Татьяна Степанова

Мойры сплели свои нити

Редактор серии А. Антонова

Дизайн обложки Е. Петровой

Издание осуществлено при содействии «Литературного агентства Ольги Рубис»

© Степанова Т. Ю., 2023

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023

* * *

Татьяна Степанова – подполковник полиции, потомственный следователь с престижным юридическим образованием, поэтому в ее книгах следствие ведут профессионалы.

Из-под пера автора вышло 50 романов, проданных суммарным тиражом более 8 миллионов экземпляров.

Права на издание детективов Татьяны Степановой проданы в Германию и Польшу.

По книгам «Готическая коллекция» и «Темный инстинкт» сняты телевизионные фильмы.

Главную роль в последнем исполнила Любовь Казарновская. Романы писательницы позволяют читателю побывать в литературной «комнате страха».

Таинственные убийства, почти осязаемая атмосфера преступления, томительное и тревожное ожидание чего-то неведомого, пугающего…

Глава 1

Зевс-громовержец

Он возник на ночной дороге подобно фантому.

Под дождем в сполохах молний он медленно ковылял по пустынному проселочному шоссе. Протягивал вперед руки, словно умоляя их остановиться.

Гектор Борщов резко дал по тормозам. Призрачная фигура застыла в нелепой позе с воздетой вверх правой рукой в трех метрах от капота его внедорожника.

Никто не знает, как бы развивалась вся эта совершенно невероятная история, если бы на темной подмосковной дороге Гектор и Катя Петровская, заговорившись, не пропустили поворот на федеральную трассу и не очутились на безлюдном глухом проселке в полях, когда в небе бушевала поистине тропическая августовская гроза.

Молнии сверкали ежесекундно. Удары грома сотрясали облака и землю. Дождь лил стеной. Неудивительно, что в такую непогоду даже навигатор не особо помогал и они просто заблудились.

И вдруг на дороге в свете фар и сполохах молний появился человек.

– Ты больной?! Под колеса бросаешься? Жить надоело? – крикнул ему Гектор Борщов, выскакивая из внедорожника.

Катя замешкалась, возилась с молнией дождевика, который ей привез Гектор.

Когда она вслед за ним подошла к незнакомцу, застывшему, словно в ступоре, на дороге с поднятой вверх рукой, она внезапно ощутила тревогу.

Что-то здесь не так…

Нехорошо…

Скверно…

И этот незнакомец…

Хотя она, кажется, видела его уже и… совсем недавно…

Но то, как он выглядит сейчас, – уму непостижимо!

– Эй, что с вами? Вы в порядке? – Полковник Гектор Борщов сам выглядел озадаченным, а уж он повидал на своем веку немало всякого странного. – Ты откуда здесь взялся?

– Зонт… я поставил его на крышу, зацепив за дверь. Дворники не справлялись. Я вышел их поправить. – Незнакомец смотрел мимо них в темноту, словно и не замечал, что они стоят рядом. Взгляд пустой, бессмысленный. – Вспышка… Я ослеп…

– Какая вспышка? – Гектор заглядывал ему в лицо. – О чем вы говорите?

– Она привязана к пластиковому креслу веревкой!!! – громко хрипло выпалил незнакомец. – Она на террасе дома. Не того, что строится. А старого, деревянного. Я вижу ее… Столько крови… на полу целая лужа… И на стене – брызги… Кровь… кровь…

Пауза.

Катя сразу растеряла все слова и вопросы.

Голос незнакомца, когда он произносил это, внезапно резко изменился – остался все таким же сиплым, однако превратился в срывающийся тонкий фальцет.

Нечеловеческий какой-то голос. Птичий.

Или почти детский.

А на вид парню под тридцать или немногим меньше.

И мороз бежит по коже, лишь представишь, что ребенок способен кричать вот так.

– Половина ее лица почти отрублена. Топор вонзился со всего размаху. Зубы… она оскалила зубы… У нее горлом хлещет кровь. С топором в голове она рванулась и поднялась вместе со стулом, задела стену… Часы с кукушкой… Старые… Они свалились на пол. Желтые обои в цветочек… Фонтан крови… Она даже не могла закричать. Топор отрубил ей язык… Вспышка…

Незнакомец внезапно выпрямился, вытягиваясь в струну, и с воздетой рукой вертикально, как статуя, начал падать в сторону Кати.

Она бы не удержала его – он грохнулся бы на мокрый асфальт.

Гектор подхватил его под мышки.

– Огонь, – прошептал незнакомец. – В их доме начался пожар.

Синие сполохи – взвыв сиреной, возле «Гелендвагена» Гектора остановилась полицейская машина Кашинского УВД.

Катя даже не заметила, как она подъехала, – до того ее потрясли слова незнакомца.

– Что у вас? ДТП? – из машины высунулся патрульный.

– Не авария. Мы сами пока никак не поймем! Человек на дороге. И ведет себя неадекватно. – Катя наконец-то подобрала слово – неадекватный…

Именно так в тот момент она и могла его описать.

– Пьяный или нарик? – патрульные приблизились к Гектору Борщову, удерживавшему на весу незнакомца.

Тот не потерял сознание. Не отключился. Он просто словно утратил способность стоять на ногах. Взгляд его был все тот же – пустой и бессмысленный, при этом одновременно устремленный куда-то вглубь, в себя.

– Алкоголем от него не пахнет, насчет наркоты не знаю. – Гектор как мешок встряхнул незнакомца, стараясь поставить его на ноги, – тщетно.

