что-то ведь всё-таки помешало ей распространиться самой по всей полосе Атлантических лесов? На Бразиле-то ведь мы именно её не нашли, а наши колонисты при разведке ближайшего побережья не обнаружили её и на материке. Должна же этому быть какая-то причина?

— Вот об этом, Макс, не спрашивай — чего не знаю, того не знаю. Так или иначе, её естественный природный ареал обитания — юг Бразилии, север Аргентины, Парагвай и восток Боливии. Там, где подходящие для неё и схожие между собой условия. Ни в Андах, ни в пампасах, ни в экваториальной амазонской сельве её не ищи.

— Зона саванн и редколесий, — резюмировал Серёга, — Будем надеяться, что и юг Атлантических лесов тоже. Ты, кстати, не назвала Уругвай. В нём есть или нет? Хотя — да, это ведь уже зона аргентинских пампасов.

— Она в Уругвае культивируется, но среди стран природного ареала источники Уругвай не упоминают, — пояснила Наташка, — В диком виде она там, скорее всего, уже не растёт, так что — да, южнее зоны Атлантических лесов и саванн с редколесьями искать её смысла уже нет. Да, вот ещё что вспомнила — любит увлажнение. Сезон-то цветения у неё весна и лето, очень растянутый, а от него, сами понимаете, пляшет и сезон плодоношения. Но там, где увлажнение достаточное и в сухой сезон, эта жаботикаба цветёт и плодоносит весь год. Ну, интенсивность, конечно, всё равно сезонная, но хоть сколько-то и цветов, и ягод в разных стадиях созревания, есть всегда. И солнцепёка прямого тоже не любит. Так что, по идее, Атлантические леса для неё самое лучшее место.

— И особенно в десятикилометровой зоне действия океанских бризов, — добавил геолог, — В общем, вероятность найти это виноградное дерево вблизи побережья высокая, и это радует. Жаль, что не по всей той полосе Атлантических лесов. Очень хорошее в этом плане место на побережье в районе современного Рио-де-Жанейро. Там довольно близко к берегу склоны горного массива Серра-да-Мантикейра задерживают пассаты, и если уж где искать, то прежде всего там. Вот севернее — уже не уверен.

— Ага, Бразил и ближайшее к нему побережье как-то не обнадёживают по этому вопросу, — хмыкнул я, — Каботаж до того горного массива в принципе приемлем, почти на освоенном маршруте, и сильно он суда не задержит, но вот если до места Рио-де-Жанейро дерево так и не попадётся, то значит — пока не судьба.

— Макс, ну там же не так далеко! — заканючила лесотехничка, — Ну хотя бы уж до района Сан-Паулу! Ну что это мореманам, так трудно, что ли?

— Там сроки, Наташа, лимитируют, а ты предлагаешь сделать крюк. Собственно, по маршруту — это даже немного не доходя до Рио-де-Жанейро.

— Так наверстать же можно — моторы же есть!

— Наташа, ну не болтай ты ерунды, — вмешался Володя, — Эти полудизели масло жрут как не в себя. Ты что, без горючего флотилию оставить предлагаешь перед броском через океан? А если непредвиденное чего в пути случится, и вся надежда на моторы? Там же заправиться негде, и на такой риск мы мореманов идти не заставим. Есть маршрут, вот по нему флотилия и пойдёт — с отклонениями в пределах допустимого, но не более того. И если не найдёт нужного в этих допустимых пределах, значит, Макс уже сказал тебе, что не судьба пока. Тогда — ждём светлого будущего.

— Это какого же?

— Можно ещё дополнительное судно выкроить, которое полезного груза возьмёт поменьше, а горючего побольше, — прикинул Серёга, — У поворота берега к западу оно даёт этот крюк, а потом за счёт дополнительного горючего нагоняет основную эскадру.

— Боязно одним судном, — заметил спецназер, — Эти гуарани тамошние подарочек ещё тот. А если их там даже ещё и нет, так один же хрен кто-то есть, и я как-то не уверен, намного ли они лучше тех и лучше ли вообще. А два судна или ещё лучше бы три, это уже однозначно отдельная экспедиция Это через пару-тройку лет, не раньше. И если уж она не найдёт, то тогда уже только колонизации ждать.

— Да вы что, офигели — колонизации?! — вмешалась Юлька, — Это сколько же лет её ещё тогда ждать?!

— Серёга, твои резоны? — я обернулся к геологу.

— По моей части в этом горном массиве Серра-да-Мантикейра есть вольфрам и железо, есть ещё бокситы, а немного поодаль — золото. Но всё это не у самого побережья, и всё это есть ближе и доступнее по логистике. База подскока на маршруте не помешала бы, но острова подходящего там нет, а на материке нужна сразу серьёзная, которую мы в ближайшие годы точно не осилим.

— А если далеко от судна людям не отходить, а прямо на нём подняться по реке?

— По какой реке, Юля? — он аж опешил от такой ереси, — Там уступ Бразильского нагорья. Все речушки, которые стекают в океан — короткие и бурные переплюйки. Такие для мини-ГЭС хороши, но без бурлаков по ним и до первого порога не подняться. А уклон у нагорья к западу, и там уже долины притоков Параны, — он указал супружнице на карте.

— А по ней подняться, а потом спуститься разве нельзя?

— Охренела ты, что ли?! — геологу уже отказала выдержка.

— А что тут такого? — спросила Наташка, повергнув нас всех троих в хохот.

— Бабы, вы реально охренели, — объявил я им, — Вы что, сами не видите, какой вы предлагаете крюк? Вот столько туда и столько же обратно, — я указал пальцем весь путь на карте, — И это я ещё не лезу в дебри на предмет судоходности. Что там у нас с ней, Серёга?

— Парана-то сама судоходна, особенно для наших небольших судов. Проблемы могут быть в верховьях нужных нам притоков, но это уже в пределах интересующей нас зоны, в которой виноградное дерево окажется наверняка. Но по расстоянию это же многие тысячи километров. Горючего тем более хрен хватит, а под парусами — у нас же океанские парусники, заточенные под океанские ветра и простор.

— И заправиться, опять же, абсолютно негде. Колония в районе Рио-де-Жанейро с возможностью отправить из неё сухопутную экспедицию на плоскогорье подоспеет явно раньше. Молитесь, короче, чтобы дерево нашлось на побережье в пределах маршрута.

— Макс, дело же не в одной только жаботикабе, — раскололась наконец Наташка, — Там ещё гриб один должен быть очень полезный — бразильский шампиньон.

— А чем тебя наш обычный не устраивает? Сама же его, помнится, расхваливала.

— Как пищевой он меня вполне устраивает. Лучшего же, современных сортов, у нас всё равно нет, а есть только его дикий исходник, который мы и окультуриваем по мере возможностей. Не так выращиваем, как следовало бы для наибольшей урожайности, но я же понимаю, что есть грибы, выращенные заведомо на навозе, наш народ не готов. Тут ты прав, а там, где ты прав, я с тобой разве спорю? Селекцию шампиньонов можно проводить и при выращивании их на нормальном грунте. Такие равные прочие или другие, не столь важно, лишь бы были равными для адекватного сравнения сортов.

— Так а этот бразильский шампиньон — он что, урожайнее нашего?

— Не думаю. Из-за того, что мы-то выращиваем наши шампиньоны не на навозе, как это положено по науке, мне трудно сравнивать урожайность наших диких с культурой нашего прежнего мира, а ей бразильский, выращенный в тех же условиях, проигрывал по урожайности больше, чем на порядок. Поэтому вряд ли он урожайнее нашего. В лучшем случае такой же, в худшем уступает и ему.

— Ну так и нахрена тогда козе баян? Ты же сама говорила, что по составу белков наши шампиньоны вполне полноценны. Ну, чего-то там в них, вроде, пропорционально не хватает по сравнению с мясом, но это мы компенсируем добавкой других грибов, которые беднее чем-то другим, но богаче этим, а так, по наличию, в шампиньонах всё нужное есть. Такой был смысл твоих доводов или я чего-то недопонял и сейчас переврал?

— По незаменимым аминокислотам — да, всё правильно, а это главная проблема при нехватке в пище животных белков и поиске для них полноценной замены. Замену для всего остального, чего не хватает в доступной пище, найти намного легче.

— Так а чем тогда лучше этот бразильский? В нём что, баланс этих незаменимых аминокислот ближе к мясному или ещё чего-то нужного в жратве?

— Да не этим, Макс. Я же сказала, что как пищевой, и наш вполне хорош. А этот бразильский ценен как лекарственный. Что ты скажешь, например, о профилактическом и помогающем в традиционном лечении противораковом средстве? У нас ведь здесь его нет, а там оно есть. И добравшись туда, мы его можем заполучить.

— Стоп, Наташа. Средство против рака, значит? Не очень-то я верю, откровенно говоря, во всякие там чудесные снадобья, но — ты у нас биологичка, и тебе виднее. Только для начала, туда — это куда конкретно? Ткни меня носом в конкретную точку на карте.

— Ну, я тебе географ, что ли?

— Я помогу, — не дал ей отмазаться Серёга, — Ты про район Сан-Паулу говорила? Окрестности города, весь штат или вообще весь юго-восток страны?

— Я не знаю точно, но упоминался городок Пьедади, и вроде бы от Сан-Паулу он в шестидесяти километрах. От города, в смысле, так что внутри штата наверняка.

— На нашей карте его нет, но я, кажется, припоминаю — вроде бы, почти строго на запад от Сан-Паулу очень небольшой такой городишко.

— Так и сам Сан-Паулу ведь не на самом побережье, — я ткнул пальцем в карту, — Это значит, топать до него и ещё на шестьдесят километров вглубь материка? Не слишком ли до хрена получается?

— Нет, Макс, там же сам берег довольно круто к западу сворачивает, — поправил меня геолог, — Если по нормали от него, то не так далеко, хоть и тоже не ближний свет. А почему именно Пьедади? Гриб что, эндемик и растёт только возле него?

— По идее, не должен бы, и я надеюсь, что он распространён гораздо шире, но я не знаю, насколько, — призналась лесотехничка, — Гриб называется ещё грибом Пьедади за то, что именно там он широко применялся в местной кухне, и учёные обратили внимание, что жители городка и его ближайших окрестностей практически не болеют раком. На это обратили внимание в шестидесятые годы, гриб начали изучать, и противораковый эффект подтвердился. В источниках очень много восторженных отзывов об его пользе, которые я и сама поделила бы в стандартные три раза, но и в этом случае он заслуживает внимания. Сами же посудите, дыма же без огня не бывает? А исследованиями занимались японцы, у которых рак и борьба с ним уже тогда были одной из самых приоритетных проблем.

— Ну, допустим. Если противораковое действие этого бразильского шампиньона хотя бы на четверть таково, как ты нам тут расписываешь, его есть смысл, пожалуй, взять на заметку, — констатировал я, — Но меня смущает локальность замеченного эффекта. Если низкая заболеваемость раком у жителей того городка оказалась настолько заметной, то на чьём фоне? Разве не на фоне ближайших к нему соседних районов? А иначе, сама посуди, кто бы обратил на это внимание? Выходит, у них этот эффект был, а у соседей не было?

— Макс, меня это и саму смущает, но за что купила, за то и продаю. Может, у их соседей просто не сложилось такого пристрастия к грибным блюдам, а у них оно было на общем фоне аномальным?

— Так а с чего бы это, Наташа? Народ — один, культурные традиции — одни и те же, а значит, и пищевые пристрастия разве не должны бы быть одинаковыми? Странно и очень подозрительно это как-то выглядит, откровенно говоря.

— Ну, может там ещё и место такое, что этого гриба растёт просто очень много? По идее, должен расти и в соседних районах, но кто знает, в каком количестве? Поэтому я и хочу, чтобы его поискали именно там. Просто, чтобы не вышло какой-нибудь ошибки.

— Наташа, это же сухопутная экспедиция вглубь незнакомой суши с незнакомым населением вырисовывается. Слишком большой риск. Подготовь описание с рисунками, и мы озадачим людей его поисками на берегу вместе с этим виноградным деревом. Но если они его там не найдут, то уж не обессудь, но рисковать людьми почём зря мы не будем.

— Макс, ты сам-то хоть понимаешь, чего несёшь?! — взвилась Юлька, — Для тебя это почём зря?! Люди, значит, как умирали от рака, так и пусть себе дальше умирают? И рискнуть ради их спасения несколькими солдатами или матросами для тебя — почём зря?

— Юля, ты у нас, я надеюсь, не ракообразная? Из родни никто от рака не помер?

— У меня-то нет, тьфу, тьфу, тьфу! Но Макс, речь же о людях!

— А я о ком? Или солдаты и матросы — не люди?

— Люди, но у них работа такая — рисковать ради спасения и блага других людей.

— Вообще-то, Юля, их работа — выполнять приказы своего командования. А у их командования другая работа — отдавать приказы, не идущие вразрез со здравым смыслом. Да, возможны ситуёвины, когда каким-то количеством бойцов придётся и пожертвовать, но жертвовать отборным и генетически полноценным контингентом ради ущербного — это с моими понятиями о здравом смысле уж точно не вяжется. У ракообразных судьба такая.

— И что, пусть тогда, значит, умирают в муках?

— Ну, так уж прямо и непременно в муках? Добровольная эвтаназия у нас, хвала богам, в законах прописана, и я надеюсь, не наберётся столько идиотов, чтобы продавить её запрет, как это было в том нашем маразматическом социуме.

— И ты считаешь это нормальным? Володя, ну скажи ты ему!

— Ооо, йа, йа! — схохмил спецназер, — Ихь бин больной? Расстрелять!

— Ещё один фашист недобитый! — фыркнула Юлька, — Я о серьёзных вещах вам говорю, а вам всё шутки эти ваши дурацкие!

— Хорошо, Юля, давай серьёзно, — я прикурил сигариллу, — Ты сама у нас, хвала богам, не ракообразная, как и Серёга, и едва ли вас этот факт огорчает. Девки ваши тоже, хвала богам, выросли ни разу не ракообразными, и внукам вашим это тоже едва ли грозит, потому как и зятья ваши из того контингента, в который у нас ракообразные не попадают. На то у нас и опросы ещё на этапе приёма в школу, на то и генетическая картотека, на то и отсев всех генетически проблемных. Но и внуки тоже вырастут, Юля. Тебя обрадует, если они вступят сдуру в брак с ракообразными и испортят этим породу твоих правнуков?

— Ну почему так сразу и с ракообразными? — больше по инерции спорит, судя по тому, как поубавилось апломба, — Ты же сам сказал, что в наш анклав они не попадают? — ага, уже задумчивым эдак тоном.

— Пока — да, не попадают, за что я и бываю у вас фашистом всякий раз, когда вы изволите пребывать не в духе. Но это пока. А что будет, если вы похерите систему отсева?

— Макс, ну мы же не говорим об отмене генетических карточек, хоть это и явная дискриминация. Но нельзя же не бороться со страшной болезнью, когда есть способ.

— Проблема рака грозит заметно обостриться уже при ближайших поколениях, — добавила Наташка, — Раком практически не болеют только при регулярном недоедании — организм в этом случае пожирает раковые клетки сразу же при их образовании, и они не успевают накапливаться. Но у нас-то ведь голодовок не происходит, так что могут начать болеть и те, чьи предки не были замечены в этом раньше. Только не надо понимаать это в смысле агитации за держание народа на полуголодном пайке, ладно? — мы рассмеялись.

— Но ведь не сразу же у всех предрасположенных это начнётся, а наверняка же сперва только у самых проблемных по этой части?

— Ну конечно, кто-то больше предрасположен, кто-то меньше.

— То бишь небольшими порциями будут окочуриваться? Ну так если честно, то туда им таким и дорога. А хотите, я вам расскажу, к чему приведёт героическая борьба за спасение ихней ущербной породы? Сейчас, когда болезнь неизлечима, они честно мрут, и ни у кого ни к кому никаких претензий. Раз средства против рака нет, то на нет и суда нет. Так было всегда, и это считается нормой. Судьба дала жизнь, судьба же и взяла обратно. А что начнётся, если средство вдруг появится? Вы представляете этот хай и визг всех этих ихь бин больных и всей ихней родни? Попробуй тогда только их не спаси! И ведь они же будут с удовольствием размножаться! А что ты там говорила, Наташа, про урожайность этого противоракового гриба? Значит — что, расширять будем его посадки в ущерб всему остальному, лишь бы только ракообразные не дохли и не орали, а размножались дальше?

— Рано или поздно всё равно упрёмся в предел наших возможностей, — признала биологичка с крайней неохотой, — А ведь будут же и другие болезни…

— То-то и оно, — хмыкнул я, — Но ещё раньше мы рискуем нарваться на борцунов и борцуний с генетической дискриминацией. Ведь посудите сами, если этот гриб окажется эффективным, он ведь этим своим временным успехом создаст иллюзию полной победы над раком. Ракообразных начнут считать абсолютно нормальными, и тогда ждите шумных протестов уже и против отметок в генетических карточках о ракообразности в роду. Типа, в натуре же дискриминация ни в чём не повинных и безвинно отсеянных.

— Уже скандалят, — заметила Юлька.

— Ты про этих расфуфыренных кошёлок? Они не из-за этого скандалят, а из-за индийских девок, на фоне которых ихним стервозным мымрам просьба не беспокоиться.

— В основном — да, из-за конкуренции невест. И — да, ты прав, по этому поводу и вырядились во все эти старомодные тяжеловесные гири как атрибуты титульной нации. С нашими им пришлось смириться, а тут иноземки понаехавшие местных женихов отбивать начинают. Но Макс, скандалят уже и по поводу отбора. И кстати, в связи с раком тоже. В своё время мы одну девочку отсеяли при наборе в школу как раз из-за того, что у неё есть в роду умершие от рака, так теперь её мать скандалит, что замуж выдать её не может. Уже и в народе давно знают, что мы отсеиваем дураков, высокопримативных и проблемных по здоровью, и это как клеймо на репутации. Хорошие женихи брать её не хотят, плохих она сама не хочет — в общем, жизненная трагедия у них в семье по нашей вине. Девчонка ведь во всём остальном на хорошем счету, и если бы не это, мы бы её тогда приняли.

— Такова се ля ви, Юля. Если человек подходит в чём-то одном, но не подходит в чём-то другом, значит — не подходит. Тем более, что в народе и без нас не очень-то ихь бин больных в качестве брачных партнёров жаловали. Если и наши отборочные критерии начинают учитывать, а не только свои традиционные — тем лучше. Надо же и трудящиеся массы от ущербных подчищать, иначе из кого наш анклав пополнять будем?

— Так Макс, жёстко же очень выходит. То, что высокопримативных гнобят уже и в детских компаниях, а с некоторыми и якобы несчастные случаи происходят, это ладно — не очень-то и жаль этих обезьянышей. Но ведь и нормальных же хоть и не гнобят, но за ровню не считают, если у них в роду проблемы со здоровьем. Две сердечницы жаловались на то, что их младших детей в народной школе и в уличных компаниях больными дразнят, старший сын у одной невесту найти не может, старшая дочь у другой — жениха. Ещё одна с плохим зрением, так её детей слепыми дразнят. Серьёзнее не обижают, но им же обидно всё равно. Они же не виноваты в своих недугах. До чего мы таким путём докатимся?

— Мы — до улучшения народного генофонда. Ну, что дразнят — до издевательств дело доходить не должно, и если доходит, то тут, конечно, нужны воспитательные беседы, а к рецидивистам и меры пожёстче, но в разумных пределах. Ты же помнишь в том нашем прежнем мире эту так называемую политкорректность, когда негра нельзя назвать негром, а гомосека — извращенцем? Этого у нас не будет. Обидна этим ихь бин больным правда об ихней ущербной породе или нет, им придётся её терпеть. Нехрен было такими рождаться, если обидно. Размножаются охотно те, кто уверен в светлом будущем своего потомства, а кто не уверен — размножаются неохотно. А нам разве нужно размножение ущербных? Вот и пусть знают ещё с детства, что их ущербному потомству социум рад не будет. И пускай учитывают это, когда их посетит идея завести детей.

— Ну это же в самом деле фашизм какой-то.

— Это евгеника, Юля. И если мы не хотим вырождения будущих поколений, это единственная более-менее гуманная альтернатива тому фашизму, с которым у тебя сейчас возникла ассоциация. Ага, с его расстрелами или газенвагенами через десяток поколений, если евгеника не будет проводиться в каждом, начиная с нынешней мелюзги. Наташа, дай ей почитать статью Сергиенко "Генетическое вырождение". А ты, Юля, почитай и зацени, до чего докатился наш современный социум с его хвалёным гуманизмом. Хвала богам, мы в античном мире, который не сошёл ещё в этом смысле с ума. Пусть лучше наши далёкие потомки осудят нас за излишнюю жёсткость в этих вопросах, чем за излишнюю мягкость. И можешь наклеить на меня в очередной раз ярлык фашиста, если тебя это утешит.

— Макс, может ты в чём-то и прав, но и в крайности-то ударяться зачем? Должна же быть и какая-нибудь золотая середина, что ли?

— Юля, я же сказал, что поисками этого противоракового гриба мы наших людей озадачим. Но не ценой чрезмерного риска потерь среди этого отборного контингента. Они нам уж всяко дороже этих ихь бин больных белобилетчиков. В той мере, в которой поиск этого гриба удастся совместить с поисками нужного нам виноградного дерева, его и будут искать, и тут уж — как судьбе будет угодно. Но массовой его культивация не будет, так что не жди и полного искоренения рака с его помощью. Нам не это нужно. Ракообразные, как и мотористы с удавленниками и прочими мутантами икс, должны палиться и получать за свой дефект чёрную метку в генетические карточки — свои и своей родни. Естественно, со всеми вытекающими, ради которых и ведётся картотека. От этого принципа нам отступать нельзя, если нам не безразличны здоровье и благополучие будущих поколений.

Что нам нужно из тех мест реально, так это бразильское виноградное дерево. Я ведь упоминал уже, что торговый баланс с Индией у греко-римской Лужи отрицательный? В основном драгметаллами за индийские товары расплачиваться приходится. Чтобы хоть как-то его выправить, вывозят туда и медь, которая в Индии в дефиците, но много ли той меди туда вывезешь, когда она и самим нужна? Да и невозобновимый ведь ресурс, а при равных прочих торговать лучше возобновимыми. К счастью, южноиндийская элита охоча и до привозного греческого вина, которое и возят туда, сколько могут, и по объёму вино в амфорах составляет основной груз направляющихся туда торговых судов. Мизер в общем балансе, но хоть какую-то часть драгметаллов в нём заменяет. То, что винограду влажные тропики противопоказаны, с одной стороны хорошо — не светит импортозамещение вина южноиндийским толстосумам, но с другой — логистика ведь подвоза затруднена, особенно для нас. И даже с выходом на товарную урожайность виноградников Капщины нам один хрен крайне несподручно возить вино в Индию даже оттуда, а поближе африканского юга нам свой виноград выращивать банально негде. Мадагаскар, Маврикий и Сейшелы — уже влажные тропики, в которых виноградники не разведёшь, а вино там и своим колонистам нужно, и на экспорт в Индию. Вот для этого нам и необходимо бразильское виноградное дерево, тех влажных тропиков не боящееся и для виноделия вместо настоящего винограда вполне пригодное. Тем более, что и плодоносить может постоянно, а не в короткий сезон.

А с раком этим бороться можно до бесконечности, что наш современный мир и демонстрировал нагляднейшим образом вплоть до нашего попадания. Гриб бразильский с шестидесятых, Наташка говорит, тем героическим борцам с тем раком известен, то бишь без малого полвека, ну так а победа-то над ним с помощью того гриба где? Выходит, что ни хрена и он не панацея, а в лучшем случае подспорье для других методов его лечения — ага, которых у нас в античном мире ни хрена нет. А значит, в наших условиях и решение проблемы рака возможно только античное — если вымрут на хрен все предрасположенные к нему, а размножатся вместо них те, кому он не грозит и проблемой для них не является, то и не будет этой проблемы у нашего социума.

— Макс, а разве эта ваша биоэнергетика не может тут помочь? — спросила вдруг Наташка, — Я тут подобрала статистику по той эпидемии кори, так по ней получается, что толк явно есть. Везде, где в храмах Эндовеллика проводились коллективные медитации обученной молодёжи, заболеваемость и смертность среди заболевших была ниже, а сама болезнь у выздоровевших протекала легче. Из храма в Тарквинее подтверждают такой же эффект при эпидемиях среди индейцев. При недавней прививке коровьей оспы заболела часть метисов, но благодаря больничному режиму при храме тяжёлых случаев не было. У чистопородных местных индейцев были отдельные тяжёлые случаи, но не было смертей.

— И все эти тяжёлые случаи взяты на карандаш с занесением оспенных отметок в их генетические карточки, — хмыкнул я, — Семьи включены в список не рекомендуемых для выбора из них брачных партнёров. Нет уверенности, что даже эта прививка убережёт их от настоящей оспы. А ведь рано или поздно она проникнет.

— Но ведь спасти же можно и таких?

— В принципе — да, на больничном режиме при храме. Но нашего молодняка там и сейчас с гулькин хрен, и это ведь наш единственный хорошо образованный контингент. У них других важных и срочных дел невпроворот. Им что, все их забросить и торчать всё время в храме на медитациях? Ты же сама понимаешь, что это неприемлемо. И поэтому — как там у Высоцкого? Если хилый — сразу в гроб. Не можем мы позволить себе гуманизма современного типа с выхаживанием всех ущербных. Хвала богам, таких в античном мире немного, так что и потеря невелика.

— Ну а в будущем, когда обученных биоэнергетике станет много?

— Смотря для чего. Если, допустим, эпидемия какой-то новой заразной хвори, от которой у слишком многих неоткуда быть врождённому иммунитету, так это экстренное явление того же порядка, что и война, когда и мероприятия мобилизационного характера оправданы. Но вне такой чрезвычайной ситуёвины отрывать образованный контингент от его основной работы — это, знаешь ли, уже ни в какие ворота не лезет. А если болячка ещё и не заразная и массовой эпидемией не грозит, то какая тут может быть чрезвычайщина? Окочурятся подверженные ей, да и хрен с ними — здоровее будет порода оставшихся. Ради ракообразных, если ты в этом контексте интересуешься, заморачиваться не будем. Чёрная метка в карточку и премия Дарвина в конечном итоге.

— Макс, но ведь такие же могут рождаться и у здоровых.

— У не спалившихся ранее слабопредрасположенных, скажем так. В обоих бяка в неполном наборе, и у них не проявилось, а кто-то из выводка унаследует полный набор по менделевскому закону и спалит этим семейку. Ну так и прекрасно. Ему — чёрная метка, всей его родне — красные, и уж как его братья с сёстрами с этими красными метками будут потом брачных партнёров себе искать, хрен их знает.

— У той девчонки, про которую я говорила, в её карточке была жёлтая метка по раку, — заметила Юлька, — Тебе не кажется, что ты слишком уж осторожничаешь? Таким и помочь можно было бы вашей храмовой медициной.

— Ты имеешь в виду вероятность нашим эгрегором подрегулировать, чтобы дети предрасположенность не унаследовали? Это — да, с жёлтой меткой можно. Сейчас людей у нас на это дело нет, но в светлом будущем — наверное, дойдут руки и до этого.

— Так Макс, она бы может и сама справилась, если бы мы её приняли в школу, и ты её обучил. Ну, если не в школе, то в кадетском корпусе с помощью однокурсников.

— Юля, только не это! Ты заметила, что по другим бякам мы с жёлтой меткой в школу обычно принимаем, и рак — одно из немногих исключений, в которых я зверствую и настаиваю на жёсткости? А ты не задумывалась, за что я так люто на этих несчастных и ни в чём не повинных ракообразных взъелся?

— В самом деле, как-то не очень понятно.

— Предрасположенность к раку — это главное противопоказание для тех силовых биоэнергетических практик, которым я учу наш молодняк. Нина Кулагина — телекинезом которая баловалась — добаловалась им до опухоли мозга, от которой и померла. Тем же и Гребенников кончил, который своим эффектом полостных структур баловался. Ну, у него не биоэнергетика, но симптомы заколбаса совпадают с моими в начале моего баловства. А спецы по бесконтактному энергоудару предостерегают от слишком частой практики в нём и пугают тоже онкологией. Поэтому по раку — только зелёная метка и никаких поблажек.

— Даже при всей твоей технике безопасности?

— Да, даже при ней. Если бы у меня в роду были ракообразные, я бы перебздел в это дело лезть и забросил бы его на хрен. И так-то очко сыграло, когда прочитал о судьбе не знавших броду первопроходцев, а потом сам гребенниковские симптомы схлопотал на этих своих экспериментах с частичной невесомостью. Вот тогда я с перепугу и озаботился разработкой техники безопасности. Ну так у меня же ракообразных в роду нет, так что по нашей классификации я на зелёную метку по этой бяке все права имею и за других, кто с зелёной меткой, тоже спокоен по аналогии с собой, если моя техника безопасности строго ими соблюдается. А вот жёлтым меткам я уже безопасность гарантировать не могу. Хоть и жаль тех из них, кто подошёл бы нам по всем прочим показателям, но — пусть лучше не рискуют без необходимости башкой. Практически-то ведь здоровы? Вот и пущай жизнью наслаждаются, насколько судьба позволит. Станет у нас наших обученных паранормалов столько, что сможем выделить команду и на это дело — поработают с семейными парами, у которых жёлтые метки, дабы их будущим детям эту бяку подправить, но пока у нас руки до этого не дошли, им придётся подождать. Спички детям — не игрушка.

— И для того, чтобы эта система сортировки людей работала, имеющие сильную предрасположенность должны болеть и умирать? — резюмировала Наташка, — И население у нас расслаивается на пригодных для нашего анклава зеленометочников, основную массу желтометочников и подлежащих вымариванию краснометочников?

— Ну, так уж прямо и вымариванию, — хмыкнул я, — Расслоению по менделевским законам. Четверть в сторону жёлтых меток, половина сохраняет свою красную, а четверть — чёрную с автоматическим отсевом на тот свет. За счёт этого процент жёлтых меток у нас будет расти, а процент красных сокращаться. Понятно, что из жёлтых будут выщепляться новые красные, ну так ведь и новые зелёные тоже, и их процент будет всё время расти, что нам и нужно. Это по смертельным болячкам, а по не смертельным — один хрен та же самая система меток, и с чёрной никто не будет водиться ни за какие коврижки, а с красной — ну, только кто сам из таких же, и лучшие с ним самим не водятся. Чёрные при этом не мрут и свой век доживают, но практически не размножаются, да и красные плодятся не настолько активно, чтобы воспроизвести свою численность.

— Но тогда какие препятствия к тому, чтобы и рак сделать не смертельным?

— Да собственно, только отсутствие лекарств. Будет гриб, можно будет и лечить им тех, кому он поможет, но только заболевших и спалившихся на этом, дабы и система меток продолжала бесперебойно работать на уменьшение процента ущербных.

— Макс, ну так ведь всё равно не выйдет, — снова встряла Юлька, — Женщины из отверженных будут всеми правдами и неправдами стараться залететь и родить ребёнка от нормального благополучного мужика, чтобы улучшить генетику детей.

— Естественно. И у смазливых это даже будет получаться. И мы даже не будем этому препятствовать, если те не будут претендовать на то, чтобы и женить любовника из благополучных на себе. Если сумеют наставить рога ущербным мужьям втихаря, это тоже будет работать в нужную сторону. Сумеет ведь кто? Достаточно смазливые, чтобы на них позарились, и достаточно умные, чтобы не спалиться на этом и не стать жертвой убийства на почве ревности. Ну так такие гены достойны своего шанса.

— Я представляю, какие шекспировские страсти закипят вокруг спалившихся!

— Ага, и это будет ещё один механизм сокращения ущербного поголовья.

— Молилась ли ты на ночь, Дездемона? — схохмил Володя, и мы рассмеялись.

— Это жестоко, мужики! — возмутилась Юлька, — У нас же так и не запрещён до сих старый античный обычай, по которому муж имеет полное право убить жену за измену.

— Ну, не утрируй. У нас для того, чтобы ему за это ничего не было, факт измены должен быть подтверждён судебным расследованием, — поправил я её, — Если убьёт только по подозрению, справедливость которого не сумеет доказать, сам после этого прогуляется на эшафот за убийство. Артар с ребятами как раз в прошлом году расследовал пару таких случаев, и в одном из них мужик повис высоко и коротко, а общине было объяснено, что к нему бы не было претензий, если бы он её просто высек за подозрительное по этой части поведение, заставил сделать аборт и развёлся с ней. Факт измены хоть и не подтвердился, но лахудра вела себя уж точно не как положено порядочной замужней бабе, так что своим поведением оснований для подозрений она дала немало.

— Но это же архаичная дикость!

— Ну так в приличном обществе этот обычай давно уже считается не комильфо, а у маргиналов, которым на комильфо плевать, он всё-таки работает в том направлении, в котором и должен по идее. Трусливая перебздит, смелая дура спалится и заработает свою премию Дарвина, и только смелая умная улучшит гены своего потомства через удачный загул налево. Смазливость при этом подразумевается, потому как на страхолюдину-то кто польстится? Сразу многофакторный механизм евгеники в маргинальной среде.

— Жестоко, но — работает, и по существу возразить нечего, — признала Наташка, — В конце концов, нам и в самом деле не обойтись без евгеники, если мы не хотим сценария из статьи Сергиенко. А как биологу он мне нравится многократно меньше, чем то, что нам приходится сейчас делать для его предотвращения. Если проблему вырождения запустить, то потомкам придётся принимать ещё более жестокие решения.

— А народ у нас простой и сугубо античный, — добавил спецназер, — Если заметит и осознает проблему, которую власть игнорирует, то сам её стихийно решать начнёт и так её решать будет, что у Ликурга с Алоизычем волосья вздыбятся от такого экстрима.

— Причём, даже не так жестокость этих стихийных чисток будет страшна, как их генетическая безграмотность, — заметил Серёга.

— То-то и оно, — поддержала биологичка, — Лучше уж всё это делать постепенно, понемногу и грамотно. Ладно, с этим всем ситуация понятна, и это — проехали. Но я ещё вот что заметила. Среди италийских лигуров выше процент детей, заваливающих тест на сообразительность, и основная масса таких — горцы из Альп. В меньшей степени, но тоже это заметно на наших горцах и иммигрантах из Бетики, если они родом из мест, наиболее удалённых от морского побережья. Тут напрашивается только одно объяснение — дефицит йода в воздухе и пище. На Азорах и в прочих приморских колониях это не актуально, но в Испании и Южной Африке по мере экспансии у нас появятся и удалённые от моря районы с естественным природным йододефицитом. В швейцарских кантонах, например, вплоть до девятнадцатого века проблемы со слабым умственным развитием и с зобом были если и не поголовными, то массовыми. И решились они только с поставками в горы консервов из морепродуктов, в которых морского йода достаточно. И специально для тебя, Макс — и там были люди, развивавшиеся нормально по нашим меркам, но их процент был невелик. Только не спрашивай меня, обходился ли их организм для нормального развития без йода или минимизировал потери того мизера, который получал даже в своих Альпах — чего не знаю, того не знаю. Но дарвиновский отбор за века так и не сделал их там большинством.

— Ты решила, что я сейчас предложу считать тяжёлым генетическим дефектом и неспособность обходиться без йода? — прикололся я.

— А кто тебя знает? С тебя ведь станется! — мы рассмеялись.

— Нет, проблему йододефицита надо, конечно, решать, и ты правильно делаешь, что предупреждаешь о ней заранее. Серёга, в морской соли йод ведь должен быть?

— Есть, но слишком мало. Йодирование через добавление солей из золы морских водорослей несложно, но там в основном йодиды, которые быстро разлагаются. Их можно перегнать в йодаты, которые хранятся многократно дольше, но даже с ними гарантийный срок хранения йодированной соли не превышает трёх месяцев. Ну, по идее, йодаты будут сохраняться дольше в крупных кристаллах, если их размалывать перед употреблением, но мне что-то сомнительно, что это правило будет строго соблюдаться на местах. Слишком соблазнительно намолоть большой запас впрок и не морочиться.

— То есть, за несколько месяцев йодированная соль теряет весь свой йод?

— Ну, не весь, но остаётся слишком мало, так что использовать её можно только как обычную. В общем, именно как йодированная, она долго не хранится, а её регулярные поставки вглубь суши, особенно в горные неудобья — сам понимаешь.

— Да, тогда для нас это не вариант. Значит, только консервы из морепродуктов?

— Получается — да, только они. Рыба концентрирует в себе многократно больше йода, чем его содержится в морской воде, а больше всего йода из воды концентрируют в себе морские водоросли.

— Так может, тогда соли из их золы добавлять к обычным консервам?

— Можно в принципе и так, но я не уверен, что годятся любые водоросли. Не все же съедобные, и в некоторых наверняка есть что-нибудь вредное. Что, если оно останется и в их золе? А выделение чистых йодидов уже геморройнее. И опять же, срок хранения. А ещё прикинь, кто будет есть, допустим, тушняк на той же Капщине, когда там до хрена и свежей дичи? Тут нужно именно что-то такое, чего нет в шаговой доступности, а это как раз морепродукты типа рыбы, мидий с устрицами, крабов с креветками, кальмаров и тому подобной морской экзотики.

— Морская капуста была бы хороша, — заметила Наташка, — Если культивировать, то и много её будет, и дёшево, и достаточно сердито по содержанию йода. И сама по себе она достаточно вкусная, чтобы её ели охотно. Особенно японская.

— А ещё дальше не найдётся? — схохмил Володя, — Где-нибудь в Новой Зеландии или в Антарктиде?

— Ну, вы же планируете всё равно отправку экспедиции в Китай? А оттуда уже и до севера Японии не так далеко, — после того, как её дети вернулись со службы на дальних точках живыми и невредимыми, и рисковать там теперь уже не им, она стала относиться к путешествиям на край света гораздо спокойнее, — Морская капуста есть и поближе — север Атлантики вас устроит? Норвегия, Шотландия, Исландия, Гренландия или Лабрадор. Два вида ламинарии, сахаристая и пальчаторассечённая.

— Так вроде бы, водятся и южнее, — возразил Серёга, — Я читал и про Бискайский залив, и про север атлантического побережья Штатов.

— Современный ареал — может быть. Результат современного культивирования и случайных завозов. Но сейчас южнее Шотландии за атлантическую морскую капусту я не поручусь. А вот ламинария японская достоверна у берегов Приморья, Сахалина и севера Японских островов, где и начала японцами культивироваться. Ну, в смысле, начнут они её культивировать где-то в Средние Века. Сейчас, если и промышляют её, то только дикую. Но это самый южный вид из всех трёх культивируемых, да ещё и самый популярный по своим пищевым качествам. Вроде бы, распространялась и до Хонсю, и на юге Приморья до Кореи, а когда случайно завезли в Жёлтое море, то прижилась и там на радость Китаю.

— То есть, это наиболее подходящий вид для нашего субтропического климата? — въехал я в суть, — Должна прижиться и у испанского побережья, и на Азорах, и у берегов Южной Африки, по идее?

— В принципе — да, должна. А растёт гуще всего на глубине в несколько метров, целыми зарослями, их даже называют водорослевыми лесами, и молодые водоросли в них с удовольствием цепляются за погружаемые в воду камни, деревянные решётки и верёвки, которые потом можно поднимать, так что культивировать её удобно.

— Это я понял. Ты мне вот что лучше разжуй. Какого хрена той морской капусте в более тёплых водах не живётся? Прижилась же и южнее, ты говоришь, когда завезли? А самой ей что мешает распространиться на юг?

— Вот этого, Макс, я точно не знаю. Но о какой-то родственной им ламинарии из совсем северных мне попадалось упоминание, что больше всего её именно в южной части ареала. То есть, скорее всего, она с удовольствием распространилась бы и южнее, но то ли живность какая-то морская там её активно поедает, то ли местные водоросли вытесняют, которые приспособлены к более тёплым водам лучше её.

— Так у наших там, считай, почти весь маршрут будет через тропические воды, и если эта японская морская капуста в них жить не может, то какие у наших тогда шансы до Капщины хотя бы её живой и трезвой довезти? Ей же там ещё и воду наверняка придётся всё время менять?

— Да, менять нужно. В застойной воде ламинария не растёт, а любит течение, а в аквариумах его можно заменить только регулярной заменой воды. И наверное, надо брать не одну ёмкость, а хотя бы десяток. В каких-то может погибнуть, но в каких-то довезут до Капщины, а там она в подходящих условиях прижиться уже должна.

— А потом ждать уже её размножения там, чтобы перебросить в наши широты?

— Это не так долго. У японской вообще срок жизни два года. Ну, в смысле, я не знаю, сколько она прожить способна, но при культивировании собирают двухлетнюю, а зрелые споры появляются у полуторалетней с конца лета по начало осени. Я не знаю, как повлияет смена полушарий, но через два или три года после взятия молодых водорослей в Японском море будет уже что везти сюда и из Южной Африки. Ещё два года, считай, до здешнего урожая. Взрослое растение к двухлетнему возрасту сбора на несколько метров вырастет запросто, а сбор культурной двухлетней ламинарии до сотни тонн с гектара. Ну, это сырой, конечно, а сухой вес в семь раз меньше.

— Немного меньше пятнадцати тонн за два года получается.

— Макс, она же лёгкая, и по объёму это получается очень много.

— Верно, упустил из вида. Грибы-то в сушёном виде вообще девять десятых веса теряют, и это для них нормально. Ладно, что нам нужно получить в итоге, в общих чертах я въехал. А теперь кто мне объяснит, в каком виде наши люди должны это дело застать на месте, когда доберутся до него?

— Первое достоверное упоминание о морской капусте от севера Хоккайдо среди дани императорскому двору относится к Средневековью, конец восьмого века нашей эры, — припомнила историчка, — Это провинция, населённая айнами, дояпонским ещё народом, и считается, что они ели морскую капусту ещё задолго до того. Следы употребления ими водорослей другого вида относятся ещё к их собственной культуре Дзёмон, это древность, до третьего века до нашей эры. На этом основании предполагают, что должны были уже и морскую капусту употреблять.

— Но археология этого не подтверждает, что ли?

— Морская капуста разлагается полностью, так что и археология этого не может ни подтвердить, ни опровергнуть. А по логике вещей айны севера Хонсю и Хоккайдо уже должны знать и промышлять её. Пищевые пристрастия у народов могут не меняться века, если для этого нет веских причин, а у айнов их образ жизни был устоявшимся за тысячи лет. Наверняка употребляли какую-то другую водоросль издавна, а при своём расселении на север не нашли её там и переключились на местную морскую капусту. В общем, на все сто процентов я как историк гарантировать не могу, но я уверена процентов на девяносто пять, что добычу, заготовку и употребление морской капусты в пищу наша экспедиция у айнов на севере Хонсю и на Хоккайдо уже застанет.

— И если ты окажешься права, то как это у них сейчас должно выглядеть?

— Считается, что ремеслу японских ныряльщиц ама не менее двух тысячелетий. А не менее — это же понятие, сам понимаешь, растяжимое. Но классические ама — это уже ныряльщицы за моллюсками, съедобными и жемчужными, а эта классика наверняка ведь тоже не с нуля началась. Ей должно было предшествовать что-то попроще. Я считаю, что это должны были быть ныряльщицы за морской капустой, и раз её промысел берёт начало от айнов, то и первые ныряльщицы ама должны быть айнками. Никакой культивации этой водоросли, конечно, нет ещё и в помине, айны ещё не кормят ей всю Японию, а для себя им за глаза хватает и диких зарослей. Но вряд ли режут вершки с лодок, наверняка давно ныряют и режут всю водоросль у самого дна. Если глубина небольшая, это не так трудно. Вот, как-то примерно так я это себе представляю.

— Ну, а если даже этого и нет, то сама-то водоросль всё равно должна там быть, — добавил Серёга, — Уж в проливе-то между Хонсю и Хоккайдо она быть в наличии обязана, и какая нам разница, собственно, ныряют ли там уже за ней эти голые японки или айнки?

— Разве только мореманам нашим на них попялиться! — прикололся Володя, — А по делу абсолютно без разницы. Если будет картинка, по которой ни с чем не спутаешь, и известно место, где эта морская капуста есть наверняка, то какие проблемы?

Проблем там и без того, конечно, будет выше крыши. Я ведь упоминал как-то о раскладах в Юго-Восточной Азии? Там и к Южному-то Китаю придётся через малайские моря пробиваться, потому как индо-малайские торгаши уж точно не придут в восторг от утери своей монополии на спекуляцию китайским шёлком. А значит, не будут в восторге и крышующие их раджи с вождями, у которых имеются и какие-никакие военно-морские силы. Силы-то и у нас на Цейлоне накапливаются, так что не главная это проблема на том направлении. Выгода от прямых закупок шёлка на юге Китая для Тарквиниев очевидна, и тут их ни в чём убеждать не нужно. На обустройство этого маршрута они и санкцию свою без вопросов дадут, и финансов не пожалеют. А вот рывок уже оттуда к северу Японии за какой-то морской водорослью, никакой прибыли не сулящей, они едва ли поймут. Что им йододефицит где-то вдали от моря? А вы не селитесь вдали от моря, скажут, и будут ведь правы со своей колокольни. Нахрена им сдались внутренние районы тех же Мадагаскара и Южной Африки, особенно горные? Вот бразильское виноградное дерево — это да, это хоть и не сей секунд, но в перспективе улучшение торгового баланса с Индией, это они поймут. А широкая территориальная экспансия куда-то вглубь континентов — а зачем она им? Нет, они-то не против, но при чём тут их финансы и войска? Тут ещё думать надо, как и чем их убедить в положительном влиянии на будущие прибыли и этой японской водоросли, без которой их бизнес пока-что прекрасно обходится.

О невысоких умственных способностях лигурийских горцев они наслышаны и без нас. Кто же об этом не знает? У прибрежных лигуров в ходу анекдоты о тупости своих же горцев — когда волниевская Секвана нам их рассказывала, так по смыслу это почти как наши современные анекдоты о чукчах или хохлятские о молдаванах. Переделай любой из них под античные реалии, и будет один в один. Но связывают ведь с чем? Не с питанием, а либо с породой, либо с захолустной примитивностью их жизненного уклада. О зобе тоже наслышаны, но и его с породой связывают. А вы не покупайте таких. Ведь есть же среди них и нормальные здоровые? Вот таких и берите. Собственно, наши работорговцы так и делают, отчего и проблема эта для наших нанимателей не очевидна. Я и сам разве думал бы иначе, если бы не читал о йододефиците и его последствиях ещё в той прежней жизни? Млять, если не убедим — придётся самим экспедицию организовывать и финансировать…

19. Нескончаемый плейстоцен

— Сегодня, ребята и девчата, мы с вами поговорим об эпохе плейстоцена, — начал я очередное занятие КУКСа, — По устоявшейся в науке нашего мира традиции плейстоцен принято считать прошедшей эпохой, предшествовавшей нашему современному голоцену. И если не считать приходящегося на нынешний голоцен последнего десятка тысячелетий, то плейстоцен — это по разным оценкам от последнего миллиона до трёх миллионов лет. А характеризуется он периодическим чередованием покровных материковых оледенений с межледниковьями. И вот тут, ребята и девчата, если кто-то из вас и впрямь полагает, что плейстоцен закончился и никогда больше не вернётся, а голоцен — это всерьёз и надолго, то у меня для вас пренеприятнейшее известие — ничего подобного. Плейстоценовая эпоха на самом деле и не думала кончаться, а наш нынешний голоцен — всего лишь одно из тех межледниковий, которые наступают по окончании предшествующего им оледенения, но затем сменяются следующим. И нравится это нам с вами или нет, следующее оледенение когда-нибудь наступит неизбежно и нашего с вами согласия не спросит. И утешить я вас могу только одним — что на ближайшие два с небольшим тысячелетия наше голоценовое межледниковье ещё продлится, о чём мы можем вам засвидетельствовать, а вот дальше — уже никаких гарантий мы вам дать не можем.

— В ваше время новое оледенение ожидалось, досточтимый? — спросил один из центурионов-преподов кадетского корпуса.

— Допускалась возможность его скорого наступления, а точнее, тех условий, при которых оно могло бы начаться, скажем так. Основные-то по массовости страхи, правда, с наукой ничего общего не имели. У нас ведь на дворе был тогда две тыщи двенадцатый год эры Распятого, а вы прибавляйте ещё сто семьдесят до её начала. И как раз на конце этого года кончались календарные системы шумеров и майя, с разницей в считанные дни между ними, из чего паникёры делали вывод о якобы предсказанном их жрецами конце света, то бишь глобальной катастрофе. Почему те и другие закончили свои календари именно этим годом, хрен их знает, а возможного конца света те же майя ожидали каждые пятьдесят два года, как сейчас ожидают ольмеки. Конечно, полная чушь, но в самой дате было всё-таки и некоторое рациональное зерно. Как раз в том году Солнечная система проходила через плоскость Галактики, что случается дважды примерно за двадцать шесть тысяч лет — ага, тот самый цикл прецессии земной оси — или раз в тринадцать тысяч лет. Такие моменты и плюс-минус полтора или два столетия чреваты повышенной вероятностью схлопотать из космоса камешек, и их по мере приближения к тому году в самом деле просвистело мимо нашего шарика немало. Так что и вероятность катастрофы и нового ледникового периода вполне себе наклёвывалась, а вот мамонтов наши предки всех слопали и нам не оставили.

— Так может, оно и к лучшему, досточтимый? — спросила одна из слушательниц, — Мамонт — это же как слон, только ещё больше и лохматый?

— Да, это сородич индийского слона. Он крупнее, но не настолько, чтобы против него не годились приёмы, годные против слона. Людям верхнего палеолита, не имевшим и не знавшим металлов, вполне хватало для охоты на мамонтов и дротиков с кремнёвыми наконечниками, которыми они их и истребили сдуру с концами. В Индии есть проблема с бешеными слонами, но она не техническая, а социальная — жизнь слона там ценится выше, чем жизнь крестьянина, и крестьянам запрещено убивать элефантусов даже для обороны от них своих деревень. А технически — какие проблемы для людей железного века? А для наших крестьян с их гораздо лучшей обеспеченностью стальным оружием — тем более. Я уже не говорю о наших арбалетах и огнестреле. Винтовочный-то калибр на слонопотама, конечно, маловат, но можно обойтись даже им, а у нас производятся и крупнокалиберные слонобои. Если вас с вашей выучкой и оружием закинуть в плейстоценовую тундростепь, так вы её пройдёте из конца в конец, лишь бы только боеприпасов хватило. Если чего-то в ней нам и бояться, то уж точно не мегафауны. Во-первых, есть чем её унять, как и дикарей всевозможных, а во-вторых, теперь-то ей откуда взяться?

— А разве не размножится, если сложатся условия?

— Так ведь это смотря какая. В случае распространения степных и лесостепных ландшафтов тарпаны, конечно, размножатся с удовольствием. Лесной зубр вполне может пастись и в степи, так что найдётся замена и прежнему степному бизону. Без проблем из нынешних степей забредут сайгаки с джейранами, когда-нибудь забредёт из тундры даже северный олень, но откуда у нас взяться слонам и носорогам? Африканские через пролив не переплывут, а сирийский слон истреблён ещё до персов. О носорогах и вовсе молчу.

— А зачем они нужны, досточтимый?

— Для поддержания ландшафта. Бизоны и вообще быки недостаточно массивны для прореживания деревьев, и именно исчезновение мамонтов с шерстистыми носорогами привело к зарастанию бывшей тундростепи тайгой. Конечно, лесные массивы с приходом влажных ветров с Атлантики расширились бы, но между ними оставались бы редколесья — лесотундра плавно перетекала бы в лесостепь. Поэтому для полного восстановления того ландшафта, в котором процветали верхнепалеолитические охотники не выйдет обойтись без слонопотамов. Кстати, при обильной кормёжке им не так уж и страшен зимний холод.

— А в чём смысл тундростепного ландшафта? — спросил ещё один слушатель из числа вернувшихся с дальних точек.

— В продуктивности по животной биомассе. Степи в этом смысле продуктивнее лесов. Это же сплошное пастбище для травоядной живности самых разнообразных видов и размеров. Эталоном тут, конечно, является африканская саванна, которую превзойти по этой части едва ли возможно. Но плейстоценовая тундростепь тоже была в какой-то мере её северным аналогом. Посудите сами, ребята и девчата. Сайгак вместо мелких антилоп, северный олень вместо крупных, тарпан вместо зебры, бизон вместо буйвола, северный шерстистый носорог вместо африканского и мамонт вместо слона. Даже страус был свой, родственный африканскому. Вроде бы, ещё водится где-то далеко на востоке. Павианов разве только не было с жирафами, но без них тундростепная экология как-то обходилась. Вместо павианов, правда, другой примат завёлся и напакостил там похлеще тех павианов, — слушатели рассмеялись, — В общем, по животной биомассе с тундростепью плейстоцена не тягаться ни нынешним обеднённым живностью степям, ни широколиственным лесам, ни тем более тайге. Только она в состоянии дать тот максимум, который вообще возможен для зон умеренного и холодного климата.

— Но досточтимый, мы-то ведь сами живём в субтропической зоне, а колонии у нас в основном вообще в тропической, — заметил Мато, — Там разве разведёшь тундростепь вроде этой плейстоценовой? Проще уж скопировать африканскую саванну завозом зверей оттуда, если ты считаешь, что в этом есть смысл.

— В тропической зоне, конечно, проще скопировать африканскую, — согласился я, — А в субтропиках продуктивнее будет уже что-то среднее между ней и тундростепью. Но смысл в этом появится не для нас с вами самих, а для наших дальних потомков по мере приближения опасного периода, чреватого наступлением нового оледенения. Наверняка у них будут колонии и в умеренной климатической зоне, которую это оледенение затронет гораздо существеннее, чем субтропики. Та же Северная Америка, например. Зачем дарить её тем, кто занял её в истории того нашего мира, если в этом мире наш народ дотянется до неё первым? А кто первым встал, того и тапки. Понятно, что наиболее масштабно пойдёт освоение Мексики, до которой с Кубы рукой подать, но рано или поздно руки потомков и до земель посевернее дойдут. Почтенный Сергей ведь рассказывал вам о месторождениях полезных ископаемых Урала? Ну так до того Урала нам слишком далеко, и климат на нём слишком суров для испанцев, зато североамериканские Аппалачи — это, считайте, второй Урал, американский, на котором и с климатом вдобавок получше, и с логистикой. Южная часть — ещё субтропики, северная — в умеренной зоне, но климат помягче уральского. А по рекам удобный сплав через Миссисипи в Мексиканский залив. Немало месторождений и рядом с атлантическим побережьем, а район Великих озёр даёт и хорошую транспортную связность между обоими маршрутами. Но это уже зона умеренного климата, в котором на всякий случай не мешало бы иметь заготовки плейстоценовой тундростепи. В прериях на восток от Миссисипи для её аналога не хватает, пожалуй, только лошадей со слонами.

— Но ведь у наших потомков наверняка будет и развитая цивилизация получше нашей нынешней, — прикинул Кайсар, — Наверняка ведь и сельское хозяйство будет таким, что с прокормом не будет никаких проблем. Зачем тогда эти охотничьи угодья? Чтобы там дикари на этой халявной дичи размножились?

— В нынешнем климате они, конечно, не особо нужны. Чернозёмные прерии по Миссисипи — это и целина под высокопродуктивное земледелие, и пастбища для скота. В истории того нашего мира Штаты в три горла кормили и себя, и немалую часть всяких там африканских маргиналов. Естественно, уж точно не будет голодать и наша турдетанская Северная Америка. Но это пока сохраняется климат нашего нынешнего межледниковья. А теперь представьте себе наступление нового ледникового периода. Два последних из них — Рисский и Вюрмский — привели к оледенению всей Канады с захватом и северной части Штатов. Считайте, почти вся умеренная климатическая зона Северной Америки взяла, да и закосила под Гренландию с Антарктидой. Сами посудите, могли ли при этом нынешние субтропики остаться на месте? Естественно, они сдвинулись к югу, потеснив тропическую зону в Мексике, а большая часть их прежней зоны стала умеренной, потому как и бывшая умеренная сильно похолодала из-за близости ледника.

— Климат на большей части колонизованной нашими потомками территории для устоявшихся на нём способов хозяйствования станет непригодным, — обобщил Волний.

— Абсолютно верно. Какие-то сельскохозяйственные культуры выращиваться на прежних территориях уже не смогут вообще, а у прочих из-за похолодания климата резко упадёт урожайность, и это касается как тех, которые идут в пищу людям, так и кормовых для скота. Кукуруза и даже пшеница, например, сразу окажутся под большим вопросом, у ячменя упадут урожаи, да и рожь — мало того, что не очень-то она подходит для желудков южноевропеоидных народов, так и её тоже станет меньше. В какой-то мере мы работаем на смягчение этой проблемы, внедряя более холодостойкую пшеницу в связи с нынешним похолоданием климата, но чудес ведь, ребята и девчата, не бывает. Даже холодостойкие сорта полезной растительности имеют свой предел холодостойкости, и если похолодание климата его перехлёстывает, то не будет толку и от них. И тогда нашим потомкам особо не позавидуешь, если к тому моменту у них не окажется приспособленных к тундростепи способов ведения хозяйства. А где их разрабатывать, если не в искусственно созданных заранее эдаких плейстоценовых парках?

— А вот насколько резко может наступить ледниковый период? — спросил Артар, — Ледник ведь, по логике вещей, не может вырасти и расползтись по большой территории мгновенно? Мне кажется, на это уйдёт не одна сотня лет.

— На рост и распространение покровного материкового ледника — даже не одна тысяча лет. Если исходить из скорости сползания в море антарктического ледника, что и приводит к откалыванию от него айсбергов, так это в среднем метр в сутки по береговому уклону, и я не думаю, что сухопутный материковый ледник по равнине поползёт намного быстрее. От Гренландии до юга Канады или от Скандинавии до Москвы это займёт где-то в районе пары тысячелетий. Берём условно двухтысячный год эры Распятого, до которого округляем для простоты, и к нему ещё пару тысяч лет до максимального распространения ледников прибавляем. То бишь с момента создания условий для образования ледника и до его стука к нашим потомкам в дверь времени у них, вроде бы, и немало. Но тут, ребята и девчата, собака порылась в двух крайне неприятных для нас с вами тонкостях. Во-первых, климат может похолодать и значительно раньше, чем приползёт ледник. Не настолько, как с его приходом, но гораздо ощутимее, чем нам с вами хотелось бы. А во-вторых, создание условий для его появления и роста может носить катастрофический характер. То бишь мы тревожный сигнал не прозевали, всё поняли и рады бы подготовиться, но готовиться нам некогда, потому как у нас навалилось выше крыши сейсекундных проблем пострашнее и понасущнее того образующегося и растущего где-то пока ещё далеко ледника. Если это будет камешек, которого мы опасаемся больше всего, то это сразу и землетрясения вдоль всех геологических разломов, и цунами на морских побережьях, и пробуждение многих спящих вулканов. Кстати, две трети поверхности нашего шарика приходится на океаны и моря, так что с вероятностью в две трети камешек булькнется в воду. Представляете волну от него? В общем, скучно нашим потомкам не будет, — половина слушателей рассмеялась.

— А климат сразу похолодает из-за затемнения от вулканического пепла и сажи от лесных пожаров? — предположил Артар.

— Возможен в особо тяжёлом случае и такой эффект, но это на считанные годы. Для нас с вами важнее долговременные последствия. А это проскальзывание земной коры по астеносфере с изменением положения на ней географических полюсов. Берём глобус, снимаем его с оси, буравим в нём новые дырки и надеваем его на ось уже через них. Это для глубинных слоёв шарика ничего не меняется, но мы-то ведь с вами не в них живём, а на поверхности земной коры. И для нас с вами это будет сдвиг географических полюсов со всеми вытекающими. Взгляните вот сюла, — я указал им на рисунок с реконструкцией Вюрмского оледенения, — Современный полюс — вот он, ближе к краю ледяной шапки, а её центр, как видите, так и просится в Гренландию. Это второй и последний этап оледенения, так называемый Вюрм-два. К сожалению, у нас нет такой же глобальной реконструкции для Вюрма-один, но есть карты обоих этапов для Европы. И по ним картина сложнее.

— Вюрм-один больше всего налегает на Западную Сибирь, а в Европе занимает только самый север со Скандинавией, а Вюрм-два сдвинут в Европу и продвинут дальше на юг, — заценил мой наследник, — В самом деле похоже на разное положение полюсов и уж точно не современное.

— То-то и оно. А между ними был более тёплый период, когда ледник отступал достаточно далеко, чтобы некоторые исследователи называли его даже межледниковьем. И ему, по идее, тоже должно соответствовать своё особое положение полюсов, но тоже не современное, а какое-то промежуточное. Так или иначе, географические полюса у нашего шарика не такие уж и домоседы, как выясняется. Время от времени их неудержимо тянет побродяжничать, а в результате какая-то весьма немаленькая часть земной коры, жившая себе тихо и мирно в умеренной климатической зоне, вдруг переезжает в приполярную, и в ней обмороженных зимой резко становится многократно больше, чем перегревшихся под солнцем летом, — слушатели рассмеялись, — Ледник ещё не приполз со старого полюса на новый, но уже холодно, лето короткое, и донимают снегопады. И дополнительно, будто бы мало одного только этого, то тряханёт, то с моря цунами берег зальёт, то вулкан вдруг набедокурит, и всё это по закону подлости в самый неподходящий момент. Как тут что-то восстановишь, изменения условий проанализируешь, да к новым условиям приспособишь хозяйство, когда эти условия нестабильны, и всё время какой-то форсмажор? Шарик ведь наш не идеальная сфера, а геоид — у экватора растянут вширь за счёт центробежных сил от его суточного вращения, а у полюсов стянут вглубь, то бишь сплюснут, и если переехали на новое место полюса, то и наш геоид же перестраивается под них, и это долго ещё будет аукаться сейсмическими закидонами. Десятилетия, века, а возможно, что и тысячелетия. Так что, ребята и девчата, восстановление порушенного катастрофой хозяйства будет не разовым мероприятием, а сизифовым трудом многих поколений. Ну, я утрирую, конечно, но адаптация хозяйства под новый климат в таких условиях будет сильно затруднена, если у наших потомков не будут заранее подготовлены хорошие заделы на такой случай.

— Досточтимый, а переход к оледенению непременно будет катастрофическим? — спросила Митурда, — Вроде бы, почтенный Сергей говорил и о более плавных вариантах.

— Ну, вы же знаете наш основной принцип — надеемся на лучшее, но готовимся к худшему. А худший вариант — это катастрофа с резким сдвигом полюсов при попадании в шарик камешка, особенно в океан. Именно так по многим признакам случилось примерно за тринадцать тысяч лет до рубежа двадцатого и двадцать первого веков эры Распятого, а здесь для нас с вами — примерно одиннадцать тысяч лет назад. Самый крупный камешек булькнулся в Тихий океан в районе Филиппинской плиты, а один или два поменьше его — в Атлантику. С этим связана массовая гибель плейстоценовой фауны, сильно подорвавшая её численность, и с этим же сторонники метеоритной гипотезы связывают тот последний сдвиг полюсов, который и привёл в конечном итоге к окончанию Вюрмского оледенения и нашему нынешнему межледниковью. В этом смысле, если вынести за скобки все беды от той катастрофы, нам повезло. Но если так случится ещё раз, нам не повезёт дважды — и в сейсекундном плане, и в долгосрочном на следующие тринадцать тысяч лет. Приходится предполагать, что предыдущие схожие с этим события тоже должны были иметь схожую с ним причину, и поэтому с учётом нашего принципа версия падающего раз в тринадцать тысяч лет камешка у нас основная. А так — да, есть и менее катастрофические варианты.

— А какие, досточтимый? — спросила кайсаровская Фильтата.

— Ну, для начала давайте рассмотрим самый бредовый из них, чтобы разобрать его один раз и больше подобной чушью головы себе не забивать. Его суть — в ослаблении Гольфстрима и ухода с поверхности в глубину из-за повышенного притока пресных талых вод. В том нашем мире шло как раз глобальное потепление, которое связывали с высоким содержанием в воздухе парниковых газов от промышленных выбросов. И были борцы с этим потеплением, которые героически пугали малограмотную обывательскую массовку всяческими бедами. Поначалу — подъёмом уровня океана из-за таяния льдов Гренландии и Антарктиды. Даже квоты на выбросы углекислого газа ввести пытались, представляете? А когда стало ясно, что затоплением некоторых низменностей всю мировую общественность не зашугать, героические борцы с глобальным потеплением придумали другую страшилку — про наступление нового ледникового периода из-за ослабления Гольфстрима. Стекает в Северную Атлантику, типа, больше пресной воды из-за усиленного таяния гренландских льдов, и поскольку эта пресная вода легче солёной морской, тёплый Гольфстрим уходит в глубину и меньше греет приповерхностные воды, которые перестают из-за этого Европу согревать. Климат, соответственно, охлаждается, и Европу засыпает такой толщей снега, что он ещё сильнее охлаждает климат, и вот вам новое оледенение как с куста.

— А в чём бредовость, досточтимый? — спросила еще одна из слушательниц.

— Обоснуем для этой страшилки служил так называемый Поздний дриас как раз за тринадцать тысяч лет до того, когда из гигантских талых озёр в Северной Америке и на месте нынешней Балтики пресная вода вылилась в Северную Атлантику и на самом деле ослабила Гольфстрим, из-за чего вернулся ледниковый климат на целое тысячелетие. Это похолодание и в самом деле было, только во-первых, сам эффект ослабления Гольфстрима был довольно кратковременным, считанные годы, а затянулось это похолодание на самом деле из-за совпадения этого эффекта с минимумом солнечной активности. Была высокая солнечная активность, и натаяли эти озёра, а тут и они стекли, и активность снизилась. А во-вторых, этот объём одномоментно слившихся в Атлантику пресных вод был таким, что постепенный слив от постепенно тающих льдов не мог идти с ним ни в какое сравнение.

— То есть, даже для кратковременного ослабления Гольфстрима этих постепенно тающих льдов недостаточно? — спросил Кайсар.

— Ну, если только для совсем небольшого, которое существенно на климат вряд ли повлияет. Но главная-то чушь, ребята и девчата, даже не в этом. Ледниковый период по их мнению отчего должен случиться? От аномальных снегопадов, которые якобы должны ежегодно засыпать охладившуюся Европу многометровой толщей снега, которая не будет успевать растаять за прохладное лето. То есть нужны аномально обильные осадки из года в год. При потеплении климата — логично, если вода в океанах нагрелась, то её испарение усилилось. Но затем-то по версии этих паникёров климат охлаждается, и испарение разве не должно при этом уменьшиться? И откуда тогда возьмутся эти аномальные снегопады для дальнейшего накопления снега и его преобразования в ледник? Ледники растут не от аномальных холодов, а от обильных снежных осадков, для которых вполне достаточно и небольшого мороза. Если температура минусовая по Цельсию, то выпадает снег, а больше его выпадает тогда, когда в широтах потеплее испаряется больше воды. А с чего бы воде испаряться больше, если климат охлаждается? Так что выбросьте эту чушь из головы.

— Но на короткое время что-то вроде этого возможно? — спросила Фильтата.

— Да, если каким-то непостижимым для меня чудом вдруг испарится аномальная прорва воды, то для мест со снежной зимой это обернётся аномальными снегопадами. Там — да, могут случиться местные локальные аналоги этой страшилки. На один сезон. Кто-то его там, конечно, не переживёт, и для них это будет реальная катастрофа, но субтропикам это не грозит, а прилегающей к ним части умеренной зоны — в наименьшей степени. Если и затронет север Косматой Галлии, Британию и Германию, да хорошо проредит тамошних дикарей, нас с вами и нашу испанскую родню это сильно огорчит?

— Почтенный Сергей говорил про другой вариант, — припомнила Митурда, — Я не помню точно, но кажется, про постепенное накопление снега вблизи от Гренландии и как раз в связи с глобальным потеплением.

— У нас в библиотеке есть статья Боцманка "Правда от Севыча" как раз с такой версией, и она уже размножена в достаточном количестве для раздачи вам, чтобы вы друг у друга её из рук не вырывали. Да, такой вариант тоже вполне возможен, если камешек не подсуетится раньше. Суть там в том, что при глобальном потеплении растут испаряемость и осадки, а значит, и снегопады в высоких широтах, и на близких к Гренландии островах в самом деле может накапливаться снег, образуя с годами ледник и расширяя подходящую для его роста местную климатическую зону. Нарастание ледника нарушает баланс вблизи северного географического полюса, и он стремится восстановить его, переезжая в сторону Гренландии, отчего она с соседними островами становится всё ближе и ближе к полюсу, а полярная ледяная шапка медленно охватывает всё большую и большую часть Канадского Арктического архипелага. В конце концов полюс достигает Гренландии, а ледник растёт и занимает весь архипелаг с прилегающей к нему частью североамериканского материка. А по мере его роста появляются ледники в Скандинавии с Кольским полуостровом, затем на Новой Земле и севере Урала. И дальше всё будет зависеть от того, какие из этих ледников будут расти быстрее, и куда, следовательно, будет смещаться баланс, а уже следом за ним и полюс. В принципе логично, и в таком варианте, если шарику везёт, и все камешки летят мимо него, этот процесс начала нового оледенения растягивается на века и тысячелетия. В теории, во всяком случае.

— А на практике с этим что-то не так?

— На практике никуда не исчезают циклы солнечной активности и похолодания при очередном солнечном минимуме. В этом межледниковье, то бишь голоцене, уже был так называемый Большой климатический оптимум, при котором климат был значительно теплее нынешнего. По некоторым данным даже уровень океана на его пике на два метра превышал нынешний — представляете, сколько для этого должно было растаять полярных льдов? Соответственно, и испаряемость была выше, и осадки — как раз зазеленела Сахара. Может, он и привёл бы к началу оледенения по схеме "Правды от Севыча", если бы его не сменило обусловленное солнечным минимумом похолодание. Не успел, короче. Поэтому более реалистичным представляется всё-же очень нехороший и катастрофичный вариант с камешком. Жаль, конечно. Хоть это и всё равно был бы сдвиг полюсов, и всё равно была бы перестройка под них геоида со всеми напряжениями в земной коре и их сбросом через землетрясения, но далеко не так, как при катастрофическом сдвиге.

— Тут непонятно ещё и с продолжительностью оледенений и межледниковий, — заметил Артар, — Почтенный Сергей говорил нам, что по одним данным на межледниковье приходится не более пятнадцати тысячелетий, а оледенения длятся десятки тысячелетий, а то и всю сотню, а по другим, что и те, и другие длятся примерно одинаково, по полсотни тысяч лет в среднем. И чему тогда верить?

— Хороший вопрос, — одобрил я, — И отвечу я на него парадоксально — верить и тому можно, и другому. Просто при этом надо понимать контекст и масштаб явления. А для лучшего понимания — давайте мы с вами взглянем на реконструкцию Чарльза Хэпгуда, автора гипотезы о проскальзывании земной коры и обусловленного этим сдвига полюсов. Вот что по его выкладкам происходило с северным полюсом в Вюрмское оледенение.

— Вот это загулял, бродяга! — заценила Митурда, и слушатели рассмеялись.

— Абсолютно верно, ребята и девчата — бродяга ещё тот. Правда, надо отметить справедливости ради, что Хэпгуд здорово погорячился с амплитудой загулов полюса. Вот для Вюрма-два, например, он загнал его аж в Гудзонов залив. Потом, по более поздней и уточнённой реконструкции, его поместили между Гренландией и Баффиновой землёй, и с учётом этого наверняка и прочие положения полюса были не так радикальны, но главное, куда-то в указанную Хэпгудом сторону, поскольку в качественном-то плане его выкладки неплохо обоснованы. К сожалению, у нас нет более современной уточнённой схемы для всех этапов Вюрма, поэтому нам придётся пользоваться вот этой хэпгудовской, но делая поправки на его горячность. И кстати говоря, вы же понимаете, надеюсь, что если гуляет северный полюс, то соответственно гуляет и южный? Например, для Вюрма-два, в случае размещении северного полюса между Гренландией и Баффиновой землёй, южный тоже не в центре Антарктиды, как сейчас, а ближе к её краешку со стороны Австралии. А сторона, обращённая к Южной Америке, выходит из полярной зоны в умеренную. И керны со дна моря подтверждают для тех времён не ледниковые, а речные наносы, то бишь отсутствие в этой части Антарктиды ледника.

— Наши предки, значит, мёрзли, а пингвины тем временем грели пузо на пляже, — схохмил Мато, и все слушатели рассмеялись.

— Вроде того. То есть, смотрите, ребята и девчата, что получается. Для нашего с вами Северного полушария это оледенение, бесспорный Вюрм-два, а для Антарктиды это межледниковье. И пускай Хэпгуд неправ в амплитуде бродяжничества полюсов, в самом факте и направлениях их бродяжничества он, выходит, абсолютно прав. И вот тут-то мы с вами приходим наконец к пониманию сути разночтений с датами и продолжительностью оледенений и межледниковий. Например, предыдущее межледниковье, Рисс-Вюрмское, оно же Микулинское для России и оно же Сангамонское для Северной Америки. Оно по одним данным началось сто тридцать, а закончилось сто десять тысяч лет назад и длилось, следовательно, всего двадцать тысяч лет, а потом, значит, начался Вюрм-один. Это если мы с вами послушаем американцев. А русские говорят, что ничего подобного, началось оно сто двадцать пять, а закончилось семьдесят пять тысяч лет назад, то бишь продлилось пятьдесят тысяч лет. Как вам такая разница в оценках? А правы ведь и те, и другие, только каждая сторона для своего региона. В эти спорные тридцать тысяч лет северный полюс по Хэпгуду находится в канадских Кордильерах ближе к Аляске. А мы с вами, помня о том, что Хэпгуд — мужик лихой и мелочиться не склонный, так далеко этот полюс загонять не будем, а остановим его на этой линии, допустим, у северного побережья материка. И что у нас тогда получается? Как раз именно это и выходит — в Северной Америке уже начался Вюрм-один, он же ранний Висконсин, который захватывает ещё и северо-восточную часть российского Дальнего Востока, зато в Европе и европейской части России в то же самое время благополучно продолжается Рисс-Вюрмское, оно же Микулинское межледниковье. У нас оно длинное, а у американцев короткое.

— Не повезло красножопым чудам в перьях! — схохмил один из слушателей.

— Ну, в то время они были ещё не в Америке, а в Азии, но и в самом деле, какая разница, с какого края ледника мёрзнуть, с того или с этого? — поддержал я его шутку, — И когда вы будете читать эту "Правду от Севыча", то вы заметите, что именно этот расклад там и смоделирован — если северный полюс уезжает в Северную Америку, то для России восстанавливается климат Микулинского межледниковья. Но мы с вами, ребята и девчата, люди взрослые и понимаем, что халява, к сожалению, вечной не бывает. Где-то в районе семидесяти пяти тысяч лет назад хулиганистый Хэпгуд загоняет северный полюс к северу Скандинавии. Мы с вами не такие хулиганы и придержим его, немного не доходя, а вот на восток его ещё подвинем, потому как для Америки это окончание раннего Висконсина и приход более тёплого периода между ним и поздним, а для нашего с вами Старого Света это уже наш Вюрм-один, он же ранний Валдай. В его разгар первая волна гойкомитичей через протаявший в Канаде коридор протопала в Америку, а в России захолодало и резко поплохело, да и Европа не очень-то наслаждалась теплом. Правда, и для Америки халява вышла скуповатая и на полноценное межледниковье не тянущая. Примерно до пятидесяти тысяч лет назад Хэпгуд оставил наше Северное полушарие в покое, но затем у него опять испортилось настроение, и он расхулиганился снова, послав северный полюс в Гудзонов залив. Мы с вами его, конечно, попридержим, но суть от этого меняется мало. С приходом полюса на место назначения устанавливается поздний Висконсин, он же Вюрм-два, он же поздний Валдай, которые и продлились до последнего камешка, сдвинувшего полюс к его нынешнему законному месту.

— А чего ожидать нам, досточтимый? — спросила Фильтата.

— В смысле, нашим дальним потомкам в Испании и наших нынешних колониях? От камешка, естественно, ничего хорошего. Где бы он ни ударил, землетрясения и цунами достанутся в изобилии и на долю наших потомков. В любом случае это чревато большими потерями, но если к тому времени наши потомки не выродятся, их цивилизация выдержит их и восстановится. В Арктику наша субтропическая зона уж точно не уедет, тропическая наших потомков сильно не огорчит, а если занесёт в умеренную, то тоже не смертельно. А ледник, как я уже сказал, до границ своего максимального распространения будет ползти пару тысячелетий, не меньше. Если, допустим, восстановится ситуация Вюрма-два, в этом приятного мало, но за две тысячи лет до прихода в Испанию тундростепи и тайги у наших потомков будет достаточно времени, чтобы найти способ компенсировать эти ухудшения.

— Но всё-таки, досточтимый, по продолжительности, — вернул меня Артар к теме своего вопроса, — Закончилось, значит, это Вюрмское оледенение примерно в одно и то же время, но началось оно в Америке намного раньше, чем в Европе?

— Да, получается так, — подтвердил я, — Схожая картина выходит и по Рисскому оледенению, оно же Иллинойское и оно же Московское. По одним данным оно началось двести тридцать, а закончилось сто пятьдесят тысяч лет назад, а по другим началось сто девяносто, а закончилось сто тридцать тысяч лет назад. Тоже весьма немалый разброс, от которого зависит длительность и Рисс-Вюрмского, и Миндель-Рисского или Кромерского межледниковья, оптимум которого приходится на двести пятьдесят тысяч лет назад. В это время в той же Британии водились даже бегемоты. Фактически разночтения определяются тем, что у кого считается межледниковьем, а что у кого — нет. Наш нынешний голоцен — это когда покровные ледники есть только в Антарктиде и Гренландии. Они расширились бы тоже с удовольствием, если бы им было куда, но их не пускает море. Весь прирост их льдов сползает в море, откалывается в виде айсбергов, уплывает в более низкие широты и тает в них. Ну, Антарктида-то на отшибе в своём Южном полушарии и мало кого волнует, а Гренландия — ну, не повезло ей просто. Северной частью залезла в зону полярной шапки, где есть условия для образования и роста ледника, за что и страдает. А больше поблизости от северного полюса крупных массивов суши нет, и покровным ледникам образовываться негде. Эту ситуёвину и принято считать межледниковьем в узком смысле, когда только в Гренландии и есть ледник, а Евразия и Северная Америка от ледников свободны. И такие полноценные межледниковья — да, длятся относительно недолго. Сами посудите, ребята и девчата, куда бы ни толкнул полюс очередной камешек, в полярную шапку попадает если не один материк, так другой. И соответственно, на одном из них начинается оледенение, а на другом — при удачном для него переезде полюса — вполне может сохраняться и климат межледниковья. И если такой расклад мы за межледниковье не считаем, то оно короткое, а если считаем, то длинное. Отсюда и разночтения в сроках оледенений и межледниковий.

— Ну так а нам-то, досточтимый, на какие ориентироваться? — спросил Мато.

— В соответствии с нашим принципом — надеяться на длинное межледниковье, но готовиться к короткому. Если полюс съезжает в сторону Атлантики, как в Вюрм-два, у нас помимо сиюминутных бед ещё и в долгосрочном плане пострадают и наша испанская метрополия, и будущие североамериканские колонии. Неплохим для нас вариантом был бы сдвиг полюса ближе к Аляске, то бишь повтор ситуёвины преждевременного раннего висконсина Америки, когда Испании лучше, а атлантическому побережью Штатов едва ли хуже, чем сейчас, но каковы на это шансы? Закона подлости тоже никто не отменял. Нам с вами выпало жить в плейстоцене, в котором от очередного оледенения не зарекайся.

— Которое будет не везде, — заметил Артар, — Ведь получается что, досточтимый? Что не климат в среднем по шарику холодает, а просто полярные шапки перемещаются и приводят к местному похолоданию?

— Поначалу — да, но затем рост площади ледников повышает альбедо и шарика в целом, и это работает уже в сторону глобального похолодания. В том же самом миоцене, например, в Гренландии не было никаких покровных ледников, покуда не обледенела вся Антарктида. Но срабатывает и отрицательная обратная связь — чем климат холоднее, тем он суше, а значит, меньше осадков и хуже условия для дальнейшего роста ледников. Да и не только же ледники влияют на климат. У нас он сейчас холодает и без оледенения из-за снижения солнечной активности. А она, вообще говоря, зависит от гравитационного поля планет, совместно воздействующих на Солнце, то бищь от их взаимного расположения на орбитах в каждый текущий момент. Оледенение или межледниковье — от этого солнечная активность не зависит, зато её влияние накладывается на ледниковые колебания сверху. Если у нас межледниковье и солнечный максимум, на дворе климатический оптимум, при солнечном минимуме климат холодает со всеми вытекающими, а если на дворе при этом ещё и оледенение, мы получаем самый суровый климат из возможных.

— Так тогда, получается, плейстоценовый тип хозяйства пригодится и просто в похолодания климата при солнечных минимумах, не дожидаясь нового оледенения?

— Естественно. От ледника похолодание или от солнечного минимума, нашему сельскому хозяйству это без разницы. Вымерзают виноградники и оливы, и даже пшеница не даёт урожаев там, где давала раньше. Земля становится непригодной для привычного нам земледелия, а северное малопродуктивно, и тогда оправдает себя только полукочевое скотоводство на подножном корму. Я имею в виду североамериканские прерии и не этих наших коров, а тамошних бизонов. Хвала богам, у гойкомитичей слабые луки, и лошадей у них нет, а без них приближаться к бизонам на уверенный выстрел или бросок дротика слишком опасно, так что охота на бизонов у них пока скорее исключение, чем правило. И всё равно зла на проклятых красножопых не хватает!

— Из-за истреблённых ими мамонтов, досточтимый?

— Ну, мамонтами-то их попрекать было бы несправедливо. Наши-то предки от ихних далеко ли в этом смысле ушли? Из-за лошадей. Мы за арденнским тяжеловозом в Косматую Галлию наших купцов посылаем, которому тоже далеко ещё до настоящего, а в американской плейстоценовой тундростепи водился и готовый — гигантская лошадь.

— В смысле, они все, что ли, там такие были?

— Нет, конечно. Обычная американская лошадь была размером с нашего тарпана примерно. Но кроме неё водилась ещё вот эта гигантская с человеческий рост в холке. Её было меньше в разы, чем обычной, но она в Америке была, в отличие от Евразии. У этих белгов их нынешний недотяжеловоз гораздо мельче, но главное даже не это. Породистая домашняя живность-переросток в большинстве случаев моторист, то бишь сердечник. Её мотор нормален для нормальной тушки её собратьев по виду, но мал для неё и не тянет её слишком большую тушку, как должен бы по идее. В том нашем мире лошади-тяжеловозы достигли размеров той дикой гигантской лошади, которую в Америке истребили эти чуда в перьях вместе с обычной, но большинство-то из них было мотористами — так называемая холодная порода. Сила есть, но ни резвости, ни выносливости лошадей обычного размера. Даже рыцарские дестриэ страдали этим недостатком, чего уж тут говорить о крестьянских рабочих тяжеловозах? То же самое ожидает и наших потомков с тяжеловозами, которых они выведут из этого арденнца белгов. А та американская гигантская лошадь была дикой, прошедшей дарвиновский отбор. Ей приходилось улепётывать и от львиных прайдов, и от короткомордого медведя, по сравнению с которым нынешний степной гризли — заморыш. Мотористы не выживали и не оставляли после себя потомков. Представляете, какой из неё вышел бы тяжеловоз, если бы эти безмозглые гойкомитичи не извели её с концами?

— Так может, где-нибудь ещё сохранилась?

— Увы, ребята и девчата, в Америке исчезли даже обычные лошади вроде наших тарпанов, которых было многократно больше, так что будут там теперь только те лошади, которых мы с вами туда завезём и разведём. Уж больно хорошо поохотились там эти чуда в перьях на рубеже Вюрма и нашего голоцена. Спасибо хоть, бизона истребить не сумели, так что пригодный для одомашнивания под полукочевое хозяйство плейстоценового типа крупный рогатый скот там есть. Выдерживает зимние снега и морозы, живёт круглый год на подножном корму и не очень-то позволяет обижать себя хищникам. А уж под охраной хорошо вооружённых пастухов на лошадях и с собаками не позволит тем более. Его надо только на покладистость по отношению к хорошо знакомому человеку отобрать, а такую задачу в том нашем мире в принципе решили. В малых масштабах, поскольку занимались этим энтузиасты-частники, но тем не менее.

— А как ты представляешь себе, досточтимый, такое хозяйство?

— Большой круг пастбищных угодий радиусом примерно в полдня езды верхом. В центре — хорошо благоустроенный посёлок пастухов с зимовьем и хорошими запасами кормов на всякий случай. Круг разбивается на сектора, каждый его сектор — на внешнюю и внутреннюю половины. Летом, когда передвижение не затруднено, выпас стад ведётся на внешних половинах секторов. Подъест живность траву в одном секторе, её перегоняют на соседний, и так по кругу, пока съеденная трава отрастает заново. А зимой — так же, но уже по внутренним половинам секторов, поближе к посёлку и зимовью с его запасами. И пастухам при их пересменке ближе домой добираться по снегу, и стадо ближе к запасам зимовья подогнать на случай слишком уж аномальных холодов, наста после оттепели или просто слишком глубокого снега. Семьи живут вполне оседло со всеми возможными в тех условиях удобствами, а пастухи сменяют друг друга вахтовым методом по нескольку дней и тоже не слишком страдают от неудобств кочевого выпаса своих стад.

— И если что, то и помощь пастушеской вахте из их посёлка подоспеет быстро, — сообразил один из слушателей, — Если ещё и снабжение посёлка налажено хорошо, то и в самом деле совмещаются преимущества оседлого поселения и кочевого скотоводства. А в том вашем мире такие хозяйства были?

— Именно таких — не было нигде. Были скотоводческие ранчо попроще в Штатах и в Мексике — естественно, вне зоны сурового климата, и разводили на них обычный скот. Ага, ковбои его пасли. Тип хозяйства был устоявшимся, и бизоны для него, как и племена гойкомитичей, были только помехой. Кто станет заморачиваться одомашниванием бизона там, где прекрасно пасётся и обычная домашняя корова? Заморочились уже в двадцатом веке эры Распятого, и цели были не сельскохозяйственные, а просто разведение чуть было не истреблённого вида, чтобы не вымер ненароком совсем. Позже скрестили с коровой и получили так называемого бифало. Биф — это бык, а баффало — это буйвол или бизон, его в Америке буйволом называли по аналогии с африканским. Напрямую плодовитый гибрид не получался, поскольку самцы межродовых гибридов бесплодны, но самки плодовиты, и их можно скрещивать с любым из исходных видов, а уже их потомство снова меж собой, и так несколько поколений подряд, пока не появятся и плодовитые гибридные самцы. Но для этого пришлось сперва завести небольшое стадо практически домашних бизонов. Это вполне возможно и на нашем уровне развития, а уж скрещивать их потом с коровами или разводить как есть — это уже следующий шаг. На юге в качестве мясного скота неплох и гибрид, он быстрее обычной коровы набирает товарный вес, но в суровом климате лучше чистопородный бизон, если мы планируем круглогодичный выпас на подножном корму. А уж в рамках программы подготовки плейстоценовых хозяйств для будущего оледенения — тем более. Нас ведь что в обычном диком бизоне не устраивает? Только его свирепость, и всё его одомашнивание сводится только к отбору нормально уживающихся с пастухами.

— Дикарей только тамошних сперва надо одомашнить, — пошутил Волний, и все слушатели рассмеялись.

— Всё верно, ребята и девчата. Чуда в перьях, охотящиеся на наших отобранных с таким трудом домашних бизонов, нам уж точно не нужны. Но опыт приучения дикарей к цивилизованному образу жизни у нас неплохой нарабатывается и на кубинских сибонеях. Будут непонятливые, которых придётся вразумлять пулями и снарядами, но нашлись же возле Тарквинеи и вполне вменяемые, если с ними нормально себя вести. Наверняка и в долине Миссисипи такие же найдутся. Американцы, и те находили, даже при всём ихнем тогдашнем расизме. Среди реальных ковбоев даже просто белых, включая ирландцев и прочих ни разу не англосаксов, было чуть больше половины. Каждый пятый ковбой был мексиканцем, а каждый четвёртый — гойкомитичем. Нам ведь всё равно находить с ними общий язык и налаживать сосуществование, а желающих и подходящих для нас втягивать в наш социум. Ну, после того, как дохляки чрезмерно ихь бин больные подвымрут, и на освободившейся территории хватит места и нашим, и тем из них, кто поздоровее. Ну, ещё алкашня запойная тоже отсеяться должна. Такие нам тоже никчему. Не умеешь пить, так и не пей, козлёночком же станешь, — слушатели рассмеялись, — Скорее всего, начинать надо будет с Флориды, где живёт племя, родственное нашим сибонеям, да и климат там тоже близкий к кубинскому. Наверняка и фрукты лопают, а значит, и к алкоголю устойчивость у них хоть немного, но повыше, чем у живущих севернее.

— Но вот легко ли будет нашим приучить этих кочевых охотников к земледелию и скотоводству? — засомневался один из слушателей.

— Дело в том, что они там таковыми ещё не являются. В том нашем мире только с шестнадцатого века эры Распятого у них начали появляться лошади, без которых они не могли стать теми классическими кочевыми охотниками на бизонов. До этого многие из их племён жили вообще оседло и занимались земледелием — миссисипская культура маундов, например. Многие последующие конные охотники на бизонов — её прямые потомки, и все выработанные предками земледельческие задатки у них сохранились. В резервациях, если земля была подходящей, они повторно освоили земледелие так же быстро, как перед этим и забросили его, а где земля не подходила, освоили скотоводство, научившись у соседних белых скотоводов. Сейчас у них, конечно, ещё нет кукурузы, и теми земледельцами они ещё не стали, но что-то в принципе уже могут возделывать, и в любом случае бизоны для них уж точно не основная охотничья добыча, а максимум сезонная в периоды миграций в удобных для этого местах. Совсем уж легко оцивилизовывать их, конечно, не будет, как не было это легко и американцам, но не будет и труднее, чем было им. Возможно, сейчас у них худшие для цивилизованного образа жизни задатки, но при нашем подходе меньшей будет их враждебность, и думаю, что в общем и целом по трудностям в худшем случае то на то примерно и выйдет, а в лучшем наши управятся легче. Вот тогда и придёт время для заложения основ будущих плейстоценовых хозяйств в американских прериях.

— Досточтимый, а в Испании такое возможно с зубром? — спросил Кайсар, — Я же так понимаю, что американский бизон не сильно отличается от нашего зубра?

— Да, это очень близкие виды, и в том нашем мире их скрещивали без проблем. Оба происходят от плейстоценового тундростепного бизона как его бывшие уцелевшие от истребления местные подвиды. Трудности одомашнивания зубра абсолютно такие же, как и американского бизона, но и преимущества те же самые. А по мере нашей экспансии на север у нас появятся и обширные территории на плоскогорье, где климат гораздо суровее наших долин. А он же сейчас ещё и холодает, а значит, будет там ещё суровее. Так что и зуброводческие хозяйства, подобные американским бизоноводческим, на том плоскогорье вполне себя оправдают. С одной стороны, будут ограничения — сами ведь понимаете, что в Испании мы не сможем внедрить для пастухов ни огнестрельного оружия, ни стремян, ни такого благоустройства их посёлков, какое будет в американских. Поэтому работа и быт у испанских зуброводов будут не так хороши, как у их коллег в Америке. Но зато, с другой стороны, хозяйства будут намного доходнее. У римлян уже сейчас входит в моду травля зверей на цирковых Играх, и её масштабы, как и гладиаторских боёв, будут возрастать. У них из-за перепромысла тех же зубров для Игр будет такая их нехватка, что для массовки их будут разбавлять и обычными домашними быками. Не оттого, что те дешевле, а оттого, что диких быков в нужном количестве им достать банально негде. Представляете, какой у них будет спрос на наших полудиких зубров? Возьмут любых, даже каких забракуют при отборе наши зуброводы, всё равно они экзотичнее домашних быков. Заводя эти хозяйства на дальнюю перспективу, мы еще и неплохо заработаем на них в ближней перспективе.

— Жаль, что в Америке так, конечно, не получится, — посетовал мой наследник, — Там бизоны будут не экзотической живностью, а самым обычным мясным скотом.

— Пусть окупят хотя бы сами хозяйства — уже хорошо. Там же у нас и задачи на ближнюю перспективу будут ощутимо другие — освоение населённых абсолютно чужими для нас дикарями территорий и их вовлечение в наш хозяйственный уклад, а подходящих — и в наш тамошний социум. И вот такого типа хозяйство — почти идеальный вариант. На лошадях ездить в том нашем мире гойкомитичи научились меньше, чем за полвека. То же самое касается и огнестрельного оружия — трудности были только раздобыть его, а затем пополнять запас расходников. А наши туземные ковбои, работая с нашими испанцами, и научатся у них быстрее. Поохотиться захотелось? Да сколько угодно — кругом ведь полно дикой живности, в том числе мешающей выпасу стад. Да ещё как поохотиться! С громом и молнией, уподобившись в этом божеству-громовержцу! — слушатели рассмеялись.

— Но ведь с бизонами, ты говоришь, всё равно неполный набор плейстоценовых животных получается? — напомнила одна из слушательниц.

— Да, это только та хозяйственная основа, которая обеспечит смысл всей затее на первое время. В Америке сохранилась вилорогая антилопа и олени. Лошадей мы туда завезём так или иначе, поскольку без них там не обойтись и хозяйству. И наши тарпаны станут хорошей заменой истреблённым гойкомитичами обычным американским лошадям. Главная проблема — со слонами. И африканских-то лесных из Мавритании доставить через Атлантику будет крайне нелегко, а я ещё и не уверен, адаптируются ли они к умеренной климатической зоне. Всё-таки мамонт в гораздо большем родстве с индийским слоном, чем с африканским. Мастодонта-то на юге мавританский слон заменит, а вот мамонта на севере — не знаю. В том нашем мире американцы в свой Плейстоценовый парк собирались завезти вместо мамонтов именно индийских слонов. Но вы представляете, во что выльется даже поэтапная перевозка индийских слонов через два океана? Это уже задача для наших с вами потомков, которые, будем надеяться, будут помогущественнее нас, а наше с вами дело — выполнить свою часть работы, заложив основу.

— А что там с хищниками, досточтимый?

— Короткомордого медведя там сменил степной гризли, а ужасного волка такой же серый, как и наш европейский. Замена не совсем равноценная, но сойдёт за неимением лучшего. Льва и гепарда придётся завозить из Африки. Тоже не самая равноценная замена вымершим американским, но где её теперь взять, равноценную? Американцам в том мире уже и гепардов в нужном количестве взять было негде, они уже на грани вымирания были и выродились от инбридинга. Нам, хвала богам, есть где взять ещё не выродившихся. Вот что значит озаботиться вопросом своевременно! При этом не забывайте, ребята и девчата, долгосрочный смысл затеи. Это не просто парки для развлекательных сафари. Мы живём в нескончаемом плейстоцене, и в долгосрочном плане эта затея — подготовка к будущему новому оледенению, которое когда-нибудь неизбежно наступит. Какие катаклизмы могут случиться при его приходе, вы себе представляете, и наша с вами цивилизация должна к ним быть готова. А это же не только хозяйство, это ещё и вменяемый социум, и здоровая человеческая порода. В нашей библиотеке размножена для раздачи вам статья Сергиенко "Генетическое вырождение", из которой вы узнаете, до чего докатился тот наш мир, и вам будет понятнее, чего мы не хотим допустить в этом. Сейчас до этого ещё далеко, но и при вашей жизни Полибий уже начнёт брюзжать о вырождении когда-то крепких, здоровых и благополучных греков. Ещё нет той современной медицины и размножения спасённых ей задохликов, но вырождение потихоньку уже идёт. Сильно ли улучшит нашу человеческую породу та евгеника, которую мы затеяли, сказать трудно. Всё-таки мы работаем вслепую, оценивая генотип по фенотипу, как и при природном естественном отборе. Но главное — это остановить и предотвратить то вырождение, в которое вляпалась сдуру цивилизация того нашего мира. Не повторяйте наших ошибок, и тогда здоровый, здравосмыслящий и поддерживающий себя в хорошем жизненном тонусе социум переживёт и преодолеет и новое оледенение, и любые другие катаклизмы…

20. Глядя правде в глаза

— Ну, папа, удружил ты мне! — Волний схватился за башку, — Я жду не дождусь и дни считаю, когда кончится это заместительство и назначат наконец префекта, а ты мне в зеркале его показываешь! Ну папа, ну куда мне когорту! Другого, что ли, никого нет?

— А ты что, всю жизнь в центурионах проходить собрался?

— Но разве не могло это префектство подождать? Ну, или другое какое-нибудь.

— Не могло. Время поджимает, и раз уж ты справляешься и вполне сработался с центурионами, ну так и покомандуй когортой официально. В этот раз — когортой, в другой — кавалерийской алой. Ты же и сам, надеюсь, прекрасно понимаешь, что менее хлопотную префектскую должность я бы организовал для тебя без труда? Но это — позже. А сейчас не просто для префектского стажа, а для командного опыта. Если ты не командовал когортой и алой, как ты позже крупной колонией управлять собираешься, когда отправишься в неё генерал-гауляйтером?

— Папа, ну это ещё зачем? — мой наследник впал в ступор, — Ты же сам, папа, без этого генерал-гауляйтерства прекрасно обходишься и даже не помышляешь о нём. Ну так и я бы тоже прекрасно обошёлся.

— Волний, в ту первую волну генерал-гауляйтеров я тогда и рылом не вышел, и раздвоиться не мог, а теперь, считай, ещё и без пяти минут старпёр. А вот во вторую надо уже этих первых нашими сменить. И если не вами, то кем?

— Да понимаю я это, папа, но вот именно сейчас эта когорта как-то совсем не ко времени. Преподавание юнкерам, мануфактура, КУКС, лаборатория — я в ней из-за этого командования когортой, бывает, неделю не появляюсь и только от Турии узнаю, что там без меня происходит. А теперь я и вовсе в лагере застряну.

— Ну, на какое-то время и застрянешь, но ведь не закиснешь же. Мама без меня с мануфактурой управлялась? Турия, что ли, без тебя в лаборатории не управится? А чтобы без тебя ненароком тот антиграв не изобрели, ты над мелкоскопом работы на мануфактуре пока попридержи, — и мы рассмеялись всем семейством, — Весы аптечные — да, уже готовы, их уже не придержишь, а вот мелкоскоп хороший ещё не закончен. Хочешь, дам команду управляющему, чтобы отложил до твоего возвращения? — и мы снова рассмеялись.

— Не выйдет, досточтимый! Я тогда и сама за станок встану линзы к микроскопу дошлифовывать! — развила шутку Турия.

— И не мечтай! Я тебя дома найду чем занять! — завершила её моя супружница, — А то размечтались тут без Волния на жучиных крыльях летать!

— На рогах, мама, — поправил тот её, — Мы рога и башку этих жуков исследуем.

В тот мелкоскоп нашей самой первой модели, которым я ещё при отправке на Кубу наследника снабдил, какие-то мелкоскопические поры в хитине башки, большого и малого рогов тамошнего жука-геркулеса обнаружились, но для детального исследования их геометрической формы разрешающей способности того мелкоскопа уже не хватало. И в Нетонисе тоже при изучении завезённого, прижившегося и размножившегося наконец жука-оленя ребята тоже упёрлись в аналогичную проблему. И увеличение не то, и стекло линз несколько мутноватым оказалось. На оптические линзы у нас свинцовый хрусталь идёт, и для подзорных труб его качества хватает за глаза, а вот для мелкоскопа он не на высоте себя показал. В смысле, тот, который у нас реально получается. Горный хрусталь нужного качества попадается, но ему же не придашь такой формы, как литому стеклу. И зажимные приспособления пришлось придумывать, чтобы на станке в них его закреплять для шлифовки, и круги шлифовальные корундовые понадобились, потому как алмазных ещё нет, и кроме корунда хрен чем этот монокристаллический кварц толком угрызёшь. На первое время наксосским наждаком обходимся, который для получения мелкозернистого абразива дробим в пыль, а на светлое будущее, дабы поменьше от Лужи зависеть, я Икера озадачил некондиционных мадагаскарских сапфиров побольше раздобыть и с оказией мне в Нетонис переслать. Первый блин, впрочем, комом вышел, как ему и положено — станок недостаточную жёсткость имел для таких усилий резания, что и на геометрии линз не так отразилось, как нам бы хотелось. Для трубы, опять же, прекрасно сошло бы, мы худшими пользуемся и не капризничаем, но это-то ведь — мелкоскоп. Не одно, так другое случается, когда осваиваешь выпуск чего-нибудь новенького. Пришлось нам станок новый городить, большего типоразмера, дабы жёсткости хватило, и теперь вот пробуем шлифовать новые линзы на нём. Конечно, ни о каком серийном выпуске по такой технологии не может быть и речи, поэтому Серёга с выделенными ему ребятами пробует оптическое стекло получить получше нашего свинцового хрусталя, а мне пока хотя бы уж единичными экземплярами исследовательскую дыру в лаборатории надо заткнуть.

Интерес же наш к этому направлению подогревается тем, что вроде бы, что-то такое Волнию и Турии обнаружить в Тарквинее удалось. Суть идеи, которую я им тогда подсказал, заключалась в том, что если гипотеза верна, это должно выясниться на точных весах аптекарского типа. Берём тяжёлую часть жука-самца, которая нарушает его баланс в полёте по сравнению с самкой его же вида, да взвешиваем в разных положениях. В том, в котором она находится у жука во время его полёта, и в перевёрнутом вверх тормашками, и если вес одной и той же рогатой жучиной башки разным хоть на сколько-то весы покажут, это как раз и будет самым обнадёживающим признаком из возможных. Убедившись, что и у кубинского геркулеса его отягощённый хитиновыми наростами спереди самец летает в такой же точно позе, как и не отягощённая ими самка, как мы и подозревали, ребята и их супружницы зря время в Тарквинее не теряли и исследование провели — в пределах своих возможностей. Беда в том, что возможности у них были не ахти какие. И у весов точность не такая, как хотелось бы, и сам исследуемый материал не слишком удобен. Чтобы башка жука-геркулеса не заваливалась набок, её приходилось подпирать с обоих боков, то бишь увеличивать подпорками общий вес и уменьшать долю исследуемой составляющей. Хоть и получилось у них, что в естественном положении башки жука большим рогом вверх вес немного меньше, чем в перевёрнутом, разница составила такой мизер, что убедительно на фоне погрешности самих весов не выглядела. Вроде бы, и не опровергли гипотезу, но и не скажешь, что доказали. Ну, в тех условиях, в которых им пришлось работать, и на том, как говорится, спасибо. Мало чего могли, но что смогли — сделали.

По возвращении, естественно, наследник подвесил мне вопрос о весах поточнее имевшихся у них там. А мне разве жалко? Не делали оттого, что не требовалось большей точности под насущные задачи, но раз задача появилась, то какие возражения? Теперь вот привезённый с Кубы материал уже на куда более точных весах взвешивается, и разница-то какой была, такой и осталась, но на погрешность весов её уже не спишешь. В самом деле в естественном положении башка геркулеса-самца несколько легче, чём в перевёрнутом, а у завалившейся набок вес примерно средний между ними. Статистика наработана на сотнях повторных взвешиваний, так что на случайные факторы результат уже не спишешь. Явно что-то эдакое там должно быть, но теперь держит мелкоскоп, вернее — отсутствие такого, какой нужен для детального изучения геометрической формы мельчайших пор в хитине. Имевшегося хватило только на обнаружение самого их наличия. Для такой грубятины и на том спасибо, но теперь-то нам этого мало. Вот, ждём-с теперь хорошего, который нам поможет продвинуться дальше. Если молодняк разберётся с формой пор и заметит среди них какие-то особые, труднообъяснимые с точки зрения прочности и жёсткости стенок, то скорее всего, это и будет как раз то, что мы ищем. И тогда уже придет время пробовать их воспроизвести в надежде воспроизвести с их помощью и их эффект.

Вряд ли это дастся просто, потому как в том мелкоскопическом размере хрен их воспроизведёшь, а эффекты, работающие на микроуровне, редко когда масштабируются в сторону увеличения. Разве сделаешь, например, нормального размера водоподъёмник на капиллярном эффекте? Сам эффект смачивания никуда не исчезает и на макроуровне, но на нём его уже не хватает для желаемой от него полезной работы. Так же запросто может выйти и с этим. Сделаем мы, допустим, ответную сложную деталюху или комплект более простых деталюх для формовки полостей нужной нам геометрии в каком-то застывающем материале типа пенопласта, но десятикратно большего размера — не факт ещё, что от этого будет реальный толк. Вполне возможно, что этот интересующий нас эффект или пропадёт совсем, или будет настолько мизерным, что не наст никакого практического выхлопа. Тут, скорее, с классом геометрических поверхностей, похожих на ту обнаруженную, придётся нам экспериментировать, играясь то с одним, то с другим параметром и выявляя оптимум для максимально возможного эффекта. У жука ведь вовсе не обязательно оптимум по этой части, потому как у него другая оптимизация. Он этими наростами ещё и с соперниками бодается, и ему от них требуется прочность и жёсткость, которые не должны пострадать от облегчающих их полостей. Для него оптимум, когда интересующий нас эффект просто уже достаточен для компенсации баланса в полёте, а прочность и жёсткость его наростов для их использования в качестве турнирного оружия ещё достаточны. Мы же, в отличие от него, можем себе позволить на этот его турнирный фактор наплевать и оптимизировать геометрию полостей исключительно по нужному нам эффекту.

Тем более, что для нас на макроуровне и ущерб прочности не таков. Сопромат ведь нам что гласит? Что острый угол внутреннего уступа или отверстие малого диаметра — это концентраторы напряжений, но если мы диаметр отверстия увеличим или радиусом угол уступа скруглим, вредный эффект концентрации напряжений пропадает. Частично за счёт этого прочность при масштабировании улучшим, частично за счёт конструкции этих панелей с полостями, частично за счёт их армирования при необходимости. Это уже будет дело техники, если нужную нам оптимальную геометрию полостей нащупаем. А от жуков нам только подсказка нужна, с чего начинать, и от чего плясать.

Облегчается же эта наша задача ещё и тем, что этот американский жук-геркулес — кандидат для изучения не единственный и даже не основной. Просто не было другого на Кубе, а здесь у нас уже и жук-олень с материка давно размножился, который и в шаговой доступности для исследователей, и для изучения удобнее. У его самца пара симметричных рогов в горизонтальной плоскости, которые сами являются подпорками от завала жучиной башки набок, так что её можно взвешивать как есть, хоть в естественном положении, хоть в перевёрнутом. В боковом без подпорок не получится, но в боковом ведь нам и не нужно. И так понятно, что в одном случае мы имеем реальный вес минус этот интересующий нас эффект, во втором он же к весу приплюсовывается, то бишь разница на весах составляет его удвоенную величину, которую следует просто и незатейливо поделить пополам. Весы, хвала богам, уже есть, и кое-какую разницу ребята и в самом деле намеряют. Заметили и наличие каких-то микропор на срезе в хреновый мелкоскоп, геометрию которых в него не разглядишь, но на подходе уже и мелкоскоп получше, который эту проблему решит. И не удивлюсь, если при какой-то разнице у пор геркулеса и оленя обнаружатся и сходство в чём-то, на которое и следует в этом случае обратить первостепенное внимание.

Тут собака порылась в том, что виды ни разу не родственные. Олень к рогачам относится, а геркулес в родстве с носорогами, и в обоих таксонах численно преобладают виды без экстремальных наростов, заметно влияющих на лётный баланс. Так что сходство в геометрии пор будет не от общих предков унаследованным, а конвергентным, то бишь независимо друг от друга выработанным именно этими видами для решения схожей для обоих видов задачи. А значит, и сходство в выработанном при этом признаке тем вернее будет связано со схожим и как раз интересующим нас функционалом.

Жуков-оленей ребятам даже ловить для разделки не нужно, потому как птицы за них эту работу выполняют, склёвывая жуков. Их жёсткая и рогатая башка им не нужна, они брюшную часть выклёвывают, а башка с рогами остаётся — подбирай, очищай от того лишнего, что птицы не склевали, да и исследуй себе на здоровье, сколько влезет. Так что не просто так наш молодняк на мелкоскоп хороший молится — реально нужен уже теперь. Опять же, хрен его знает, какая геометрия окажется наиболее перспективной для нужного нам эффекта, насколько легко или проблематично её будет воспроизвести, и насколько на этом эффекте скажется масштабирование, но тут уж — как повезёт. Собственно, я же и не настраивал молодняк на непременный успех в виде вот прямо сразу антигравитационного летательного аппарата в ближайшие годы. Хрен там, конечно. Тут для наземки хотя бы уж сперва хоть к чему-нибудь полезному этот эффект приспособить, и едва ли это прямо так уж и перевернёт с ног на голову привычный нам мир. Наверняка ведь и громоздко будет, и малоэффективно, и только многие годы спустя кто-то додумается наконец, как это дело усовершенствовать, сделав компактнее и эффективнее в разы. Но и это ещё едва ли даст новый принцип полёта, а в лучшем случае наземное применение расширит и подстегнёт прогресс наземной техники. А потом ещё многие годы пройдут, и хрен знает, доживу ли я, хоть я и живучий, до того дня, когда кто-нибудь наконец уже и в воздух на этом принципе поднимется, если это вообще судьба хоть кому-нибудь. Но, как говорится, дорогу осилит идущий, и чтобы кто-то дошёл, кто-то должен сделать и вот эти первые шаги.

А по весне — высока вероятность того, что только бабы и останутся продолжать исследования жуков и их специфического эффекта. Волний командует не ополченческой когортой, а переброшенной из метрополии для перевооружения и переобучения на новое оружие Восьмой когортой Первого Канарского. Он же и рулил этим процессом в качестве центуриона-инструктора, а потом, когда префекта мы на повышение выдвинули, я как раз и продавил наследника сперва замещать, пока вопрос утверждался, а теперь и официально префектом когорты. Жаль, что Кайсара с Мато центурионами в его когорту не проведёшь, потому как и в других нужны. А префектами их не продавишь даже во вспомогательные, потому как боевой опыт Юкатанской операции — только у Волния. Бойцов только его из Тарквинеи, тоже участников, я к нему человек пять перетаскиваю, но больше — вряд ли и мне удастся, потому как мало их, а нужны тоже всем. Как раз Канарская операция заодно и ветеранов с опытом боевых действий нам в хороших количествах дать должна, но нам ведь живые герои нужны, а не посмертные, а для этого все имеющиеся у нас участники всех недавних боевых операций должны быть задействованы в Канарской. И слушателям КУКСа, и юнкерам я объяснил откровенно, что не столь важно, какой инцидент послужит поводом для неё. Важны — наша заинтересованность и готовность к ней. С лузитанами в своё время мы тоже были неправы, но теперь они — часть нас, и это же ожидает гуанчей.

Волния же я намерен провести через генерал-гауляйтерскую ступень карьеры по целому ряду соображений. Во-первых, управленческо-административный опыт. Ему и с позиций буржуина и с вояками по куче вопросов контачить предстоит, и с гражданскими администраторами, и для конструктивного взаимодействия они все и понимать друг друга должны с полуслова. Чтобы убедительно говорить с вояками на понятном им языке, он и сам должен побывать воякой — и солдатом, и центурионом, и префектом когорты, заодно и авторитет военный наработав, что я ему сейчас и организовываю. Ну так и с управленцем гражданским чтобы вменяемо контачить, собственный управленческий опыт нужен, как и авторитет по этой части. Бывший мелкий чинуша-порученец по узкому кругу вопросов — это одно, бывший наместник Тарквиниев по всем делам целой колонии — совсем другое, и внимание к его мнению — соответствующее. Во-вторых, вес и авторитет в верхушке клана. Связи родственные и дружеско-приятельские — это одно, личное же влияние — уже совсем другое. Буржуин есть буржуин, он о своём бизнесе печётся в расчёте на то, что есть кому обо всех прочих проблемах социума подумать и без него. А генерал-гауляйтер колонии за всю её и перед Тарквиниями отвечает, и перед местной элитой, и перед всем населением, и его мнение — уж всяко более компетентным считается. Несколько лет наместничества на отшибе, где все проблемы разруливать тебе, а если не так разрулил, то и расхлёбывать их последствия тоже тебе, здорово мозги вправляют. Не знал, не предвидел, последствий не просчитал — это уже не оправдание на таком управленческом уровне, а роспись в полном служебном несоответствии занимаемой должности. И если справился без нареканий, если компетентность на этом уровне делом подтвердил, то и отношение к твоему мнению уже с учётом этого. Не просто буржуин-фабрикант общее одеяло на себя перетянуть норовит, а бывший генерал-гауляйтер, все стороны и последствия своих предложений понимающий.

А в-третьих, у некоторых колоний и специфика такова, что генерал-гауляйтеру и буржуинский опыт не помешает, а у кого из молодёжи он такой, как у Волния? И сама принадлежность к буржуинскому семейству тут тоже только в плюс. Мы выходим на тот уровень, для которого маловаты уже наши промышленные мощи, и их наращивать надо, а это в энергетику упирается, которую не везде ещё и легко нарастить. Те же Горгады взять полупустынные — где там те постоянные водные потоки для очередных мини-ГЭС? Я-то знаю, где они, и мой наследник тоже знает. Не только он, но у него возможностей знания применить уж всяко поболе, чем у прочих. Раньше и у нас тех возможностей не хватало, а главное — не доходили руки за делами поважнее, но теперь ситуёвина выправляется. И рук прибавилось, и образованных мозгов, и проблемы посиюминутнее частично рассосались. Есть и разработки перспективные, в Нетонисе уже опробованные.

Например, волновая ГЭС, работающая от волн океанского прибоя. Приливы и отливы — это явление слишком уж периодическое, а прибой баламутит воду у побережья постоянно. А у нас ротор Савониуса и для ветряков давно отработан, и для бесплотинных мини-ГЭС, и пускай он не так эффективен, как классические пропеллерные ветряки, зато ему направление нагрузки похрен. В прибойном случае — хоть накатывает волна на берег, хоть откатывается обратно, он один хрен вертится в одну и ту же сторону, и не нужно ему никаких переключений. Вот они, те самые водные потоки, не зависящие от сезона дождей, которыми в изобилии снабжён круглый год даже самый засушливый из Горгад. Иерро на Канарах, к югу от Пальмы, тоже от маловодья страдает. Хоть и хватает осадков, но грунт таков, что вода в него просачивается, не задерживаясь у поверхности. Где там те водяные колёса поставишь, чтобы работали, а не памятники самим себе изображали? Зато прибой есть везде, и станции, подобные нашей экспериментальной, простаивать не будут.

Есть и для механического вращения неплохая разработка. Строго говоря, тот же вечный двигатель, основанный на разнице в плечах рычагов, которому не велит работать термодинамика, но позволяет резонанс. Правда, недолго, потому как разрушительный это для конструкции режим. Большинство таких конструкций ещё и на удар работает, что их долговечности тоже не способствует. Но мы подобрали схему со смещёнными по высоте колёсами и Г-образными полками для грузов, работающую плавно.

В прочном металлическом исполнении и в малом типоразмере, когда работает собранный в батарею добрый десяток мелких агрегатов вместо одного крупного, меньше и шума, и опасности срыва системы в резонансный разнос, да и последствия его не столь катастрофичны. Неисправный агрегат легче застопорить, пока он совсем не развалился, а исправные легче поддерживать в штатном рабочем режиме начала вхождения в резонанс, но недохода до него, когда весь прирост крутящего момента снимается с агрегата рабочей нагрузкой. Конечно, не всяким рабочим кадрам ещё работу с такой машиной доверишь, но кадры обучаются на экспериментальной, так что будет кому и новичков обучать, когда мы в серию эти агрегаты запустим. А чем это не аналог водяного колеса, только обходящийся без водного потока? На Горгадах — уж точно ко двору придётся.

А производиться агрегаты где будут? Да у нас же в Нетонисе, на мануфактурах, на которых он то и дело в управлении стажируется, меня подменяя. Кому ещё, как не ему, лучше знать, какой заказ и к какому сроку производство осилит для индустриализации той или иной колонии? И кому легче и быстрее сообразить, что из освоенного производством и предлагаемого оборудования лучше подойдёт на том или ином месте? А Фабрицию или даже тестю такие вещи разве нужно объяснять? Это и сами они прекрасно соображают, да и не чужой он для них человек. На Азоры его едва ли генерал-гауляйтером назначат, как и в Тарквинею, но на Мадейру запросто, на Горгады с высокой вероятностью, а на Канары — ну, там вакансия нескоро ещё подоспеет, потому как прямо сейчас он ещё не выслужился, а потом смены назначенного первым долго ждать придётся, но в принципе со временем и туда назначили бы. А пока пусть в завоевании Канар отметится, когортой командуя. Опыт и военный наработает, и административный, потому как военная оккупация предполагает и военное управление занятой территорией. Тем более, что и подразделение это для парня не новое — сам его перевооружением и переобучением руководил и авторитет какой-то на этом в нём у центурионов и бойцов уже наработал.

Я ведь упоминал уже, что в испанской метрополии у нас набор, формирование и первоначальное обучение новых когорт для тарквиниевской ЧВК ведётся? Тот же самый огнестрел там разве внедришь на их вооружение, когда его перед римскими завидючими глазами и ушами засвечивать противопоказано? Даже новые облегчённые копья никчему там засвечивать, потому как не с руки делиться с римлянами и бамбуковыми древками. В известном нам реале обошлись же? Вот и в этом тоже обойдутся. Мы бамбуком лучше их распорядиться сумеем, а стало быть, нам самим он уж всяко нужнее. А уж огнестрел — тем более, особенно наш продвинутый. Жопа-то у римлян не слипнется, если ещё и им с ними делиться? Тем более обойдутся. Поэтому на новое оружие новые подразделения мы уже в колониях перевооружаем.

Об отличиях нашего огнестрела от классики известного нам реала я ведь тоже упоминал? Нет, что казнозарядный — это я и сам прекрасно помню, что давно все ухи этим прожужжал. О дизайне говорил, то бишь об особенностях той же ружейной ложи? Разве нет? К слову, значит, не пришлось. А о том, что штыки на наши винтари мы внедрять не стали? Вот то-то же. А от этого как раз и отличия нашей ружейной ложи пляшут. Если у нашего огнестрела нет проблем со скорострельностью, и нам не нужно наращивать число стволов, заменяя всех копейщиков стрелками, то не нужен стрелку штык, а значит, и его винтарь под удобство стрельбы должен быть заточен, а не штыкового удара. Идёт на хрен классическая аглицкая ложа, характерная для армейского огнестрела восемнадцатого века, а вместо неё становится классикой примерно то, во что эволюционировали в семнадцатом веке элитные охотничьи аркебузы.

Спусковой крючок и предохранительная скоба на всю кисть вместо рычага на них ведь впервые появились, перекочевав затем и на армейский мушкет, а на охотничьих аркебузах, особенно у фрицев, даже углубления под пальцы на скобе делались. Позже на некоторых образцах и сама скоба начала вперёд выгибаться, образуя аналог пистолетной рукоятки современного автоматического огнестрела. Подоспей на том этапе недорогая и технологичная система заряжания с казны, позволяющая и скорострельность увеличить, и нарезной ствол массово внедрить, наверняка перенеслись бы и эти усовершенствования на ложу массового армейского мушкета. Но в известном нам реале с этим не срослось, из-за низкой скорострельности мушкета огневую мощь пехотной роты можно было нарастить только количеством стволов, мушкетёры лишились прикрытия пикинёрами, обзаведясь в качестве замены пускай хреновым, но хоть каким-то паллиативом в виде багинета, и пути эволюции элитного и армейского огнестрела надолго разошлись.

У нас же здесь этого не случилось. Внедряя в тарквиниевских войсках исходно казнозарядный винтарь, дальнобойный и скорострельный, нам не было нужды уродовать его, превращая в короткий и несуразный суррогат копья, неудобный ни для стрельбы, ни для полноценной рукопашки. Наверное, у оружиеведа известного нам реала глаза полезли бы на лоб при виде явного клона винтовки Холла образца тыща восемьсот девятнадцатого года с ложей немецкой охотничьей аркебузы семнадцатого века, а для наших именно это и есть привычная и естественная для них норма, самоочевидная для наших условий. Наших юнкеров и бойцов оригинал поверг бы в изумление. Юнкеров-то в меньшей степени, они ведь историю нашего мира изучали, в том числе и военно-техническую, и об отличиях в курсе, а вот солдаты точно выпали бы в осадок. Длинным коли, коротким коли — с этим у нас не к стрелку, а к копейщику, а к стрелку — готовьсь, цельсь, огонь.

Впрочем, с этим и к копейщику тоже, потому как пистолет той же системы и на его вооружении состоит. Просто так, что ли, копьё ему облегчали? Конечно, палят из них копейщики далеко не с винтовочной дистанции, но уж всяко намного дальше, чем улетит дротик, саунион или хвалёный римский пилум. А главное — уж всяко поприцельнее. А кто уцелеет из противников и добежит до строя нашей линейной пехоты, тому ещё и щетину копий преодолевать, а не одни только мечи, а стрелки за спинами копейщиков заряжаются быстро, а если и не успевают, так ведь и у них же тоже по пистолету окромя винтаря, да и стрелять им теперь уже практически в упор. И не новобранцы же ополченческие, а крутые наёмники, для которых что копьём противника уложить, что мечом, что пулей — разница сугубо техническая, по которой они как раз и дообучаются. И свои новые возможности с новым оружием в руках вполне способны оценить по достоинству. Пока на мишенях, но есть ведь живые и трезвые свидетели того, как мы с Володей валили на Цейлоне бешеного слонопотама. Ну да, не из кремнёвых винтарей, конечно, а из унитарных многозарядных винчестеров, ну так из двух же, а не из двухсот. А калибр — тот же самый. Пулемёты разве только на штатное вооружение Первого Канарского не поступают, как и артиллерия, но к участию в операции готовятся и юнкера, в числе которых артиллерийские и пулемётные подразделения поддержки легионной пехоты.

Мы и сами там отметиться планируем, потому как многое сходу на месте надо будет там сообразить и сориентироваться, да и молодняк самим в деле увидеть, и войска с новым оружием, а не только по докладам последующим судить. Наверняка ведь многое по мелочи из вида упустили и недосмотрели, а мелочи — они ведь только до тех пор мелочи, пока их с гулькин хрен, а когда их до хрена, и одна цепляется за другую, то они выльются уже далеко не в пустяки. Поэтому и силы на операцию планируем с заведомым запасом, и бойцов готовим заранее, и юнкеров, и сами готовимся загодя. А мне же ещё и не только к этой Канарской операции готовиться, мне ведь ещё и подготовить то, что без меня потом должно будет само сработать. Я ведь упоминал о планах силами очередной ост-индской флотилии небольшой крючок к южной Бразилии сделать, дабы попытаться и виноградное дерево тамошнее найти? Ну, и шампиньон тамошний противораковый заодно, если он там нашим у побережья попадётся. А значит, как мы тогда и прикинули, ещё дополнительное судно в ту флотилию напрашивается, которое в случае успеха часть добычи на Горгады к нам под руку доставить должно будет через Капщину и Сан-Томе. А это и само судно, и экипаж, в который надо надёргать и сплавать в команду бывалый опытный костяк из двух или трёх других экипажей.

И ещё одно судно, тоже с аналогичными кадровыми проблемами, для Ремда на Сейшелы надо подготовить. Ну, формально-то оно там поступит на месте в распоряжение генерал-гауляйтера Сейшел в качестве первого судна для его колониальной эскадры, но и в радиограммах ему намёк дан, и в подробном письме отписано, за какие такие заслуги — ага, будущие — он получает авансом морскую транспортно-боевую единицу раньше своего коллеги с Мадагаскара. Чтобы понимал, что именно и кому с него за это причитается. А с кадрами для сейшельского судна проблема двойная, потому как не только экипаж на него нужен, но и пассажиры — ага, та самая команда помощников, которая понадобится Ремду, чтобы обосноваться и заняться наконец тем самым делом на Праслине, ради которого он с ребятами на Сейшелы и сосватан. Я ведь упоминал о сейшельском чёрном жемчуге?

И для Икера на Мадагаскар заодно забросят и инструмент металлорежущий, и вытяжные штампы для патронных гильз. Винтари-то винчестерного типа под унитар для цейлонской Говномбы на выходе, но хрен ли там от них будет толку без должного запаса расходников, пополняемого регулярными поставками? И для гарнизона, и для флотилий, одна из которых в Индонезию должна на следующий год прогуляться, а довооружившись как следует, и в Южный Китай. Зря мы, что ли, силы на Цейлоне год от года наращивали? Должна же от этого пойти наконец и какая-то отдача, верно? И какая-то её часть разве не должна составить честный заработок честных турдетанских буржуинов, тоже работавших в поте лица на оснащение добытчиков? Я даже знаю фамилию этих буржуинов, гы-гы!

— Наши кошёлки ещё не закатывают истерик, но ворчат уже по поводу этих двух девочек с Островов Блаженных, — припомнила Велия.

— Скоро и истерики закатят, — предсказала Турия, — Это до них ещё не докатился слух, который ребята ради шутки запустили.

— Чем вы на сей раз паникёрш здешних пугаете? — спрашиваю наследника.

— Да мы пошутили на своём междусобойчике, а кто-то ради смеху ещё юнкерам сказал, будто бы при завоевании Пальмы дикарей зачистят в ноль кроме их шмакодявок, которых всех привезут сюда на воспитание и обучение, — мы едва не повалились наземь от хохота, представив себе эту картину маслом в глазах паникёрш.

— Только с нашими смирились и с "гречанками", как девчонок-рабынь начали ещё привозить и освобождать для выдачи замуж, — прокомментировала Турия, — Только с ними смирились, как люди со службы начали жён-чужеземок привозить нашим под стать. И рассказывают же, что там и ещё есть ничем не худшие — что на Кубе сибонейки, что на Тапробане дравидки. Так с этим ещё смириться толком не успели, и тут эти две девчонки с Канар, которых Доркада сразу же под своё крылышко взяла. Девки и так-то внешностью не обделены, и видно по ним, что всё при них будет, а Доркада же и лоск на них наведёт такой, что будут нарасхват, и на что тогда рассчитывать обычным дурындам?

— И не просто всё при них, а крупненькие, но не коровы и вряд ли мотористки, — добавил Волний, — Обычно же как бывает? У мелких и нормальных средних редко у кого с мотором проблемы, а из крупных крепышей довольно многие на самом деле мотористы. И в народе все, кто не дурак, об этом знают. А у гуанчей при их тяжёлом образе жизни какие у моториста шансы не спалиться на своём дефекте, даже если и не скопытится? Наверняка обе девки в этом плане абсолютно здоровы, и если таких вдруг появится много, им за это даже их уязвимость к простудным и заразным болячкам любители статных баб простят и предпочтут их нашим мотористкам. Кошёлкам этого ещё не разжевали, но когда разжуют — всполошатся наверняка.

— Пустить, что ли, слух, что мотористок теперь и с жёлтой меткой в нашу школу брать не будут, поскольку много гуанчек теперь здоровых ожидается? — пошутила Турия, отчего мы все снова расхохотались.

На самом деле, конечно, никто и не собирается ни гуанчских мужиков множить на ноль без необходимости, ни шмакодявок ихних привозить в Нетонис сотнями. Родоки их разве отдадут, пока живые и трезвые? Это во-первых. А во-вторых, нам какие попало и не нужны, а подходящих для нас там столько и не наберётся. Нам же низкопримативных подавай, а не обезьянистых, а таких баб везде мало. И не все ведь из них ещё и смазливые, а кому нужны страхолюдины? И здоровы тоже не все, а кому нужны ихь бин больные? На единицы с учётом этого реально рассчитываем. Ну, в отношении Пальмы есть надежда на повышенный процент низкопримативных по аналогии с теми же Мальдивами, население которых — вольнолюбивые потомки дравидских беглецов от индийского иерархического кастового строя и его жёсткой регламентации каждого шага и каждого чиха. Такая жизнь низкопримативным разве по вкусу? Терпят, если некуда смыться, но если есть куда, хрен их удержишь. Засада в том, что без бабуинов и при наличии низкопримативного ядра ему подражают и среднепримативные, что делает их приемлемыми для намылившихся в бега, и их тоже принимают, а у них смешанная генетика, из которой в следующих поколениях и бабуинистые рождаются. Кого-то уконтрапупят за обезьяньи замашки, но кто-то и сумеет пробалансировать на грани допустимого. И по мере их накопления в новом социуме в нём и обстановка становится не сильно лучше той исходной, от которой сбежали их предки, и снова самые низкопримативные поглядывают, не найдётся ли куда слинять.

На Мальдивах это с севера на юг, и не все ещё южные острова заселены, так что там закономерность чётко прослеживается — чем севернее атолл, тем обезьянистее на нём социум, а чем южнее, тем низкопримативнее. Беглецы от потомков беглецов. На Канарах же, если по аналогии рассуждать, то это с востока на запад получается, и по логике вещей, чем западнее остров, тем низкопримативнее на нём должен быть социум. При заселении наверняка так оно и было, да только было-то это когда? Настолько ведь давно, что могло и успеть уже стать неправдой. И от фиников, и от наших торгашей, а с некоторых недавних пор и от самих гуанчей мы уже знаем, что и на Пальме у них жёсткий сословный социум. С одной стороны хреново, признак уже состоявшегося бабуинистого засилья, при котором на низкопримативное большинство рассчитывать уже не приходится, и едва ли разница с более восточными островами велика. Но с другой, хоть какая-то ещё может сохраняться и на Пальме, и на Иерро, и те низкопримативные на них, которые ещё сохранились, едва ли в восторге от совместной жизни с бабуинистыми, а значит, охотнее примут наши порядки.

Так что до хрена нужных нам и с Пальмы хрен наберём, но сколько их найдётся там — все наши. Сотен первоклассных девок оттуда не будет, но десятки — возможно. Всех сюда хрен заберёшь, потому как и там будут востребованы, но какой-то небольшой подвоз будет наверняка. А чтобы кошёлок тутошних среднестатистических всполошить, большой и не нужен. Метисок кубинских с дравидками цейлонскими мизер приехал, ещё замужних вдобавок, то бишь напрямую ихним дочуркам бестолковым за женихов не конкуренток ни разу, но намёк поняли все — прибудут вслед за ними и конкурентки. Никто не знает, много ли, но у страха глаза велики, и мамаши самых бестолковых уже вполне представили себе безрадостную перспективу невостребованности своих чад. До сих пор не было ещё такого, чтобы невесту браковали все, если она не совсем уж страшная или не совсем уж больная. Даже очень хреновых по другим показателям невест — плакали, но брали, а уж смазливые были в дефиците всегда, и даже иная бывшая шлюха с немалым стажем, если внешностью не обделена, решив остепениться, нередко находила себе жениха. А смазливой и не особо опозоренной стервозной дурынде о чём тогда беспокоиться? Плакать будут, но возьмут и её! Так было всегда. И тут — ага, на тебе, сюрприз — дефицит желанных для многих невест вдруг рассасываться начинает. Женихи сравнивают и начинают воротить нос от тех, кого раньше взяли бы без раздумий. Глядят на метисок и спрашивают их мужей, много ли там ещё таких же, и какие в Антилии условия службы. Глядят на тапробанок, и к их мужьям у них вопросы такие же возникают. А что будет, когда таких же бесхозных сюда привозить начнут? За кого тогда свою бестолочь замуж выдавать?

А эти две канарочки — и вовсе намёк, прозрачнее некуда. Бесхозные по причине юного возраста, но годы пройдут, и пройдут они уж точно не впустую. Доркада их научит и языку, и манерам, волниевская Секвана — наглядное тому свидетельство, и уже сам факт, что она взялась их отёсывать, а не забраковала, на многое намекает. А уж здоровьем девки не обделены и от природы. Ну да, и покашляли, и пошмыгали носами, и потемпературили пару раз, но вычухались легко. Не эталон устойчивости к заразным хворям, но уж всяко не хуже среднего и по этой части. Мотор же у обеих такой, что двум местным мотористкам точно без женихов остаться предстоит. Потомки многократных переселенцев с материка и с острова на остров, живущие до сих пор в каменном веке — гарантия здорового мотора.

— Бойцы из когорты, кстати, видели их мельком, — заметил Волний, — Услыхали, что как раз оттуда, так десятка полтора спрашивали меня, все ли они там такие. Работяги молодые на мануфактуре тоже человек пять поинтересовались, будут ли таких привозить ещё, а один спросил насчёт солдатских вакансий в когорте и нормативов отбора в неё. И не испугался, когда я их ему назвал. То, что эти две не про их честь, раз уж Доркада учить их взялась, понимают, но явно хотят таких же заполучить, пускай и неотёсанных. Пойдёт слух — кошёлки наши точно всполошатся.

— Пущай, — хмыкнул я, — Первым делом, конечно, истерику закатят по привычке, но это мы переживём. А когда это не прокатит, то кому есть чем думать, призадумаются, а кому хватит мозгов, даже сообразят, что учить своих девок уму-разуму нужно теперь как следует, если хотят не за совсем завалящих парней замуж их выдать. Кому-то, наверное, даже хватит мозгов спросить знающих людей, чему именно учить, и эти, пожалуй, будут не совсем пропащие. Подсказываем же ихь бин больным, кто не дурак и спрашивает, как им пару себе подобрать, чтобы дети здоровее были? Подскажем и таким, кто спросит.

— Нажалуюсь я им на тебя, досточтимый, что отрываешь моего мужа от важных исследований и от семьи, чтобы ещё и их дочерей без женихов оставить, — снова пошутила Турия, — Ведь с их точки зрения дело именно так и обстоит, если вдуматься.

— Жалуйся, — разрешил я, — Мне правда в глаза не колет. С их точки зрения — так оно и есть. Но с точки зрения тех солдат, которые спрашивали Волния об этих девчонках, он поведёт их туда, где они добудут себе и хороших здоровых невест, и хорошую землю, на которой смогут осесть после службы. А с точки зрения тех работяг, он поведёт солдат, чтобы организовать доставку хороших невест и для них тоже. И даже с точки зрения той молодёжи в метрополии, которая подросла, и для которой не хватает земли, Волний идёт добыть для них эту землю. На которой кто-то из них, глядишь, и невесту заодно найдёт. И как ты думаешь, Турия, кого больше окажется, довольных этим или недовольных? И чем будет отличаться порода довольных этим от породы недовольных? А главное — с какой из этих пород будет предпочтительнее родниться вашим собственным детям и их потомкам?

— Да это-то понятно, досточтимый. Это наш народ, и чем он весь будет здоровее и благополучнее, тем здоровее и благополучнее будет и весь наш анклав, и наши потомки в нём. Конечно, это в их интересах.

— То-то и оно. Люди — разные, и интересы у них — тоже разные. То, что хорошо для одних — плохо для других. Всех не облагодетельствуешь, а значит, приходится делать выбор, кто мы и с кем мы. А выбрав — быть для кого-то хорошим, а для кого-то — злодеем.

— И кем я буду для гуанчей, сомневаться не приходится, — хмыкнул наследник.

— Тем же, кем и мы были в своё время для лузитан нашей нынешней испанской метрополии — завоевателем и форменным беспредельщиком. Даже хлеще. Лузитаны тогда хотя бы повод нам дали для нашего ответного вторжения своим набегом на Бетику, а что нам сделали эти гуанчи с Пальмы? С их точки зрения справедливость будет уж точно не на нашей стороне, и в этом смысле с ними разве поспоришь? Будешь, Волний, затыкать им рты, когда они будут говорить тебе об этом?

— Не буду, папа. Правду — пусть говорят. Если тебе правда в глаза не колет, то с чего бы ей тогда колоть в глаза и мне?

— А в чём был наш беспредел по отношению к лузитанам? — не поняла Турия, — Они же первыми напали на нас и разве не по заслугам за это получили?

— Это — да, и наше ответное вторжение было по их понятиям справедливо. Хоть и непривычно, чтобы турдетаны, и вдруг не только отразили набег, но ещё напали в ответ сами, но — справедливо. Пришли, накостыляли, похулиганили вволю, отобрали у них, что приглянулось — это всё было по понятиям. С чем к нам шли, то и от нас схлопотали. А вот дальше мы как раз и учинили с их точки зрения форменный беспредел, когда не ушли со своей добычей восвояси, а остались в их стране, подмяли её под себя и навели в ней свои порядки. На это они нам повода по их понятиям не давали. Этого они с нами не делали и даже в мыслях такого не держали, фантазии бы не хватило, а мы с ними — сделали.

— Ни с того, ни с сего, представляешь? — добавил Волний, и они рассмеялись, — А самое ведь интересное, папа, что у меня в когорте не так уж и мало лузитан. Сыновья тех, кому ты тогда устроил беспредел с оккупацией, теперь идут со мной устраивать такой же беспредел тем гуанчам.

— Молодец! — одобрил я, — Я как раз об этом хотел вам сказать, но ты сообразил и сам. Именно в этом заключается главный парадокс нашей экспансии. Давно ли лузитаны были её жертвой? Но теперь, став нашими и в качестве наших, они идут продолжить нашу экспансию вместе с нами и добыть новые земли не только для нас, но и для себя, и для тех своих соплеменников, которые подросли вместе с нашими в нашей общей с ними стране.

— Давай-ка, папа, я все эти соображения запишу, — он подал знак супружнице, и та подала ему листок бумаги и свинцовый карандаш, — Мне же перед отправкой с когортой на операцию речь бойцам толкать, и я чесал репу, о чём им говорить. Врать своим людям не хочу, а правда энтузиазмом не зажигает. Но вот в таком виде — это уже выходит совсем другое дело! За такую правду — пойдут воевать, и гуанчам есть что ответить на их правду.

— Получается, достойная цель на перспективу через несправедливость сейчас? — констатировала Турия.

— Именно. К сожалению, такова реальная жизнь. Мы несправедливо завоевали и ограничили в свободе южных лузитан с кельтиками, но благодаря этой несправедливости у нас с ними есть страна, независимая от Рима в своих внутренних делах и не страдающая от набегов дикарей. И сами живём прилично, и их научили, и другим приличным людям из Бетики и других частей Испании есть теперь куда податься, если они нам подходят. Да, ценой ассимиляции турдетанами, но ведь знают же об этом и просятся сами. Ну, немалая часть и не по своей воле, а через рабство, но вот сейчас, освободившись, сильно ли они об этом жалеют? А ведь тоже было несправедливо — на нас они не нападали, но мы напали на них в качестве римских союзников. А кого-то и купили. В рабов-то обращали их не мы, но ловят же людей и обращают в рабов почему? Потому, что их есть кому продать. Если бы их никто не покупал, их бы и не порабощали, и наш спрос увеличивает размах промысла людоловов и бизнеса работорговцев.

— Эпирцев ведь через два года массово в рабство продавать будут? — вспомнил Волний, — Мне ведь придётся нашими закупками заниматься?

— Ну, это же всё-таки на время, и это ведь спасение отобранных нами лучших от гораздо худшей участи, — заметила Турия, — Разве можно это равнять с работорговлей?

— А почему нет? В отношении тех, кого наши специалисты отберут, а Волний по их рекомендации купит — да, ты права, это их спасение и путёвка в лучшую жизнь. Но тех, кого купит Волний, не купят греческие и римские рабовладельцы, и для них наловят тех, кого не тронули бы без этих наших закупок. То есть, мы спасаем от этой участи одних, но подвергаем ей, хоть и не своими руками, других. Получается ведь у нас так, если смотреть правде в глаза? К сожалению, такова наша се ля ви. И оправданием нам служит только то, что мы спасаем нужных нашему народу лучших, которые иначе всё равно бы пропали без пользы для своего народа, а страдают от этого худшие, чем увезённые нами. В отношении их и с их точки зрения это несправедливо, но чтобы кто-то выиграл, кто-то другой должен проиграть. У нас есть наш народ, и мы заботимся об его интересах. Да, в ущерб другим, и с этим нам придётся жить. У других народов есть свои элиты, которые и обязаны отстоять их интересы, и если они этого не делают или делают неумело, то какие претензии к нам?

— И в ущерб худшим в нашем собственном народе?

— Да, глядя правде в глаза — получается так. Лучшие получают более широкий выбор брачных партнёров, из которого выбирают лучших, но сами выбывают из выбора тех, кто похуже, и им приходится выбирать уже из числа худших. И так по запущенной таким манером эстафете в каждом слое сверху донизу. А вдобавок, ещё и там все уже в курсе о генетических карточках, и интересующимся в консультации не откажут. Значит, опять же, не сильно больные и сообразительные расхватают самые лучшие варианты из оставшихся, а у генетического мусора не останется никакого нормального выбора. Это их судьба, и с этим уже ничего поделать нельзя. Какая-то часть этих маргиналов пропала бы и без этой нашей деятельности, но какая-то пропадёт и в её результате, и так из поколения в поколение. Но если мы хотим, чтобы порода и обусловленное ей благополучие нашего народа улучшались, а не ухудшались, то другого пути у нас нет. Другой — со временем и на его появление будем надеяться, но пока у нас его нет, мы на него и не рассчитываем.

— Биоэнергетика? Примерно как во время эпидемий?

— Наподобие этого, но посложнее, а главное — постоянно. В принципе, если вас всех от ваших занятий оторвать и в храм Эндовеллика согнать, как мы и делали во время эпидемий, что-то такое можно попробовать изобразить и сейчас. Но кто тогда вместо вас вашу основную работу выполнять будет? Чрезвычайная ситуёвина — случай особый, и тут у нас действует режим военной мобилизации, но он кратковременный, а постоянно в этом режиме жить вне такой ситуёвины — ради чего и с какой стати? Сами ведь понимаете, что это не вариант. И вдобавок, это сложнее. Там мы работали по единственному фактору, для всех одинаковому — противодействию конкретной заразе, и для этого годился простейший эгрегор, который был вам посилен ещё в школе ближе к выпуску. А тут работа по многим факторам, да ещё и меняющимся — сегодня с одним, завтра с другим. Пришла, скажем, в храм пара с жёлтыми метками по одной и той же бяке, то бишь есть вероятность, что у их ребёнка, которого они намылились делать, выскочит уже красная, и эту вероятность надо предотвратить. А другая пара пришла с другой бякой, и на работу по ней нужна будет уже другая настройка. И так всё время. Тут и эгрегор нужен гораздо сложнее, и загрузка на эту работу постоянная, и квалификация для неё требуется особая. То есть, нужны постоянные кадры, а где нам их взять сейчас? Вот когда накопятся ещё за несколько лет, да сменятся со службы и вернутся сыновья жрецов Эндовеллика, тогда только и появится возможность формировать такие команды и начинать наработку опыта в этом направлении.

— Ещё ведь и получаться начнёт не сразу, — добавил мой наследник, — Пока опыт наработается, это же ещё годы могут пройти.

— Это в лучшем случае. Мы же ещё и не знаем всего. То, что мы считаем одной бякой, на самом деле может быть целой группой схожих, но разных, и так будет во многих случаях. И не всегда меры против одной из схожих бяк будут помогать против остальных. Пока наши спецы их выявят, пока различать их научатся, пока меры правильные против них нащупают, могут и десятилетия пройти. Там уже не карточки эти нынешние, а целые книжки со страницей вместо нынешней табличной графы придётся вести — представляете, насколько усложнится даже просто генетический учёт? Мы пока только начали всем этим заниматься и находимся ещё только на самом примитивном уровне. Поэтому пока — дуем на воду и перестраховываемся античными методами. И терпим истерики кошёлок, девки которых рискуют оказаться забракованными в пользу привезённых из-за моря соперниц.

— И не всегда заслуженно, папа?

— Да, глядя правде в глаза — не всегда. Да и что мы будем считать заслуженным? Дурная наследственность родителей — разве это вина их детей? Это их беда. И конечно, с их точки зрения любой из них, кто будет забракован за генетический дефект, забракован незаслуженно, а значит, и несправедливо. Но жизнь есть жизнь. Ни вы не захотите риска благополучием своих детей, ни я благополучием своих внуков ради какой-то абстрактной справедливости. Наши-то с вами потомки тем более не виноваты в том, что кто-то другой уродился ущербным, верно? Поэтому таких мы бракуем. И пока наши методы выявления бяк несовершенны, нам приходится перестраховываться, бракуя возможно годных, если в их годности мы не уверены. Это тоже одна из причин вашей малочисленности, но в таком деле риск недопустим. Особенно по невестам. Низкопримативных ведь девок многократно меньше, чем низкопримативных пацанов, и где их таких, да ещё и годных по здоровью и внешности, наберёшь на всех? На вас-то набрали и на ваших сыновей, конечно, наберём тоже, но кто останется для тех, которые ничем не хуже, только для них не хватило мест в школе и кадров для второй школы? Каков выбор остаётся для них? Между хреновыми и очень хреновыми? Тут дело даже не в справедливости, а в источнике пополнения. Чтобы он был добротным, хороший выбор должен быть у многих даже не попавших ещё в число наших, и наше с вами дело — обеспечить возможность такого выбора и для своих, и для них, и если для этого придётся повытаскать таких девок у всех окрестных народов, мы это сделаем. И если из-за этого пара десятков никем не востребованных болезненных макак не найдёт себе женихов и подастся в шлюхи — это их судьба. Хоть они и не виноваты в своих генетических дефектах, и никто им этого в вину не вменяет, это вопрос индивидуального выбора, а выбирают не за безвинность, а за пригодность. Такова се ля ви, если уж глядеть правде в глаза, и никто не обязан быть врагом собственному потомству в угоду чужому.

— И ведь не скроешь же никакой своей бяки?

— Ну так в этом же и смысл охвата картотекой всего народа. Любому без отказа по первому же запросу дадут и копию его карточки, и копию карточки рассматриваемого кандидата в брачные партнёры, и консультацию по ним. Для того и в народных школах по карточкам предмет ввели, чтобы каждый понимал, что это такое, для чего нужно, и с чем его едят. Всего не поймут и не запомнят, но что-то в памяти отложится, а кого спросить о том, чего не поняли или забыли, найдут всегда. Тебя кто спросит, ты разве откажешь ему в подсказке? Ущербный, но не дурак — достоин шанса улучшить породу потомства.

21. Корпоративный пикничок

— Вы напрасно считаете, уважаемые, что ваши дочери обязательно проиграют в сравнении с привозными красотками из-за океана, — сообщил я жёнам работяг, затеявших жаловаться на понаехавших соперниц, — Вовсе не обязательно. Проиграют худшие, и какая вам разница, проиграют ли они лучшей испанке или чужеземке? А лучшие всё равно свой шанс не упустят, и опять же, какая вам разница, с кем им состязаться в востребованности?

— Так ведь это же лучшей надо оказаться, чем они, досточтимый, — пожаловалась одна из баб, — А как тут лучшей окажешься по сравнению вон с той, например? — её палец указал на эффектную индусочку, рисовавшуюся перед пацанвой на чёрном песке пляжа у самой кромки прибоя, — Их же гречанки эти ваши учат — несправедливо же, досточтимый!

— Ну да, учат приезжих кроме всего прочего заодно немного и этому, — признал я очевидное, — Но вашим-то парням какие невесты нужны? Манерные капризные фифы или нормальные девки, с которыми будет нормальная семья?

— Так это если капризные, досточтимый, а если нет? У наших же тогда никаких преимуществ перед перед ними нет, и как тогда с ними соперничать?

— Прямо совсем уж никаких? — я ухмыльнулся, а наши, будучи в курсе замысла, прыснули в кулаки, — Фиона, твоя готова?

— Готова, досточтимый, но просит немного подождать, — химичка из капсюльной лаборатории кивнула в сторону тучи, приближающейся к солнцу, — Разогретый-то любой дурак окунётся, а ты по холодку сумей!

— Хорошо, подождём, — на самом деле в тени на прохладном воздухе контраст с водой меньше, и входить в неё легче, но это же понимать ещё надо и привычку иметь, у нас же тут народ простой и малообразованный, больше доверяющий не рациональному знанию, а чисто психологическим рефлексам, а индуска как южанка и вовсе не в курсе.

— Ты готова? Пошла! — скомандовал дочери супружник Фионы, фрезеровщик из оружейного цеха моей мануфактуры.

Девка, скинув плащ, бегом влетела в воду, подняв тучу брызг, отчего завизжала окаченная ими индуска. Вряд ли дочурка моих работников собиралась распускать волосы в холодной воде, но волна прибоя не только вымочила её всю, но и снесла с неё головную ленту. Впрочем, это не помешало девке поплавать и даже нырнуть, дразня индусочку.

Та тоже собралась было искупаться, но войдя в воду по колено и окатившись по грудь очередной волной, с визгом вылетела обратно на песок под дружный хохот работяг и их молодняка. А испанка, довершая триумф, ещё и уселась прямо в волнах, дав им себя поокатывать с головой, и лишь после этого вышла из воды, не сильно торопясь и отжимая промокшие волосы на ходу. Пацанва зааплодировала ей, а индуска, таращась на это дело во все глаза, вяло и вымученно подошла к воде для попытки номер два и даже заставила себя войти почти по пояс, но когда очередная волна накрыла её с головой, снова вылетела на берег с пронзительным визгом.

— Вот в этом, уважаемые, заключается одно из самых важнейших преимуществ ваших дочерей перед знойными южанками, — пояснил я бабам, — Для ваших это пускай и не самая приятная, но вполне ординарная процедура, а для них это героический подвиг, с которым не всякая ещё справится, — пацанва рассмеялась, и добрая половина сама полезла в море купаться, а индуска вытаращила глаза уже на них.

— Так вода же холодная, досточтимый, — заметила Корокута, сотрудница Фионы, — ладно мальчишки, они мужики и должны быть закалёнными, но девчонкам-то это зачем?

— Вот, как раз для этого, — хмыкнул я, — Хотите, чтобы самые толковые парни из тех, кто поумнее, предпочитали ваших девок? Здоровая жена — это здоровые дети, потому как яблоко от яблони далеко не падает. И наследственность, и воспитание детей будут как раз те, которые и нужны для нормальной благополучной семьи.

— Нормальные люди летом в море купаются, а зимой — ну, если только на озере с горячими источниками.

— То есть, они все ненормальные? — я указал ей на пацанву, среди которой был и её собственный сын, — В том-то и дело, Корокута, что в тёплую воду любой дурак залезет, и на том озере приезжие южанки покажут себя ничем не хуже ваших. Именно в холодном зимнем море ваши могут показать наглядное преимущество перед ними.

— Это же ещё заставить себя надо, досточтимый.

— Правильно, и этим показать парням ещё одно важное достоинство — силу воли и умение преодолеть свои хотелки без показушного пафосного героизма. Это тоже важное качество в семье, и без него она вряд ли будет благополучной. Разве не такую невесту ты и сама предпочла бы для своего сына? В общем, уважаемые, самая суть правила проста — каких невест хотите для сыновей, такими и воспитывайте дочерей.

— Так это же если здоровая, а если заболеет? Племянница вон, дочь брата, всё время простуживается, и куда ей такой закаляться?

— Её мать такая же в этом отношении?

— Такая же, досточтимый.

— Мне жаль твою племянницу, Корокута, но это наследственность, и ей самой уже ничем помочь нельзя. Не дурнушка, надеюсь? Тогда шансы выйти замуж есть. Пусть она выбирает жениха с зелёной меткой по простудной части. Другие метки в его карточке могут быть жёлтыми хоть все, тут уже не до жиру, красные только нежелательны, а вот по этой простудной части, по которой она наверняка красная сама, ей подходит только жених с зелёной меткой.

— Так где же она такого найдёт, когда у всех дети теперь умные, и всех научили в школе сторониться красных меток?

— Ну, раз что-то народ в городе уже усвоил — это уже неплохо. То, что не совсем правильно — это бывает, и это нормально. Будем разъяснять людям недопонятое.

— А что с этим не так?

— Болячки же разные бывают. Есть тяжёлые и опасные, и по ним — да, с красной меткой надо сторониться, если не хочешь больших проблем для потомства. Но есть хвори и не столь серьёзные, и по ним надо просто не допускать совпадений. Две зелёные метки у молодой семьи — отлично, зелёная и жёлтая — хорошо, две жёлтых — нормально, зелёная и красная — ну, не очень хорошо, но и не трагедия, жёлтая и красная — похуже, и если выбор есть, лучше избежать, но две красных недопустимы. Вот так оно примерно выглядит для не слишком серьёзных болячек. Нехорошо, но шансы извернуться есть.

— Так почему же тогда в школе детей не так учат?

— Учат-то так, но не все понимают правильно. Да и разве запомнят весь список серьёзных болячек и весь список менее серьёзных? Смысл в том, чтобы помнили о риске дурной наследственности, а когда дойдёт дело до кандидатур — в самой службе карточек для вас с вашими детьми посмотрят, что получается, и допустимо ли это. Если нет, вас об этом предупредят и объяснят, почему так, и чем вы рискуете при таком выборе.

— Нам тоже, значит, придётся учиться купаться в вашем море зимой? — спросила индуска, одевшись после представления, — Некоторым будет тяжело.

К ней это на самом деле не относилось. И зима в субтропической зоне мягкая, и вода не сильно холодна, и уж всяко не мальдивской дравидке, с раннего детства подолгу нырявшей за моллюсками, бояться кратковременного купания в воде холоднее привычной ей по Мальдивам. Просто мы с Доркадой попросили её подыграть немного молодёжи для наглядности, в отношении большинства южанок вполне справедливой. Ей же трудно было только не рассмеяться при этом представлении самой.

— Ну, желательно, учитывая конкуренцию.

Мне не составило бы особого труда организовать этот корпоративный пикничок и на том озере с гейзерами, о котором говорила работница, но тут и время на дорогу свою роль играло, и вот этот самый спектакль специально для баб, дабы не паниковали за своих дочурок. Есть семьи с проблемной роднёй, но это компенсируется престижностью работы у меня и авторитетом моих людей в городе.

Как раз и за счёт вот такого рода мероприятий. Не у всех работодатель по факту ещё и член правления одной из важнейших тарквиниевских колоний, осведомлённый обо всём на свете по их понятиям. И не всё это настолько великие тайны, чтобы ими никак уж нельзя было поделиться с людьми, знающими немало и по роду деятельности. Просвещать по этим карточным нюансам и весь город будем, раз уж настолько всё переврали, но мои работники на то и мои, чтобы узнать обо всём первыми. Конечно, они не обижены у меня и жалованьем, и работу поди найди ещё интереснее, чем у них, но и эта осведомлённость о многом из первых рук тоже важна. От них узнаёт весь остальной город интересующие всех подробности и к ним бежит уточнять не понятое, не расслышанное или перевранное при передаче из объявленных глашатаем новостей. Этим и авторитет моих работяг среди горожан Нетониса определяется, это и престижность их работы повышает. Тоже и поймут не всё, и переврут что-то, но какой спрос с простого работяги? Лучше пусть они переврут, им это простительнее, чем профессиональным, но таким же бестолковым агитахтерам.

— Досточтимый, а почему бы не сделать школу с обучением получше вроде этой вашей, с которой берут в эти ваши юнкера? — не унимается Корокута.

— Так ведь есть же ускоренный поток, на который мы набираем подходящих для нашей школы ребят и девчат после народной.

— Ну так мою племянницу вы же туда по здоровью не возьмёте. И что делать ей и таким, как она? А была бы такая, с которой в ваши юнкера не берут, но с обучением не хуже, так она могла бы пойти в неё.

— И что бы это ей дало? Ты думаешь, Корокута, что если болезненная девчонка получит лучшее образование, то с ним найдёт и лучшую высокооплачиваемую работу?

— А как же, досточтимый? Разве образованные люди не в цене?

— Смотря какие. Да, их пока маловато, но работа для образованного человека не просто так оплачивается хорошо. Это — плата за ответственность. А кто на ответственную работу возьмёт вечно больного работничка? Тем более — женщину. Мало того, что сама то и дело будет болеть в самый неподходящий момент, так ещё же и дети будут болеть, и она будет сидеть дома с ними. А кто работать за неё будет? Так на малоответственную работу временную подмену найти можно, а на серьёзную — гораздо труднее. И кому нужен на ней такой работничек, которого то и дело подменять приходится хоть кем-нибудь? Я своему управляющему на мануфактуре такую свинью уж точно не подложу. Скажет он мне, что не нужен ему болезненный работник на ответственной работе, и я его пойму.

— А если закон такой издать, чтобы брали и болезненных?

— Да кто же его такой примет, Корокута? Даже если случится такое чудо, что его будут обсуждать на совете у генерал-гауляйтера Атлантиды, так я же первым против него и выступлю. И объяснять буду так, как сейчас тебе это объясняю. И даже если вдруг ещё и второе небывалое чудо случится — допустим, не убедил я генерал-гауляйтера, и он пошёл на поводу у ваших прошений о таком законе, так нужно ведь ещё и третье чудо — чтобы я не убедил и Тарквиниев, перед которыми буду это безобразие опротестовывать. Корокута, ты веришь в три чуда сразу? Но, допустим, эти три чуда подряд вдруг случились, и мне от этого никуда не деться. Ну тогда у меня просто не окажется ответственных вакансий для таких работничков. А кто мне запретит сократить пустую вакансию, на которую всё равно нет такого человека, который бы меня устроил? А появится — восстановлю. А проблемных — рабочими только вспомогательными на малоответственную и малооплачиваемую работу возьму, поскольку на лучшую работу у меня для таких вакансий нет. Разбирать всерьёз до кучи ещё и четвёртое чудо подряд будем?

— А какое тут ещё может быть чудо, досточтимый? — она заметно скисла.

— Видишь, ты даже и придумать его уже затрудняешься. Но ничего, допустим, у тебя нашёлся сообразительный советчик, который додумался до закона об обязательной квоте таких проблемных работников. Вот хочешь, не хочешь, а изволь таких держать во всех видах деятельности. И допустим, их запрещено даже сокращать при очень плохом экономическом положении предприятия. Я с трудом представляю себе, кто допустил бы у нас подобный идиотизм, но раз уж мы фантазируем, то фантазируем. И как ты думаешь, это сильно поможет таким работничкам? Долго ли они такие у меня проработают?

— Ты и в этом случае как-то извернёшься?

— Естественно. В нашем деле иначе нельзя. Болячка болячке рознь. Есть такие, с которыми человек работать может, и вот такими я и заполню эту болезненную квоту. Если не успею, то всех проблемных на подряд посажу — отдельное предприятие, которое будет обслуживать основное на правах подрядчика. Я их не увольняю ни по болезненности, ни по сокращению штатов, я их просто перевожу с одного своего предприятия на другое Та же самая работа. Но предприятие — отдельное со своим отдельным бюджетом, и когда они его разоряют, оно закрывается, и все они вылетают на улицу в связи с его банкротством. Потом я создаю такое же новое, но приглашение на него получают не все, а только такие, с кем на том прежнем не возникало проблем. А для проблемных нет вакансий. Хорошей и стабильной работы для таких у меня не найдётся никогда. Мне здоровые нужны.

— А ей тогда что делать, досточтимый?

— Довольствоваться той работой, на которую её возьмут. Это её судьба, и с ней она ничего уже не поделает. Но шансы улучшить породу будущих детей у неё есть, и если она их не упустит, их судьба вполне может сложиться и получше.

— Ты, Корокута, радуйся, что твои дети здоровы, — урезонила её Фиона, — Семью твоего брата жаль, но кто ему виноват в том, что он выбрал в жёны больную? Его разве не отговаривали от такого выбора?

— Отговаривали и отец с матерью, и я, и соседи, но он упёрся как осёл — свобода у нас теперь, брак — дело добровольное, и на ком хочу, на той и женюсь. Вот и женился на ней на свою голову. Так-то, вроде бы, и не дурак, но тут переклинило. Школ ведь у нас не было ещё и карточек не было, и никто новым знаниям не научил, а старших он слушать не захотел. Конечно, сам виноват, детей только жалко.

— Не повезло, — констатировал я, — Но с другой стороны, это им жизненный урок. В школе же учатся? И беду свою знают не только по школьным знаниям, но и по себе. Вот и пускай мотают на ус и не повторяют отцовских ошибок. Знания у них для этого будут, а чего не будут знать сами, всегда найдут у кого спросить. Главное — чтобы ума хватило. Ты правильно сделала, что рассказала о проблеме семьи брата. В программу народной школы мы введём более подробный разбор генетических карточек с примерами, как быть тем, чья порода по тому или иному признаку подкачала. Кто не совсем пропащие, тем поможет.

— Ты сама в это дело не лезь, — предостерёг её муж, — Ты им родня, и тебе никто не поверит, а только испортишь всё дело. Пусть лучше в самом деле через школу.

— Абсолютно верно, — подтвердил я, — Племяннице и её родителям подсказывай и советуй, на то ты ей и тётка, но того, кого она наметит в женихи и его родителей, за неё агитировать не вздумай. Все же всё будут понимать, и желая помочь, ты рискуешь только навредить. Если спросят тебя, не вздумай скрывать её болезненности, а то ведь подумают, что скрываешь и что-то ещё, похуже этого, и тогда — сама понимаешь.

Что такое народная школа, мои работники знают не только от детей, но и сами. Та элементарная грамотность, которая даётся мужикам на армейских сборах, меня ни разу не устраивает, и моих работяг тоже учат после работы по программе народной школы для их детворы. Не все же такие самородки, как Авдас, чтобы с тем же станком разобраться, не будучи грамотным, да и ему знания разве повредят? Заодно и обратная связь — чего не поняли, о том спрашивают, и становятся видны недочёты учебной программы.

Как раз подоспел шашлык, а когда освободились от него первые шампуры, их сразу же расхватала пацанва, чтобы жарить на них подстреленных из рогаток голубей. Я ведь упоминал о наших давних потугах с дальнобойной голубиной почтой? С появлением радиосвязи нужда в ней отпала, а забракованные при отборе дальнобойной породы голуби одичали и размножились, и детвора охотится на них со своими рогатками. Шашлыка-то на всех хватает, и он уж всяко вкуснее, но пацанва есть пацанва — приучены, что если есть не собираешься, то не убивай, а если убил, то изволь съесть. Мы с Володей ржали, вспомнив училок из нашего прежнего мира, закатывавших истерики при виде рогаток у школоты. И Юлька первое время в шоке была, пока не привыкла, а точнее — не смирилась с тем, что у нас такого сопливого маразма нет и не будет. Что это за пацан без рогатки? У нас школота в стрельбе из рогаток соревнуется, и не только пацанва. А уж как вспомнишь самопалы…

— Укруф, твой пистолет с тобой? — это не тот Укруф, который мой металлург по бериллиевой бронзе, а пацан, младший сын моего токаря Авдаса, — Голубей, кто хотел, все настреляли, так что можешь шуметь, — тот с удовольствием шмальнул прямо перед носом у чайки, заставив её обгадиться с перепугу перед взлётом под всеобщий хохот.

Пацан — реально молодец. Хорошо изучив табельный пистолет старшего брата, подобрал на производственной практике бракованные основные детали, а те, которые не требовали станочной обработки, сделал сам. Спалился со своей пистолью уже дома, когда выпрашивал у брата расходники. Приводит его отец ко мне в порядке явки с повинной, а я заценил изделие — военная приёмка не приняла бы, потому как нестандарт, но по делу оно вполне рабочее. В результате его пистоль в музей моей оружейной мануфактуры попала, а пацан на следующую практику, уже станочную, угодил по моей команде на пистолетный участок, где и сделал себе всю комплектацию для уже нормального пистолета, который и был ему вручён по её итогам. Потом пару раз сам отмазывал его, когда его вязала с ним городская стража Нетониса, даже у генерал-гауляйтера разговор на эту тему был, когда и ему настучали, но зато теперь пацан носит свою пистоль открыто в поясной кобуре, и его хрен кто с ней тормознёт. Да и так-то, если разобраться не предвзято, рогатки же у нас в порядке вещей? Почему рогатку можно, а пистоль нет? Не будет у нас такого маразма. А такие кадры тем более на дороге не валяются. Стариков кто-то должен будет сменить? В том нашем прежнем мире, не совершив ни единой реальной хулиганки, попал бы на учёт к ментам как закоренелый хулиган. Хвала богам, у нас тут другой мир.

— Акула! — крикнула вдруг одна из девок, указывая на море.

— Погоди-ка, Укруф, — притормозил я парня, начавшего перезаряжаться, — Ты же всё равно не попадёшь, слишком далеко, — я достал трубу и навёл на плавник, — Тем более, что это дельфин, а не акула.

— Протей, один из наших, — опознал Володя в свою трубу дельфина, как раз в тот момент выпрыгнувшего из воды.

— Не те, с которыми мы с девчонками занимаемся? — спросила мальдивка.

— Нет, это наши патрульные, — ответил спецназер, — Вон следом за ним ещё два.

Этим летом из-за вояжа в Лужу мы пропустили очередной праздник Нетона, а вместе с ним и устроенное нашими "гречанками" представление типа нереид, резвящихся в море с дельфинами. Но говорят, шикарно у них вышло, а на будущее лето грозятся езду верхом на дельфинах продемонстрировать. В смысле, они и в это лето уже пробовали, но сырой ещё был номер и хитом не стал, а теперь они готовятся показать класс. Баловство это, конечно, и вовсе не для этого мы заморочились и выделили остродефицитные кадры на дрессировку дельфинов, но раз уж заморочились, то почему бы и нет заодно? Зрелища народу тоже нужны, и пусть уж лучше такие, чем те, на которые подсаживаются римляне. А задумка у "гречанок" очень неплохая. По делу же дельфины нужны прежде всего для патрулирования побережья от тех же акул. К счастью, на Азорах нет тюленьих лежбищ, и большой белой нет смысла шастать возле них постоянно, но в период, когда здесь ещё не хватало своего оливкового масла, и приходилось промышлять китов ради ворвани, акулы зачастили, став нешуточной проблемой. Матёрой большой белой одиночный дельфин не противник, но патрульная тройка ей уже не по зубам, а две тройки уверенно разделаются с ней, если она не смоется из патрулируемой ими акватории, не дожидаясь второй тройки.

Кроме того, на перспективу Володя мечтает о полноценном морском спецназе, а для боевого пловца дельфин — это и помощник в боевой операции, и скутер для быстрых передвижений под водой. Разумеется, не верхом. Это самый идиотский способ плавания, учитывая сопротивление воды. Боец плывёт горизонтально, держась свободной от оружия рукой за сбрую своего живого скутера, а тот тянет его в нужном направлении со своей для человека недостижимой в принципе дельфиньей скоростью. Так-то для античного мира не секрет боевые пловцы-диверсанты, особенно пираты любят их применять, но скорость и радиус действия античного боевого пловца — человеческие, и никто ещё в античном мире не додумался увеличить их в разы с помощью дрессированных дельфинов. Если суметь не спалиться на взаимодействии с ними, наш морской спецназ будет то и дело преподносить противнику непредвиденные сюрпризы.

На дальнюю же перспективу, когда своих дельфинов станет больше, чем нужно для патрулирования прибрежной акватории и морского спецназа, часть их задействуется и в помощь рыбакам. Одно дело просто рыбацкую сеть на пути рыбьего косяка забросить, и совсем другое, когда сзади этот косяк преследуют и подгоняют дельфины, и рыбе некогда соображать, куда она от них улепётывает. А дельфины гонят её не абы куда, а как раз в ту поставленную заранее сеть, гарантируя изобильный улов. Немаловажно и то, что мелких акул заодно шуганут или перебьют непонятливых, а то ведь норовят урвать своё от улова рыбаков, и добрая половина инцидентов с акулами как раз при подобных обстоятельствах и происходит. Ради охоты-то мелкая акула на человека напасть перебздит, особенно когда вокруг полно рыбы, но в оборонительных целях покусает запросто, и нахрена это нужно?

— Вот вы жалуетесь на цены, — урезонивал я баб, — Но подумайте сами, потерпит ли крестьянин, если ваши семьи будут купаться в деньгах, а его семья едва сводить концы с концами? Как вы думаете, что его жена ему скажет? — добрая половина баб рассмеялась, — Поняли ведь и сами? Ну так и кто тогда останется на земле крестьянствовать и не сбежит с неё в город или куда угодно ещё, если крестьянская продукция будет стоить гроши? Вы думаете, здесь на всё цены высокие?

— Ну, не на всё, досточтимый, но на хлеб, вино и оливки они повыше, чем были в Лакобриге, — заметила жена Авдаса.

— А заработки ваших мужей и ваши, кто работает, разве остались испанскими?

— Ещё не хватало! На испанские здесь разве проживёшь прилично? И помидоры с перцем тоже недёшевы, а уж об ананасах я и не говорю. Пару раз в месяц только мы их и можем себе позволить.

— Можно подумать, ты в Лакобриге их каждую неделю покупала, — напомнил ей муж под хохот всех мужиков и половины баб.

— В Луже всё это дороже во много раз, — сообщил я им, — Вечером, кто встретит, спросите тех бойцов, которые были там с нами и имели возможность сравнить.

— А ещё шёлк очень дорогой, досточтимый! — выпалила о наболевшем ещё одна.

— А по какой цене ты покупала его в Испании? — тут уж и все бабы, а не только мужики, едва не попадали от хохота, — Здесь ты к нему хотя бы уже прицениваешься. Вот хотите вы того или нет, но всегда будет что-то такое, чего вы позволить себе не сможете или сможете намного меньше, чем хотели бы. Сами подумайте, торговец будет торговать себе в убыток? Цены на свою продукцию я до бесконечности задирать разве могу? Кто её тогда у меня купит, и откуда у меня тогда возьмутся деньги на оплату вашей работы? А значит, и вашу заработную плату мне тоже увеличивать особо не с чего. Где ещё простой человек вроде вас может заработать больше, чем у меня? Но если рабочая сила окажется слишком дорогой, разве не дешевле мне тогда будет накупить вместо вас рабов? Войска все видели, которые готовятся к завоеванию Канар? Давно уже, кстати, облизываемся на них, но всё руки не доходили. Вы канарочек этих двух видели? Так там и мужики им под стать. Зря, что ли, такие силы готовим для вторжения? И это ведь ещё далеко не все. Там, конечно, много среди них и болезненных по нашим меркам, но тоже далеко не все, и при желании крепких рабов найдётся из кого набрать. Надеюсь, это не входит в ваши планы?

— А если запретить ввоз сюда рабов? — спросила Корокута.

— И кто же запретит? Но — будь по-твоему. Допустим, случилось такое чудо. Ты помнишь, Авдас, все эти хлопоты при переезде производства из Лакобриги сюда? Другая была причина, не эта, нельзя было римлянам глаза мозолить нашей продукцией. Но разве в этом суть? Не только рабочая сила может переехать к производству, но и производство тоже может переехать туда, где для него лучше условия. Например, налоги с него пониже или рабочая сила подешевле. То есть, понимаешь, Корокута, что получается? Закон какой угодно можно придумать, а в некоторых случаях даже и принять, но он не будет работать. Можно ввести закон, обязывающий принимать на хорошую высокооплачиваемую работу больных, но такой работы для них не окажется, поскольку зачем такие работники нужны работодателю? Точно так же и с заработной платой вообще. Можно установить её такой, чтобы вам хватало и на деликатесы, и на шёлковые тряпки. Назначить сумму и узаконить, что меньше её наёмному работнику платить нельзя. Но будет ли работа за такую плату? И рабочая сила дешёвая может к производству в трюмах невольничьих судов приплыть, и само производство вполне может в другую страну к дешёвой рабочей силе уплыть. И кто это запретит? На каком основании? Предприятие — моё, захочу закрыть — имею право. И кто от этого выиграет? Где вы, например, работать и зарабатывать на жизнь тогда будете?

Античный мир глобализации ещё не знает. Была только одна, Бронзового века, настолько давняя, что благополучно забыта даже потомками охваченных ей народов. Та, которая имперская римская, ещё не наступила. Есть уже к ней предпосылки, но настолько малозаметные, что в сознании античного обывателя не откладываются. А восточная Лужу не затрагивает и мало её волнует. Наживутся южноаравийские бармалеи на спекуляциях индийскими товарами или положат зубы на полку, кому это интересно в греко-римском мире? В Испании — тем более. А современной промышленной глобализации в античном мире никто даже и вообразить себе не в состоянии. Что удивительного в том, что вот этим вчерашним античным испанкам нужно разжёвывать самые её азы? По правде-то говоря, и наши-то современные кошёлки не все эту глобализацию понимали, хоть и жили при ней, и страдали от её последствий. Что уж тут от античных требовать? Мужикам, строго говоря, тоже разжевать не вредно, но прежде всего бабам ихним, потому как пилит мужика дома кто, когда его получка хотелкам не соответствует? Глаза же на рынке разбегаются, как у той сороки, которой только покажи что-нибудь блестящее, и того сразу хочется, и этого, и много чего ещё, и какой получки на всё это хватит? И всегда ведь найдётся или соседка, или просто знакомая, которая может позволить себе больше, и упасите боги жениться на такой, для которой это жизненная трагедия. Чем скорее научатся хотелки свои унимать и обуздывать, тем благополучнее будут и семьи, и социум в целом.

Пока-что проблема эта больше теоретическая, потому как эти античные бабы и на десятую долю так не избалованы, как современные, но если верить тому нашему всему, которое Пушкин, такому чайнику и в паровоз вымахать недолго — ага, "Сказка о рыбаке и рыбке", если кто не в курсах. А посему — на хрен, на хрен, будем давить паровоз, пока он ещё чайник. Не видели они, как схлопывается промышленность Первого и Второго мира, вырастая в Третьем везде, где дикари уже слезли с деревьев и научились работать, ну так много ли потеряют их потомки, если тоже этого не увидят? Такого безобразия, как вэлфэр, который плодит бездельников, у нас не будет. Деньги платятся за работу, а не просто так. Рим со своим имперским люмпен-коммунизмом в известном нам реале кончил хреново, и не думаю, чтобы в этой реальности случилось иначе. Чем кончит тот Запад нашего реала со своим вэлфэрным аналогом, хрен его знает, не застали мы его конца, но по сравнению с ним же полувеком раньше — ничего хорошего, и тенденции уж точно не обнадёживали. Не только из-за этого, там до хрена чего ещё наложилось, но и из-за этого тоже. Прожирали свой прежний задел, накопленный предками. Нам-то тут такое нахрена, спрашивается?

Где-то к середине двадцатого века нашего реала Штаты достигли оптимального баланса между экономикой и социалкой, и нехрен было его расшатывать. Европа тоже, но по ней это не так на тот момент было заметно из-за последствий Второй Мировой, так что наглядный показатель того оптимума — именно не пострадавшие от неё Штаты. Рабочая сила ещё не так подорожала, и налоги не настолько ещё выросли, чтобы промышленность начала разбегаться, но кто работал, те не бедствовали. Некоторая дороговизна той рабочей силы для развития полезна. Кто бы стал тратиться в реале на те же фрезерные станки, если бы станок и фрезеровщик на нём не обходились дешевле того доброго десятка слесарей с ножовками и напильниками, которых заменяли? Да и до того сам факт этого пресловутого промышленного переворота в той же Англии тоже ведь далеко не в последнюю очередь был обусловлен подорожанием аглицкой рабочей силы по сравнению с мануфактурными временами на их начальном этапе. Иначе кто бы стал внедрять дорогие машины? Так что — да, держать работяг в чёрном теле противопоказано, если мы берём курс на техническое развитие. Но всё хорошо в меру, и перехлёстывать её тоже не рекомендуется.

В общем, на предмет разумных пределов их хотелкам я бабам информацию для размышлений подбросил, а мальдивочка — наглядный намёк, что таким размышлениям не вредно бы и девок своих сразу же учить. Приглашена-то она на наш пикничок в качестве массовицы-затейницы от Доркады, и её шутки на турдетанском языке особенно забавны с учётом её неистребимого дравидского акцента, но пацанва-то ведь не столько слушает её шутки, сколько пялится на неё саму. А то ли ещё будет летом! Доркада говорила, что она хотела вообще с мелкими акулами купальный номер подготовить, и нелегко оказалось на участие в дельфиньем представлении её перенацелить ради её же безопасности.

Я ведь упоминал об акульем аттракционе на Мальдивах? Но там акулы другие в шоу участвуют. Бывают и молоты, и бычьи, но только мелюзга, а покрупнее в основном рифовые и вообще практически безопасные акулы-няньки. Здесь же не редкость мелюзга большой белой, которая только по сравнению с пятиметровой матёрой мелюзга, и шутить с ней — грубейшее нарушение техники безопасности. Да и где её взять, акулью мелюзгу в пригодном для шоу типоразмере, когда дельфиньи патрули на дежурстве и службу знают? Пусть уж лучше нереиду на дельфине изобразит вместе с прочими любительницами.

— А ещё, досточтимый, очень тяжело с маленькими детьми, — не унималась всё та же Корокута, — С ними же дома приходится сидеть и жить всей семьёй на одно только жалованье мужа. А какое оно у него, когда семья молодая, и он сам ещё получает мало?

— Ну так вы же все через это прошли. Как-то ведь перебились? Предложения у тебя какие на такой случай? — я уже догадываюсь, какие, и откуда дровишки, и уж Юльке выскажусь при случае на предмет соответствия языка мозгам.

— Ну, если бы рождение детей и уход за ними оплачивались, было бы гораздо легче прожить, пока дети не подрастут.

— А за чей счёт, Корокута? Кому ты предлагаешь всё это оплачивать? Ты когда сама рожала, то кому рожала? Мужу ведь, а не работодателю? Ну так муж кормить семью должен или нет? Работодатель-то тут при чём? Я же объяснял тебе уже похожий расклад на примере больных. Пока они на малоответственной работе и болеют за свой счёт, у них работа есть, а если они будут болеть за счёт работодателя, то какой тогда дурак возьмёт их к себе на работу? Даже если будут заставлять законодательно, способы извернуться я тебе тоже объяснял. То есть, право-то на работу есть, но самой работы нет. То же самое будет и с этим. Пока вы рожаете и сидите с детьми дома за счёт мужа, у вас есть работа, а за счёт работодателя — работы для вас очень быстро не окажется никакой. А кому нужны такие обременительные работницы? Так что, Корокута, уж нравится тебе это или нет, но все эти законодательные льготы работают в конечном итоге против самих же льготников. Без них они востребованы, а с ними — никому не нужны.

— А если за счёт государства?

— Так ведь у государства-то откуда деньги в казне берутся? За счёт налогов. Чем больше денег нужно на государственные расходы, тем выше налоги с подданных. Любые новые расходы казны, которых раньше не было — это или новые налоги, или увеличение старых. Ну так кого и за что ты посоветуешь ограбить государству?

В своё время я и Юльке всю эту кухню разжёвывал. Сама, можно подумать, не знала, каково было в том нашем прежнем мире молодой бабе найти нормальную работу. Как раз из-за вот этих самых декретов и детских больничных — ага, за что боролись, на то и напоролись, что называется. Но мозги у среднестатистической бабы устроены так, что даже при известных ей причинах, следствия из них ей нужно разжёвывать. Самой сложить два плюс два настолько неприятно, что не верится в такой результат. И хрен бы с ней, но за языком-то тоже следить желательно, особенно перед вот этими простыми кошёлками.

Хотя, тут и "гречанки" такое иной раз надумают, что хоть стой, хоть падай. То, что с дельфинами балаган затеяли — это ладно, с дрессировкой дельфиньего молодняка не настолько вразрез, чтобы мешать и создавать серьёзные проблемы. Но зёбры-то нахрена им сдались? Узнали, что формируется в Мавритании табун отобранных смирных и вбили себе в башку идею представления эдаких африканских амазонок — ага, берберки и мулатки верхом на означенных зёбрах. Пару мулаток из Керны подходящих нашли, пять берберок из Мавритании, да трёх похожих на них внешне испанок, а от нас, значится, десяток зёбр вынь и положь им смирных и выдрессированных под верховую езду. Охренели, что ли? У нас ни одной ещё такой нет, да и куда их под верховую езду дрессировать, когда и табун — одно название? Полтора десятка только и есть, не считая мелких жеребят. А где их взять смирных больше за жалкие полгода? И этих-то набирали с бору по сосенке. Я упоминал, как аж в Кирене озадачивал Миркана заказать смирных зёбр местным ливийцам, сколько найдут? Тесть на Карфагенщине и местным заказывал, и нумидийцам, в Мавритании тоже заказали. По всей Северной Африке фактически, если Гребипта не считать, а результат — вот эти жалкие полтора десятка. И то, мавр-табунщик не уверен, удастся ли этих взрослых зёбр под верховую езду выдрессировать. Реальные надежды только на нынешних жеребят, да на тех, которые ещё родятся в будущем. Года через три, короче, в лучшем случае.

В том, что шоу "гречанки" классное задумали, ни разу не сомневаюсь, но зёбры нам для дел поважнее нужны, а не для ихнего баловства, так что перебьются и обычными лошадьми. Я ведь упоминал, что на Капщину лошадей в нужном количестве дважды через Атлантику хрен навозишься? А квагги тамошние мелкие и слабосильные, и хрен ли это за лошадь? И к ним несколько жеребцов крупной зёбры Греви явно напрашиваются в целях укрупнения породы домашних квагг. Ну и в Северной Африке, естественно, африканская местная лошадь нужна, не боящаяся того зловредного муха, который цеце. Пока той зёбры Греви в ней ещё до хрена, есть из кого смирные экземпляры отбирать для одомашнивания. Судя по наметившимся темпам, лет через пять только и наберётся приличный табун зёбр, пригодных в конском качестве. На Капщину-то производителей раньше отправим, а вот в Мавритании зёбровая кавалерия — в лучшем случае через пять лет. Как тут разгонишься?

Так даже "гречанкам" эти вещи разжёвывать пришлось. Вот что значит разница в образовании! Наши-то юнкерши въезжают сходу, в том числе и перевёвшиеся в школу к нашим бывшие "гречанки", служащие своего рода контрольной группой, и контраст с их оставшимися в школе гетер однокашницами выходит разительный. Ни разу не кошёлки ни те, ни эти, контингент отборный, а на школьном этапе и в эрудиции разница ещё не так велика, потому как многие занятия — совместные с нашей школотой. Но всё-таки какая-то уже есть, а в кадетском корпусе она углубляется и накапливается, и в результате — ага, как две разных породы себя ведут. Профессиональная деформация в нагляднейшем виде. На одну и ту же фотку одной и той же зёбры глядят, но одни видят на ней местную лошадь для освоения в будущем тропической Африки, другие — экзотическую полосатую лошадь для развлекательного балагана.

Спасибо хоть, слонопотамов дрессированных не просят, хоть и наслышаны уже о мавританском стаде Кавада, успевшем уже изрядно разрастись и распочковаться по мере роста числа обученных погонщиков. Но наслышаны, хвала богам, и о размерах взрослого элефантуса, так что догадываются о затруднительности доставки слонопотамов на Азоры. Заикнулись было о мелких слонятах, но когда объяснили им, что и их хрен доставишь на наших судах живыми и трезвыми, то въехали и угомонились. О том, что судно-слоновоз океанского класса пока ещё только в самой первоначальной стадии проектирования, и там ещё конь не валялся, тоже ведь наслышаны. А вот почему не подходят в качестве образца каботажные слоновозы гребипетских Птолемеев, "гречанкам" уже разжёвывать пришлось по аналогии с обычными типами грузовых судов. Зато теперь нашим юнкерам и школоте не нужно объяснять, почему слово "гуманитарий" по нашим понятиям — ругательство, а в соответствующем контексте ещё и нешуточное оскорбление. Вот, как раз поэтому. Самое смешное, что объясняли это "гречанкам" девки-юнкерши из их же бывших однокашниц.

По сравнению с ними чего уж тут требовать от простых рабочее-крестьянских кошёлок? Тоже не абы какие, абы какие за океан из метрополии не попадают, но уровень отборочной планки пониже, не говоря уже об образовательном. Вечерние занятия разве заменят полноценный курс даже начальной народной школы? Кое как они читают, пишут и считают в пределах сотни — уже немалое достижение, и это только у моих работников, потому как обязаловки всеобщей нет, а необходимость грамотности очевидна только на сложной работе, где уже не прокатывает простой показ и разъяснение на пальцах. И если кто считает, что не нужна ему грамотность, без которой обходились многие поколение его предков, то вольному — воля. У нас же свобода, а не тирания, верно? Может в принципе и детей в народную школу не посылать, если пользы в этом не видит. Правильно, она сама по себе ещё не гарантирует ни приёма на ускоренный поток нашей, ни хорошей работы, и если ты дундук дундуком, едва осиливший эти три класса, то какая тебе тогда интересная и высокооплачиваемая работа? Бери больше, кидай дальше, а на заработок либо допьяна напиться, либо досыта наесться, это уж сам решай. Как свободный человек — имеешь на это полное право. Но с ним, естественно, и ответственность за свой свободный выбор.

Собственно, через эту стадию прошли все современные грамотные народы, и немалой части их предков грамота давалась с трудом, отсеивая их в маргиналы со всеми вытекающими для перспектив завести семью и оставить после себя потомство. Турдетаны и ассимилирующиеся среди них сейчас по нашей милости как раз на этом этапе, только у нас он ещё резче. Простому римскому легионеру, например, достаточно собственное имя печатными буквами в своей графе ведомости получения жалованья накорябать, да пароль на текущие сутки хотя бы по слогам прочитать, дабы понять, что за слово. Длинные фразы читать и понимать от него не требуется, баллистику онагра или катапульты вычислять — тем более. Специалисты на то есть, у которых и уровень грамотности другой. Легионер у римлян не чинит ничего сложнее обозной телеги и не собирает ничего сложнее лагерной армейской палатки, на что его крестьянских навыков вполне достаточно, а обращению с оружием и действиям в строю его научат при первом же призыве на службу.

Так оно примерно и у нас в метрополии, где приходится развиваться в пределах допустимого для текущего уровня античного греко-римского мира. Не высовывайся сверх меры, и не наживёшь себе лишних неприятностей. Так было и в колониях на их начальном этапе, когда и можно, вроде бы, но выше головы разве прыгнешь? Так же примерно идёт и первоначальное обучение пацанвы, годной к военной строевой службе и подлежащей при достижении совершеннолетия призыву на службу в ополчении. А вот в самом ополчении теперь появляются важные отличия. Кто доверит винтовку или пистолет бестолочи, даже правильно разобрать и собрать их неспособной? И что странного в том, что мои работяги были в числе первых, получивших табельный огнестрел, как только его стало хватать для ввода на штатное вооружение и ополчению Нетониса? Так же примерно обстояло дело и с тарквиниевскими наёмниками. Кто успешно осваивал эти сложные для античных мозгов железяки, тот оставался в перевооружаемых огнестрелом центуриях в составе линейных когорт, а кто не осваивал, тех переводили во вспомогательные, вооружённые по старинке. Гнать взашей матёрых ветеранов с нехилыми навыками никто не собирался. Увеличение общей численности тарквиниевских войск открыло таким достаточно и вспомогательных вакансий, но надо ли кому-то объяснять, где служба престижнее и перспективнее?

В результате по мужикам наши турдетаны вступили в стадию жёсткого отбора на пригодность для жизни в принципиально новой цивилизации, чисто внешне античной подражающей, но по внутреннему содержанию всё более от неё отдаляющейся. И кто-то этот отбор пройдёт и станет полноценным гражданином нового социума, но кто-то его не осилит и останется на эволюционной обочине. А вот с бабами сложнее. Обычно их отбор — по факту востребованности прошедшими отбор мужиками, к которым они и садятся на хвоста. Много раз в течение всей эволюции биологического вида хомо сапиенс этот номер у них прокатывал, и к иным вариантам они просто не привыкли. Самим честно проходить отбор — в инстинктах не прописано. У тех же дикарей как? Пацан с раннего детства учится всем тонкостям ремесла охотника и воина, а в совершеннолетие проходит инициацию, в ходе которой подвергается весьма суровым испытаниям на пригодность к взрослой жизни, и не всякий их проходит, и кто не прошёл, тот не мужик, и хрен ему, а не семью заводить. Девка же сплошь и рядом, едва достигнув возраста совершеннолетия, считается годной для взрослой жизни безо всяких испытаний. А если обычаи племени ещё и многожёнство допускают, то даже по вакансиям невест отсева практически нет. Что было, то и пролезло через очередной этап эволюции, сев на хвоста. Эволюционный тормоз, короче. В элитную школу мы набираем штучных, и возраст шмакодявок ещё не тот, чтобы дырка между ног и смазливая внешность послужили билетом для посадки на хвоста. Они бы тоже уселись с удовольствием, но никто не сажает, и приходится волей-неволей соответствовать самим.

И не просто ведь соответствовать, а ещё и самим фактом своего наличия в поле зрения пацанву воспитывать в духе забракования всех, которые планке не соответствуют. Вот эти самки — нашего вида, вон те — похожи на наш, но надо проверять, а вон те — точно не нашего, так что заведомо в пролёте. Школа отбирает породу и формирует её стандарт, а кадетский корпус закрепляет и оттачивает, и на выходе — то, чему на хвоста уже не сядешь по причине отсутствия хвоста, отвалившегося за ненадобностью. Весь бы народ прогнать через такой эволюционный фильтр, но где же таких девок напастись на всех? Поэтому так никто в известном нам реале этого и не сделал, никто даже не пытался, мы же фильтруем тех, на кого наскребли по сусекам, а для остальных можем только создать хоть какой-то избыток для хоть какого-то отсева хоть какой-то части заведомо хреновых. Чтобы эффект подражания элите работал в трудящихся массах правильно, они должны иметь достойный выбор, а не подбирать всё, что осталось не расхватанным. Такое — пускай себе валяется и дальше. Для того и ввозятся толковые девки отовсюду.

Забавно наблюдать, как мужики, въехав в принцип, разжёвывают теперь детали своим непонятливым супружницам. Луки стальные для Тапробаны делались? Ага, именно те, несуразные, как индусы заказали. Мечи для них ковались без фирменного клейма? Для кольчуг проволока молотками обстукивалась для кованого вида? И где эти заказы теперь? Неужто индусы заказывать перестали? А для чего тогда инструмент и оснастка делались и отсылались на юг именно для этих работ? Неужто для индусов? А куда поехали все вновь набранные и обученные работники, для которых здесь заведомо не было рабочих мест? И что делают где-то там же, далеко на югах, два младших хозяйских сына? Нет, что службу тащат — это понятно, но только ли службу? Старший тоже от службы не свободен и здесь, но ведь выкраивает же время и производством порулить? А младшие там, что ли, баклуши бьют? А здесь били баклуши до отплытия туда? Авдас только на третий раз своей доказал как дважды два, что есть уже мануфактуры и на югах, на которые и переданы индийские заказы, чтобы выполнять их оперативнее, и хвала богам, Нетонис теперь от этой дурацкой работы свободен и занят той, которой никто больше не делает. Но судя по отправленной оснастке, кое-что делается теперь и в Тарквинее, и на югах. И хорошо ли будет, если там это производство вдруг тоже окажется выгоднее для хозяйского семейства?

Муж Корокуты уже четвёртый раз ей втолковывает, но до той всё не доходит, и Авдас с въехавшей наконец своей подключаются ему в помощь, но ей сложно поверить в настолько неприятные жизненные реалии. Ведь не было же такого раньше? Нет, переезд в Нетонис — затея хорошая, в Лакобриге жили похуже, но куда же дальше-то производство развозить? Здесь надо работать, и здесь жалованье повышать, а в другие страны готовые товары везти, и пусть они за них платят, сколько надо. А пряности индийские тоже здесь надо выращивать, и шёлк индийский тоже здесь ткать, а то уж больно дороги привозные. Вот это и надо делать, а не производство по разным странам распихивать, и будь она на месте Тарквиниев, она бы так всё и сделала. Дай волю мужикам — обязательно что-нибудь не то отчебучат. В общем, всё у неё просто, что не ей самой делать пришлось. Рассмеялась в конце концов даже супружница Авдаса, тоже всего не понявшая, но хотя бы въехавшая, что не всё в раскладе понимает, а значит, могут быть какие-то особые причины и помимо глупости сделавших всё не так мужиков.

— А что там, досточтимый, со слонами? — Авдас махнул рукой на эту кошёлку, которой, как он выразился, без молотка не растолкуешь, — Их тоже на войне задействуют?

— Вот только их там ещё и не хватало! — хмыкнул я, — С чего ты это взял, Авдас?

— Да знакомый моряк рассказывал, что сам видел, как ваши в Мавритании слона тренировали. Там у нас с маврами, вроде бы, никакой войны не намечается, а намечается только с дикарями на этих островах.

— С одним слоном там в самом деле проводятся тренировки, чтобы он не боялся наших людей. Он потом стадо своё к ним приучит, и это стадо тогда можно будет южнее переселить, чтобы высвободить место для пополнения новыми слонами. Они у нас там все полуручные, но настоящих боевых нет ни одного, да и смысла в них на Канарах никакого.

— А почему, досточтимый? Разве дикари не боятся слонов?

— Гуанчи — народ храбрый. Лошади, конечно, испугались бы, если бы они у них были, но у них нет лошадей, а свою конницу пугать, сам понимаешь, смысла нет. Зато у них много пращников, и они не сильно хуже наших балеарцев. Забросают слонов камнями издали — в такую цель разве промахнёшься? Будь они у нас панцирными, да с пулемётами на башенках, тогда другое было бы дело, но таких у нас нет и очень нескоро ещё будут. А те, которые есть — только мешаться там будут почём зря. Пулемёты бойцы и сами выкатят на огневые позиции, и гораздо больше толку там будет от собак, которые помогут выявить засады гуанчей по их следам и запаху. А слонам у нас и в Мавритании дело найдётся.

В Керне мы их задействуем, когда дойдёт дело до её аннексии. Тогда все, кому не лень, загребущие ручонки к бесхозному городу протянут. Прежде всего черномазые, да финики из Агадира, но не следует зарекаться и от кого-нибудь из мавританских вождей. И вот на том этапе живые танкетки с пулемётами быстро вразумят всех в окружающей город саванне, кто не сообразит и сам, что его там не стояло. Само собой, там у нас будут далеко не одни только слонопотамы. Будет и обкатанная ими кавалерия, включая и драгун, будут и союзные мавры. Хватит ли их на полное наведение порядка в окрестностях, хрен знает, но отсутствие помех для десанта с моря они обеспечат.

Но пока до этого ещё далеко. Там ещё амбициозный финик Махарбал со своей ещё более амбициозной мулаткой Талой не учинили свою расистско-националистическую ррывалюцию. Пока только мафию свою ррывалюционно-черномазую растят с помощью наших рогаток и тростникового самогона. Не один год пройдёт, пока будут готовы своё ррывалюционное безобразие устроить, так что времени на нашу собственную подготовку Кернской операции у нас более, чем достаточно…

22. Разбухающий шарик

— Так как же такое возможно, почтенный? — Мерит выпал в осадок, являя собой разительный контраст с не въехавшей и сохраняющей поэтому олимпийское спокойствие супружницей, — Вещество ведь теряется, а не прибывает. За счёт чего тогда увеличивается объём оставшейся части?

— За счёт увеличения размеров атомов металла, — пояснил Серёга зятю, — Гидрид имеет ионную кристаллическую решётку, и все электроны наружной оболочки отобраны у металла водородом. Поэтому размеры атомов кремния и магния, из которых в основном и состоит нутро нашего шарика, в земном ядре резко уменьшены как раз на величину своей отданной водороду внешней электронной оболочки, и кристаллы их гидридов сжаты. А по мере потери гидридами водорода к ним возвращаются их внешние электроны, и их размер возвращается к нормальному для нормальных нейтральных атомов. Поэтому их гидриды и разбухают при потере водорода. Гидридное внутреннее ядро шарика съёживается, но за счёт этого растёт объём его внешнего ядра из смеси гидридов с насыщенными растворами водорода в его металлах — тех же кремнии и магнии в основном. В нём гидриды переходят в растворы полностью, и общая масса внешнего ядра тоже разбухает с передачей раствора металла в мантию шарика. А раствор ведь тоже сжат по сравнению с чистым металлом в нормальных условиях, поскольку под давлением водородные растворы гораздо сжимаемее металлов. Но чем дальше от центра шарика и ближе к его коре, тем и водорода в растворе меньше, и давления ниже, так что разбухает и мантия, распирая весь шарик.

Подготавливая очередную лекцию для слушателей КУКСа на малоизвестную им тему, мы обкатываем её сперва в узком кругу на своём молодняке и при разжёвывании не понятых моментов выявляем, что в лекции нужно осветить подробнее. Сейчас Серёга скармливает молодёжи металл-гидридную теорию Ларина про расширяющийся шарик, не успевшую завоевать официальное признание в том нашем прежнем мире, но неуклонно к этому шедшую за счёт давней и устойчивой привычки подтверждаться. Вымрут корифеи старой теории, при которых даже думать не моги на неё посягать, и тогда займут их места адепты новой, для которых она самоочевидна, и не надо никакой громкой теоретической ррывалюции в одной отдельно взятой научной дисциплине. У нас-то, ни разу не корифеев, ларинская теория исходно была в чести — обсудили меж собой, увязали её сомнительные моменты с заплатками старой, против которых нет возражений, вот и вся ррывалюция для нас. Беда в том, что науки-то ведь все о прошлом шарика взаимосвязаны. Не одна только геология, но и палеонтология, и палеогеография затрагивается. Хорошо мне было читать слушателям лекцию про плейстоценовые оледенения, которые по геологическим меркам были буквально вчера, их реконструкции вполне адекватны, и ларинская теория не меняет в них ничего. А как прикажете быть с прежними геологическими эпохами, в которые как раз шарик и распухал по ларинскому велению? Атласы-то ведь палеогеографические у нас все старые, под теорию неизменных размеров шарика заточенные, и все их карты теперь с учётом Ларина перерисовывать надо. В нашем прежнем мире никто за нас сделать этого не успел, а нам самим здесь недосуг, и явно молодняку придётся это дело поручить, когда просветим его по новой теории. Впрочем, сейчас-то наш геолог разжёвывает молодёжи не эти тонкости, а самые физические азы устройства нашего шарика по Ларину.

— То есть, вся старая земная кора этого ещё не разбухшего шарика — гранитная материковая? — вернулся к исходному постулату Волний, — Но ведь морей же не могло не быть? Жизнь же в море зародилась? А если шарик начало распирать на рубеже палеозоя и мезозоя, так это ведь уже довольно развитая жизнь. Как ей было возникнуть и развиться без давно уже существовавших морей? Получается, нет ещё никаких настоящих океанов, а есть только материковые моря шельфового типа?

— Да, по аналогии с современными морями можно обозвать их шельфовыми, — подтвердил Серёга, — И никаких других на тот момент больше нет. Пангея на самом деле не суперматерик, окружённый суперокеаном Палеотетис, а вся поверхность того малого шарика, и никакого Палеотетиса на самом деле нет. У нас, к сожалению, реконструкции ларинского малого цельноматерикового глобуса с учётом палеогеографии нет, и я не могу сказать определённо, образовывали ли эти шельфовые моря единый шельфовый океан или были отдельными морями-озёрами. Скорее всего, было и то, и другое. В общем, были на Земле-Пангее моря, и их было вполне достаточно, но они были относительно неглубокие, а их дно — всё та же материковая гранитная кора, а не океанская базальтовая.

— А почему, кстати, в океанах образуется базальтовая земная кора? Что мешает образовываться такой же гранитной, как и та, которая составляет материки? Раньше ведь гранитная кора образовывалась по всему шарику, получается, раз он весь был покрыт ей до начала своего распирания?

— Да, по всему. В мантии шарика ещё хватало натрия, калия и алюминия, и пока их хватало, образовывались граниты, а когда их перестало хватать, под гранитами начали образовываться базальты. Поэтому вся вулканическая магма давно уже базальтовая, и из неё образуется вся новая океанская земная кора. Или трапповая провинция, если излияние базальтовой магмы происходит через разломы в материковой плите. Ну, есть в базальте и небольшие отличия по составу в сторону гранита, но они объяснимы частичной примесью его расплава. В основе же обоих явлений базальтовая природа и её состав одни и те же. И так называемый гавайский тип вулканизма, когда лава вытекает из трещин без взрывов и образования вулканического конуса, можно условно считать миниатюрным трапповым извержением. Настоящие траппы, конечно, не в пример серьёзнее.

— Вроде вымирания динозавров? — припомнила Турия, когда мы отсмеялись.

— Мел-палеогеновое вымирание связывают с деканскими траппами, ну так они — ещё не самый тяжёлый случай. Сибирские траппы были вчетверо масштабнее, и как раз с ними связано ещё более грандиозное пермь-триасовое вымирание.

— И это было как раз начало разбухания шарика? — спросил мой наследник.

— Я бы сказал, начало интенсивного процесса. Первые большие разломы между будущими материками появились раньше, а по недавним исследованиям выяснилось, что вилюйские траппы — не часть сибирских, а отдельное и более раннее излияние базальтов на рубеже девона и карбона. И по времени они совпадают с вымиранием многих морских видов. Сушу затронуло в меньшей степени, но отдалённые последствия потом аукнулись и для неё. Очень похоже на то, что как раз тогда начали раздвигаться разломы будущего Тихого океана. Он был ещё узким, и много его разрыв к площади шарика не добавил, но за счёт его глубины туда стекла значительная часть воды из бывших шельфовых морей, и это резко изменило среду обитания морской живности. А для сухопутной сыграло свою роль то, что осушилась область южного полюса, и образовалась полярная ледяная шапка.

— Палеозойская ледниковая эпоха? — спросил Мерит.

— Её масштабы сильно преувеличивают, складывая вместе все площади, хотя бы когда-то побывавшие подо льдом. На самом деле за многие десятки миллионов лет полюс продрейфовал вместе со своей ледяной шапкой, и в каждый конкретный момент площадь оледенения была в разы меньшей. Но всё-таки ледниковая эпоха имела место быть, и она не могла не сказаться на живности. Утратили своё прежнее господство земноводные и те примитивные пресмыкающиеся, которые успели заселить сушу, а господство перехватили зверообразные рептилии, в том числе предки млекопитающих.

— Но быстрого массового вымирания на суше от тех траппов не случилось?

— Не было ещё тех лесов, пожары которых привели бы к сильному затемнению и остановке фотосинтеза, — пояснил геолог, — Да и масштабы этих самых первых траппов были не так велики — первое распирание шарика было ещё очень небольшим. Вот второе, на рубеже перми и триаса — это была грандиозная катастрофа. И по масштабам сибирские траппы крупнейшие из всех, и было уже чему гореть на материке при разливании их лавы. Поэтому пермское вымирание по полной программе затронуло и сушу. Те зверообразные рептилии, которые господствовали, вымерли, а уцелела только та мелюзга, которая стала предками млекопитающих, но не могла соперничать с архозаврами.

— В смысле, с динозаврами?

— Нет, динозавров ещё не было. Господство захватили текодонты, общие предки крокодилов, динозавров и птерозавров, и на тот момент они были ближе к крокодилам. И скорее всего, выиграли именно по этой причине. За счёт универсальности и мобильности — и на суше они могли кормиться, и в воде, и сухопутные преграды могли преодолевать, и водные. И в результате пережили голодуху в более крупном типоразмере, чем все прочие. Поэтому и укрупнились первыми. Так они и господствовали до центрально-атлантических траппов рубежа триаса и юры, после которых господство только и перешло к динозаврам. У них тоже был свой критический момент на рубеже юры и мела в виде траппов Южной Атлантики, но всеобщего вымирания тогда не вышло, и покончили с ними уже деканские.

— Усиленные юкатанским камешком? — уточнил васькинский Артар.

— И юкатанским, и индийским. Первый этап начался ещё до вымирания, но его масштабы и интенсивность были небольшими, а юкатанский камешек и сей секунд сильно набедокурил, и резкую активизацию деканских траппов вызвал. А ещё через триста тысяч лет ударил Шива рядом с Индостаном, и окончательное вымирание часть исследователей связывает с ним. И наверное, они не так уж и неправы, поскольку известны динозавровые находки уже в датском ярусе уже палеоцена, в том числе одна групповая весьма крупных гадрозавров, и характер окаменелостей исключает их переотложение из естественного для них маастрихтского яруса. Датированы несколькими сотнями тысяч лет после вымирания основной массы. И не менее, чем на полмиллиона лет это вымирание пережили и морские мозазавры. Это, конечно, не динозавры, а вараны, но в расширенном смысле и их можно условно причислить к той динозавровой мегафауне.

— И ты, папа, сам раскапывал одного из таких? — вспомнила его Ирка.

— Да, очень хороший скелет в слое выше маастрихтского. Мелкий, правда, а я не настолько хорошо в них разбираюсь, чтобы уверенно судить, мелкий это вид или молодой экземпляр крупного. Но известна самарская находка мозазавра Хоффмана, одного из двух крупнейших видов, и тоже почти полный скелет в отложениях уже датского яруса. Но это всё отдельные пережитки, чудом продержавшиеся, но не меняющие общей картины. Из-за малочисленности они были обречены на вырождение от инбридинга, а выродившись, они тем более не могли не вымереть. Полумиллионом лет раньше или позже — разница уже не столь принципиальная. Траппы — это вообще надолго. И миллион лет, и полтора, и два, а за такое время немало камешков упасть успеет, и закона подлости никто не отменял — хоть какой-то, да попадёт туда, куда его никто не просил. Изливались себе траппы в спокойном режиме типа гавайского десятки и сотни тысяч лет, всем хреново, но все приспособились в основном, хотя видов и меньше, но так бывало уже не раз — кто-то вымирал, но кто-то и переживал трудное время, давая затем начало новому видовому разнообразию. Пережили бы и это, если бы не зачастили эти всплески трапповой активности из-за камешков.

— А так точно бывало? — спросил Мерит.

— Те же южно-атлантические траппы на рубеже юры и мела даже хищников на вершинах пищевых пирамид сменили не везде. В Австралии и Антарктиде, например, так и остались господствующими хищниками вплоть до самого всеобщего вымирания вполне себе юрские аллозавриды. В Азии, в обеих Америках и в Африке вымерли, и их место там заняли родственные, но более продвинутые кархародонтозавриды, а на отшибе — остались. То есть, какое-то вымирание было, но далеко не всеобщее. Несколько небольших этапов трапповой активности было между нижним и верхним мелом, и тогда в Азии и Северной Америке кархародонтозаврид сменили тираннозавриды, но в Южной Америке и Африке их господство продолжалось. То есть, возникали локальные кризисы для господствующих в том или ином месте видов, и в таких местах они сменялись следующими в очереди, но всеобщей голодухи, вымаривающей всех, не возникало, как не возникало её и в кайнозое в периоды новой трапповой активности.

— И объясняется всё это только расширением шарика при потере его недрами водорода? — спросил Волний, — А разве старая теория не давала вменяемого объяснения всем этим событиям и связанным с ними переменам?

— Давала, конечно, и она. Иначе как бы она стала общепринятой? Но по многим фактам оставались вопросы, на которые теория тектоники плит внятно ответить не могла. Например, та же Южная Америка при расширении Атлантики уплывает от Африки где-то на сантиметр в год, и это подтверждённый исследованиями факт. Но если размеры шарика неизменны, то к чему это должно приводить? Разве не к сужению Тихого океана? Но как он может сужаться, если южнотихоокеанский мантийный поток мощнее атлантического в разы, и по идее, это он должен бы толкать Южную Америку обратно, сужая Атлантику. И какое тут может быть объяснение кроме того, что расширяются оба океана, а значит, весь шарик в целом? И пока не иссякнут их мантийные потоки, Южная Америка не вернётся к Африке, но не додрейфует и до Австралии. А ведь именно это по теории тектоники плит проделал Индостан, отколовшись от Гондваны, пройдя через весь Индийский океан с его мантийным потоком и припаявшись в итоге к азиатскому осколку Лавразии.

— А что с Индостаном по теории расширяющегося шарика?

— По ней он исходно был пристыкован к азиатской плите Лавразии и отделился от Гондваны вместе с ней. То есть, индоокеанский мантийный поток расколол Пангею не к северу, а к югу от него, и ему не пришлось его преодолевать при отходе на север. Сперва вместе с Мадагаскаром, геологическое единство которого с Индостаном несомненное, но затем Мадагаскар откололся новым мантийным потоком и остался возле Африки. Он даже съехал южнее, чем был исходно. А Индостан продолжил своё движение вместе с Азией на север до их современного положения. Металл-гидридная теория расширяющегося шарика не заставляет его совершать чудеса, преодолевая восходящий мантийный поток, который раздвигает Индийский океан. Получается проще и естественнее.

— А почему, кстати, старая теория пристыковывала Индостан к Гондване, а не к Лавразии? — удивился мой наследник, — Разве не логичнее было бы и для старой теории не гнать Индостан через срединно-океанский хребет?

— В этом случае на большом шарике не получалось пристыковать его вместе с тем и к материкам Гондваны в местах его реального и установленного соединения с ними. Факт его соединения с Гондваной в составе Пангеи был налицо и подтверждался не одной только геологией, но и палеонтологией. Динозавровая мегафауна Индостана была ближе к гондванской, чем к лавразийской. Абелизавриды, близкие к юрскому цератозавру, были в Южной Америке и Африке, но отсутствовали в Северной Америке и Азии. А в Индии и на Мадагаскаре именно они были господствующими хищниками. И индийский раджазавр, и мадагаскарский майюнгазавр дожили до самого мел-палеогенового вымирания и наиболее близки друг другу. Разве это не наглядное свидетельство связи Индостана с Мадагаскаром и материками Гондваны? А вот связь с Азией палеонтологически не очевидна. Где тогда индостанские тираннозавриды, которые во всей Азии и Северной Америке повытесняли всех прочих хищников своего типоразмера? То есть, наличие водной преграды вытекало из палеонтологии, а на большом шарике в рамках старой общепринятой теории это мог быть только океан Палеотетис.

— А по теории расширяющегося шарика мелководное шельфовое море?

— Да, получается так. Как я уже говорил, реконструкции суши и шельфа шарика до его расширения у нас нет, поэтому ни подтвердить версию шельфового моря я не могу, ни опровергнуть. Но для объяснения палеонтологических различий она напрашивается.

— Такая же примерно картина в Северной Америке, — добавил я, — Материк один в геологическом смысле, но большую часть юры и мела разделён шельфовым морем и для сухопутной живности представляет из себя как бы два отдельных материка. Я не помню, как они дразнятся, но один на западе, Аляска и вся горная цепь Кордильер до Мексики, а другой на востоке от затопленной морем долины Миссисипи от Флориды до Гренландии.

— Ларамидия и Аппалахия, — напомнил Серёга, — Сухопутные мосты между ними бывали гораздо реже, чем между Ларамидией и Азией или Аппалахией и севером Европы, так что — да, для сухопутной меловой фауны это были два разных материка. А поскольку и сам север Европы чаще бывал отделён шельфовым морем от остальной Евразии, чем с ней соединялся, его динозавровая фауна тоже бывала отсталой, из-за чего и Аппалахия не могла пополниться оттуда продвинутыми видами фауны. Поэтому там дольше сохраняли своё господство кархародонтозавриды, а сменивший их аппалахиозавр — из-за неполноты его единичного скелета даже трудно судить, тираннозаврид это или более примитивный тираннозавроид. Но у Аппалахии хотя бы иногда восстанавливалась связь с Ларамидией, и тогда её фауна обновлялась. А у Индостана с Азией случай был, по всей видимости, ещё тяжелее. Уже в раннемеловом периоде даже не тираннозавриды, а ещё тираннозавроиды вышли в крупный типоразмер и вытеснили кархародонтозаврид в Азии и Ларамидии, а на Индостан они так и не проникли до самого всеобщего вымирания. Иначе у раджазавра не было бы против них никаких шансов. Значит, между Индостаном и остальной Азией море было шире, и сухопутных мостов не образовывалось.

— Ну, логично, — заценил Артар, — Морю достаточно быть просто широким и не обязательно иметь при этом океанские глубины, чтобы стать надёжной преградой. Но раз это только предположения, как я понял, то не помешали бы и дополнительные доводы в пользу того, что раньше шарик был меньше нынешнего.

— Сила тяжести, — озвучил геолог, — По расчётам в пермский период, то есть как раз перед началом интенсивного расширения шарика, она практически втрое превышала современную. Это выяснено, во-первых, по углам откосов песчаных барханов тогдашних пустынь, значительно более пологим, чем современные, а во-вторых, на это же намекает и живность пермских и раннетриасовых времён. Она вся очень коренастая и с массивным скелетом, а конечности располагаются не под туловищем, а по бокам от него. Это страшно нерационально для передвижения, зато удобно укладываться на брюхо для передышки и вставать после неё. В наше время в крупном типоразмере такое строение конечностей не в чести у сухопутной живности, а сохраняют его только полуводные крокодилы. А тогда у всех конечности были именно такими — удобство частого отдыха было важнее скорости и дальности передвижений. А чем ещё кроме повышенной силы тяжести можно объяснить такую адаптацию вполне сухопутных животных?

— На длинные дистанции не очень-то побегаешь, — заметил Волний, — Но только динозавры-то ведь имели уже конечности под туловищем? Они-то как тогда справлялись с этой повышенной силой тяжести?

— В течение триаса шло интенсивное расширение шарика. А сила тяжести ведь обратно пропорциональна квадрату расстояния. По мере роста радиуса шарика ослабевает и сила тяжести на его поверхности. Но конечно, и к концу триаса она всё ещё оставалась большой, поэтому позднетриасовые динозавры оставались в малом типоразмере, крупняк же составляли крокодилоподобные текодонты. Они и прибавили в размерах после этого пермско-триасового вымирания первыми, поскольку вели полуводный образ жизни, как и современные крокодилы, а в воде влияние веса меньше, и конечности у них оставались по бокам, что от них современные крокодилы и унаследовали. Лапы толстые и сильные, и на них современный крокодил способен бегать довольно резво, хотя и недолго. Его предки в той триасовой обстановке с её повышенной силой тяжести такую резвость развить едва ли могли, но она им и не требовалась — бегать тяжело было всем, и кроме мелких динозавров никто больше не развернул конечностей вертикально. Все остальные сохраняли прежнее пермское строение конечностей, при той силе тяжести вполне себя оправдывавшее.

— А в юрский период сила тяжести существенно уменьшилась?

— Ну, не до современного уровня, конечно. Даже ко времени мел-палеогенового вымирания около шестидесяти пяти миллионов лет назад расчёты по площади океанской базальтовой земной коры показывают радиус шарика в восемьдесят два процента от того, который сейчас, и это соответствует почти полуторной силе тяжести. Эта разница между тройной и полуторной набегала весь триас, всю юру и весь мел, вместе взятые. Почти два с половиной раза составляла разница с современной на конец триаса, а в районе середины юры около ста семидесяти миллионов лет назад она всё ещё превышала двойную. Так что и к моменту расцвета динозавров их особенности ещё не давали им особо кардинальных преимуществ перед крокодиломорфами. Укрупниться они смогли благодаря тому, что та крокодиломорфная мегафауна, которая подавляла их в триасе, вымерла в его конце. В то время у динозавров тем более не было существенных преимуществ перед сухопутными крокодиломорфами кроме одного — малых размеров, а значит, и малой прожорливости. В период бескормицы центрально-атлантических траппов именно этот фактор стал главным фактором выживания. Крупный крокодиломорф с одинаковым успехом отжимал добычу и у мелких крокодиломорфов, и у динозавров, но проворный динозавр успевал урвать своё чаще, чем мелкий крокодиломорф, и победа динозавров над ними произошла не в конце триаса, а раньше. Просто надо понимать, что происходило это в малом типоразмере и под ногами у вполне процветающей крокодиломорфной мегафауны, которая господствовала до своего вымирания в конце триаса.

— А потом примерно то же самое происходило с динозаврами, млекопитающими и птицами в конце мела?

— Не в конце, а в течение всего верхнего мела. Да, точно так же, и старая теория постепенной конкуренции была абсолютно верна для того малого типоразмера, в котором млекопитающие и птицы вытеснили динозавров задолго до мел-палеогенового вымирания всей мегафауны. Будь оно менее катастрофичным, его пережил бы средний типоразмер, в котором хватало и динозавров, как это происходило неоднократно в течение юры и мела, и в маастрихтском ярусе тоже было кому претендовать на укрупнение и замену текущей динозавровой мегафауны. Просто в этот раз динозавровым очередникам не повезло из-за камешков, активизировавших деканские траппы до вымаривания голодом и их среднего типоразмера. Тот же дакотараптор был вполне себе кандидатом в новые господствующие хищники после вымирания тираннозавра рэкса, да и с нанотиранусом не всё однозначно — есть доводы считать его подростком рэкса, но есть и аргументы в пользу отдельного вида. И если его сторонники правы, то я бы поставил на него. В конце концов тираннозавриды раннего мела тоже были ещё небольшими, но господство досталось им, а не ютараптору. Наверняка имелись аналоги и в Азии. Тем более хватало таких кандидатов на материках Гондваны, где гиганты старой формации держали в среднем типоразмере и дромеозаврид, и тираннозавроидов. Но в этот раз бескормица оказалась слишком лютой даже для них.

— А в чём их преимущество перед прежними хищниками? — спросил Мерит.

— В теплокровности и башковитости? — предположил Волний.

— Это целурозавры, продвинутая ветвь теропод, оперённая и имеющая минимум вдвое больший относительный размер головного мозга по сравнению с тероподами старой юрской формации. То есть, они все и активнее прежних хищников, и умнее.

— А насколько умнее? — заинтересовался мой наследник.

— Исследования мозговых полостей черепов показало, что юрский аллозавр был не умнее крокодила. Он точно так же хватал и пожирал всё, что казалось ему съедобным, а потом отрыгивал то, чего не мог переварить. А вот интеллект тираннозавра рэкса многие исследователи приравнивали к псовому или кошачьему. Причём, это же господствующий хищник — сила есть, ума не надо. А его сородичам помельче ум был гораздо нужнее, чем ему, и если правы те исследователи, которые считают нанотирануса отдельным видом, то он по логике вещей должен был быть ещё умнее рэкса. Тем более немалый ум требовался подавляемым господствующими хищниками небольшим манирапторам — дромеозавридам и троодонтидам. Во всяком случае, в Азии и Северной Америке, где их подавляли весьма неглупые тираннозавриды. А там, где ещё оставались в очереди мелкие тираннозавриды и тираннозавроиды, их интеллект оттачивался и под давлением господствующего собрата, и в конкуренции с башковитыми манирапторами. Если правы те палеонтологи, по мнению которых монгольский багараатан был базальным тираннозавроидом, во многом похожим на раннемелового китайского дилонга, это был вообще уникальный случай, поскольку к тарбозавру, дромеозавридам и троодонтидам там добавлялся и небольшой тираннозаврид алиорамус, который должен был прессовать багараатана наиболее жёстко.

— И такие же были на материках Гондваны?

— Близкие к дромеозавридам манирапторы были раскопаны в Южной Америке, а в отношении одного небольшого хищника нет единого мнения, к аллозавридам следует его отнести или к тираннозавроидам. Явно тираннозавроидная бедренная кость найлена и в Австралии, так что есть основания предполагать наличие продвинутых манирапторов и тираннозавроидов во всей Пангее ещё до её раскола. Если гондванские и были поглупее своих лавразийских сородичей, то вряд ли намного. Некоторые исследователи обединяют манирапторов с тираннозавроидами в группу тираннорапторов как самых развитых среди теропод, и на их фоне тогдашние млекопитающие интеллектом уж точно не блистали.

— Эдакая двуногая пернатая собака, да ещё и с проворством страуса? — прикинул Артар, — Это что-то с чем-то!

— Ещё и кусающаяся смелее любой собаки, поскольку не боится сломать зубы, — добавил Волний, — Чего ему бояться, когда новые потом отрастут?

— Есть такое дело, — подтвердил геолог, — Зубы всех теропод, как и у крокодилов, отрастали новые взамен сломанных или потерянных, так что пускали они их в ход в самом деле гораздо смелее, чем привычные нам собаки. Более того, у некрупных видов их зубы обычно имели режущие края вроде акульих, так что и их укус при равных размерах пасти был пострашнее собачьего. Но проворство — конечно, очень проворны, но реконструкции сделаны применительно к современным радиусу шарика и силе тяжести. При полуторной или двойной силе тяжести их скорость бега и длина прыжка не так велики. Правда, едва ли от этого легче и их добыче, на которую действует такая же сила тяжести.

— В общем, не так быстро и не так далеко, как здесь у нас, — резюмировал Мерит, — Это как если нас нагрузить полной выкладкой, да еще дополнительно навьючить грузами из обоза и погнать в марш-бросок по пересечённой местности, — мы все рассмеялись, — Кто не свалится по пути, те добегут, но уж точно в небоеспособном состоянии. Из револьвера с двух рук я, пожалуй, ещё куда-то попаду, а из винтовки — даже пробовать не буду.

— А при той силе тяжести ещё и разметке винтовочного прицела верить нельзя, — добавил ложку дёгтя Артар, — Другая же совершенно баллистика. Лимонку метать рукой я бы тем более десять раз подумал.

— И воздух же плотнее, — заметил мой наследник, — Даже в рукопашке выпад не тот получается, и вся надежда только на то, что и у противника реакция замедленная.

— Да в принципе оно то на то и выходит, только все дистанции уменьшаются и устаёшь быстрее, так что всю тактику для таких условий надо пересматривать.

— Вы уже начали командно-штабную игру по колонизации шарика времён конца мелового периода? — хмыкнула Турия, и бабы расхохотались первыми.

— Ну так привычка же — вторая натура, — прикололся Волний, — Карфаген, Афины и прочие античные города брали уже самыми разными способами, и это уже не интересно, а тут совершенно новый расклад. И кстати, вся эта живность ведь, получается, уцелела бы и выдала бы новые виды мегафауны, если бы деканские траппы изливались поспокойнее?

— Да, их относительно спокойное извержение шло в течение всего маастрихта и никакой катастрофы не вызывало, — ответил Серёга, — Было некоторое видовое обеднение в сравнении с предшествовавшим кампаном, и на этом основании раньше считалось, что вымирание динозавров уже шло, но затем раскопали немало новых видов в той же самой Северной Америке и признаки динозавровой фауны в тех местах Сибири, где их раньше в отложениях маастрихта не находили. С учётом этих последних находок получается, что не так тяжёл был этот кризис маастрихта, как его представляли раньше. Поэтому — да, если бы не юкатанский камешек и не Шива, у динозавров были бы все шансы пережить период деканских траппов и продолжить своё господство в палеогене. Конечно, вымерли бы рано или поздно от более локальных кризисов тот же тираннозавр рэкс и другие современные ему господствующие виды, но их нашлось бы кому сменить. Трапповые извержения были и в кайнозое, включая и неоген, но их масштабы и интенсивность не шли с деканскими ни в какое сравнение. Возможно, с ними и связаны какие-то локальные вымирания, но ничего подобного мел-палеогеновой катастрофе не было и близко.

— А в будущем что-то подобное возможно?

— Ну, до тех пор, пока в земном ядре остаются гидриды и насыщенные растворы водорода в металлах, тектоническая активность шарика будет продолжаться. По графику, который выстроен по приращениям площади океанской коры, расширение шарика ещё не закончилось и даже не замедлилось. Поэтому — да, рецидивы в принципе возможны, но их интенсивность зависит от сторонних факторов. Если не случится такого камешка, как эти два, которые набедокурили на рубеже мела и палеогена, то отделаемся лёгким испугом, — мы рассмеялись, — Вероятность такого серьёзного гостинца невелика, а те мелкие, которые бедокурят раз в тринадцать тысяч лет — это как раз очередной лёгкий испуг. Вымирание в конце последнего оледенения — особый случай, обусловленный злостным браконьерством наших с вами предков, и если бы не оно, плейстоценовая мегафауна давно восстановилась бы от последствий массовой гибели из-за последнего камешка, как восстанавливалась не один раз после предыдущих. В принципе очередной такой камешек может активизировать траппы, если им подойдёт срок, и они только этого и ждут, но по камешку и масштабы.

— А сейчас есть такие места, где они только этого и ждут?

— Ну, исландский щелевой вулканизм — это по сути дела мини-траппы, которые изливаются давно, но ни шатко, ни валко. Даже если активизируются, там нет таких лесов, чтобы сажа от их пожаров вызвала глобальное затемнение с остановкой фотосинтеза. Вот что внушает опасения, так это Русская равнина. В те наши времена уже сотню с лишним лет активизировались карстовые процессы с обрушениями там, где во время застройки не было обнаружено опасных пустот. Участились провалы грунта и необъяснимые взрывы, а по последним исследованиям замечено активное выделение из разломов водорода. Всё это очень нехорошие признаки, похожие с позиций металл-гидридной теории на готовящееся излияние траппов. Утешает только то, что ни одно из таких извержений в кайнозое на уши весь мир не поставило. Но тем жителям равнины, кого оно поджарит, от этого не легче.

— И когда это может случиться?

— В ближайшую пару тысяч лет с небольшим этого не случится, гарантирую, но вот дальше — не знаю. Если камешек не ударит вблизи, траппы могут ещё десятки, а то и сотни тысяч лет обождать, а если и попереть, то с той же примерно интенсивностью, как и в Исландии. Неприятно, но даже массовых жертв не будет, поскольку людей в основном успеют эвакуировать, а пожары будут успевать тушить. Естественно, речь о возможностях цивилизации того нашего мира. Темп событий позволит и вычислять заранее места новых прорывов лавы и зон, которые она зальёт, а значит, и принимать превентивные меры. Это наиболее вероятный сценарий восточно-европейских траппов, не особо катастрофичный даже для самой Русской равнины, а уж для всего мира — тем более. Но вот если камешек вздумает рухнуть как раз туда, да ещё и по закону подлости как раз в узел разломов, где уже идёт активное истечение водорода — тогда, конечно, будет значительно хуже. Траппы попрут тогда многократно интенсивнее и сразу во многих местах, и реагировать на них на все своевременно не будет реальной возможности. В этом случае неизбежна региональная катастрофа, которая затронет и соседние регионы. Лава туда, конечно, не дотечёт, и даже жар от неё будет малоощутим, но затемнение дотянется и до Западной Европы, хотя и не будет таким, как над самой Русской равниной. Всё-таки масштабы не глобальные.

— А если камешек окажется реально гигантским?

— Тогда, конечно, будет гораздо хуже, но полный повтор пермь-триасового или мел-палеогенового сценария вряд ли возможен. Всё-таки с тех пор площадь всего шарика значительно выросла за счёт океанов, и именно в них теперь идёт основная магматическая активность. В случае катастрофы значительно активизируется и она. Но на самом морском дне гореть нечему, да и не поступит сажа в атмосферу, а останется в океане, а испарение воды из разогретых океанов усилит осадки над сушей, которые будут тушить пожары на ней. Такое затемнение, которое серьёзно затруднит фотосинтез, теперь возможно только в самой зоне излияния траппов, а вне её будет хоть и неприятно, но уж точно не смертельно. Где-то на уровне тех траппов кайнозоя, которые глобальных катастроф не вызывали. Не те уже времена, и не этого теперь следует опасаться в совсем далёкой перспективе.

— А чего следует?

— Ну, для начала — потопа. Шарик продолжает разбухать, океаны расширяться, а вода в них прибывать. Часть водорода, проходя через литосферу, успевает окислиться до воды, и водяные пары составляют до девяноста процентов вулканических газов. Это даст многократно больше воды, чем все тающие ледники, так что уровень океана поднимется в перспективе если и не до юрских, то до меловых отметок. Климат потеплеет, но простор для жизни резко сузится. А хуже всего то, что цивилизация наверняка подсядет на прущие из земли халявный водород и лёгкие металлы, но эта халява не вечна. Гидриды иссякнут, вслед за ними иссякнет и водород в растворах, и тектоническая активность нашего шарика прекратится. Постепенно будет ослабевать магнитное поле, которое защищает биосферу от космической радиации, и привычная нам привольная жизнь на поверхности шарика станет невозможной. А энергия ядерного распада в недрах уже не будет уноситься наружу водородом, который кончится, а значит, не будет спасения и под землёй. Недра примутся переплавляться, а шарик постепенно начнёт терять свои атмосферу и гидросферу.

— И сколько у нас остаётся времени относительно нормальной жизни?

— По расчётам водорода в земле ещё хватит примерно на десять миллионов лет. Придётся приспособиться к потопу, но времени на это более, чем достаточно. Научимся использовать шельф, строя искусственные острова и развивая морское хозяйство. В этом смысле, кстати, островной характер нашей нынешней экспансии даёт нам грандиозную фору в разработке подобного жизненного уклада и создании заделов на будущее. Беда в том, что десять миллионов лет хоть и большой срок, и нам с вами даже представить его себе нелегко, но и он тоже конечен, а перспективы после него мрачны. Дальним потомкам придётся решать вопрос о переселении с гибнущего шарика куда-то в другое место, но его ведь ещё нужно найти.

— Космическая экспансия? — спросил Артар, — А куда?

— В том-то и дело, что в пределах Солнечной системы с нашего шарика слинять некуда. Зона жизни — условно от Венеры до Марса. Но Венере кислорода достался мизер по сравнению с Землёй. Его хватило на литосферу, но не хватило на гидросферу. Без неё не могут образоваться карбонатные осадки, и лишнему углекислому газу некуда деваться. Вместе с другими парниковыми газами он раскочегаривает парниковый эффект, и планета даже у полюсов не может остыть до приемлемого для жизни уровня. Вдобавок, медленное суточное вращение не позволяет навестись хорошему магнитному полю. Ещё не кончился водород, и сохраняется тектоническая активность, а плотная атмосфера даёт и некоторую защиту от радиации, но когда кончится водород, её пополнение прекратится, а удержать оставшуюся без магнитного поля Венера не сможет. И вряд ли её водород кончится позже, чем на Земле. Скорее — раньше, поскольку она и сама немного меньше. То есть, толку от неё в смысле переселения с гибнущей Земли для наших потомков никакого. А Марс тоже непригоден. На нём-то были и богатая кислородом плотная атмосфера, и обильная водой гидросфера, но планета слишком мала, и когда её глубинный водород кончился, всё былое великолепие было утрачено. В принципе его терраформирование возможно, но смысла в нём нет. Воссозданную атмосферу земной плотности он всё равно не удержит, а потеряет, как потерял и свою, и то же самое случится и с воссозданной гидросферой. Нет водорода — нет и магнитного поля, а без него и терраформирование — сизифов труд, который только силы наших потомков надорвёт, но так и не даст приемлемого результата.

— Значит, только землеподобные планеты у других звёзд?

— С точки зрения металл-гидридной теории у любого жёлтого карлика на краю Галактики должна образоваться планетная система, и третья планета в её системе будет землеподобной. Но сколько таких жёлтых карликов в нашем рукаве Галактики, и каков их возраст? Если система найденного жёлтого карлика старше нашей, её третья планета уже мертва и бесполезна для наших потомков, а если намного моложе, планета ещё мертва и тоже непригодна для жизни людей. Нужна моложе нашей, но уже в стадии фанерозоя, и лучше — середины кайнозоя, когда сила тяжести у поверхности уже не слишком велика.

— И без динозавров! — хмыкнула его Ирка, отчего мы все рассмеялись.

— Ну, я уже говорил, что динозавры могли бы и уцелеть, если бы два камешка в конце мела промазали или попали в другие места. Так что не в динозаврах главное и самое принципиальное отличие кайнозоя от более ранних эпох, а в размере шарика, площади его океанов и силе тяжести на его поверхности. Динозавры — наименьшая из проблем мезозоя для развитой цивилизации, если она пришла в новый мир в готовом виде.

— В том нашем мире африканская мегафауна была на грани истребления, и если бы её остатки не взяли под охрану от браконьерства, она исчезла бы полностью, — добавил я, — И на это её истребление потребовалась лишь ничтожная часть сил и ресурсов нашей тогдашней цивилизации. Хороший слонобой завалит и тираннозавра рэкса, и гадрозавра, и трицератопса, а для его производства достаточно и наших нынешних производственных мощей. Но далеко ли его унесёшь на плечевом ремне, если он весит в полтора раза больше по сравнению с нашими здешними условиями? И каким тогда будет вес полной выкладки для простого армейского марш-броска? Раз уж вы начали примериваться к штабной игре на эту тему, то и прикиньте все эти тонкости как-нибудь на досуге.

— Кстати, в более плотной атмосфере сильнее и звуковая волна, — прикинул мой наследник, — Из-за большего сопротивления воздуха и худшей баллистики нужна огневая мощь посильнее нашей, но ведь отдача будет сносить стрелка по ракетному принципу, а дульный тормоз так шибанёт по ушам, что я бы его уж точно не порекомендовал. Умеешь ты, папа, испортить настроение! — мы все рассмеялись.

— Это-то как раз решаемо, — заметил Володя, — Глушак тоже работает ещё и как дульный тормоз, а в плотной атмосфере и скорость звука выше. То есть, глушак пригоден и для гораздо больших начальных скоростей пули, а значит, и для большей огневой мощи. Но пистолет и револьвер, конечно, получаются из-за этого громоздкими. Да и ружбайка уж точно не станет ни компактнее, ни легче, и поди потаскай эту полуторную тяжесть.

— В общем, приспособиться можно, но мезозой, не говоря уже о палеозое — это только на самый крайний случай при полном отсутствии всех кайнозойских вариантов, — заключил Серёга, — Да и ранний кайнозой тоже не особенно хорош. Даже поздней эоцен, тридцать пять миллионов лет назад, это радиус шарика восемьдесят восемь процентов от современного, а сила тяжести почти на тридцать процентов выше нынешней. Прогресс по сравнению с рубежом мела и палеогена, но тоже не сильно вдохновляющий. Приемлемее ранний миоцен, двадцать миллионов лет назад. Радиус шарика девяносто четыре процента от нынешнего, а сила тяжести выше на тринадцать процентов. Заметно, но уже терпимо. И в запасе тридцать миллионов лет удобных для жизни условий на планете. Оптимум, я бы сказал. Вопрос только, найдутся ли на приемлемом расстоянии жёлтые карлики с третьей планетой в идеальном для нас неогеновом возрасте?

— А переждать период неудобных условий на четвёртой планете не получится? — спросила Турия, — Ты же сам сказал, почтенный, что пока на Марсе сохранялся водород, были и моря, и хорошая атмосфера.

— Были, да сплыли, — хмыкнул геолог, — Марс растерял свой водород и приказал долго жить ещё до того, как на Земле установился фанерозой. То есть, стал непригодным для жизни задолго до того, как Земля стала хоть насколько-то пригодной и ещё далеко не оптимальной. Я понял твою мысль, но это не вариант. Если не найдётся аналога Земли в неогеновом возрасте, придётся соглашаться на палеогеновый, если не окажется и его, то довольствоваться мезозойским и радоваться, что нашёлся хотя бы он, а если не найдётся и такого, то радоваться и позднему палеозою с его тройной силой тяжести и предстоящими глобальными катаклизмами в перспективе. И сутками продолжительностью в семь часов — ни поработать толком не выйдет, ни выспаться. Но и такой вариант надо ещё найти.

— А главное, это — дальний космос, — хмыкнул я, — В том нашем мире на ближний орбитальный космос работали десятки тысяч людей, не считая смежников, чтобы вывести на орбиту несколько человек. Говоря условно, тысяча горбатится на Земле без малейшей надежды полететь куда-то самим, чтобы полетел один. О какой космической экспансии с таким соотношением можно говорить всерьёз? Ради чего тогда горбатиться этой тысяче, которая заведомо никуда с издыхающего шарика не улетит? Разумеется, космос нужен, и исследовать его надо, но не в нём следует искать жизненное пространство для расселения людей. Тут реалистичнее в этом плане выглядят параллельные реальности нашего шарика. Мы сами разве не попали в прошлое на две с лишним тысячи лет? Вот такие дыры нужны в те параллельные реальности, где у шарика полно водорода, и ему есть куда разбухать.

— Ну, две тысячи лет и десятки миллионов — есть же всё-таки разница? — заметил Артар, — Ведь одно дело реальный случай, когда я лично знаю нескольких попавших к нам сюда из будущего людей, один из которых мой собственный отец — это факты, которые не оспоришь. Но мифические случаи с миллионами лет — это совсем другое дело, и если ещё и доказательства отсутствуют, то как этому можно верить?

— Артар, верить нельзя ничему, конечно, если нет доказательств, но приходится допускать возможность, если нет доказательств обратного, — пояснил я ему, — Факт нашего попадания на две с лишним тысячи лет в прошлое налицо, и значит, должно быть какое-то пускай и неизвестное нам, но вполне физическое явление, позволяющее подобные случаи. Каковы пределы его действия, мы не знаем, как и обстоятельства, при которых оно может происходить, но видимо, при каких-то может. Тут нужно изучать всё, что даёт основания хотя бы заподозрить подобный случай, пока не наберётся статистика, уже достаточная для каких-то выводов. А на что следует обращать внимание, неплохо разобрано в книге Кремо и Томпсона "Неизвестная история человечества". Её авторы исходят из явно ошибочной гипотезы о существовании людей современного вида миллионы лет назад, в том числе в прежние геологические эпохи, а многие приведённые ими факты сомнительны или толком не проверены, но некоторые в самом деле дают основания для подобных предположений. И я, например, считаю, что если какие-то из этих фактов верны, то попадание отдельных людей или небольших групп в далёкое прошлое аналогично нашему собственному ближе к истине и уж всяко вероятнее, чем существование людей нашего вида задолго до времён, подтверждённых официальной и общепризнанной археологией.

— В этом плане представляют некоторый интерес и подборки криптозоологов о снежном человеке и ему подобных, — оживился Серёга, — Хотя, вроде бы, ни один случай и не подтверждён бесспорными доказательствами, само их количество, а главное — легенды многих народов о волосатых диких людях, намекают на то, что дыма без огня не бывает.

— Кстати — да, и у Кремо с Томпсоном несколько глав посвящено упоминаниям обо всех этих гоминоидах. Сообщений о них столько, что огульно от них не отмахнёшься, но официальная зоология в существовании им отказывает на том основании, что существа такого размера не могут обитать скрытно в количестве, обеспечивающем устойчивость их популяции. Нужны сотни экземпляров, а такая прорва была бы непременно обнаружена. И что тут возразишь? Так что и тут я не вижу более разумного объяснения, чем попадания в нашу реальность отдельных экземпляров из какой-то параллельной, в которой они вполне обычны, в том числе и на обоих американских материках. Если в какой-то параллельной реальности по каким-то причинам не появились или вымерли и люди нашего вида, и их близкая родня вроде неандертальцев и эректусов, то некому было истребить примитивных гоминоидов и воспрепятствовать их расселению по всему миру, где они способны выжить и приноровиться к местным условиям. В нашей реальности им нет места, но где-то оно у них есть, и оттуда почему бы им и не проникать в нашу через аномальные дыры?

— А как насчёт мегалодонов? — хмыкнул спецназер, — Тоже ведь одна из самых любимых тем у криптозоологов. И вроде бы, на самом деле находили ведь где-то в Тихом океане белые не окаменевшие зубы. Кажется, и про сто тысяч лет мелькала информация, и чуть ли не про десять, и это не считая ничем не подтверждённых упоминаний про якобы встреченных вполне себе живых или следах их присутствия типа покусанных ими китов.

— Да, попадались подобные упоминания и мне, — подтвердил геолог, — И насчёт якобы замеченных живых, и про нападения на суда, и про выброшенных на берег китов со следами укусов таких размеров, что все достоверно признанные зоологией акулы нервно курят в сторонке. А что до реальных мегалодоньих зубов — да, попадалось и упоминание про поднятые со дна Марианской впадины ихние зубы с датировками один в сто, а другой в двадцать четыре тысячи лет. А самый рекорд — зуб, найденный у берегов Таити, который датируют вообще одиннадцатью тысячами лет. Датировки, конечно, оспаривают, но факт достаточно молодого не окаменевшего состояния этих зубов вполне реален. Существовать устойчивой популяции потомков мегалодона зоология запрещает — на тех глубинах, куда их помещают криптозоологи, им нечем кормиться, а у поверхности, где прокормиться в принципе легче, они неизбежно спалились бы и были бы давно прекрасно известны. Да и зубы свежие находились бы тогда сотнями, а не единицами.

— А когда мегалодону велит вымереть официальная палеонтология? — спросил я его, — Наверняка же многократно раньше?

— В районе рубежа плиоцена и плейстоцена. От трёх до полутора миллионов лет назад, так что любая находка моложе полутора миллионов лет — уже аномальная. Старше этих дат зубы попадаются во вполне товарных количествах, между ними намного реже и тоже окаменевшие, а моложе — единичные аномальные находки, вызывающие скандал.

— То бишь не велено наукой пережить весь плейстоцен и дожить аж до голоцена живому и трезвому мегалодону, — резюмировал я, — Но отдельные особо несознательные экземпляры зоологов не слушаются и хулиганским образом отмечаются в нашем голоцене в единичных количествах. Их устойчивой популяции в нашей реальности зоология быть запрещает, а значит, появляться в ней они могут только из какой-то параллельной, где они вполне обычны. Опять же, явно через аномальные дыры. И заметь, Артар, с мегалодонами тут уже не тысячи лет разницы во времени набегает, а минимум полтора миллиона.

— А не могли они в какой-то параллельной реальности дожить до голоцена?

— Исключено, — отрезал Серёга, — Охлаждение океанов, уход добычи в холодные воды, сокращение площади шельфовых морей, где он обитал, во время оледенений из-за снижения уровня океана, появление косаток и захват экологической ниши его молодняка большой белой не оставили мегалодону никаких шансов уцелеть.

— А кистепёрая латимерия?

— Размеры! Это небольшая рыба, для которой нашлась экологическая ниша на глубине, отчего её и не обнаруживали до двадцатого века. То же самое касается в полной мере и акулы-гоблина, вся приповерхностная родня которой тоже не дожила до кайнозоя и тоже была известна только по раскопанным окаменелостям. Но и это тоже небольшая акула, которой есть чем прокормиться в океанских глубинах. Рыбе размером с мегалодона там прокормиться нечем — слишком прожорлива. А наступление плейстоцена и всех его последствий — фактор геологический, и я как-то не представляю себе такой параллельной реальности, в которой бы он не наступил. Это же не камешек, который может попасть, но может и промазать. Так что если случаи с мегалодонами верны, это попаданцы из своих времён, а не из наших. Полтора миллиона лет минимум, но вообще-то мегалодон был уже в миоцене, а предковый вид известен с олигоцена, и не факт, что к нам попадают именно плиоценовые мегалодоны, а не миоценовые. А это уже до двадцати миллионов лет.

— Как раз то, что ты считаешь оптимумом для экспансии в прошлое? — прикинул Володя, — Прямо к мегалодонам в гости?

— У всех времён есть свои недостатки, — ответил геолог, — Опасной для человека живности, если не считать ядовитых змей и им подобных, нет только в палеоцене, когда динозавровая мегафауна уже вымерла, а уцелевшая мелюзга ещё не укрупнилась. Но это всё ещё почти полуторная сила тяжести. А начиная с эоцена уже есть живность, с которой я бы не рекомендовал встречаться безоружным. Ранний миоцен — оптимум по времени до исчерпания шариком своих запасов водорода и силе тяжести, а на опасную фауну всегда можно найти управу. Если её нашли даже кроманьонцы верхнего палеолита, дикари ещё те, то неужто её не найдёт технически развитый цивилизованный социум?

— А самое ведь интересное, что с учётом этой сверхдальней перспективы для нас становится вполне актуальной наукой презираемая и маргинальная в том нашем прежнем мире криптозоология, — заметил я, — Как ещё прикажете выявлять интересующие нас дыры в далёкое прошлое шарика для будущей экспансии туда?

23. Граммофон

— Идет легион, за когортой когорта,

Печатая шаг в пыли.

Легиона орел смотрит гордо,

Победу ища впереди.

Мы жестоки к врагу, мы жестоки к себе,

Но не надо винить в этом нас!

Враг есть враг, смерть есть смерть на войне, на войне

Для солдата приказ есть приказ! — гремели из граммофонной трубы "Когорты" того Алексея Зайцева, который Барон, вгоняя в осадок непривычных к звуковой технике слушателей КУКСа.

— Как видите, ребята и девчата, можно и вот так, — сообщил я им, дав дослушать звукозапись на диске и выйти из ступора, — Не обязательно вызывать к себе музыкантов и певцов, если захотелось послушать песню. Я надеюсь, вы все понимаете, что песню поёт и музыку играет не вот эта штука, а вот эта? — я указал им сперва на трубу, а затем и на сам механизм граммофона, и добрая половина зала рассмеялась, — Труба — это обыкновенный матюгальник, в который с тем же успехом можно орать и собственным голосом.

— А в чём тут секрет, досточтимый? — спросил один из слушателей.

— Естественно, никакой мистики. Примерно такого же типа аппарат, только не с трубой, а с мембраной, используется для записи звука. Под действием мембраны стальная игла наносит соответствующие звуку поперечные колебания на ту спиральную дорожку, которую она процарапывает в восковом покрытии вращающегося цинкового диска. Диск потом протравливается кислотой, которая углубляет царапины на металле, потом на него методом гальванопластики наносится медь с ответной выпуклой звуковой дорожкой, а это даёт нам мастер-диск, которым прессуется снова вогнутая звуковая дорожка на дисках из шеллаковой смеси, которые и используются для воспроизведения полученной нами ранее звукозаписи. Это может быть хоть человеческая речь, хоть музыка, хоть песня, и вообще любые звуки, которые мы хотим сохранить, чтобы иметь возможность прослушивать их потом в любом месте в любое удобное для нас время и не один раз, а сколько захотим. А поскольку с одного мастер-диска можно получить не один такой воспроизводящий диск, а серию, мы можем и размножить нужную нам звукозапись.

— И это что значит, досточтимый, что такую штуку может иметь каждый свою? — раскатала губу одна из слушательниц.

— Ну, на деле это будет ещё очень нескоро, но в принципе — да, когда-нибудь мы к этому придём. Аппарат не настолько сложен, чтобы его нельзя было выпускать серийно и по разумной цене, а диски — дефицитен их материал, но и эта проблема решаема.

— И заменить этот индийский шеллак нечем? — спросил другой слушатель.

— В том нашем мире замена шеллаку нашлась только с развитием нефтехимии и получением изобилия дешёвых полимеров, а до этого этапа шеллаку не было альтернатив, и пришли к нему в результате перебора многих других вариантов. До тех пор, пока у нас не развита органическая химия, а этого уровня мы достигнем очень нескоро, шеллак нам заменить нечем. И пока не выросли собственные плантации подходящих для шеллакового червеца деревьев, у нас нет своего шеллака, а есть только привозной индийский. А много его при нашей логистике оттуда не привезёшь. При этом шеллаковые звуковые диски или грампластинки, как их называли в том нашем мире, хрупкие и легко бьются, а звуковые дорожки изнашиваются, так что пластинка недолговечна. Граммофонов-то самих даже в ближайшую пару-тройку лет на все ваши семьи наделать можно, но что вы будете на них слушать при хроническом дефиците пластинок? А он у нас рассосётся нескоро. Поэтому, ребята и девчата, скорой музыки в каждом доме не ждите. Пока-что она будет только для организованных общественных мероприятий. Для начала хотя бы на таком уровне всем нашим колониальным городам музыку дать — и то задача. Когда решим её, тогда и будем уже замахиваться на более массовое распространение. А пока — терпите. Любые подобные новшества неизбежно проходят через стадию дефицитности и недоступности для широких масс и только потом становятся в конце концов массовыми и общедоступными. Сейчас у нас граммофон и грампластинки находятся в этой начальной стадии.

— Наши "гречанки" уж точно оценят, — предрекла ещё одна из слушательниц, — У них проблема с хорошими флейтистками и кифаристками для их танцевальных номеров, а тут, получается, теперь не надо рвать хороших музыкантш друг у дружки из рук, а просто сделать хорошие записи музыки от лучших исполнительниц и всем ими пользоваться.

— В принципе — да, это напрашивается, но в том нашем мире у тонких ценителей считалось, что любая запись хуже по качеству звучания, чем живое исполнение. И где-то в чём-то они правы, поскольку любая аппаратура несовершенна и всё равно вносит какие-то искажения и при записи, и при воспроизведении. И скорее всего, на наших примитивных граммофонах и грампластинках эта разница будет заметной.

— Да плевать, досточтимый! — хмыкнул Мартиал, — Что мы, сами вслушивались в тонкости музыки юнкерами, когда перед нами выступали "гречанки"? Мы пялились на их стати! — весь зал рассмеялся, — Музыка была для нас просто шумовым фоном, который мы терпели, раз уж он нужен самой танцовщице для её выступления.

— Точно! — поддержали его из зала, — Так это мы, избалованные образованием с культурной программой, а солдатам тем более без разницы. Пусть хоть под барабанную дробь танцовщица пляшет, лишь бы сама была посмазливее и не слишком долго тянула с раздеванием! — зал снова расхохотался.

— В атаку когорта тоже веселее пойдёт, когда играет и горланится что-нибудь залихватское и с юмором, — прикинул ещё один центурион из вернувшихся с точки, — А если ещё и не самим глотки драть, а кто-то делает это за них, но именно то, что бойцы с удовольствием горланили бы и сами, это вообще идеальный вариант. И противнику ведь больше действует на нервы, когда на него надвигаются не пафосно, а эдак полушутя — а что тут, типа, за клоуны от серьёзных дел поважнее нас отвлекают?

— Тем более, что с винтовками именно так оно и будет, — добавил другой.

— Точно! — поддержал их обоих хохочущий зал.

— Вышли строем под весёлую песню на дистанцию уверенного залпа, вынесли рассвирепевшего от такого неуважения к нему пафосно-героического противника и пошли дальше под ту же самую песню, уложили следующим залпом новую порцию героев, опять пошли, опять постреляли, и тогда уже и от самой этой музыки с песней противник начнёт жидко обгаживаться, — спрогнозировал тот же центурион, — И тут главное — одинаковость исполнения, которую и обеспечит прокручивание одной и той же записи. Чем одинаковее, тем устойчивее у противника выработается ассоциация между ней и неминуемой смертью, от которой никакой героизм не спасёт ни их самих, ни то, что они пытаются защищать от нас. Полная бесполезность сопротивления. Примерно как эти психические атаки в вашем мире, про которые ты нам рассказывал, досточтимый, на втором курсе, только ещё лучше, поскольку наши-то потери при этом будут единичными и чисто случайными.

Млять, а ведь в точку парень попал, сам того не подозревая! Сперва-то Юлька с Наташкой насчёт музыки ради самой музыки мозги нам выносить пытались, прослышав о наших рассуждениях о принципиальной возможности для нас граммофона, и хрен знает, сколько бы им ещё пришлось канючить на эту тему, с нашей точки зрения несерьёзную. Я вообще считаю, что навязчивая тяга к меломании — признак повышенной примативности. И сам всегда предпочитал тишину, а громкая музыка реально раздражала, и по знакомым чётко эта закономерность прослеживалась. Володя с Серёгой как-то тоже дышат к музыке ровнее среднестатистических, и мы отмахивались — что у нас, поважнее дел нет? Только тут подошёл момент озадачить дипломными проектами очередной выпускной юнкерский поток, чешем мы над этим репу, а наша историчка как раз сообразила наконец подловить нас на приколе. Спрашивает меня, ты у нас главный буржуин или где? Армия, которая по твоим замыслам задачи выполнять будет, буржуинская или чья? А раз она буржуинская, в психические атаки как её пошлёшь без граммофона? Ну, мы и прикололись — долго тогда ржали. Суть этого прикола, если кто не в курсах — в старом совдеповском детском фильме "Сказка о Мальчише-Кибальчише" по Гайдару, в котором буржуинская армия в атаку без граммофона идти не может, и когда им граммофон взрывом снаряда разнесли, так пока не привезли новый, зомбированные на звукозаписи вояки без неё наступать не могли, гы-гы!

В общем, прикололись по этой ассоциации далёкого детства, а тут же ещё и не самим корячиться, а дипломников в тему ввести и задачу им поставить, и уже озадачены, считай, несколько человек новой и оригинальной разработкой, и нам меньше репу чесать, чем бы ещё таким пооригинальнее озадачить остальных. Короче, сошлись звёзды удачно для разработки нашего тутошнего граммофона. Армию мы, конечно, зомбировать до того киношно-комедийного состояния уж точно не собираемся, но Юлька запись для здешней истории, чему из той нашей обязана наша здешняя цивилизация появлением граммофона, внесла в свою летопись с удовольствием. Ну, мне разве жалко? Пущай и потомки знают правду, а не отлакированные мифы. Велии и Волнию с Турией разве только умаялся тот сюжет того фильма пересказывать, дабы и до них дошла суть прикола.

А с распределением техники первой партии я придерживаюсь своего принципа. Первый экземпляр, вот этот, полученный в результате экспериментов с конструкцией, без всяких дискуссий поступит в распоряжение кадетского корпуса — чьи разработчики, тех и самый престижный первый номер в серии. Второй номер — в управление мануфактуры, на которой производство развёртывается, так что теперь корпоративные мероприятия будут со своей музыкой. Кто произвёл, тех и второй номер. Генерал-гауляйтеру я третий номер резервирую — он первым из непричастных к созданию получает свой экземпляр, и только четвёртый номер возьму к себе домой. Естественно, по экземпляру нашим, а затем уже и прочей общественности Нетониса, включая и школу гетер. Представляю, как возгордится теперь её филиал в Нетонисе перед Оссонобой, которой такие хайтековские новинки не положены во избежание палева перед нашим самым большим другом на семи холмах. Но такова се ля ви, и с этим ничего не поделать. Причём, студия звукозаписи будет пока-что только при кадетском корпусе — ага, пущай "гречанки" почаще туда ходят с музыкой для записи, расплачиваясь за неё выступлениями перед юнкерами, а их ученицы-шмакодявки подходящего возраста и склада характера приглядываются и покрепче призадумываются на предмет перевода на ускоренный поток средней школы. В Оссонобе-то система давно отработана, и пора её на Нетонис в полной мере распространять.

Тут ведь в чём ещё фокус? Слушательница, которая про "гречанок" вспомнила, тоже ведь права. Стать хорошим музыкантом — это каторжный труд, на который по своей воле пойдёт разве только фанат музыки. А в нашем здешнем социуме он ещё и особенно неблагодарный, потому как и популярности такой, как в греко-римском мире, у нас даже гениальному музыканту не светит. Контингент-то ведь у нас пониженной примативности, а значит, гораздо меньше к меломании склонный. Это и к танцам, и к лицедейству вроде театрального в равной мере относится, и ко всем специальностям той же специфики, для которых повышенная примативность желательна. Не получат у нас подобные направления такого же развития, как у греков с римлянами, не говоря уже о том нашем современном мире. Во-первых, аудитория у нас не та, не в той мере такое дело оценит и востребует, а во-вторых, и с кадрами талантливыми по этой части у нас большой напряг ожидается. На будущее Юлька настоятельно рекомендует помозговать в сторону кино, что технически требует киноплёнки, потому как для снимающегося централизованно кино актёров даже в нашем социуме наскрести кое-как удастся, а вот для театров, которые потребуют живых актёров повсюду, хрен наскребём. И на кино-то не будет хватать, скорее всего, а значит, больший упор придётся делать не на игровое кино, а на рисованную мультипликацию. На неё художников проще будет наскрести, чём актёров для постановочных сцен.

Но это-то дело будущего, когда эллинизация турдетанской культуры достигнет того уровня, который потребует уже театра или его замены, и к тому времени, надеюсь, у нас разовьётся и органическая химия до способности выдать целлулоидную плёнку. Пока же с музыкантами хорошими проблема наметилась, и её, хвала богам, решает граммофон. Тут и классика греческая, тут и импровизации в том же духе на турдетанской культурной основе, тут ещё и индийские мотивы добавляются, и всё это такой синтез должно в итоге дать, который греко-римскому миру и не снился. Пускай и не гениальных, но достаточно хороших танцовщиц хватает и у наших "гречанок" турдетанского разлива, и индийские к ним теперь добавились с выучкой цейлонских ганик, а это ведь уровень, сопоставимый с уровнем настоящих греческих гетер, так что есть из чего синтезировать свою культуру, но специфика социума никуда ведь при этом не исчезает. Каждой танцовщице музыкальное сопровождение подавай соответствующего качества, а где мы им в нашем социуме такую прорву живых и трезвых музыкантов такого уровня найдём?

А граммофон — он ведь одной хорошей группой по каждому востребованному музыкальному направлению обойтись позволяет. Уж по одной-то группе со всего нашего социума неужто не наскребём? А записав удачные выступления, неужто их не размножим в нужном количестве? И зачем танцовщице, той же гетере или ганике, живых и трезвых музыкантов с собой таскать, других без них оставляя, когда достаточно носильщика для сумки с комплектом грампластинок на все её танцевальные номера? Ну, на всякий случай, а то вдруг какой-то из новых записей не окажется в том городе, в котором она выступать собралась? А уж граммофон-то там хотя бы один исправный найдётся наверняка. Это на пластинки нужен дефицитный пока шеллак, а аппараты мы найдём из чего наклепать.

Однако, на нашем КУКСе специфический контингент — военный, полувоенный и околовоенный, это я баб имею в виду, супружниц господ центурионов, так что проблема музыки для "гречанок" и иже с ними даже бывших "гречанок" среди слушательниц мало волнуют, а гораздо ближе им вопросы культурного досуга для солдат и того гражданского населения в захолустье, для которого и военный лагерь — уже местный культурный центр, а уж вопросы чисто военного применения новой техники — тем более. На лекциях второго курса чётко ведь усвоили, что именно война — главный двигатель технического прогресса.

— Досточтимый, в Онобе Капской разница в образовании и знаниях между нами и старыми центурионами настолько заметна солдатам, что старые центурионы при всём их опыте и заслугах теряют авторитет, — сообщила Каллироя, — Старым центурионам это очень обидно. Доходит до того, что солдаты анекдоты уже придумывают про их тупость.

— Есть такое дело, — подтвердил Мартиал, — Вот, например, один. Копейщик на посту задремал, опёршись на верхний край фиреи и копьё. Подходит центурион: "Боец, паччиму щит не в руке?!" Хитрожопый боец ему в ответ: "Тренируюсь, почтенный! Тут этот новый центурион из Нетониса, который очень легко ходит, учат этому и всех своих людей, а мне приятель из его центурии рассказал, и я вот тоже пробую. Левитация, вроде бы, называется. Только у меня получается плохо, так я, чтобы легче было, от земли щитом и копьём отталкиваюсь". Центурион ему: "Я знаю, что левитация! Порезче отталкиваться от земли надо, порезче!" — зал лежмя лёг от хохота.

— И в Тарквинее примерно так же, — поддержал Волний, — "Эти молодые умники из Нетониса считают, что пробивная сила выстрела из винтовки зависит от веса её пули и какой-то квадратной скорости, и это все нужно ещё делить пополам. При чём тут квадрат, и где они его нашли в винтовке, я и сам не понял, уж очень мудрено объясняют, и об этом вы их самих спрашивайте, если интересно, но почему делится пополам — понятно. Одна половина этой силы пулю вперёд по стволу винтовки разгоняет, а вторая отдачей стрелка в плечо бьёт." — слушатели снова расхохотались.

— А вот с Барбоса, — вспомнил Миликон-младший, — "Это громовое оружие надо постоянно чистить и смазывать не только снаружи, но и внутри, чтобы оно не ржавело, а для этого его приходится разбирать. Для разборки и сборки оно скреплено не заклёпками, а винтами, которые вы, обалдуи, так и норовите при его разборке потерять, если за вами не следить в оба глаза. Поэтому оно и называется винтовкой." — и снова весь зал ржал.

— В общем, досточтимый, проблема хорошо заметна, — продолжила Каллироя, — Мы пробовали проводить занятия, чтобы подтянуть этих центурионов старой выучки и их семьи ближе к нашему уровню и уменьшить разницу до приемлемой, но что тут успеешь сделать между дежурствами на радиостанции? Была надежда на методички, которые мы упростили, перевели на турдетанский язык и переписали от руки во время дежурств…

— Так давайте издадим и напечатаем хорошим тиражом, — предложил я, — Дело нужное, и бумагу на это мы найдём. Начнём в самом деле с центурионов, опционов и их семей, но позже, уже с их помощью, охватим этим ликбезом и солдат.

— Главная трудность не в этом, досточтимый. Гарнизон в Онобе Капской не так велик, чтобы не хватило и наших рукописных экземпляров, но грамотность у людей очень слабая. Мы специально для них писали крупными печатными буквами, но даже их читают с трудом. С детьми-то легче, они обучаемее и в народной школе большинство схватывает всё на лету, но я сейчас говорю о взрослом старшем поколении. Люди понимают важность просвещения и стараются, но даже у центурионов их жёны читают вообще по слогам, а у одного жена не осилила и этого. Поэтому мало толку от методичек на бумаге, и трудности у наших сменщиков, хоть их уже и больше, остаются всё те же. Но мы вот тут подумали с Мартиалом — а что, если записать на диск чтение наших методичек вслух? Это помогло бы преодолеть трудности из-за слабой грамотности старшего поколения. Я понимаю, на всё шеллака не напасёшься, но может, как-нибудь…

— Это уже не ваша забота, — оборвал я её излияния, — Мысль у вас здравая, и дело нужное, и на него мы шеллак выкроим при всей его дефицитности. Надо будет — ещё год подождут "гречанки" своей музыки. Обходились же как-то до сих пор? Уменьшим тираж музыкальных записей для них, всё равно граммофон у них будет пока только один, и как раз высвободится шеллак на ваш ликбез для колониальных гарнизонов. Ну и бой с браком пустим на переработку — для простой устной речи качество звука не обязательно такое же, как для музыки. Только вот ещё что, Каллироя. Наши грампластинки рассчитаны на пять минут звучания. Диаметр не увеличишь, и с этим-то хрупкие и ломкие, а если толщину им добавить, то шеллака больше уйдёт. По материалу получается выгоднее больше вот этих пятиминутных пластинок делать. Поэтому ваши методички надо проверить и подогнать под пятиминутное время их чёткого и внятного чтения вслух. Где не будет хватать одной — разбивайте на части, укладывающиеся в эти пять минут, чтобы освещали какую-то часть темы и помещались на одной пластинке, а на всю методичку их будет несколько — ничего страшного, всё это решаемо и преодолимо.

Недостаточная, мягко говоря, образованность командного состава войск видна и в Нетонисе — как в его ополченческом гарнизоне, так и в размещённых вблизи города в ожидании готовящейся операции когортах Первого Канарского. Но здесь-то при изобилии хорошо образованных выпускников кадетского корпуса и юнкеров подтягивать эрудицию старых командных кадров и их семей проще, чем в дальних захолустных гарнизонах, где нашего образованного молодняка с гулькин хрен. А подтягивать надо, потому как солдаты из числа хорошо освоивших грамоту и достаточно сметливых, чтобы нахвататься знаний от наших, накапливаются в подразделениях с каждым годом, и какой авторитет у такого бойца будут иметь опцион и центурион, знающие меньше его? И будут ли способствовать их авторитету их малограмотные супружницы, ничем не превосходящие солдатских?

И конечно, это безобразие надо преодолевать. Двое бородатых и один лысый в кепке даже при всех своих мозговых тараканах самую суть подметили верно, потому как ррывалюционная ситуёвина — это и в натуре, когда низы не хотят, а верхи не могут. Низы развились и усложнились по сравнению с дедами и отцами, и для них оставшиеся такими же простыми верхи, не ушедшие далеко от своих предшественников, кем выглядят? Как минимум долбодятлами. А кому охота подчиняться долбодятлам? И хрен ли это за власть, которая продолжает ставить над ними точно таких же долбодятлов и всерьёз считает, что это в порядке вещей? Продолжения такого маразма низы, естественно, не хотят. А верхи, если прощёлкали греблом процесс поумнения и усложнения трудящихся масс и сами не поумнели и не усложнились своевременно до соответствующего уровня — ясный хрен, не могут. Ну так и кто им тогда доктор, спрашивается? Куда смотрели и чем думали? Чтобы до такого состояния ситуёвину в социуме не запускать, тут или трудящиеся массы надо в темноте держать, или управляющие ими кадры опережающими темпами надо просвещать, дабы соответствовали просвещённым и усложнившимся трудящимся массам. И если наша цивилизация предполагает развитие всего социума, нельзя допускать отставания от жизни управленцев. И тут с одной стороны обозначенная Каллироей и подтверждённая другими слушателями проблема — хороший признак. В том смысле, что массы таки развиваются и усложняются, как и было задумано. Но он же и тревожный — подзапустили мы командный состав, не уделив задаче его развития и усложнения достаточного внимания, и теперь это дело надо навёрстывать. Радует то, что наш молодняк мы правильно обучили и воспитали — молодцы, и заметили проблему на местах своевременно, и своими силами попытались её решить, насколько хватало им их сил. Конечно, надо технику им в помощь задействовать, раз уж она у нас теперь появляется.

— Было бы очень неплохо применить такую штуку и в нашей кошачьей службе, — намекнул центурион, возглавлявший селекционные работы в изъятом из ведения слишком гуманных "гречанок" и взятом под военный контроль кошачьем питомнике, — Коллеги из кинологической службы ожидают этим летом из Оссонобы новых скрещенных с волками собак. По идее, их рык должен пугать кошаков сильнее, чем лай обычных собак. Запись на диск могла бы помочь в дрессировке наших стервецов для привития им хороших манер.

— Вряд ли выйдет, — усомнился Артар, — В метрополии мы посещали кинологов и наблюдали эту гибридную породу. Эти псины обучаемые, чем и хороши, но в остальном ведут себя почти как настоящие волки. Они лают или воют только для подачи сигнала, но мы ни разу не слыхали, чтобы они лаяли или рычали при атаке. Атакуют всегда молча.

— Больше будет толку, если обыкновенными дворнягами затравить подлежащего выбраковке кошака, — посоветовал Кайсар, — Они же ещё и не умеют толком убивать, так что рвать его будут долго, и орать он будет не две секунды и не десять, а все двадцать как минимум, и орать так, что убедительнее просто некуда, — половина зала рассмеялась, — У матюгальника перед мембраной записывающего аппарата мордой его зафиксируй, чтобы только туда и мог орать, ну и спускай на него свору дворняг. Вот такую запись правильно поймут и самые сволочные из твоих кошаков. Особенно, если казнь с записью у них же на глазах и произвести, чтобы не только ассоциации были, но и конкретные воспоминания. В смысле, сначала воспитательные меры как последний шанс, ты же не садист какой-то там, а вот когда кошак не поймёт по-хорошему, тогда уже и репрессии к нему применишь.

— Как ты это дело себе представляешь? — заинтересовался главный кошатник.

— Да элементарно же. Насрал тебе, допустим, этот лохматый стервец в тапок, и терпение у тебя лопнуло. Значит, подготавливаешь в центре двора аппаратуру, все кошаки в клетках по периметру двора — чтобы наблюдали за процедурой в воспитательных целях. Ну и свора дворняг, естественно, наготове. Если обгавкают кошаков в клетках, будет ещё лучше. Как раз в правильный настрой их приведут. Ну, не всё сам, конечно, помощники у тебя на это есть. А вот после этого уже сам берёшь этого кошака за шкирку, берёшь свой сраный тапок и выносишь во двор на всеобщее обозрение. Деревянной щепкой цепляешь говно из тапка и предлагаешь ему съесть его добровольно, — весь зал грохнул от хохота, — Причём, если съест, то ты его помилуешь. Но это — вряд ли, сам понимаешь. Тогда берёшь его за шею, сжимаешь и фехтовальным выпадом впечатываешь мордой в колонну. Второй раз предлагаешь ему съесть своё говно по-хорошему. Скорее всего, не поймёт и упустит свой последний шанс на помилование. Впечатываешь мордой в колонну три раза подряд и теперь уже не предлагаешь, а принудительно запихиваешь ему его говно в глотку, и тогда уже фиксируешь его башку перед матюгальником и даёшь команду на спуск собак. Те его рвут, он орёт как ненормальный, остальные кошаки наблюдают это дело и мотают на ус, а аппаратура записывает его предсмертный ор для последующих воспроизведений в целях воспитания остальных, если они хреново усваивают хорошие манеры.

По мере размножения тартесских кошаков их дефицитность снижается, зато во весь рост встаёт проблема выведения городской породы, умеющей правильно вести себя в условиях города и знающей своё место. Это поручено воякам, у которых хрен забалуешь.

В средиземноморском климате зимы не настолько суровые, чтобы их не могли выдержать потомки местного лесного дикаря. Поэтому место деревенского кошака — не в доме, а во дворе круглый год, и какая хозяйской семье разница, где он там насрёт? Там и птица домашняя уж всяко поболе его гадит, а к кошаку главное требование — не трогать домашнюю живность, но исправно ловить грызунов. И тоже, кстати, не все они отличать их научиться в состоянии, так что некоторых совсем уж необучаемых крестьянам убивать на хрен приходится. Но в остальном естественное кошачье поведение для крестьянина в деревне вполне приемлемо. Своя собака во дворе его не загрызёт, потому как для неё он член своей дворовой стаи, а чужие собаки в её двор и сами не сунутся, потому как никто не отменял территориального инстинкта. Это на общей улице у них стайная иерархия, а в своём дворе — чей двор, тот на нём и главный. Ну, у кошака могут быть свои иллюзии, но пары уроков обычно хватает. Зато, когда не наглеет сам, своей собаки может не бояться, а наоборот, рассчитывать на её защиту. Деревенская идиллия, короче, да и только.

Но в городе — другая жизнь, и от городского кошака требуются другие замашки. Кто в городской квартире потерпит его привычку срать, где ни попадя, да стачивать когти, обо что вздумается? И кого устроит его привычка выбирать себе место для лёжки на той же хозяйской кровати, например? Кошак ведь среднестатистический на полном серьёзе себя главным в квартире мнит, а хозяйское семейство — своей обслугой, и если что не по его вкусу, так выступить не по делу для него в порядке вещей, а схлопотав за это, насрать в отместку в хозяйский тапок или поцарапать мебель — это же естественная по его мнению реакция. В том нашем современном мире селекционеры долго бились с этими кошачьими инстинктами, выводя породы, способные приучаться к лотку и когтеточилке, указанным хозяевами. Эгоцентризм же кошачий преодолеть, дабы место своё знал, полностью так и не удалось. Снизили стервозность, и на том спасибо. Как выводили эти породы, и какие трудности при этом преодолевали, хрен их знает, я в этом ни в зуб нога, но кошатники, у кого породистый, считали, что разница с дворовыми — небо и земля. Ну, им виднее, надо полагать. У нас же времени нет с необучаемыми кошаками церемониться, как нет и тех современных селекционеров, ну так зато нет на нас ни "Гринписа", ни тех современных кошатников с кошатницами, по мнению которых так не делается. Это у них не делается, а у нас, надо будет — и не так ещё сделается. Искусственный отбор — он, как и естественный, чудеса творить способен, если не миндальничать, а выполнять поставленную задачу.

А методы — ну, по эпохе и методы. Не слюняво-сопливая современная эпоха на дворе, а суровая античная, в которую и с людьми не миндальничают, при необходимости множа на ноль целые народы и хвастаясь этим как величайшим благодеянием для своего. Куда там до тех античных деятелей Алоизычу, который подобных мероприятий уже не афишировал напоказ, потому как ближе к середине двадцатого века это считалось уже не комильфо катастрофически. Да и в девятнадцатом афишировать уже стеснялись. В этом же античном мире город разрушить, истребив тех его жителей, которых в рабство увести побрезговали — обычное дело, и уничтожение Карфагена в известном нам реале — случай ещё далеко не самый типичный, потому как карфагенянам всё-таки предлагался вариант избежать порабощения и истребления. Многим другим таких вариантов не предлагалось. Майнака, Тартесс, Вейи — это только те случаи, которые вспоминаются сходу, а сколько ещё менее известных? Живя с волками — изволь и сам соответствовать окружению.

А не миндальничая с людьми, тем более никто не миндальничает с животными. Специализированные породы домашней живности, прекрасно известные в античном мире и далеко ушедшие от результатов простой народной селекции — нагляднейший показатель тех драконовских мер, которыми они выводились. Собаки, лошади, ишаки, коровы, овцы с козами и свиньи — все прошли через жесточайшую селекцию с беспощадной отбраковкой не соответствующих хозяйским запросам. Хочешь жить сам и продолжиться в потомстве — потрудись соответствовать. Кошак же, реально не одомашненный по причине полного отсутствия у него инстинкта групповой иерархии, а только прирученный, такой жёсткой селекции в античном мире избежал. В деревне, как я уже сказал, он вписывается почти как есть, если только домашнюю живность от бесхозной отличить в состоянии, а в особняках и дворцах у больших и уважаемых главнюков за ним есть кому и следить, и прибирать. У гребиптян, для которых он священен, ему вообще лафа, особенно в храмах Баст, где его и холят, и лелеют, и от всех жизненных невзгод оберегают. Но по причине священности его вывоз из Гребипта ограничен, а по причине жадности фиников, не изменившейся и после их эллинизации, ограничен и его вывоз из Передней Азии. В результате в греко-римском мире ближневосточный кошак — предмет роскоши, с которым носятся почти как в храмах Баст, и этим затруднено его внедрение в массы при размножении. Долго ли проживёт на улице античного города кошак, у которого полностью отсутствует собакобоязнь? Ровно до первой же встречи с первой же стаей городских дворняг.

Схожие проблемы и с тартесским кошаком. Будучи веками привилегией знати, он тоже опекался, обслуживался и оберегался почти как тот гребипетский. И никто его на хорошие манеры селекции не подвергал, потому как страдала от его кошачьих закидонов прислуга, которой это и положено по статусу. Вот какого кошака унаследовали от старого социума, с тем и приходится работать, потому как другого нет. Другого — только начали выводить вот из этого исходного стервеца. Количество наращиваем отловом диких и их предварительным отбором на уживаемость с человеком, собакобоязнь им прививаем, но в остальном драконоская селекция у них ещё впереди. И если граммофон способен помочь в воспитании кошачьего молодняка и минимизации числа жертв отбора, то и для кошачьей службы экземпляр техники явно напрашивается.

— Так это же, досточтимый, и на войне можно противника пугать такой записью, если матюгальник у граммофона будет достаточно мощный? — предположил ещё один из слушателей, — Я помню, как орал один кошак, которого рвали собаки — если хорошенько усилить этот звук, действовать на нервы будет неслабо, особенно с непривычки.

— На нервы, конечно, будет действовать, но у вояк вообще-то нервы крепкие у любых, а значит, и у противника тоже, — хмыкнул я, — А память предков тут не сработает, поскольку нет близкого родства. Я даже как-то не уверен, что и визг разрываемой стаей собак обезьяны вызовет у людей инстинктивный страх. Хотя, можно было бы попробовать с записью рычания леопарда, который был основным охотником на наших предков. А на лошадей конницы лучше всего должен, по идее, действовать львиный рык. Африканский лев охотится в основном на зебр, а наш европейский — на тарпанов. Вот только и своя же конница будет пугаться не меньше. Страх ведь у лошадей перед львами инстинктивный, и вряд ли его удастся преодолеть тренировочным прокручиванием записи. Скорее, только зря зашугаем лошадей до полной невменяемости, — слушатели рассмеялись.

— А слонов можно чем-то таким напугать? — поинтересовался другой слушатель.

— Львиные прайды в принципе нападают от отчаянной голодухи на носорогов и молодых слонов, но в основном небольших лесных. На матёрого степного или индийского львы едва ли решатся напасть. Поэтому мавританских слонопотамов, небольших и слабой выучки, усиленная матюгальником запись львиного рыка, возможно, и вгонит в тоску, но индийских — вряд ли. Особенно на юге и востоке Индии, где львы не водятся.

— Голос какого-нибудь из вымерших хищников смоделировать не удастся?

— На слонов могли охотиться только самые крупные виды гиенодонов, но они все вымерли ещё в миоцене, и даже небольшой поздний индийский вид, на слонов точно не претендовавший, не пережил его конца. Где же мы возьмём его близкую родню через полтора, а то и все два десятка миллионов лет после его вымирания?

— А пятнистая гиена не сгодится?

— Нет, она гиенодонам не родственна. Самый крупный вид гиен был величиной со льва, но это не та пещерная гиена, которая ближайшая родня африканской пятнистой, да и размер не тот, чтобы всерьёз напугать хоботных. Не по зубам они гиенам, если мы с вами рассматриваем взрослых слонов, которые только и могут использоваться на войне.

— В общем, только настоящего большого гиенодона за дырой ловить и там его рычание на диск записывать! — схохмила одна из баб, и половина зала рассмеялась.

— Тогда уж сразу динозавра какого-нибудь, который охотился на предков всех нынешних млекопитающих, — рационализировал её идею один из мужиков, — Чтобы пугал и людей, и лошадей, и слонопотамов.

— Откровенно говоря, ребята и девчата, я сильно сомневаюсь, что от этого будет толк, — возразил я, — В том нашем мире с его хорошо развитой органической химией у нас был широко распространён так называемый пенопласт — вспененный воздухом или газом полимер, очень лёгкий по сравнению с таким же сплошным. Так вот, его скрип по стеклу крайне неприятен для людей, а лабораторных крыс этот звук пугал. Возникла версия, что очень похожие звуки могли издавать те хищники, которые охотились на наших с крысами общих предков, а таковые были только во времена динозавров.

— Да, почтенный Сергей рассказывал нам, что когда в вашем мире воссоздали крик такого динозавра, то крысы обгаживались, а некоторые вообще дохли с перепугу, — вспомнил ещё один слушатель.

— Но наверное ведь, почтенный Сергей имел в виду не грубую имитацию вроде пенопласта по стеклу, а более точно реконструированный голос динозавра?

— Да, речь была об очень тщательном воссоздании звука, досточтимый.

— То-то и оно, ребята и девчата, что тут важны все тонкости. Например, когда я в том ещё мире попросил одного знакомого кошатника проверить реакцию его кошака на скрип пенопласта по стеклу, то кошак хоть и насторожился, как и на любой непривычный звук, но не испугался его, хотя крысы пугаются. Наверное, имеет значение и размер. Если общий предок был размером с крысу, то крысы и унаследовали его страх в полной мере и пугаются даже грубой имитации, а кошак уже в более крупном типоразмере, и его страх значительно ослаблен. Нас этот звук тем более не пугает, хотя и неприятен. Наверное, на пюргатория, который наш предок, охотился динозавр с похожим голосом. Но мы крупнее пюргатория, и нас этим уже не напугать.

— А если тираннозавра записать?

— Его рёв тоже был тщательно смоделирован, но бессознательного страха у нас его прослушивание не вызывает. Пюргаторий был величиной с белку и для тираннозавра гастрономического интереса уж точно не представлял. Дромеозавриды и троодонтиды — другое дело. Особенно микрорапториды, ловко лазавшие и по деревьям.

— Они, вроде бы, ещё и летали?

— Не так хорошо, как птицы или птерозавры. Могли ли взлетать с земли, вопрос спорный, но планировали с деревьев и перепархивали с дерева на дерево очень хорошо. И поскольку тоже ветвь дромеозаврид, звуки должны были похожие на них издавать.

— Тогда, наверное, у микрорапторид звук даже более универсальный, — прикинул Волний, — Могли ведь, получается, одинаково и на древесных млекопитающих охотиться, которые предки приматов, и на наземных, которые предки остальных.

— В принципе — да, очень похоже на то, — согласился я, — Но проблема в том, что микрорапториды проиграли конкуренцию птицам ещё до вымирания всей динозавровой мегафауны. Достоверные китайские находки датируются ранним мелом. Вроде бы, было спорное упоминание о позднемеловой находке в Канаде, но и ей не приписывался самый конец мела, а приписывался самое позднее кампанский ярус, да и достоверность находки под вопросом из-за малой респектабельности источника. Короче, ребята и девчата, даже в маастрихте микрорапториды уже крайне маловероятны, так что хоть они и невелики по размеру, шансов найти живых и трезвых, каким-то чудом не попавшихся никому раньше, практически нет, и взять нам их абсолютно негде. А сами реконструировать их голосовой аппарат, чтобы синтезировать их звуки искусственно, мы не сможем. Не тот у нас с вами уровень научно-технического развития. Идея — интересная и соблазнительная, но к очень большому сожалению реально для нас с вами неосуществимая.

— Да это-то понятно, досточтимый, — заметила та же слушательница, которая за настоящим гиенодоном в дыру прогуляться предлагала, — Но всё равно же потомкам дыры в прошлое искать придётся, и лучше бы ещё нам заранее их найти. Ты-то нас пугаешь по мелочи в основном — камешки там небольшие со сдвигами полюсов, да оледенения вроде тех плейстоценовых, — зал рассмеялся, — А почтенный Сергей не мелочится и если пугает, так всерьёз пугает. То траппами, которые хоть и не всех, но кого-то ведь точно поджарят, то потопом всеобщим, от которого мало кто найдёт, куда бы повыше забраться, то вообще потерей шариком магнитного поля и невозможностью дальнейшей жизни на нём. И если я ничего не перепутала, то в космосе подходящую планету найти шансов мало, а если даже найдётся, то всех на неё вряд ли с нашего шарика эвакуируешь. И тогда что кроме тех дыр в прошлые эпохи нашим потомкам остаётся?

— Ну, это всё не настолько скоро и не настолько резко, чтобы паниковать. Хотя с траппами — да, есть очень небольшая вероятность, что совпадут с ближайшим камешком и новым оледенением. Но это только в самом худшем случае, если совсем уж потомкам не повезёт, и до этого у них уж всяко не меньше двадцати двух столетий. Почтенный Сергей, я надеюсь, объяснил вам, от чего это зависит, чем будет обусловлено и какие будет иметь масштабы даже при самом плохом варианте?

— Объяснял, досточтимый. То, что Испанию и наши колонии непосредственно вряд ли затронет, мы поняли, но всё равно ведь приятного-то мало.

— Ну так а кто вам обещал, что будет легко? — слушатели рассмеялись, — Мы вас для того и учим, чтобы вы учили потомков и подготовили их к любым передрягам. Кстати говоря, как раз именно в этом самом худшем трапповом сценарии нашим с вами потомкам не будет грозить грандиозное суперцунами от камешка, поскольку он рухнет на сушу, а не булькнется в море. Как говорится, нет худа без добра, — зал снова рассмеялся, — Ну а что до потопа — до него и времени на порядки больше, и происходить он будет постепеннее. Ни за годы, ни за столетия, ни за тысячелетия такая прорва воды в океанах не прибавится. Да и вообще, на километр уровень океана не поднимется, поскольку на это нашему шарику не хватит оставшегося в его недрах водорода, так что и масштабы потопа не так страшны.

— А на сотни метров?

— На сотни метров — возможно. Но что такое сотни метров? Второго Платона у греков нет, так что на вот эту нашу с вами Атлантиду богов натравить у них некому, а без гнева богов даже её эти сотни метров полностью не затопят, — половина зала рассмеялась, — Подъём уровня океана до трёхсот метров по сравнению с нынешним в истории шарика уже был — в юрском и меловом периодах мезозоя, то бишь во времена расцвета той самой динозавровой мегафауны. Никогда — ни до того, ни после того — уровень океана не был так высок, как тогда, но и для гигантских наземных динозавров суши оставалось достаточно. Хотя не везде, конечно. Европа, например, была в основном затоплена и представляла из себя, если не считать Скандинавии с северной частью Русской равнины, архипелаг более или менее крупных островов. Для динозавров некоторых особо крупных видов это было очень нехорошо и приводило к островной карликовости. Европейские зауроподы обычно бывали мельче своих материковых сородичей и иногда на не очень больших островах эта разница бывала в разы по линейным размерам и на порядок по весу. А изоляция на этих островах приводила если и не к вырождению от инбридинга, то к эволюционному застою. Приспособившись к условиям своего острова, фауна на нём больше не развивалась, а это что значит? Правильно, как только установится первый же сухопутный мост с материком, более продвинутая и привычная к конкуренции фауна оттуда быстро вытеснит островную.

— Но нашим-то потомкам это не грозит, досточтимый?

— Нет, конечно. И размеры у человека не той динозавровой мегафауны, и море для него не преграда, если только он не совсем уж примитивный дикарь. Греки с островов того же Эгейского моря разве уступают в чём-то своим соплеменникам с материка? Ну, у них меньше ресурсов, конечно, но тот же Родос, например, сильно ли от этого страдает? И в морской торговле он местный гегемон, и в военно-морском могуществе. А европейские острова времён юры и мела были в основном значительно крупнее нынешних эгейских, а некоторые покрупнее нашей испанской метрополии, и если бы в то время существовали люди с цивилизацией хотя бы античного уровня, их жизнь на этих островах была бы тоже вполне сносной. Ну, с поправками на силу тяжести и продолжительность суток, конечно.

— Острова даже легче зачистить от опасных крупных хищников, — заметил Мато.

— Тоже верно. Их там и многократно меньше по количеству, и сами они мельче и примитивнее материковых. Но тут, ребята и девчата, надо понимать и то, что развитая цивилизация и могущество имеет по своему уровню развития. Уровень нашей метрополии вынужденно античный, но наш с вами здешний — уже гораздо выше. На том же западном североамериканском материке тех же тираннозавров рэксов в одно и то же время никогда не обитало больше двух тысяч. А что такое две тысячи голов на весь материк? И сколько выстрелов из слонобоя нужно на одного тираннозавра рэкса? Нашего нынешнего уровня уже достаточно, а я всё-же надеюсь, что наши с вами дальние потомки превзойдут его на много порядков. Да и откуда в далёком будущем взяться мегафауне вроде динозавровой? Разве только если потомки из дыр между реальностями понатащат? — зал рассмеялся.

— Значит, досточтимый, где-то до того же уровня, как и при динозаврах, может подняться уровень океана? — подытожил тот слушатель, который предлагал записывать на грампластинки голоса динозавров, — И многие острова будут больше нашей метрополии? Тогда оно, конечно, не так страшно.

— Это максимум возможного, и наступит он только через миллионы лет. Очень неспешно к этому дело будет идти, и скорее всего, заделы для адаптации к этому у наших с вами потомков давно уже будут и намечены, и хорошо отработаны. Островной характер нашей нынешней колониальной экспансии уже теперь стимулирует нас развиваться в эту сторону. И кстати, не только ради пищевых ресурсов океана. Почтенный Сергей говорил вам о так называемых "чёрных курильщиках" вдоль разломов океанской коры?

— Рассказывал, досточтимый, — подтвердил один из слушателей, — Там, он сказал, металлов немеряно, месторождения на суше просто отдыхают.

— Да, морской ил вокруг них чрезвычайно богат металлами. На уровне довольно богатых материковых руд. А железо-марганцевые конкреции — на уровне богатейших. Ну, всё это богатство нашим потомкам не хапнуть, потому как в основном оно на океанских глубинах, которые и для них будут труднодоступны. Но есть такие места, где океанские разломы подходят к суше и продолжаются на ней, и вот там обогащённый металлами ил может встретиться и на небольшой глубине. И те народы которые первыми приступят к освоению океана и его ресурсов, будут иметь все шансы захапать эти богатейшие морские источники столь нужных для развития цивилизации металлов.

— И их значение особенно возрастёт, когда поднявшийся океан затопит многие месторождения на материках?

— Безусловно. Но для наших с вами потомков предстоящий в далёком будущем потоп окажется не так страшен, как тот мезозойский. С тех времён успели пройти десятки миллионов лет, и благодаря медленным колебаниям суши изменились высоты многих её частей. Даже по самым пессимистическим прикидкам в Испании затопит только самые её низменные части долин, а основная часть полуострова всё равно останется сушей, хоть и станет очень большим островом. Не затопит океан ни североамериканские Аппалачи, ни Кордильеры, до которых наши с вами потомки доберутся уж всяко первыми. Если ещё и по уровню развития сохранят и нарастят наметившийся отрыв от прочих народов, будут наслаждаться наилучшей обеспеченностью ресурсами.

— Но ведь всё равно же, досточтимый, жизненное пространство уменьшится?

— Конечно, уменьшится. И вот тут очень многое будет зависеть от численности населения шарика. Возьмём, например, Китай. В том нашем мире его население выросло свыше миллиарда человек, а по некоторым оценкам перехлестнуло и за полтора. Ну так и куда их столько, спрашивается? Сейчас, как вы знаете, там после падения династии Цинь и распада её империи, новая династия Хань объединяет страну заново, но пока до полного успеха в этом деле ей ещё далеко. При Цинь население Китая не превышало тридцать пять миллионов, а после её падения упало примерно до пятнадцати. Тут и войны с грабежами и бесчинствами солдатни противоборствующих царств, тут и голод от военного разорения с эпидемиями, поскольку иммунитет у голодающих ослаблен, тут и неурожаи из-за упадка централизованной ирригации, тут и катастрофические наводнения из-за размыва дамб по берегам Хуанхэ, за исправностью которых в этом бардаке некому следить. Порядок при новой имперской династии приведёт к росту населения, и на пике могущества Хань оно размножится примерно до шестидесяти миллионов, после краха Старшей Хань в начале эры Распятого снова съёжится примерно до пятнадцати, при Младшей Хань оно вымахает опять до шестидесяти, а после её падения снова упадёт до пятнадцати. По мере широкого внедрения железа и орудий труда из него будет идти его медленный рост, но барьер в сто миллионов оно преодолеет только во втором тысячелетии эры Распятого, освоив наконец полностью и заселив земли на юге страны, а взрвывной рост населения Китая будет связан с внедрением уже европейских передовых агротехнологий, медицины и промышленности. Точнее, был в том нашем мире. Будет ли здесь, в мире наших с вами потомков, зависит от того, на какую политику вы их настропалите.

— Меньше народа — больше кислорода?

— Именно, ребята и девчата. При всём развитии наших с вами потомков, зачем им такая прорва чужаков, занимающих место и переводящих ресурсы шарика?

— А насколько Китай размножится, если ему не сливать передовых технологий?

— В том нашем мире к концу семнадцатого века население Китая размножилось до ста семидесяти миллионов, затем в очередную смуту просело ниже ста и только ближе к середине девятнадцатого века превысило четыреста и продолжило взрывной рост. Это уже явное влияние технологий с Запада, а без него я бы оценил предел для Китая в двести, максимум — двести пятьдесят миллионов. Столько же примерно предел для Индии и сто пятьдесят, максимум двести для Чёрной Африки. Для сравнения, в том нашем мире Индия разбухла до миллиарда, а Африка немногим не дотянула до полутора.

— На головах они, что ли, друг у друга стояли? — выразил общее мнение Артар.

— Дело шло к этому. И у себя из-за этого нормально не жили, и остальному миру проблемы создавали тем, что лезли без мыла во все щели. Так одно дело очень немногие и тщательно отобранные чужаки, которые вливаются в наш народ, ассимилируются в нём и обогащают его генофонд своей добротной породой, и совсем другое — прорва ущербной шантрапы, считающей на полном серьёзе, что они тоже типа люди и имеют полное право жить по-человечески, а значит — там, где такая жизнь налажена. Право-то может и имеют, но при чём тут наши страны? Если сумеют — пусть налаживают сами у себя и заслуженно наслаждаются жизнью по-человечески, — слушатели рассмеялись, — Например, поменьше размножаясь и не плодя ущербных — тогда, глядишь, и благополучнее жить будут. Шарик же у нас металл-гидридный, а не резиновый. Затопит солидную часть суши, и где тогда такой прорве жить, а главное, с чего кормиться? А потом ещё и кончится водород земных недр, и пригодность шарика для жизни начнёт ухудшаться. И куда тогда податься такой прорве ущербных? Наших ведь самих, даже при всей нашей политике евгеники, будет к тому времени уж точно не одна сотня миллионов, и всем им нужно будет переселяться куда-то с гибнущего шарика. И те реальности далёкого прошлого, в которые можно будет попасть через открытые нашими исследователями дыры, нашим потомкам будут нужны самим. Зачем им там прорва ущербных чужаков? Так что, ребята и девчата, в интересах ли наших потомков развитие и демографический взрыв во всём мире, и чему вы собираетесь в этом контексте учить ваших детей и внуков — думайте сами, решайте сами…

24. Ближняя перспектива

— Так это что значит, досточтимый, что эти дыры между реальностями можно в принципе начинать искать уже и теперь? — для фабрициевского Спурия прохождение им с его супружницей КУКСа намечено на следующий год, но раз уж прибыли, сверстники их просвещают хотя бы по самой сути в самых общих чертах.

— В принципе — да, — ответил я ему, — Реальной нужды у нас в этом нет, поскольку нет ещё избытка населения, поэтому вести их поиски целенаправленно я смысла не вижу, но если будут попадаться случайно в процессе освоения заселяемых территорий, то тогда их, естественно, надо брать на заметку и изучать по мере возможности. Ты же понимаешь и сам, что плыть куда-то в Тихий океан ради случайной встречи с приблудным через дыру мегалодоном для поиска этой дыры из нашей реальности в плиоцен или миоцен вот прямо сейчас для нас смысла никакого? Вот когда вы сами, ваши дети или внуки и правнуки до колонизации, допустим, востока Австралии дорастёте, и ваши мореманы будут шляться в тех водах уже регулярно по своим обыденным мореманским делам, тогда это будет другое дело. Но и тогда, если дыра окажется чисто подводной, как в неё проникать без подводной лодки? А вменяемые подводные лодки у наших потомков появятся нескоро, потому как в наших жизненных реалиях они нам пока банально не нужны. Но и когда появятся — много ли людей и грузов для них перевезёшь на подводной лодке? Ещё хуже будет ситуёвина с воздушной дырой, преодолимой только для летательных аппаратов. Представляешь, какая для такого случая получается логистика?

— Хреновая, конечно. Естественно, наилучший для нас вариант — это дыра прямо на суше, в которую может протопать колонна людей и караван их обоза. Или хотя бы уж на поверхности моря, доступная для надводных судов. Но где же их такие найти?

— В этом плане интерес представляет так называемый Бермудский треугольник. В том нашем мире по нему набралась приличная статистика бесследных исчезновений и надводных судов, и самолётов. Вполне возможно, что и подводных лодок, просто по ним информация в открытые источники не попадала, поскольку все они были военными, и их плавания засекречивались. Поэтому по мере освоения нашими колонистами Багам, когда там разовьётся и вся инфраструктура, мониторить этот треугольник на предмет всяческих аномальных явлений силами местных служб смысл будет. Всё-таки, если в нём и в самом деле периодически открываются дыры, среди них явно есть и доступные для прохождения надводными судами. А Багамы рядом с Кубой, и их колонизация напрашивается вслед за Большими Антилами и даже одновременно с ними. Там такие же сибонеи, как и на Кубе.

— Я не уверен в этом на все сто процентов, но похоже, что дыра в прошлое есть и прямо на Кубе, — заметил Волний, — Причём, не так уж и далеко от Тарквинеи.

— У наших гойкомитичей? — спрашиваю его.

— Нет, папа, у их западных соседей. Они же не просто так Дети Большой Совы. Она страшно редкая, и у наших Детей Ары только пара глубоких стариков наблюдала её живой и трезвой, примерно такая же обстановка на севере и дальше на западе, где только предания от предков про неё рассказывают и могут показать несколько перьев, и только у этих Детей Большой Совы она встречается регулярно, хоть и тоже нечасто. Мы с ребятами справки навели, так за пару лет назад до того был последний случай встречи с ней, и перья на их территории, как и следы, попадаются, как они говорят, и довольно свежие.

— Но слишком редко для постоянного обитания? — въехал я.

— В том-то и дело, папа. И встречаются слишком редко даже там, и территория слишком мала для устойчивой популяции, и так уже многие поколения, как мы выяснили, но встречи с ними у людей их племени продолжают происходить. А дядя Сергей говорит, что эта сова-переросток должна была вымереть не позднее пяти тысяч лет назад сразу же с приходом на Кубу сибонеев, и в том же Эдеме о ней только краем уха наслышаны, как и в окрестных племенах. А через Кубу же и на Гаити их расселение шло, и на Ямайку, так что предки нынешних Детей Большой Совы — уж точно не первые, кто там живёт. И ещё дядя Сергей говорит, что её ископаемые кости датируются начиная с плейстоцена, так что если она наведывается через дыру, то явно из тех времён.

— То есть, вполне наземная дыра в плейстоцен с высокой вероятностью имеется у нас на Кубе? — сообразил Спурий, — Ну, пока ещё не у нас, но это ведь дело времени? Что там за силы у того племени, у которого появляется эта сова?

— Да с ними и так отношения давно налажены, — ухмыльнулся мой наследник, — Им нужны наши железяки, а нам же не сова эта ихняя тотемная нужна, а только доступ к той дыре. Достаточно гарантировать им, что наши не будут обижать этих сов, и проблем договориться с ними не возникнет. Союз с ними заключён, были даже переговоры с их вождём насчёт их присоединения к нам, как и основной массы Детей Ары, просто мы и сами ещё не готовы. Пока договорились с ними о военно-морской базе у западного края их побережья для защиты от их тамошних соседей. Если надо будет, договоримся и ещё об одной, но ведь мы же пока сами ещё не знаем, где именно она нам понадобится. Нам с ребятами просто недосуг было разбираться досконально и проводить разведку. Это же не сей секунд нужно, а просто на дальнюю перспективу, так что времени полно, и спешить с этим абсолютно некуда.

— Ну, я же и не говорю, что прямо сейчас. Но на перспективу-то ведь надо.

— Так может, до той перспективы ещё лучшая дыра найдётся — в тот же миоцен.

— Плейстоцен тоже нужен. Артар что-то говорил про какую-то лошадь чуть ли не в человеческий рост в холке. Она нам разве не пригодилась бы?

— Так Спурий, это же на материке, а не на самой Кубе. На Кубе и в плейстойене не было ни лошадей, ни бизонов, ни тем более мамонтов с мастодонтами. Ленивцев этих медвежьих было два или три вида, а не один только нынешний, но за гигантской лошадью — это уже на североамериканский материк, — объяснил я ему суть проблемы, — И смотри, во что это выливается. База в нашей реальности возле дыры нужна? Такая же база уже в той реальности, но тоже рядом с дырой нужна? База на побережье с портом и судоверфью, а иначе как и на чём ты собрался до материка добираться? И на его побережье тоже такая же база нужна. Во-первых, для защиты от зверей и дикарей, а во-вторых, для поиска тех гигантских лошадей, их отлова и приручения. Как ты неприрученных с материка на Кубу доставишь и по ней до дыры? Ради одного только этого затея себя едва ли оправдает. А постоянная колония в плейстоцене — это надо сравнивать с другими вариантами, и если в ней окажется смысл, то начинать-то логичнее всего с окрестностей дыры, то бишь с Кубы.

— На которой может оказаться працивилизация предков этих кубинских Чанов?

— Ну, не предков, а предшественников — там не прямая преемственность, как я понял. Да, в принципе это возможно, если дыра ведёт в самый конец плейстоцена. В то время сибонеев на Кубе ещё не было, а працивилизация была, скорее всего, прибрежной, уровень океана ниже на десятки, а то и на всю сотню с лишним метров, побережье дальше от дыры, так что есть вероятность и незаселённости внутренних районов и окрестностей дыры. Но и в этом случае тем более надо укреплять и усиливать базу возле неё так, чтобы наших оттуда было уже не выбить, когда они спалятся. Но сперва, естественно, разведка. Плейстоцен — он ведь длинный, миллион с лишним лет, а эта працивилизация — только на Вюрм-два приходится. Если наши попадают раньше, то её ещё нет, и Куба вообще никем не населена. Идеальный был бы вариант — вся наша, и некому оспорить, и действовать без помех можно. А если за дырой Вюрм-один или ещё раньше, то гойкомитичей нет ещё и на материке, и тогда там опасна только живность, от которой можно защититься меньшими силами, то бишь все эти базы и послабже тогда сойдут. Но если нашим не повезёт, и эта працивилизация уже есть, то с ней надо держать ухо востро и укрепляться по максимуму.

— А почему ты думаешь, досточтимый, что она будет непременно враждебной?

— Если верны те сведения, которые в том нашем мире проскальзывали, то она с высокой вероятностью такого же типа, как и более поздние. Волний же рассказывал тебе про город майя? Они большие любители приносить людей в жертву своим богам. Даже своих на алтарях режут, если чужаков поймать не удалось, а уж чужаку тем более прямая дорога на жертвенный камень. У нас незадолго до нашего попадания мелькали сведения про якобы найденный затонувший город у западной оконечности Кубы, и его архитектура описывалась как очень схожая с архитектурой мексиканского Теотиуакана. А это признак тем более тревожный. Если это выходцы из центральной Мексики, так они там любители человеческих жертвоприношений похлеще тех ольмеков и майя.

— И если верна суть в сведениях об Атлантиде у Платона, то могущество у этой працивилизации сравнимо с античным?

— В общем и целом — пожалуй. Железа она, скорее всего, не знает, но медь знать может, а то и какой-то свой аналог бронзы. Во всяком случае, кое-что в археологии других культур, предположительно деградировавших потомков, даёт основания для подозрений в знании працивилизацией металлов. Во всяком случае, эпоха бронзы — это уровень где-то в районе минойского Крита и современных ему культур. А о морском могуществе и власти над частью стран вокруг Лужи говорит и Платон. Вряд ли строго единая империя, но ведь и военно-политическая гегемония над формально независимыми союзниками вроде того же Рима в Италии вполне позволяет располагать при необходимости и их силами. Так что если по каким-то архаичным признакам эта працивилизация условной Атлантиды и будет казаться примитивной, недооценивать её я бы однозначно не рекомендовал. Тут явно один из тех случаев, когда лучше перебздеть, чем недобздеть. Господство на море, гегемония в регионе, металлическое оружие хотя бы у элитных войск и мезоамериканский характер их цивилизации — это такая смесь, которая потребует серьёзных сил для её умиротворения. А тайком от неё провернуть операцию с плаванием на материк и добычей на нём гигантской лошади в устраивающем нас количестве, сам понимаешь, абсолютно невозможно. Так что, если наша разведка подтвердит наличие за дырой этой працивилизации, то не дайте боги ей спалиться, а если спалится — впору закупоривать дыру с нашей стороны неприступной каменной стеной и искать другую дыру в другие времена.

— Ты считаешь, что мы не справимся с противником минойского или пусть даже и античного уровня развития? Мне кажется, досточтимый, что одного легиона наподобие Первого Канарского за глаза хватит на всю Кубу.

— Спурий, разве в одной Кубе дело? Працивилизация охватывает, скорее всего, всю Вест-Индию и прилегающую к ней часть Мезоамерики. Ну, прибрежную, по крайней мере. И рядом с Кубой не только Гаити и Ямайка, но и Большая Багамская банка, тоже в то время массив суши и наверняка населённый. Чтобы тягаться с ними со всеми, нам надо иметь на Кубе и подкрепления в размере ещё пары легионов, и промышленность, которая способна обеспечить расходниками для пушек, пулемётов и винтовок эти три легиона, и дорогу римского типа от Тарквинеи и до той дыры для оперативной переброски всего, что понадобится войскам на той стороне. А этого у нас на Кубе нет и долго ещё не будет. Так что я бы разведывал дыру и пространство за ней с предельной осторожностью, пока мы не готовы к большой войне. А для большой войны, сам понимаешь, нужны ещё и достойные её цели, оправдывающие весь этот геморрой и риск.

— И вроде бы, сам Теотиуакан уже может в то время существовать? — припомнил Волний, — Ориентация пирамид там, кажется, на старые полюса?

— Да, все остальные сориентированы гранями по современным сторонам света, а эти теотиуаканские скособочены, но зато их разворот совпадает с реконструкцией старого полюса, — подтвердил я, — Так что очень может статься, что и центральная Мексика тоже в составе той працивилизации и в случае войны поддержит кубинских сородичей.

— Я бы всё-таки командно-штабную игру провёл, — предложил Спурий.

— Мы подумали уже об этом с ребятами, но и недосуг пока за нашими делами, и какой смысл без достоверной информации? — пояснил ему мой наследник.

— Ну, хотя бы в грубом-то приближении можно смоделировать, как бы мы сами строили эту цивилизацию на месте этих чуд в перьях? И кстати, ты же еще не учитываешь влияния болячек, досточтимый, если я понял тебя правильно? А ведь ты же сам говорил нам на втором курсе, как облегчили в том вашем мире Конкисту эпидемии всяких зараз из Старого Света. Разве в нашем случае не будет происходить то же самое?

— Оспа в ничуть не меньшей степени косила и туземных союзников Кортеса, — напомнил я наследнику Фабриция, — Но Кортес-то застал империю ацтеков в процессе её становления, когда множество мексиканских племён подчинялось только военной силе ацтеков и не считало их государство своим. И стоило нарисоваться сторонней силе, как всё, естественно, тут же посыпалось, и сторону Кортеса приняло гораздо больше племён, чем сторону ацтеков. У него было просто больше союзников, чем врагов, и эпидемия не меняла этого соотношения сил. А в какой стадии наши застанут ту працивилизацию? А что, если она там уже устаканилась и выступит как единое целое? А у нас наши сибонеи хреново ещё адаптированы к нашим болячкам, а это немалая часть нашего призывного контингента на Кубе. И не проще ли тогда нам подождать нахождения дыры во времена постарше Вюриа-два? Пусть не на Кубе, пусть где-то ещё — нам-то какая разница?

— А если за другой дырой окажется слишком рано, когда этой лошади ещё нет?

— Сергей говорил, что самым старшим её находкам почти два миллиона лет, так что нас вполне устроит и ранний плейстоцен. Даже лучше — вся Америка ещё свободна от чингачгуков. И кстати, в раннем плейстоцене хорошие шансы застать живого и трезвого титаниса. Последний из крупных фороракосовых, два с половиной метра рост и четверть тонны вес. Эпиорнис мадагаскарский не хищник ни разу, да ещё и подслеповат, и какой из него боец, а титанис — это что-то с чем-то! Римляне у нас такого птица с руками будут для своих Игр рвать, так что и разведение его вполне может оказаться рентабельным.

— Там ещё, вроде, саблезубый кошак какой-то должен водиться?

— Да, смилодон. Не тот южноамериканский вид величиной со льва, который был самым крупным из всех, а другой, помельче, но тоже внушительный. Как леопёрд, только массивнее. Дожил до конца Вюрма-два, но известен с позднего плиоцена, так что в раннем плейстоцене тоже встретится наверняка.

— Ну, логично, — признал Спурий, — И воевать с працивилизацией не придётся, и набор интересной живности гораздо шире, и помех для её разведки, отлова и приручения гораздо меньше. Дайте боги, чтобы эта ваша совиная дыра открывалась не в поздний, а в ранний или хотя бы средний плейстоцен!

— Да нас, собственно, и поздний вполне устроит, если не позднее Вюрма-один, — хмыкнул я, — Титаниса разве что уже не застанем? Ну так и хрен с ним. Другой живности полно, доказавшей свою способность выживать, если только браконьеры не подсуропят, — молодняк рассмеялся, — Неандерталец в Америку так и не проник, эректус — тем более, а первая волна предков гойкомитичей проникла в неё между Вюрмом-один и Вюрмом-два. До этого момента Америка вообще безлюдна. Даже с точки зрения колонизации нашими — ну, не миллионы лет при этом выигрываем, но и полсотни тысячелетий — тоже неплохо. А если раньше, и выигрыш окажется больше, в сотни тысячелетий, допустим, то на это мы тем более не обидимся.

— Но самый идеальный вариант, как я понял, ранний миоцен?

— Да, в этом случае наши потомки выигрывают целых двадцать миллионов лет, а условия жизни на шарике уже не настолько отличаются от привычных нам нынешних, чтобы быть труднопереносимыми. Ну, не застанут там наши колонисты какой-то нужной им живности, так современную же туда прихватят, уже одомашненную. Главное для них — это ведь жизненное пространство с подходящими жизненными условиями и достаточный запас времени. Если это найдётся, то остальное так или иначе приложится.

— А эта совиная дыра на Кубе точно только в плейстоцен может вести?

— Может даже вообще уже в голоцен, но до заселения Кубы предками сибонеев. А старше плейстоцена костей этой бегающей совы не найдено, так что не может эта дыра вести во времена до него. На дыру в миоцен может навести только заведомо миоценовая живность, в нём и вымершая. Строго говоря, даже мегалодон миоцена нам не гарантирует, поскольку пережил и его, и плиоцен. Тем более, что для нас интереснее сухопутные дыры по соображениям логистики. Кстати, их и обнаруживать легче, поскольку население знает о периодическом появлении единичных экземпляров нетипичной для страны живности и может о ней рассказать, а наши зоологи, проанализировав экологию местности и сравнив описываемую живность с известными из палеонтологии видами, определят вероятность наличия дыры и времена, в которые она ведёт. На миоцен, например, укажут гиенодоны. Это уж точно не моложе пятнадцати миллионов лет, но вряд ли старше двадцати четырёх. Тот гигантский, который охотился на хоботных в Африке, раскопан только в восточной её части и в Мавритании мог не обитать, но похожие на него виды помельче наверняка были и там. А подвижность у гиенодона гораздо худшая, чем у современных хищников, что его и сгубило. То бишь, если небольшой гиенодон попадает в наше время, то за современной дичью ему не угнаться, и охотиться он сможет только на домашний скот или на людей, на чём и быстро спалится. И в Мавритании нашим явно есть смысл порасспрашивать мавров, а южнее их — черномазых.

— Или бесследные пропажи людей и скота в одной и той же местности, которым обычное расследование не нашло объяснения, — прикинул Спурий, — И хотя в большинстве случаев более тщательное расследование наверняка найдёт какие-то вполне традиционные криминальные причины, какая-то небольшая часть может привести и к дырам. Особенно, если место имеет дурную славу гиблого, в котором запросто можно пропасть без вести.

— И это тоже, конечно. Но в случаях пропаж, даже придя к выводу о дыре, мы не будем знать, куда она ведёт, а вот миоценовая живность — явный признак дыры в миоцен.

— Млять, интереснейшие возможности намечаются, а заняться ими некогда! — от досады наследник Фабриция шлёпнул ладонью по колену, — Да ещё и отец хрен отпустит! Просился на Капщину послужить, хрен отпустил, просился в Тарквинею, хрен отпустил, направил к почтенному Хренио на обучение, так после него опять к себе забрал. Хотел с вами по Луже проехаться, так опять хрен отпустил! Спасибо хоть, сейчас направил сюда готовиться к Канарской операции и участвовать в ней, а то бы и её пропустил! Так ведь и готовиться-то толком не дают! Назначения даже не получил, одни эти светские приёмы!

— Ужас какой-то! — подхватила его супружница, — С нашими ведь девками что в Корпусе, что с "гречанками" — о нормальных интересных вещах говорим. Даже в школе с мелюзгой из старших классов есть чего интересного обсудить. На крыле этом летающем покатались — здорово! На полигоне со Спурием из пулеиёта построчили — выпускной курс вспомнила. Но эти приёмы — просто тягомотина! Спурий-то с генерал-гауляйтеровскими чиновными мужиками ещё хоть о чём-то дельном поговорить может, а каково мне с этими ихними кошёлками? С одними же нашими не будешь говорить, эти обидятся, а при них — только о тех банальностях говорим, которые их птичьим мозгам понятны. Входим мы — и всем надо попялиться, во что я одета, и какие на мне побрякушки, а все вопросы — что за ткань, почём она в Оссонобе, почём новое кольцо или браслет, и как их заказать. Ну и тут же, конечно, что в этот год в Оссонобе в моде, и что ожидается в моде на следующий год. Наши об этом вашем курсе интересные вещи рассказывают, а тут — тоска же смертная! И ведь не отвертишься же! Для меня никакого назначения нельзя придумать?

— В смысле, назначения? — я не въехал, чего она хочет.

— Ну, чтобы это службой считалось, которая важнее всей этой тягомотины с их кошёлками. Ну, типа мобилизации по причине готовящейся войны, что ли? Я бы лучше на радиостанции отдежурила, за кого-нибудь из девок-юнкерш в Корпусе в наряд заступила или в школе кого из учителей подменила, чем от тоски на этих приёмах помирать. А то и на твоей мануфактуре, досточтимый, практику бы вспомнила, с бывшим наставником бы поболтала, да и просто с твоими рабочими — и то интереснее, чем с этими табуретками.

— Гм… Ну, в разовом порядке — почему бы и нет? Даже пару-тройку раз можно. Спурий, твой отец же мог поручить тебе и мои предприятия заодно проинспектировать?

— А, точно, вылетело из башки, был разговор! — хитро ухмыльнулся тот.

— И без меня фиг ты один с этим справишься, — заверила его супружница, и мы все рассмеялись, — Но это ведь только на пару-тройку раз? Я, конечно, буду благодарна и за это, хоть какое-то спасение, но нельзя ли чего-нибудь более постоянного?

— Ну, подумаем и над этим, когда определимся с назначением для Спурия.

— Небось, при штабе легата синекуру какую-нибудь мне придумываете? — он аж фыркнул, — Мне полевой опыт нужен, досточтимый. Центурию какую-нибудь, хоть самую завалящую, но чтобы реально участвовала в деле.

— Ну, так уж прямо и центурию? Подумаем с генерал-гауляйтером — может, ещё пара вспомогательных когорт не помешает, а на них как раз понадобятся префекты.

— Только не это! — наследник Фабриция схватился за башку почти в точности, как и мой в своё время, — Отец разве не писал тебе насчёт именно центурии?

— Ну, мы решили, что досточтимый Фабриций как человек тактичный просто скромничает. Тебе отца со временем сменить предстоит и всех нас возглавить, а ты уже который год в центурионах ходишь? Надо же и расти когда-то.

— Спурий, я тоже не был рад, и это в натуре нелегко, — сказал ему Волний, — Но сцепил ведь зубы и тяну. Поможем и поддержим, если что.

— Да не готов я, Волний, абсолютно не готов. Вы-то с ребятами пять лет на Кубе центуриями командовали, наверняка и префекта когорты не по разу замещали, ты ещё и в боевой операции поучаствовал — настоящие центурионы без балды. А какой центурион из меня? Сразу после стажировки и производства в чин отец меня к себе забрал. Ну, пару раз на такие же стажировки ещё посылал, но хрен ли это за опыт по сравнению с вашим? Ага, центурион называется! Дайте реально центурией порулить и на ней в деле хоть какого-то опыта набраться. Я сам отца попросил, чтобы ничего больше центурии, да и сам ведь он всё это прекрасно понимает.

— Папа, а может, на сводный юнкерский манипул его? — предложил Волний, — Битора на когорту, а Спурия вместо него. Время есть, успеем подтянуть. И контингент наш, попроще с ними будет, и попрестижнее центурии.

— Так тогда это тоже синекура получается, как и при штабе, — заметил Спурий, — Один же хрен в резерве будут наверняка.

— Ну, не скажи. Там и артиллерийские батареи, и пулемётные подразделения — в деле юнкера будут однозначно.

— Благодарю, но всё-таки — не то. Солдатню мне дайте самую обычную, а опыт с нашими — один хрен тепличный получается, я же сам это понимаю, и все будут понимать. Центурию — не линейную легионную, так вспомогательную, на какую назначат, но чтобы самая обычная. Дайте хотя бы центурионом настоящим для начала стать, а не ряженым. А рост — ты же, Волний не всё время на своей когорте пробудешь? Пойдёшь на перевод или на повышение, а я, если буду готов — как раз тебя на ней и сменю. Отца бы ещё убедить, а то ведь опять к себе забрать захочет…

— А что? В принципе — идея как идея, — прикинул я, — У нашего самого большого друга и союзника, чтоб ему ни дна, ни покрышки, на этот сезон вторая кампания войны с Персеем приходится. Авл Гостилий Манцин сменит Красса в Греции, но тоже там особых успехов не добьётся, а через год его сменит там Квинт Марций Филипп. Ситуёвину он там улучшит, но кардинального перелома в ходе войны тоже не добьётся. А через два года его там сменит Луций Эмилий Павел, который и завершит войну. Через три года он же, уже в качестве проконсула, будет с комиссией от сената решать судьбу Македонии и устраивать дела в Греции, в том числе проводить репрессии в Эпире. И ты, Волний, к тому времени должен будешь быть уже при его окружении. Я вот думаю, к весне ли того года тебя туда направить или раньше, к осени предыдущего, сразу же по окончании войны.

— Чтобы поучаствовать в путешествии консула и его свиты по Греции? — въехал мой наследник, — Логично, жизнь в Греции дорогая, а у Луция Эмилия Павла мародёрство не в почёте, так что многие в его свите осенью поиздержатся и будут на мели.

— И в чём смысл? — поинтересовался Спурий.

— Там молодой Метелл будет наверняка в числе севших на мель, и тут вдруг я нарисуюсь, в деньгах не стеснённый, ну и вызволю его из крайне неловкого положения, — пояснил ему Волний, — И не одного только его, а ещё пару-тройку человек, малоденежных, зато способных помочь мне порешать на следующий год наши вопросы в Эпире и к тому времени уже много чем мне обязанных.

— Да, скорее всего, так и сделаем, — заключил я, — Короче, Спурий, не позже, чем через три года, а скорее, через два с половиной, освободится должность префекта Восьмой когорты Первого Канарского. Это тебе не занюханная вспомогательная, а уже линейная в первом из наших легионов, перевооружённом и переобученном на наш новый лад. Хватит тебе этого срока, чтобы хорошо освоиться на полевой центурии и подготовиться принять у Волния командование когортой?

— Ну, военную-то операцию мы ведь раньше завершим, — прикинул тот, — Тогда, значит, и боевой опыт уже будет, и опыт наведения порядка после войны. Взаимодействие же с легионом у меня там будет?

— Обязательное и постоянное, — заверил я его, — Прикрепления именно к когорте Волния именно вашей вспомогательной я тебе, сам понимаешь, обещать не могу. У нас на операцию целый веер планов по обстановке, которую заранее не предусмотришь. Гуанчи свои планы будут иметь, с нашими не согласованные, — молодёжь рассмеялась, — Но один хрен с какой-то из легионных когорт ты будешь плотно общаться всё время, в том числе и с Восьмой по обстановке, а после операции, когда обстановка устаканится, будет проще и на постоянной основе вас состыковать. И тебя когорта будет знать, и ты её, а главное, уже и послужной список будешь иметь солидный — настоящий, без дураков. Блатным сынком тебя считать не перестанут, с этим смирись сразу, но если ты в центурии правильно себя поведёшь и нормальным отцом-командиром себя покажешь, а не долбодятлом, в когорте об этом будут знать и оценят по достоинству, можешь не сомневаться. Между солдатами, сам понимаешь, связь тоже регулярная, и всё начальство, своё и чужое, все бойцы знают, как облупленное. Волния тоже знали в когорте задолго до его назначения — перевооружал её и переобучал вместе с её прежним префектом. Тоже ведь блатной, тоже не просто так, но — уже хорошо знакомый и свой блатной. Вот примерно таким же манером мы и тебя с когортой заранее познакомим. Контингент — сам понимаешь, серьёзный, опытный и цену себе знающий, и реальный авторитет у таких наработать нелегко, ну так и у тебя будут и время, и возможности зарекомендовать себя.

— Но военная-то кампания, надеюсь, не затянется на все эти два или три года? — встревожилась супружница Спурия, — Осенью можно будет и мне уже туда приехать?

— Гарантировать я не могу ничего. Весь архипелаг мы, естественно, завоёвывать в один присест не собираемся. Даже не весь остров Пальма. Там четыре племени. В самом идеале мы воюем с восточным для захвата наиболее удобного места под нашу колонию в союзе с западным племенем и при нейтралитете северного и внутреннего. Если так оно на деле и выйдет, то конечно, управимся за лето, и осенью уже будет основываться колония, а с дикарями установится мир. Но в самом худшем случае — к счастью, маловероятном — северное и внутреннее племена вступаются за восточное, и тогда мы воюем против трёх племён в союзе с одним племенем. Очень не хотелось бы, конечно. В открытых боях наши войска их сделают без особого труда, но длительной партизанщины тогда избежать вряд ли удастся, а это ведь головная боль будет ещё та. Основать колонию и жить спокойно в пределах укреплённого периметра это не помешает, но вокруг будет очень неспокойно, и придётся то и дело проводить антипартизанские операции.

— А в случае средней паршивости противника поддержит какое-то одно племя?

— И такой вариант, к сожалению, вполне вероятен. Если нейтральные племена, увидев задействованные нами силы, сообразят, что мы намерены покорить все их племена по одному, какое-то из них, наиболее готовое к войне, может поддержать противника. Мы разметелим, конечно, и два племени, но будет труднее и времени займёт больше. Какое-то время будет и партизанщина, которую не удастся задавить сразу везде.

— А почему ты тогда считаешь маловероятным случай объединения против нас всех трёх племён? Ведь если дело, как ты сам говоришь, в боязни быть завоёванными по одному, то разве решение выступить вместе не напрашивается само собой?

— Естественно, именно так они и подумают, но выступить все вместе не успеют. Пока свяжутся, пока договорятся, пока изготовится к войне самое не готовое к ней из этих двух племён, наш Первый Канарский уже разделается с восточным племенем до полной потери им боеспособности, и это постудит пыл желающих выступить на его стороне. Тем более, что пока сами военных действий не начали, мир с их стороны не нарушен, и можно ещё отыграть назад, чтобы не попасть под раздачу сразу же следующими. Мы для того и задействуем в операции такие силы, чтобы ни у кого такого самоубийственного желания не возникло. Так-то там и половины этих сил вполне хватило бы, но тогда нейтралы могут понадеяться на то, что все вместе задавят наших массой, и расправу придётся устраивать масштабнее и кровавее. А кому и зачем это нужно? Пусть лучше сразу увидят, что шансов отбиться у них нет ни единого, и не гибнут почём зря.

— Острова богаты драконовым деревом?

— Да, гораздо богаче Горгад. Они вообще хорошо увлажнены, если не считать двух самых восточных. Очень зелёные, самые лучшие из Горгад ни в какое сравнение с ними не идут. Я бы сказал, как Мадейра, только больше. Там и пшеница с ячменем ещё растут и вызревают нормально, и этим Канары особенно ценны для наших крестьян, но там же прекрасно растёт и всё, что мы выращиваем на Горгадах, и плантации на них уж всяко продуктивнее окажутся, чем горгадские. Но эта же зелень островов затруднит нам борьбу с партизанщиной, если гуанчи решатся на неё. У них ведь даже бабы многие в их межплеменных войнах участвуют. Ты не общалась ещё с двумя канарскими девчонками у "гречанок"? Обе как раз из таких семей с этими гуанчскими амазонками.

— Ну, я наслышана, досточтимый, но думала, что сильно преувеличивают.

— Подтверждают и наши купцы, так что если и преувеличено, то не сильно. Вот таких особенно жаль будет убивать, но ведь придётся же. На войне ведь — как на войне, и не ты, так тебя. Поэтому и важно в первом же боевом столкновении продемонстрировать как можно нагляднее наше подавляющее превосходство, против которого бесполезен весь их героизм. Тогда, глядишь, и убивать придётся многократно меньше.

— Повод для вторжения уже есть? — поинтересовался Спурий.

— Подготавливается. Для пущей убедительности инцидент должен быть свежим и не пустяковым. Мелкие конфликтные ситуации у наших купцов возникали там со всеми тремя прибрежными племенами, но с западным они разруливались очень дипломатично и не привели к напрягам, мешающим заключить союз. С северным племенем дипломатизма применялось меньше — ровно столько, сколько требовалось для поддержания нейтральных отношений, когда претензии в принципе возникают, но решаются переговорным путём и не наращивают конфликт. А с восточным племенем дипломатничали ещё меньше, и с ним отношения натянутые. Этой разницы достаточно, чтобы убедительно объяснить, почему в конфликте западного племени с восточным мы поддержим западное.

— Повод к войне возникнет между ними, а мы просто вступимся за союзников?

— Именно. Зачем же нашим людям самим страдать от дикарской горячности и несдержанности, когда там и без них есть кому и есть ради чего? У них там накопились за века застарелые взаимные претензии, в том числе и территориальные, и инциденты между ними по мелочи происходят регулярно, и любой из них, если не проявить должных такта и выдержки, может раздуть конфликт вплоть до военного. А западное племя именно сейчас наиболее ослаблено недавней эпидемией, и ему этого такта приходится проявлять больше. И их самих это раздражает, и восточные, чуя за собой силу, наглеют.

— Наших в расчёт не принимают?

— О нашей силе гуанчи судят по факториям наших купцов и их охране. Тот же примерно уровень, что и у фиников, утвердившихся только на восточных Фуэртевентуре и Лансароте и не сумевших продвинуться на другие острова даже за века. Ну, качество у наших повыше, но количество скромнее, так что серьёзного сюрприза от наших не ждут.

— Я слыхал, здесь незадолго до нашего приезда было тайно несколько гуанчей?

— Ну, если бы совсем уж тайно, ты бы не услыхал, — хмыкнул я, — Их визит у нас не афишировался, скажем так. Сын вождя западного племени, одного из авторитетных в племени старейшин и несколько их друзей и слуг. Высоким гостям показали кое-что из того, о чём и не подозревают их соплеменники на архипелаге, и теперь у их вождя будет более адекватное представление о наших возможностях. С его людьми к нему отбыли и наши представители, которые договорятся с ним о предстоящих событиях окончательно. Сюрприз ожидает остальных, особенно восточное племя, которому неожиданно придётся иметь дело не только и не столько с западным соседом, — молодёжь рассмеялась.

— А каков основной план операции?

— После нашей отмашки союзники выключают заискивание перед противником и включают обострённую гордыню, происходит ссора и вооружённая стычка, оба племени собирают силы для войны, и тогда мы направляем шесть когорт Первого Канарского в два рейса на территорию союзников для их поддержки, а четыре когорты для десантирования в интересующий нас район. Ну, вспомогательные войска распределяем пропорционально основным. В общем, наносим согласованный удар сразу с двух сторон и берём дикарей в клещи. Учитывая их гордыню, сражений не избежать, но их итог сомнений не вызывает. А дальше — их судьба в их собственных руках. Чем скорее сообразят, что дело — дрянь, и уже не о престиже и славе, а о самом выживании их племени вопрос стоит, тем скорее героев выключат и сдадутся на милость победителей. Конечно, речь будет идти о безоговорочной сдаче и принятии ими всех условий, какие мы им продиктуем, ну так чем меньшей кровью они отделаются в войне, тем и условия мира будут к ним мягче. На всю их территорию у нас один хрен колонистов не наберётся, так что резервацию под нашим протекторатом мы им в южном углу острова оставим. Размеры автономии — в зависимости от их поведения и оставшейся численности. Наши западные союзники присоединят к своей территории все спорные земли, на которые обоснуют справедливость своих притязаний, потому как не в наших интересах и не по справедливости будет совсем уж опускать ниже плинтуса теперь уже своё подопечное племя побеждённых. А нейтралы, естественно, остаются при своём. Обижать их безвинно мы не будем, но намёк на правильные нормы поведения они поймут правильно, если нет желания угодить под раздачу следующими.

— Ну да, по результатам боёв явная избыточность задействованных наших сил и для них уже будет самоочевидной, — въехал наследник Фабриция, — Как только выйдут из ступора, сами же и прикинут всё это на пальцах.

— Но ведь и недовольных будет множество, — заметила его супружница, — Целый легион там ведь не продержишь годами и десятилетиями, а дикари будут спать и видеть в своих снах, как бы им освободиться при первой же возможности.

— Естественно, — подтвердил я, — А кто бы на их месте не мечтал об этом? Легион заставит их покориться военной силе, но окончательную победу одержит не армия, а наши испанские колонисты, вполне мирные, если их не сердить. И не оружие их победит, а быт. Простой повседневный быт, даже не городской, а самый обычный сельский крестьянский.

— Сравнят свой быт с бытом наших колонистов, вполне античным, но на голову выше ихнего по удобствам, — разжевал Волний для особо непонятливых, — И обзавидуются тем своим соплеменникам, которые влились в испанский социум и живут по-испански. И мечтать будут уже об этом, а не о возврате к прежней свободной жизни в своих тёмных и сырых пещерах. Тем более, что подавляющее большинство в этих пещерах на самом деле ещё и не свободно, а подвластно своей верхушке, которая держит их в чёрном теле. Наши ведь свободнее их, если разобраться, да ещё и живут намного лучше. Увидят всё это сами, сравнят, и не позавидуешь тогда ревнителям старины, которых никто больше не захочет слушать. Особенно молодёжь.

— Но ведь будут же наверняка и упёртые?

— Конечно, будут, — хмыкнул я, — И у лузитан такие были, но чем кончили? Свои же их и сдали, когда устали от их упрямства и дури. Самых непримиримых, кого не убьют в боях, мы увезём с острова и распихаем по другим нашим колониям, где им не с кем бузу будет устраивать, а их дети и внуки всё равно будут обречены на ассимиляцию с нашими испанцами. Прочие, оставшиеся без этих бузотёров, тем легче ассимилируются с нашими и на родном острове.

— Кто сам не смирится, того жена запилит, — пошутила Турия, и мы рассмеялись.

— Ну да, женщины, конечно, оценят все преимущества нашего испанского быта и вынесут мозги любому, кто вздумает препятствовать, — согласилась супружница Спурия, — Но этот быт и у наших колонистов наладится не сразу, а только через годы, и в эти годы порядок будет держаться только на наших войсках. И получается, их оттуда не уберёшь, а они ведь могут понадобиться и в другом месте. Кернская ведь операция тоже на очереди?

— Для поддержания установившегося порядка хватит и половины выделенных на остров войск, — пояснил я ей, — Гуанчи уже будут знать их реальную боеспособность и вряд ли захотят испытать её на себе ещё раз. Так что половину вполне можно будет потом выделить и на проведение операции в Керне. Но я думаю, что это будет не в ближайшую пару лет. Махарбал там ещё только на бандитском уровне самоутверждается. Пока банду обкатает и другие банды заставит себя признать, пока усилится, пока все остальные банды под себя подомнёт — это же всё требует времени. А пока он всего этого не сделает, он ещё не будет готов совершить свою расистско-националистическую ррывалюцию. Так что для наведения на Пальме устойчивого порядка времени у нас более, чем достаточно. Даже без учёта ополчения колонистов-крестьян пять легионных когорт, три вспомогательных и ала конницы удержат горячие головы от мятежа и войны. А каждый год сохранения порядка будет работать на их утихомиривание.

— И на рост количества наших поселенцев, — добавил Спурий, — Когда их уже на когорту наберётся, ещё одна вспомогательная высвобождается.

— Главное даже не это, — заметил мой наследник, — У нас ветеранов прибавится, и часть вполне можно потом заменить и новобранцами, которых подтянут остальные, а этих высвободить туда, где они будут нужнее. В Антилию, так в Антилию, им там будут рады, на Тапробану, так на Тапробану, а в Керну, так в Керну. Вряд ли там понадобится легион, но если понадобится, то чем эти ветераны не основной костяк для Первого Африканского?

— Тоже верно. Отовсюду ведь для Канарской операции стянули, даже с Антилии и Тапробаны? Потом, конечно, вернуть туда надо будет не меньше, чем забрали, ну так и будет уже кого, и для Кернской ещё останется достаточно. Половины легиона хватит для удержания этой канарской Пальмы.

— Мы исходно и для её завоевания на половину легиона рассчитывали как на тот минимум, без которого не обойтись, — разъяснил я ему, — Керны в наших планах тогда ещё не было, но подумывали о захвате вслед за Пальмой сразу же Иерро и Гомеры, не частью, а целиком, а это уже полного легиона требовало. Так бы и планировали, но тут Керна эта наметилась, и теперь не знаем, успеем ли эти мелкие острова взять и переварить. Это же не только войска, это же и колонисты на них нужны, а где их сейчас столько наберёшь? А если некем заселять, то какой тогда смысл спешить с завоеванием? Потом решили, что раз уж всё равно легион формируется, то чем больше мы сил на Пальме высадим, тем быстрее и меньшей кровью свой кусок от неё отгрызём. Вся-то она нам сразу и не нужна, один же хрен заселять некем.

— А позже не возникнет из-за этого проблем?

— Какие-то — наверняка. Но остатки восточного племени выступить не рискнут. Во первых, нашим с ними и разделаться легче, чем с другими, а во-вторых, без наших им вообще конец. Случая воспользоваться их слабостью, чтобы помножить их окончательно на ноль и взять себе все их земли и скот западные соседи едва ли упустят. Эти восточные, если не дураки, ещё и сами в подданство попросятся, когда мы предложим им на выбор полную независимость их резервации или наш протекторат над ней. А северное племя и то, которое внутри кальдеры, не будут иметь с ними общей границы, и какой тогда толк от союза с ними? Если на западное племя нападут, которое наш союзник, побьём хулиганов и накажем дополнительными аннексиями. Западные, наверное, и от наших баз на границе с северными и на выходе из кальдеры не откажутся, по когорте там и там, и беспокойных соседей можно не опасаться — в первую очередь наших рассердят, если сунутся. Набег на плотах с Тенерифе? Милости просим. Наша флотилия с удовольствием потопит их в море, но казус белли им будет засчитан. Как появятся люди для колонии там, так и припомним.

— С дальним прицелом, значит?

— Естественно. В перспективе нам весь архипелаг понадобится, просто он очень большой, а слона едят по кусочку.

— Ну, до этого надо ещё дожить, а пока мне, досточтимый, ближняя перспектива интереснее. Значит, двумя группировками будем действовать. Состав уже утверждён?

— Ещё нет, но скоро распределим подразделения, так что определяйтесь. Шесть легионных когорт во главе с легатом мирно высадятся на территории союзников и вступят в войну вместе с ними, а четыре когорты будут десантироваться с судов сразу на востоке острова. Легат возглавляет всю операцию, но этой группировкой командую я.

— Папа, мою когорту сразу в неё включай, — сходу определился Волний, — Давай и ты с нами, Спурий. Тут дело даже не в престиже захвата первыми будущей колонии как главной цели операции. Тут главное то, что интереснее будет. Меньше античной архаики, которой ты и так сыт по горло, и больше новейших тактических наработок. Как раз в деле их увидишь прямо сразу же.

— Ну, у легата тоже будут и полевая артиллерия, и пулемёты, — заметил я, — Из-за этого юнкерский манипул придётся пополам с ним делить, так что центурия будет с ним и центурия с нами. Может, юнкеров всё-таки возьмёшь?

— Нет, благодарю, досточтимый, но пусть лучше у меня будут обычные солдаты. Вспомогательные когорты ведь в десантной группировке тоже будут? Значит, в какой моя центурия будет, ту тоже в неё включай, — определился и наследник Фабриция, — И в самом деле интереснее будет, чем топать через весь остров в походных колоннах.

— Там тоже гуанчи соскучиться вряд ли дадут. Но — да, у нас-то веселье начнётся сразу же с началом десантирования, — пообещал я ему, — Высаживаемся же на территорию противника, который нашему визиту уж точно не рад, так что нам без огневой поддержки с флотилии и на берег-то будет не сойти. Вроде бы, побережье и длинное, а высаживаться можно только в считанных местах, которые дикари прекрасно знают. Сможет ли оказать помощь фактория в гавани, это тоже ещё вопрос. Мы ещё не знаем, как будут развиваться последние предвоенные события. Не исключено, что её ещё и эвакуировать перед самой операцией придётся, и тогда её укрепления окажутся в руках дикарей, и их ещё придётся оттуда выбивать. Ну, я самый худший случай рассматриваю, которого очень не хотелось бы, но лучше быть готовыми и к нему, а не случится — будем радоваться, а не горевать.

— В крайнем случае снесём факторию артиллерией, потом отстроим на её месте уже полноценный форт. На берег мы так или иначе высадимся и плацдарм захватим. А вот дальше что? Там, ты говоришь, много зарослей? Это ведь очень удобные места для засад. А что у дикарей с метательным оружием? Луков у них, вроде бы, нет?

— Луков нет, хвала богам. Но пращники они очень хорошие, так что при высадке их придётся сметать артиллерией и пулемётами с судов, да высаживать на берег в первую очередь не вспомогательную, а одну из легионных когорт, чтобы она смогла выстроиться на плацдарме черепахой и отогнать дикарей дальше ружейным огнём. На открытом месте наше превосходство в стрелковке будет подавляющим, а в густых зарослях попробуй ещё раскрути пращу. А значит, засады в кустах опасны на дистанции броска дротика. Поэтому без кинологов с собаками зачищать леса будет делом рискованным, и мы их готовим для этой задачи в утроенном количестве.

— У гуанчей, я слыхал, тоже очень серьёзные собаки?

— В том нашем мире собачники очень высоко ценили канарского дога, который выведен путём скрещивания этой дикарской собаки с завезённым туда после завоевания островов молоссом. Но ценилась и чистая туземная порода. Тоже крупная и бесстрашная, так что вполне может использоваться и в качестве боевой. Наши гибридные с волками их сделают, но у нас их мало, а обычные ищейки им не противник. Мы не знаем, в каком они у дикарей количестве, но в принципе это пастушеская и сторожевая собака, так что при их образе жизни следует ожидать десятков, а то и сотен таких псин.

— То есть, лёгкой пехоте лучше тоже двигаться строем, готовым сомкнуть щиты и встретить псов копьями и мечами?

— Да, достаточными для построения в малую черепаху группами. Хлопотно всё это будет, и дайте боги, чтобы гуанчи включили героических психов и попытались всеми своими силами сбросить наш десант в море. Чем больше положат бойцов и собак в своей самоубийственной атаке, тем меньше останется осложнять нам жизнь при зачистке. Куда они тогда денутся, обременённые мирняком?

— Если только в пещеры его заныкают, чтобы высвободить оставшихся бойцов для партизанщины, — прикинул Волний, — Но с собаками наши легко разыщут их пещеры и перекроют все выходы, и бойцам придётся вернуться, чтобы защищать их. Там-то мы их и накроем всех разом и вынудим к сдаче. Ну, всех тех, кто не предпочтёт смерть, но это уже будет их собственный выбор.

— Осадой? — предположил Спурий, — Воды там наверняка полно, но жратвы вряд ли хватит надолго, а скот и вовсе кормить нечем.

— Ну, вот ещё, время на это терять! Делать нашим, что ли, будет больше нехрен? И при штурме пещер людей терять, когда в тесноте у них нет никаких преимуществ перед дикарями — может, это и принято у них, но мы-то тут при чём? Выкурим на хрен, и кто не сдастся, те сами себе могильщики. Доказать мы им один хрен ничего не можем, на светлое будущее нужно время, а пока они его не увидят своими глазами, кто же поверит на слово захватчику? Поэтому — только ломать упрямцев через колено. А сдавшиеся и выжившие — доживут до цивилизации и увидят, от чего их пытались защищать их павшие герои…

— Ладно, с назначением Спурия мы наконец определились, а как насчёт моего? — напомнила о себе его супружница, — Я понимаю, что с вашим подходом военная кампания надолго не затянется. Понимаю и то, что меня там только ещё не хватало, пока обстановка не наладится. После — смогу выехать к Спурию, и плевать на лагерный быт. Что я, сама в лагерной палатке юнкершей не обитала? Но до этого момента займите и меня чем-нибудь таким, чтобы я была избавлена от общения с безмозглыми кошёлками по уважительной и не обидной для них причине занятости важной и не терпящей отлагательств службой. На учительство в школе согласна сразу.

— Ну, ты ведь потом ко мне рвануть собралась, и хорошо ли это будет посреди учёбы менять мелюзге училку? — урезонил её муж, — Да и если захотят вытащить тебя на приём, так вытащат и со школьных уроков. Попросит генерал-гауляйтер подменить тебя кем-нибудь, чтобы высвободить для приёма, и не откажет же руководство школы ему?

— Точно, не подумала об этом. Тогда надо из города линять. На радиостанцию дежурить? Согласна сразу. Оттуда уж точно на дурацкий приём не вытащат. Это на крыле быстро, а по земле заведомо не успеть. Заодно я ещё и одной из первых буду в курсе всех последних известий о ходе вашей Канарской операции, в которой у меня, между прочим, муж участвует. Имею право беспокоиться? Первый раз в жизни жалею, что не обезьяна — не получится у меня убедительную истерику закатить, — мы все рассмеялись.

— Ну, этот довод и не прокатит, — хмыкнул я, — Ближняя связь с городом работает и в голосовом режиме, так что новости приходят быстро. Так, стоп! У тебя же на хорошем уровне биоэнергетика была. Не растеряла навыков?

— Поддерживаю, чтобы быть в форме. Есть какой-то вариант?

— Групповые медитации в святилище Эндовеллика.

— В городском храме, что ли? А толку?

— Нет, тут фокус как раз в том, что работа не в городе, а в лагерном святилище Корпуса, — Волний въехал в мою задумку, — Городские жрецы этому делу не обучены и не помогут, мы все участвуем в операции, как и большинство наших, и в городе их будет ещё меньше, чем в лагере. Ну и само дело такое, что нежелательно его широко афишировать.

— Так что за дело-то?

— Ну, ты же в курсе, что Ирка девку Мериту родила на Капщине? Вернулись они оттуда, и теперь Мерит сына хочет, а Ирке боязно, не получится ли опять девка. Тетя Юля тоже в панике — сама двух девок родила, а сын у дяди Сергея от Денаты, а не от неё, и что, если обе её девки тоже одних девок рожать повадятся? Представляешь, какая антиреклама получится для её внучек, если к ним не добавятся внуки?

— Да, вероятность высокая — исключения хоть и бывают, но редко, а в основном правило подтверждается. А вам всем, естественно, сыновей подавай. В успехе уверены?

— Откуда? В первый раз пробуем. Поэтому и длительная процедура по принципу "лучше перебздеть, чем недобздеть". Пока мы тут, пару раз выкроим время поддержать, а дальше придётся без нас, и дорог будет каждый сведущий в деле человек…

25. Канарская операция

— Клин отбей! Клин вынь! Камору отбей! Камору отодвинь! Камору вынь! — эти команды на все приёмы подаются больше для запасных артиллерийских расчётов, потому как у основных они и так от зубов отскакивают, — Назад передай! Ствол пробань! Камору пробань! Перезаряди! — штамповка артиллерийских гильз у нас ещё не отлажена, так что перевооружение нашей артиллерии на унитарную матчасть пока задерживается, — Камору прими! Камору вложи! Подровняй! В ствол задвинь! Клин вставь! Клин подбей! Первое орудие заряжено! Второе орудие заряжено!

— Прицел три! Первому орудию — толпа у камня, второму — баррикада напротив фактории! Оба орудия — наводи! Оба орудия — готовьсь!

— Первое орудие готово! Второе орудие готово!

— Огонь!

Гуанчи и после первого-то пристрелочного залпа — ага с небольшим недолётом — в ступоре были от взметнувшихся у самого берега столбов воды с песком, а тут перелёт, и оба снаряда шарахнули за спинами, угодив в скалы. Кого-то осколками посекло, кого-то отколотой от скал острой щебёнкой, но пока немногих — цели-то ещё не накрыты, а только взяты в вилку. Но не заржавеет ведь у наших артиллеристов и за этим, а каменюки из их дикарских пращей бессильно плюхаются в морские волны с большим недолётом.

— Аттставить! — тормознул я канонира, уже готового скомандовать третий залп, — Ты их сейчас наверняка накроешь и расшугаешь, а на ком нам тарахтелку испытывать?

Тарахтелку как раз выкатывали двое матросов под руководством Володи. Два только крупнокалиберных "максимки" мы и успели изготовить и испытать на полигоне, потому как одна только патронная линия под этот калибр, и рано ещё думать о запуске в серию, но оба опытных образца прихвачены для боевых испытаний. Просто сразу двум сейчас делать нехрен, и одного-то за глаза хватит.

Строго говоря, калибр двадцать пять миллиметров по меркам нашего прежнего современного мира — это уже автоматическая пушка, а не пулемёт, но у нас-то и расходник ни разу не современный, и по калибру пулемёта-переростка мы не рекордсмены ни разу. В Первую мировую по образу и подобию нормального "максимки" применялись монструсы калибров и тридцать семь миллиметров, и все сорок — ага, тот самый "Максим Пом-Пом". Но нам-то такой экстрим нахрена? Артиллерия нас и обычная вполне устраивает, даже не унитарная ещё, а со сменными каморами, а пулемёт — ну, раз есть у нас уже дальнобойные крепостные винтари под этот патрон, производящийся специально для них, то пусть будет под него заодно и пулемёт.

Для стрелковки винтовочного калибра ещё далековато, для картечи — тем более, но для крупняка — уже в самый раз. Толпа гуанчей, больших потерь ещё не понёсшая и не представляющая, что её ожидает, озабочена только одним — засыпать камнями наш десант при его высадке на берег, и пращники дикарей сгрудились настолько густо, насколько это вообще возможно, чтобы не зашибить друг друга при раскручивании пращи. Грамотно и рационально для их межплеменных войн, не знающих оружия дальнобойнее пращи, но на сей раз им фатально не повезло с противником. Первая пристрелочная очередь спецназера прошла над их дикарскими бестолковками, не впечатлив по сравнению с артиллерийским обстрелом ни громкостью, ни высеченной из скалы каменной крошкой, а ведь зря, очень зря — последний шанс разбежаться или залечь бездарно упустили. Ну, раз так — безумству храбрых поём мы славу, как говорится. Вторую очередь, выстрелов на пятнадцать, Володя влепил уже в толпу. Звукового сопровождения за дальностью не услыхать, но вид в трубу внушительный. Валятся как тряпичные манекены, лопаются как гнилые арбузы их черепа с разбрызгиванием содержимого, отлетают оторванные конечности. Трусостью гуанчей не попрекал ещё никто, народ храбрый без натяжек, но такое — слишком даже для них. Сами же и скучковались так, что и деваться некуда тем, кто в середине толпы, и третья очередь на весь остаток ленты — к этим монстрам они у нас на пятьдесят патронов — ещё находит себе достаточно жертв. Вот теперь — ага, брызнули врассыпную!

— Твой черёд! — даю отмашку канониру, и того не нужно упрашивать.

Разрыв среди мечущейся толпы, разрыв на баррикаде — результата не видно за облаками дыма с песком, но уцелевшие бегут, тесня и давя друг друга на слишком узкой для всех тропе с пляжа на скалы, кто-то пытается карабкаться и по обрыву, некоторым это даже удаётся, но тут в обрыв впечатываются и рвутся снаряды с других судов флотилии, и их суммарный сейсмический эффект вполне сопоставим с небольшим землетрясением. А ещё ведь и осколки, а ещё ведь и ударная волна, а ещё ведь и гром среди ясного неба. Для дикарей — полный подрыв всех устоев их привычной картины мира. И всё-таки, наверху обрыва они снова обернулись, готовые встретить и отразить атаку высадившегося десанта. Пляж — хрен с ним, высаживайтесь, но карабкаться к нам наверх — теперь уж мы поглядим и посмеёмся над вашими героическими потугами. Ну, блажен, кто верует.

— Малый вперёд! — скомандовал навигатор.

Глубины в гавани разведаны и нанесены на карту ещё торгашами фактории. Не позавидуешь тому, кто вздумал бы пристать к берегу ночью посреди всех этих подводных камней, но среди бела дня они хорошо заметны по пенным бурунам, и с картой свериться нетрудно. Наш "Финвал" продвинулся на половину расстояния до берега и встал на якоря. По бокам от него встали "Зубр" и "Барракуда", тоже нашей парусно-моторной серии, а в интервалах бросили якоря малые чисто парусные транспортники. Осадка у них поменьше, и в принципе они могли бы выдвинуться вперёд, но с обрыва пращники гуанчей добивают до кромки берега, и нам нужны чистые сектора обстрела для их подавления. Десант будет высаживаться на лодках, а пока с наших бортов бьют крепостные ружья и готовятся к их поддержке "максимки" обычного винтовочного калибра. Ага, подключились и они, после чего гуанчам и на обрыве стало заметно тоскливее. Толпа рассредоточилась и пригнулась за камнями, но пращник не может работать лежа, только стоя или хотя бы с колена, и не всякий успеет раскрутить пращу, выпустить камень и снова пригнуться раньше, чем сам схлопочет пулю. Какая тут может быть прицельность? Дистанция — да, и наши балеарцы задумчиво чешут загривки — сильны дикари. Мечут наугад, но в дальности им не уступят, и если бы не огнестрел, кисло бы пришлось.

Пулемётные очереди разогнали скопления дикарей и на обрыве, но врассыпную их там ещё хватает. То один пращник поднимется, крутанёт пару раз пращу, метнёт свой камень и пригнётся снова, то другой. Не всем это сходит с рук, но расходовать на каждого по пулемётной очереди — расточительство. У меня же и винтовочные патроны пока ещё не автоматизированные роторно-ковейерные линии производят, а примитивные рукопашные, то бишь врукопашную ротор со штампами под пресс проворачивается. Работяги, конечно, врабатываются, и чисто ручной режим нервно курит в сторонке, но и до автоматического ещё весьма далеко. Поэтому по пращникам, ещё не сообразившим менять позицию, бьют одиночными выстрелами из крепостных ружей и винтовок. Подавить пращников гуанчей полностью не удаётся, но интенсивность их ответной стрельбы снизилась на порядок, а на прицельность нет даже слабенького намёка. Кто пытался намекнуть, уже донамекались, то бишь жертвою пали в борьбе роковой. И это весьма кстати, потому как на пляж-то теперь наши без помех высадятся, но тропа наверх довольно узкая, и по штурмовой "черепахе", вытянувшейся в узкую колонну, будет прилетать и спереди, и с боков.

А высота обрыва приличная, и подъём по тропе довольно крутой, да и сама эта тропа довольно условная — то тут каменюка большая, то там. У гуанчей у самих, когда они наверх по ней улепётывали, изрядный затор на ней образовался и обошёлся им в добрый десяток лишних трупов, ну так и трупы же эти тоже валяются меж камней, и как на такой тропе штурмовой "черепахе" держать строй и стену щитов? Поэтому и нельзя позволить пращникам дикарей бить прицельно. И как пойдёт вверх колонна, так не пожалеем для её поддержки и пулемётных очередей. Млять, миномёты десанту уж точно не помешали бы, и на будущее беру это дело себе на заметку. Пока же придётся катапультами пружинными довольствоваться, мечущими ручные лимонки, но для крутой навесной стрельбы исходно не предназначенными. За неимением гербовой пишем на туалетной, короче.

Лодки с транспортников достигли берега, высаживая на пляж первую центурию волниевской Восьмой когорты. Бойцы быстренько выстроились "черепахой", а мы с судов усилили обстрел кромки обрыва, вынуждая пращников гуанчей метать свои камни из-за кромки вслепую. Ага, сообразили дикари бить с закрытой позиции, но кто-то ведь должен и корректировать такую стрельбу, а на это дураков нет. Ну, после того, как двоих героев завалили из винтарей. Зевать легионерам, конечно, не следует, потому как если случайно по кумполу прилетит, тоже ведь приятного мало. Второй рейс лодок высадил уже вторую центурию десанта при двух пружинных катапультах, а транспортники, приняв свои лодки, уступили место следующим с третьей и чётвёртой центуриями на борту. Ага, вот и третья пошла десантироваться. Мой наследник на берегу длину "черепахи" наращивает и ставит задачу расчётам катапульт. Те регулируют их станки и наводят на указанные им цели. Так, метнули учебные макеты лимонок. Один попал в скалу у самой кромки и рикошетировал от неё обратно, но второй приземлился наверху — ага, судя по показавшимся над обрывом головам дикарей, те в восторге от доставшегося им на халяву куска металла. Чтобы жизнь им мёдом не казалась, их шуганули очередью их "максимки" и кого-то даже зацепили. Но на месте падения макета наверняка столпотворение ещё то. Когда и промазавший расчёт забросил наконец наверх и свой макет, бестолковки дикарские больше не показались — не стоит железяка жизни, но там, за кромкой, наверняка состязаются, кто подберёт первым. А Волний, приняв четвёртую центурию с ещё парой катапульт, второй залп готовит — ага, в четыре макета, подогревая ажиотаж халявщиков. То-то сюрприз дикарям будет, когда к ним точно таким же манером прилетят уже не безобидные макеты, а боевые лимонки! Но пока не высадились пятая и шестая центурии с ещё двумя катапультами, рано раскрывать карты. Ведь шесть лимонок — явно лучше, чем четыре.

За пятой и шестой центуриями тоже не ржавеет, а лодки везут следом и первую центурию вспомогательной когорты, и до дикарей начинает доходить, что не просто так наш десант на пляже накапливается. Самые смелые выглядывают в надежде метнуть свои камни поприцельнее, самые перебздевшие стаскивают каменюки побольше к тропе, дабы перекрыть её баррикадой. В соображалке гуанчам не откажешь, но два разрыва снарядов, пулемётная очередь и винтовочный залп напоминают им о нашем подавляющем огневом превосходстве. Десантируется вспомогательная центурия, командует ей Спурий, судя по плащу, говорят о чём-то с Волнием, тот даёт отмашку расчётам катапульт, и те мечут все шесть гранат разом. И — ни хрена не происходит. Мы с Володей переглянулись и показали друг другу с понимающими ухмылками оттопыренные большие пальцы. Правильно, ещё шесть безобидных макетов для подогрева ажиотажа, а следом ещё шесть, а бойцы уже из другого ящика явно уже боевые лимонки в очередь выкладывают. Мой наследник их там инструктирует, даёт отмашку — естественно, теперь уже всё по-взрослому. Выдёргиваются кольца, гранаты укладываются в уже оттянутые ложки катапульт, и их сразу отпускают. И летят шесть гостинцев к ожидающим их с нетерпением дикарям, и там грохочут взрывы — ага, сюрприз! Даже до нас доносятся вопли дикарей и хохот наших солдат на берегу. А за ними летят новые лимонки и тоже рвутся, секут дикарей осколками, а Волний и когорту свою уже в колонну перестраивает, пока десантируется вторая вспомогательная центурия — есть кому передать занятый пляж.

Катапульты мечут гранату за гранатой, дают залп наши орудия, бьют пулемёты и винтовки — наверху творится бедлам, и голова колонны уже поднимается по тропе. Две центурии легионеров, за ними в очереди спуриевская центурия лучников, за ней ещё пара легионных, за ними центурия балеарцев и замыкают снова две легионных. Наверху рвутся последние гранаты, и больше метать их нельзя — передовая центурия уже у самой кромки. Пулемёты и винтовки бьют по бокам, не давая пращникам противника поднять головы, и это всё, чем мы ещё можем помочь штурмующим. Дальше — только сами. Но пистолетные выстрелы не оставляют сомнений в успехе. Зря, что ли, даже копейщиков ими вооружили? Ага, голова колонны уже наверху, и всё её движение заметно ускорилось. За кромкой хрен увидишь, что там происходит, но что я, учений в окрестностях Нетониса не наблюдал? То же самое, только уже не учения, а реальное дело. Копейщики накапливаются и расширяют плацдарм, под их прикрытием накапливаются стрелки — ага, слышно уже и их работу. Обе легионные центурии наверху, внутрь их каре втягиваются лучники Спурия. За ними снова легионеры, позволяя расширить плацдарм ещё, за ними — балеарские пращники. Теперь-то уж точно гуанчам не позавидуешь. Хоть и не рвутся уже снаряды с гранатами и не хлещут пулемёты, радости им от этого мало. Винтовочные залпы, прицельная стрельба лучников и свинцовые "жёлуди" балеарцев наглядно демонстрируют преимущества цивилизации.

Сложив станки катапульт в виде носилок, их расчёты подняли орудия и ящики с гранатами на захваченный плацдарм. На пляж высадилась вся вспомогательная когорта и юнкера, выгружается батарея горных орудий и станковые пулемёты, а освободившиеся от них лодки отправляются за второй вспомогательной когортой. Наверх уже взбираются юнкера с парой ручных пулемётов, боеприпасами и рацией. Ага, вот и сигнал вызова!

— Префект легионной когорты номер восемь на связи, досточтимый! — доложила юнкерша-связистка, протягивая мне переговорную трубку.

— Рассказывай, Волний. Приём! — переключаю тангетку.

— Первый этап задачи выполнен. У меня десяток раненых средней тяжести и два десятка пленных, которым тоже не помешала бы помощь. Нужна команда медиков и хотя бы один переводчик. Тяжёлого вооружения и подкреплений людьми не требуется. Нужны боеприпасы. После оказания нормальной помощи раненым и получения боеприпасов буду готов выполнять второй этап задачи. Приём!

— Медиков, переводчика и боеприпасы направляю. Жду доклада о готовности ко второму этапу. Конец связи! — я отдал необходимые распоряжения на берег, затем нашим главным силам на подготовку ко второму этапу операции.

Основная масса транспортных парусников начала выдвижение к главной гавани будущей колонии на месте Санта-Круза известного нам реала. Туда будет десантирование главных сил одновременно с подходом туда полутора когорт Волния наверху и полутора с тяжёлым вооружением по пляжу. Если и не отгонят гуанчей от гавани, то хотя бы часть их на себя отвлекут и этим облегчат высадку основного десанта. Там, конечно, понадобится и артиллерийская поддержка с флотилии. "Барракуда" и "Зубр" остаются на якоре здесь на всякий пожарный, а мы с остальными выдвигаемся тоже к основной гавани. Пока-что хрен знает, как идут дела у группировки легата и союзников, но вчера ближе к вечеру они выбили противника с перевалов горной цепи и сегодня должны продолжить наступление. Поэтому на них не рассчитываем, а бьём тутошних дикарей сами, дабы не только против легата на подмогу своим выступить не могли, но и сами в подмоге отчаянно нуждались. В этом ведь тактический смысл нашего десанта помимо стратегического — захвата той части острова, которую мы намерены аннексировать под свою колонию.

Судя по вновь начавшейся стрельбе наверху, гуанчи предприняли героическую попытку сбросить наших в море. Млять, ну как малые дети! Помешать десанту не могли, а теперь развёрнутые боевые порядки опрокинуть вознамерились? Боеприпасы я Волнию с заведомым избытком направил, на три таких атаки за глаза хватить должно. Ага, так оно и есть — доложил по рации, что противник предпринял атаку, отбитую винтовочным огнём, а он готов к продолжению операции. Ну, тем лучше. Сигнал ему известен — начало нашей артподготовки в основной гавани, а то, что противник ослабил себя потерями и подорвал свой кураж в бесплодной атаке на него — дополнительный бонус для основного десанта. В одном засада — разведать как следует и промерить глубины в той основной гавани нашим купцам не дали, так что и артподготовку с большего расстояния вести придётся, и лодкам с десантом дальше плыть. Но зато там нет такого высокого обрыва над пляжем, а подъём относительно пологий. Подплываем — ага, видно в трубу, как спешно дикари наваливают баррикады. Для наших снарядов это плюнуть и растереть, но пущай ещё поупражняются — вымотаются, и меньше силёнок останется на драку.

А вот больших валунов, которые их лучшие силачи кантуют по двое и по трое, нам уже не нужно. Нет, за то, что притарабанили их хрен знает откуда, большое спасибо, для строительства города они нам очень пригодятся, но вот в баррикаде они явно лишние. Если такими её обложить, то может уже и наш артобстрел выдержать. Оглядываю в трубу их позиции, затем нашу флотилию, убеждаюсь в готовности и даю отмашку начинать. И снова грохочут пушки, снова рвутся снаряды, снова бьют крепостные ружья, а Володя ещё одну ленту высаживает из крупнокалиберного пулемёта. Ага, заметались! Правильно, тут им обрыва нет, а с баррикадой — что додумались, это молодцы, но хорошая мысля пришла слишком уж опосля. Снаряды рвутся и перед ней, и за ней, и сносят её саму, и от осколков хрен где укроешься, и остаётся дикарям только отступать. Правда, нам пришлось завязать со стрельбой, когда лодки с первой партией десанта приблизились к берегу, но тут уже и группа Волния приблизилась, и береговая с лёгкой артиллерией и "максимками". Ещё не на прямую наводку, но наши обучены вести огонь и с закрытых позиций, а с радиосвязью корректировать огонь до смешного легко.

Нет, гуанчи, конечно — молодцы без дураков. Ну, не ожидали от нас, что такими силами навалимся, да ещё и с громами и молниями, ну так а кто бы ожидал на их месте? В контратаку пошли отчаянно, хоть и знали уже, схлопотав залп ещё с лодок, что мало кому из них посчастливится уцелеть. Естественно, большинство так под пулями и легло, но до рукопашки небольшой несколько человек таки дорвались. Ну, какая там рукопашка? Одно копьё со стальным наконечником, один топор, да два ножа, приобретённые ранее у наших же купцов. А так — камни и дреколье. И с этим — против "черепахи" успевшей высадиться легионной центурии. Одного проткнули копьями, ещё двух — копьями и мечами, прочих и вовсе уложили из пистолетов бойцы задних рядов. А смысл этой самоубийственной атаки стал понятен после, когда "черепаху" и высаживающихся под её прикрытием обстреляли пращники дикарей, которым ничто не мешало подойти, поскольку атакующие отвлекли на себя всё внимание наших стрелков. А мы же с судов шмалять не можем, дабы по своим не влепить. Самый жаркий это был момент, стоивший нам трёх убитых и полутора десятков тяжелораненых. Спасибо хоть, Волний на дистанцию стрельбы вышел и дал хороший залп по ихним тылам, а юнкера выкатили "максимку" и всыпали им фланкирующим огнём, не боясь задеть своих. Отогнали дикарей, короче, и дальше уже высаживались без помех. За мужиками и девки-юнкерши высадились — теперь-то уж хрен чего гуанчам светит.

Покуда они с медиками нашими ранеными занимались, бойцы вспомогательной когорты уже рассортировали дикарей на трупы, включая и добиваемых, дабы не мучились почём зря, безнадёжных и на тех тяжёлых и средних, которые ещё жильцы. Те из них, кто был в сознании, глаза вылупили от изумления, когда после наших медики занялись и ими. Один только распсиховался.

— Чем этот недоволен? — спрашиваю переводчика.

— Требует, чтобы его добили, досточтимый. Не хочет быть рабом.

— Скажи ему, что убить себя он всегда сможет и сам, если жизнь покажется ему нестерпимой. И здоровым ему это будет сделать легче, чем таким, каков он сейчас.

Переводчик перевёл гуанчу, тот залопотал чего-то негодующее, но с ним двое его соплеменников заспорили и кажется, урезонили. Во всяком случае, бузотёр притих и не мешал обработке и перевязке ран. Млять, до хрена не смертельно, но продырявленных!

— Тридцать восемь тяжёлых, досточтимый, из которых опасаемся за пятерых, — доложила одна из помогавших медикам юнкерш, — И ещё тринадцать средних. Лёгких ни одного — все убежали со здоровыми.

— Это понятно, — хмыкнул я, — Наверняка и средние все, кто мог сам или кого они смогли утащить. Тем лучше — больше обузы для здоровых и ещё способных драться.

Бойцы Волния привели и притащили ещё три десятка с лишним, обработанных уже теми медиками, которых я послал к нему, затем полтора десятка привели с пляжа, так что всего пленных гуанчей получалось в районе сотни. Сколько ещё раненых обременяют отступившего противника, мы могли только гадать. Но какой смысл, если эта доля обузы у дикарей всё время меняется в далеко не лучшую для них сторону? В глубине суши, где должно располагаться их селение, зачастила стрельба, и посыльный от префекта Седьмой легионной когорты доложил, что когорта вышла к окраине селения, и пращники дикарей укрываются от винтовочного огня за стенами своих каменных построек и оград. Когорта может выбить противника из селения, но ценой лишних потерь, и префект запрашивает у меня указаний, атаковать ему селение немедленно или подождать тяжёлого вооружения. А нахрена нам лишние потери, спрашивается? Вон сколько те же гуанчи мёртвых героев положили, а толку им от этого? Пусть воюет техника, она железная. Ладно бы её не было, как у гуанчей, но у нас-то ведь она есть. Естественно, даю команду обождать, Волнию с префектом Спурия передать их рубеж высадившимся и подошедшим Девятой легионной и Третьей вспомогательной когортам, а юнкерской центурии с артиллерией и пулемётами, пополнив боекомплект, выдвинуться вместе с ними к селению дикарей.

Идёт колонна, и дорога-то отсутствует как явление. Как представишь себе это перекатывание классического "максимки" на его станке-тележке Соколова образца тыща девятьсот десятого года по этим рытвинам и каменюкам — млять, занятие для мазохистов. Наши же на большеколёсных лафетах перекатываются легко. Ну, на ухабе в спицы колёс упереться нетрудно, чтобы провернуть их, преодолевая препятствие. Катят юнкера свою технику, особо при этом не перенапрягаясь, да горланят переделанные под наши реалии бароновские "Когорты":

— Кровь разрывает аорты,

Упакована в бронзу смерть.

По дорогам шагают когорты,

Сотрясая земную твердь.

Клан Тарквиниев нам и отец и судья,

И светлы дни правленья его!

Дать победу ему или пасть от копья —

Третьего нам не дано.

В исходном тексте римский император отцом и судьёй числился, но таковой и отсутствует пока хронологически, и указом для наших не будет, когда появится. Римским легионерам он отцом и судьёй будет, а не нашим, а у наших — свои правители. Спурий вон шагает в колонне во главе своей центурии, так он для наших — реальный кандидат в отцы и судьи, когда дорастёт, потому как и фамилия правильная, и сам свой в доску.

— И за море, пускай и не сразу,

Добрались со щитом и мечом.

Когда мы выполняем приказы,

Расстояния нам нипочем!

Карпетанское войско, крепостные валы

Не сдержали наших атак.

Лузитаны, и те не сумели сломить

Мощи стальных "черепах"!

Исходно у Барона там пелось про Азию, пол-Европы, персидские колесницы, карфагенских слонопотамов и скифов, но у нас и масштабы испанские, и достижения. И строго говоря, метрополии, но ветераны в Первом Канарском имеются, так что сойдёт.

— И вот смерти дыханием спертым

Наши лица опять обдало.

Если кто-то окажется мёртвым,

Мы выпьем за душу его!

Мы, Тарквинии, дали могущество вам,

Заплатив дорогою ценой.

И врагов ваших кости валяются там,

Где застал их последний их бой!

Ага, плевать нам на будущую Империю, которая не наша будет, а римская, а мы другую структуру строим под тарквиниевским вождением руками. А могущество — имели они его и без нас, но разве сравнишь его с нынешним? Цена же — класть людей пачками не в наших правилах, но кто сказал, что потраченные на трудную учёбу годы, лишения быта в военном лагере и пролитый на учениях пот — дешёвая цена? Ведь могли же вполне бить баклуши, наслаждаясь всеми благами античной цивилизации? Римские гегемоны именно так и сделают с превеликим удовольствием, когда императоры за счёт выжимания соков из провинций начнут баловать их имперским люмпен-коммунизмом. И в результате свою Империю прожрут и просрут. Потом — ага, будут ностальгировать по имперским величию и халяве, да костерить прикрывших эту лавочку проклятых варваров. А сами, типа, не при делах и страдают абсолютно безвинно. На хрен, на хрен!

— Идет легион, за когортой когорта,

Привычно шагая в пыли.

Наш легат на коне смотрит гордо,

Победу ища впереди.

Мы жестоки к врагу, мы жестоки к себе,

Но не надо винить в этом нас!

Враг есть враг, смерть есть смерть на войне, на войне

Для солдата приказ есть приказ!

Этот гипертрофированный римский культ парадного шага и знамён, который в том оригинальном бароновском куплете звучал, нам тоже абсолютно никчему. Кто станет печатать шаг на марше, выбивая дорожную пыль себе же под нос? Если придётся плотно скучковаться в "черепаху", так в ней и шаг другой. Это у римлян уже заскоки показушные начинаются, когда не столь важна уже боевая подготовка, главное — на параде равнением в рядах блеснуть, да грозной поступью урря-патриотических ротозеев впечатлить. И культ знамени у римлян тоже разумную меру явно перехлёстывает. Средство связи на поле боя по сути-то, если разобраться не предвзято. Из рации современной кто-то делает культ? Ну так и из суррогата ейного античного тоже нехрен. Много чего у римлян и дельного, что не помешает и нам, но маразм свой пусть оставят себе.

— И вновь кровь разрывает аорты,

Упакована в бронзу смерть.

По дорогам шагают когорты,

Сотрясая земную твердь

Сотрясая земную твердь

Сотрясая. Земную. Твердь

Выходим наконец и к окраине селения гуанчей, развёртываем колонну в боевые порядки, юнкера выкатывают орудия и пулемёты на прямую наводку. Если кто-то думал у дикарей, будто бы мы только с моря снаряды осколочно-фугасные метать горазды, то для таких у нас неприятная новость — не заржавеет у нас за этим и на суше. Лимонки из лёгких пружинных катапульт, которых и у Седьмой когорты тоже шесть штук — это немножко не то. Осколками тоже посекут, но с каменной кладкой хрен чего поделают. Привыкли уже к этому? А вот теперь — ага, сюрприз! Первый же залп орудий, ещё пристрелочный, им это наглядно демонстрирует — один снаряд, случайно попавший в каменную ограду, делает в ней изрядную брешь. Береговой урок они усвоили, молодцы, быстро учатся, норовят бить из-за укрытий навесом, но теперь с этим проблема намечается — не рассчитаны и укрытия на нашу артиллерию. Пристрелявшись, орудийные расчёты сносят и ограды, и каменные хижины, а по заметавшейся с перепугу толпе влепили пулемёты.

— Пулемётам — прекратить огонь! — рявкаю в матюгальник.

Там мирняка полно, в трубу прекрасно видно, и кого-то уже завалили, так разве делается? Одно дело, если случайно кого накроет, на войне всякое случается, но случайно и целенаправленно — есть же всё-таки разница? Ещё после нескольких залпов артиллерии и прицельного отстрела высовывающихся пращников из винтовок гуанчи намёк поняли, и их мирняк деловито и организованно потянулся в противоположную от нас сторону, явно не опасаясь пулемётного обстрела. Их колонна направилась к лесу — не шагом, но и не во весь опор, а трусцой, дабы не отставала и детвора. В трубу я разглядел и немало раненых, часть которых несли на импровизированных носилках. Но если предводитель оставшихся надеялся нанести нашим хоть какой-то урон в уличных боях, то его ожидал облом. Наши снаряды методично сносили их постройки и заборы, а укрывшихся среди развалин секли осколки бросаемых катапультами гранат. Очереди пулемётов и винтовочный залп свалили спущенных дикарями собак, которых оказалось десятка три, а из отходящих гуанчей едва половина добежала до леса. Заценивая занятое селение, мы со спецназером заметили, что хижин явно не хватало на всех жителей. Большинству жильём служили пещеры. Ну, не то, чтобы настоящие — скорее, выдолбленные в скальном обрыве ниши. Настоящая пещера у них, скорее всего, в лесу, но преследовать их в нём прямо сейчас без собак — дураков нет.

В ходе зачистки выяснилось, что и лежачие дикари не все безопасны. То тут, то там возникали стычки, местами и со стрельбой. В основном деле ни один из наших ранен не был, а тут — пятеро как с куста. Причём, двух из них юные пацаны-подростки ранили, а одного и вовсе баба. Ещё шесть гуанчских баб и с десяток парней-подростков обнаружили среди убитых, а полтора десятка баб с девками и десятка три пацанов — среди раненых. Из них двух баб и трёх пацанов добить пришлось, потому как раны один хрен смертельные. Остальные опасений не внушали, но к девкам и бабам помоложе пришлось ещё и охрану приставить, потому как у многих из солдатни возникли свои соображения, как их наказать за участие в несвойственных женскому полу мужских делах. Трёх самых рьяных и особо озабоченных пришлось отругать. У испанцев, что ли, нет таких баб, которые, если что, и сами копьё или фалькату в руки возьмут? Меньше, но тоже есть. Осуждает их за это хоть кто-то из испанцев? Наоборот, гордятся. Ну так если уважаем такое дело у своих, уважать надо и у этих. Мы захватчиками сюда пришли, если своими именами вещи называть, а они свою землю от нас защищать пытаются и свободу, как сами её понимают.

Стоим над трупом одной из таких баб, словившей в ходе боя осколок в ляжку и пулю в лобешню, зацениваем стати. Рослая, сложена крепко, но не до уродства — отличная порода. Жаль, конечно, что грохнули, но в бою разглядывать некогда, потому как чревато — не ты противника уложишь, так он тебя. Петля пращи на руке намекает на это более, чем прозрачно. У балеарок тоже хорошие пращницы не редкость, и не только у них — Секвана волниевская тоже наглядная иллюстрация. Ну так и гуанчи — тоже народ пращников, и эта бабёнка не просто же так взяла в руки пращу, верно? Так что едва ли была мазилой, а сила — хоть и не бодибилдерша перекачанная, но её телосложение намекает на весьма изрядную для бабы силу. Если бы не эта пулевая дыра в лобешне — ляжку-то ей уж всяко подлатали бы, и прожила бы ещё долго, и детей бы ещё нарожала, но — не судьба оказалась.

— Макс, ты вот на это глянь! — отвлёк меня Володя, — Млять, это просто звиздец какой-то! — и показывает мне на дыру в фирее легионера, проломленную чем-то тяжёлым, — Ты думаешь, это булыжником? Хрен там! Я сам охренел, но боец клянётся, что кулаком!

— Богами клянусь, досточтимый, так оно и было! — заверил солдат, — Дикарь был на полбашки меня выше ростом и вот настолько шире в плечах, — он оттопырил от ладони большой палец, насколько смог, — Валялся окровавленный, я думал, труп, а он как вскочит с каменюкой! Ну, от каменюки-то я увернулся, так он мне сразу же кулаком в щит, да так, что я на спину грохнулся и меч выронил. Хвала богам, пистолет перезаряжен был, иначе не говорил бы я сейчас с тобой. Так ещё и мечом добивать его пришлось, когда подобрал.

— Охренеть! — заценил я, — Млять, каких людей убивать на хрен приходится! Ты всё правильно сделал, не переживай, к тебе претензий никаких. Не ты его, так он тебя, это война, и ты молодец, что оказался ловчее. Но такие люди — вот как этот твой дикарь и вот как эта баба — стали бы хорошим пополнением для нашего народа, если бы остались живы. И поэтому — очень жаль, что таких приходится убивать.

— Это — да, досточтимый, — заценил и легионер, — Девку такой породы я взял бы в жёны с удовольствием. Плевать, что дикарка, наши бабы научили бы по хозяйству, а зато каких сыновей бы мне родила! А мы тут — а, чего уж там! — он хлопнул ладонью по бедру от досады, — Что сделано, то сделано, да ещё и не доделано до конца.

— То-то и оно, — хмыкнул я, — И скольких ещё таких убьём, пока доделаем?

— Жаль, Юлька и моя не слышат! — прикололся спецназер, — Евгеникой этой тебя попрекают, народное недовольство предсказывают, а вот бойца бы хоть этого послушали! Заметь, ты ему ни хрена не разжёвывал, но этот простой и неучёный крестьянский парень и сам сходу всё сообразил. Вот он, глас народа! — и мы с ним рассмеялись.

Пленных гуанчей обоего пола числом около семи десятков после обработки их ран отправили под конвоем в строящийся на месте будущего города военный лагерь, а из него подошли пять команд кинологов с собаками. Теперь мы могли преследовать дикарей и в лесу, не опасаясь серьёзных потерь в их засадах. В принципе их вождь мог вести своих и всё это время чем дальше, тем лучше, но с учётом мирняка и раненых — маловероятно. В пещере какой-нибудь неподалёку заныкались наверняка. Ну не было собак у торговавших с ними наших купцов, и на наличие их у нас они не рассчитывали. А зря, очень зря!

Так оно примерно и вышло. Цепи стрелков с одной командой кинологов ниже по склону ни на кого не наткнулись, но они и двигались там просто на всякий пожарный. Кто же атакует и обстреливает снизу вверх? Втрое сильнее нижнего и с тремя командами кинологов было наше охранение выше по склону. Там-то и ожидали нашу колонну одна за другой три засады. Но собаки учуяли их загодя, а у дротиков против винтовок и роговых луков какие шансы? Конечно, заросли играли свою роль, и солдатам приходилось вести стрельбу наугад, но при нашем перевесе в численности это компенсировалось плотностью огня. Неся потери в каждой засаде с недосягаемого для их дротиков расстояния, дикарям только и оставалось, что отходить, кто ещё был в состоянии.

Гуанчи постарались замести следы в том месте, где их толпа свернула с тропы к пещере. Но собаку этим разве нагребёшь? Вскоре обнаружился и замаскированный наспех ветками вход в их убежище, явно расширенный в своё время для удобства использования.

— Я так и знал, — хмыкнул Володя, заглянув внутрь, — Без света и не зная ухабов нормально хрен пройдёшь, да и идти можно только по одному гуськом. Ага, дураков типа нашли! Ну прямо как малые дети, млять!

Настоящая пещера редко когда имеет только один вход. Обычно их два, бывает и больше. Придав трём командам кинологов по центурии солдат, я разослал их на розыск других входов, сколько бы их ни оказалось. Вскоре обнаружились ещё два, один не хуже найденного первым, а последний — узкий лаз, через который крупный человек проберётся разве только ползком. И каменюки над ним расположены удачно — до хрена взрывчатки не потребуют. Выдолбив нишу, заложив в неё заряд и рванув его, наши сапёры завалили эту лазейку до полной непроходимости. Изнутри хрен расчистишь, только снаружи, и это работёнка уж всяко не для одного человека, пускай им будет и самый дюжий из гуанчей. С другим, который был пошире этого, такой номер не прокатил, но рядом с ним хватало увесистых валунов, а у нас хватало людей, чтобы завалить его врукопашную настолько же надёжно. Больше лазеек кроме самого первого входа кинологи не обнаружили, хоть я и задал им значительно увеличенный на всякий пожарный радиус поиска. От сюрпризов мы себя таким манером обезопасили. К нашему возвращению бойцы Волния уже натащили пару хороших куч сухого валежника и продолжали подносить ещё, а сам мой наследник с одним из его цкнтурионов руководили правильной раскладкой больших костров у самого входа в пещеру. Дело близилось к развязке, и я велел привести самого ходячего пленного дикаря из захваченных на местах их засад.

— Ты слыхал грохот там и там? — я указал ему пальцем в направлении заваленных нами выходов из пещеры, — Выход оттуда остался только один, вот этот, и теперь все твои соплеменники в ловушке, — я подождал, пока переводчик переведёт ему и продолжил, — Ты догадываешься, для чего раскладываются эти костры? Если твой вождь надеется, что мои люди пойдут туда гуськом, падая и ломая ноги, а вы будете убивать их там по одному, то он наивен, как малое дитя. Мы не рискуем нашими людьми без нужды. Воды у вас внизу, конечно, вдоволь, а без еды человек может прожить долго, если он здоров, — эти последние слова я выделил голосом, дабы гуанч въехал в намёк на их раненых, которым это точно не светит, — Но у меня нет времени ждать, когда голод вынудит вас сдаться. Солнце близится к полудню, и мои люди скоро проголодаются сами, а их я морить голодом не собираюсь. Ты, конечно, знаешь, где там засел твой вождь.

— Он говорит, досточтимый, что ты можешь сжечь его на медленном огне, но он свой народ не предаст, — перевёл мне переводчик гордый и пафосный ответ дикаря

— За то, что ты герой и готов вынести не только смерть, но и мучительные пытки за свой народ, я тебя только хвалю, и в том, что этого слишком мало для победы над нами, твоей вины нет. А вот твоя глупость достойна порицания. Ты так и не понял, для чего эти костры? — пока переводчик переводил пленнику, я взял из большой корзины кусочек серы и протянул ему, — На, возьми. Ты знаешь, что это такое? Этого можно немало наскрести и в жерлах ваших огнедышащих гор, когда они спокойны. Но когда эта штука горит, из неё выделяется ядовитый газ, и всякий, кто надышится им — умирает достаточно быстро. Мне стоит только приказать зажечь эти костры и бросить в них содержимое этих корзин, и все твои соплеменники там погибнут, не убив и даже не ранив ни единого из моих. Иди туда, к своим. Расскажи своему вождю всё, что ты видел сам, и всё, что услыхал сейчас от меня. Я не предлагаю предать свой народ ни тебе, ни ему. Я предлагаю вам обоим спасти то, что от него ещё осталось. Выбор между жизнью или гибелью вашего народа — за вами.

Половину всех подразделений, задействованных в этом заключительном этапе нашей десантной операции, я отослал в лагерь обедать, а для оставшихся здесь затребовал оттуда полевые кухни. Как раз началась раздача не задействованным в охранении бойцам жратвы, когда у выхода из пещеры показался гуанч и продемонстрировал нам безоружные руки. По моему приглашающему жесту он вышел наружу, а вслед за ним вышли ещё двое, тоже сперва показавшие пустые руки. Один из них оказался тем самым раненым пленным, которого я отправил к ним со своим ультиматумом, второй одетым в хорошо выделанные козьи шкуры стариком — видимо, кто-то из авторитетных в племени старейшин. Но с нами заговорил не он, а вышедший первым мужик средних лет, тоже одетый франтовато — ага, в начале дня, пока его не ободрало, не замарало и не подранило в боевых действиях.

— Этот человек — Гуимар, вождь этого селения, — перевёл переводчик, — Как тебя ему представить, досточтимый?

— Да, в нашем общественном устройстве им не разобраться. Хорошо, пусть для них будет так — Максим, военный вождь высадившегося на этом берегу войска. Спроси, понял ли он, что ждёт всех его людей в пещере, если они не выйдут и не сдадутся?

Гуанчи о чём-то заспорили между собой. Старик чиркнул ладонью по горлу, на оружие наше указывая, которое у охранения наизготовку на всякий пожарный, сам вождь хмурится, наш бывший пленник указывает то на заготовленные костры и серу в корзинах, то на своё перевязанное нашими санитарами раненое плечо. Явно дискутируют, пощадим ли мы сдавшихся, но никак к общему знаменателю не придут. Наконец вождь заговорил.

— Гуимар говорит, что не знает, можно ли верить тебе, досточтимый, — перевёл переводчик, — Что помешает тебе убить людей, если они выйдут? А если ты даже кому-то и оставишь жизнь, то не будет ли она хуже смерти?

— Как ты можешь верить моему слову, Гуимар? Для тебя я враг и захватчик, да ещё и незнакомый, и ты не знаешь наших обычаев. Откуда тебе знать, карают ли нас наши боги за обман чужаков или считают это добрым делом? Считай, что если захочу обмануть, то обману, и верить ты можешь не слову, а только делу, которое видишь сам. Но если бы я хотел убить вас всех, разве говорил бы сейчас с тобой? — я указал ему на костры и серу.

— Он просит ответить ему, что тебе и твоим людям нужно на их земле.

— Сама земля. Каменистая, но очень плодородная и достойно вознаградит наших людей за вложенный в неё труд.

Снова гуанчи заговорили о чём-то меж собой То один из них на меня зыркнет озадаченно, то другой. Ещё бы! Только что сам же сказал, что нагребать могу как нехрен делать, если захочу. И тут же не цепляюсь ни хрена ни за обиду союзных нам соседей, ни за нашу дружескую защиту обиженных, а называю самоочевидную причину, так что едва ли вру. Явно и это просекли, как и то, что у них один хрен нет выбора.

— Гуимар просит сказать, что будет с его народом, — перевёл переводчик.

— Нам нужна не вся ваша земля. Мы займём землю здесь, но часть оставим вам вон там, — я указал в сторону юга, — Я ещё не знаю, сколько именно. Это будет решать наш главный вождь, когда заключит мир с главным вашим, — я указал на юго-запад, откуда уже доносились отдалённые раскаты орудийной пальбы, — Сегодня он вряд ли додавит вашего, но завтра — наверняка. На той земле, которую он вам оставит, вы как захотите сами, так и будете жить. Но легко, конечно, не будет. Скорее всего, вам будет её мало. Подумайте, и если кто-то из ваших захочет влиться в наш народ, их примут с семьями в какую-нибудь из наших общин. Но им придётся жить так, как живут наши. Мы ведём хозяйство иначе, и та земля, которая ваших кормит сотню, наших прокормит несколько сотен. Но доказать это делом мы сможем вам ещё нескоро. Очень хорошая земля, но и очень каменистая, и труда в неё придётся вложить немало, чтобы она показала всё, на что способна. Быстрее будет свозить кого-нибудь из вас к нам в нашу страну, где у нас всё уже налажено. Увидят сами, как там у нас, тогда поймут, как будет со временем и здесь. Когда вернутся обратно к вам, расскажут вам сами, что увидели и поняли. Часть переселится к нам, и оставшимся, кто захочет жить по-старому, будет полегче. Кроме того, у вас много невест осталось без женихов, а у нас много неженатых парней. Не сейчас, конечно, пока ещё свежа память об убитых и вражде, но со временем можно будет и таким путём уменьшить ваши заботы.

Переводчик ему переводит, медики тем временем рану ему обрабатывают, а она у него хоть и лёгкая, но один ведь хрен приятного мало. Не взвыл, но крякнул, когда ему её спиртом дезинфицировали. Выслушал перевод, о чём-то со своими поговорил, и снова у него вопросы, что в его весьма незавидном положении вполне естественно.

— Он спрашивает, досточтимый, ожидает ли сдавшихся в плен рабство у нас.

— Из вас плохие рабы. Сначала дерётесь так, что не возьмёшь вас, пока совсем не изранишь в схватке. Потом лечи вас от ваших ран, и какая от вас при этом работа? Потом ещё и смотри за вами в оба, чтобы не сбежали. А вы ведь и наши болезни ещё очень плохо переносите. От такой, которую наш человек перенесёт на ногах и будет ещё работать, ваш сляжет, и опять его лечи, и не всякого ещё вылечишь. Так-то вы крепкие, и силой боги вас уж точно не обделили, но к нашим болячкам ваше здоровье слабовато. А потом вы же ещё и решите, что лучше смерть, чем рабство и начнёте кто на охранника бросаться, чтобы тот убил, кто в море топиться, кто со скалы прыгнет и расшибётся насмерть. Всё ведь время за вами разве уследишь? Вы сами на нашем месте захотели бы иметь таких рабов? — наши-то лежмя легли от хохота, но и гуанчи тоже ухмыльнулись, выслушав перевод.

Снова они о чём-то меж собой заговорили. Тут как раз и до нас очередь раздачи жратвы дошла. Найдя запасную посуду, предложили поесть с нами и им. От вина гуанчи отказались, попросив вместо него простой воды, но сдобренную мясом кашу и хлеб умяли с удовольствием. Опять что-то обсудили меж собой, и снова вождь заговорил.

— Гуимар говорит, что людей в пещере очень много. Мало здоровых мужчин, но много женщин с детьми и раненых, которых придётся нести. Быстро вывести всех наверх не получится. Он сейчас пошлёт своих спутников в пещеру с приказом выходить всем, но просит потерпеть — это затянется надолго.

— Хорошо, пусть тогда выносят в первую очередь тяжелораненых. Наши лекари окажут им помощь, пока будут выходить остальные. До вечера управятся? После этого я прикажу зажечь костры и бросить в них серу, и если кто-то останется там, то там и умрёт.

— Он говорит, что понял и прикажет вывести всех. Но что с ними будет дальше? Он не властен заключить с нами мир без их главного вождя.

— Не о том ты беспокоишься, Гуимар, — хмыкнул я, — Вы — наши пленники, и для вас эта война уже закончилась. У меня уже две сотни ваших раненых в плену, и с вами не обойдутся хуже, чем с ними. Главные трудности вас ожидают после заключения мира. У вас останется мало земли, особенно возделанной и дающей урожаи. От ваших стад у вас тоже мало что останется. И наше войско мы ведь не можем оставить совсем без добычи, и ваших западных соседей нужно ведь тоже чем-то удоволить за то, что они получат не так много вашей земли, как хотели. Мы будем кормить тех, кто будет помогать нашим людям в строительных работах. Если вы дадите людей в помощь нашим рыбакам, они поделятся с вами уловом. Много ли вы наловите рыбы сами с берега или с ваших плотов? Её больше всего дальше в море, и наши рыбаки умеют ловить её. Помогая им, и ваши тоже получат гораздо больше рыбы, чем добыли бы сами вашими способами.

— Он говорит, очень мало здоровых мужчин, а молодые бабы и девки — как бы с ними не случилось чего нехорошего среди такого количества наших.

— Да, такой риск есть, — признал я самоочевидное, — Пленниками в нашем лагере вы будете все вместе и под охраной, вы увидите сами по тем двум сотням ваших, которые уже там. В эти дни вряд ли что-то случится. Здесь, по крайней мере. Как будет там с теми, не знаю, — я указал на юго-запад, — А пока будут решаться вопросы с вашим переселением на оставленные твоему народу земли, успеют прибыть и такие женщины, работа которых ублажать наших солдат и матросов. У нас есть такие специально для того, чтобы наши не безобразничали. Что-то с кем-то, конечно, будет случаться, но по каждому случаю будем разбираться и наказывать безобразников. А чтобы таких случаев было меньше, ты баб не по одной будешь посылать и не по две, а группами. Судя по тем, которые уже доставлены в наш лагерь, у вас есть способные постоять за себя. Хотя бы по одной такой на группу, а ещё лучше по две или три, у вас наберётся?

Млять, проблем впереди ещё выше крыши. Проводники ещё ихние понадобятся для обхода всех подлежащих аннексии земель на севере и западе. Наверняка ещё селения там есть, вряд ли с большим числом бойцов, часть которых воюет на юго-западе, но один хрен не жаждущих безоговорочно капитулировать и переселиться в резервацию. А надо и их к общему знаменателю приводить, и не хотелось бы так же, как этих. И так уже жертв до хрена, а на юго-западе наверняка ещё больше, и куда их множить ещё? На севере и на западе надо на границы с теми племенами выходить, имеющими и свои территориальные претензии наверняка, дабы забыли о них раз и навсегда. Кто не участвовал в деле — теперь на чужой каравай рот не разевай. Теперь всё это — наше. К нам какие-то претензии есть? А если хорошо подумать и все возможные последствия учесть? То-то же! Но зевать нельзя.

И разве на одних только Канарах? Что Канары? Хоть и не вышло так, как загодя планировали, и пришлось обходиться без готовящейся на Горгадах пятой колонны, ну так обошлись же. Но пока тут порядок наводим, на Азорах и в метрополии вопросы копятся, и кому их там решать окромя нас? Волний здесь остаётся на своей когорте и оккупационном администрировании, и за тутошние дела я спокоен. Но это ведь значит что? Раздваиваться и он не умеет, и там у меня его под рукой не окажется. А надо ведь и рутину разруливать, и прогресс дальше двигать, и Керна ведь на очереди. Хоть и не ближайший год, но раз уж метим и в мировую закулису, надо и тамошние события в нужную нам сторону прогибать. Млять, проблем хренова туча, но дорогу, как говорится, осилит идущий…