– А почему он так выглядит? – спросил один из патрульных.

На незнакомце были черные брюки и белая рубашка. Галстук-бабочка. Рубашка промокла насквозь и вся пестрела темными пятнами.

Грязь… нет, копоть. Сажа.

И волосы… Его темные кудрявые мокрые от дождя волосы тоже пахли гарью.

Не дым, но гарь…

Запах большого пожара?

Катя огляделась по сторонам – тьма. Она надвинулась на них со всех сторон. Но в ночи нигде не видно зарева.

– Вы из пресс-службы главка ведь, да? – патрульные узнали Катю. – А это кто с вами?

– Полковник Борщов, – Гектор представился сам.

– А шизик, он ваш знакомый?

– Да нет же, нет! – заверила патрульных Катя. – Мы его увидели сейчас на дороге. Он шел оттуда. – Она указала направление. – И он… Слушайте, да это же тромбонист!

– Кто? Какой тромбонист? – Гектор воззрился на Катю удивленно.

– На сегодняшних похоронах и поминках начальника здешнего УВД полковника Варданяна играл джазовый оркестр – весь вечер в ресторане загородного комплекса. – Катя внимательно всматривалась в лицо незнакомца. – Я его узнала. Он тромбонист джазового оркестра. Гек, он менял тромбоны во время игры – то один брал, то другой. Я еще обратила внимание – его инструменты звучали по-разному, то ниже регистр, то выше, траурные мелодии, причем армянские. И он в ресторане тоже неловко двигался. Он хромал.

– Лужа крови на полу, море крови, – отрешенно, однако очень внятно, четко повторил тромбонист. – Топор разрубил ей лицо. Разрубил ее мозг.

– Он твердит о каком-то убийстве, – объявил Гектор насторожившимся полицейским. – Так, коллеги, сажайте его в свою машину. Может, придется вызвать сюда на место еще кого-то, смотря по обстоятельствам, невзирая на ваши местные печали, похороны и поминки. Мы сейчас с коллегой проедем вперед по дороге – в том направлении, откуда он шел. Глянем, что и как.

Гектор передал тромбониста озадаченным патрульным. Те стали усаживать его на заднее сиденье полицейской машины. Но давалось это с трудом – словно куклу деревянную они заталкивали. У тромбониста не гнулось тело.

Левая брючина его задралась, и Катя и Гектор увидели, что у него вместо ноги – современный стальной протез, на который надет щегольской концертный ботинок.

– Он безногий, инвалид, – Гектор нахмурился. – Катя, мы проедем, посмотрим сами, что впереди на дороге. Мы сейчас вернемся, – бросил он патрульным.

– Может, нарику «Скорую» вызвать? – спросил один из них.

И в этот момент тромбониста бурно стошнило прямо на мокрый асфальт.

– Точно обколотый! Или «колес» наглотался. Ну, урод, если салон нам уделаешь, пеняй на себя! – заорал в гневе патрульный. Милосердие его как ветром сдуло.

Катя и Гектор вернулись в машину. И на малой скорости поехали вперед.

Катя обратила внимание, что за все время, пока они находились на дороге, по глухому проселку, кроме них и патрульных, больше никто не проехал. Ни одной машины. Ни легковушек, ни большегрузов.

Никого.

– Гек, что это такое? – спросила Катя.

– Спокойствие, только спокойствие. – Гектор вглядывался в темноту. – А вон и тачка.

На перекрестке стояла машина с распахнутыми дверями – задней и передней со стороны водителя. Катя и Гектор вышли из внедорожника и направились к ней. Грозовой ливень сменился редким дождем, капли дробились в лужах воды, заполнившей дорожные ямы и выбоины.

Перекресток оказался пересечением проселка и бетонки. Она направо уводила в темноту – Катя с трудом различила очертания какого-то строения за забором на фоне леса. Влево бетонка вилась в поле в направлении рощи. Сквозь деревья мелькали редкие электрические огни.

Дальше по проселку виднелся освещенный съезд к автозаправке, стоявшей вдалеке от дороги. До нее, правда, было весьма прилично.

У брошенной машины с открытыми дверями не горели фары. Катя, подойдя, различила в воздухе сильный стойкий запах гари и нагретого металла. Капюшон черного дождевика, привезенного заботливым Гектором, то и дело сползал ей на лицо, закрывая обзор. Она выглядывала из-под него и путалась в длинном дождевике, словно гном. Гектор откинул капюшон своего черного дождевика и осмотрел машину, салон.

– «Рено Логан» с ручным управлением, старая модель, – констатировал он. – Инвалидка. А это что еще здесь?

На распахнутой двери со стороны водителя находился некий предмет – Катя сначала даже не поняла, что перед ними. Антенна? Но то был большой зонт, напрочь лишенный ткани купола – ее обгорелые клочья свисали вниз с голых обугленных спиц. От зонта несло горячим металлом. Навершие было полностью расплавлено. Пластиковая ручка сгорела и тоже оплавилась. Зонт упирался спицами, которые почернели от копоти, в дверь и крышу машины.

– Передняя шина со стороны водителя спущена и обуглена. – Гектор наклонился над колесом. – И диск оплавился.

Он обошел «Рено». Катя держалась за ним. На заднем сиденье – два музыкальных футляра. И клетчатый плед.

– Тромбоны, его музыкальные инструменты, – сказала Катя и…

Споткнулась обо что-то.

Ноги ее запутались в чем-то мягком, мокром.

На асфальте валялся пиджак от концертного смокинга. Катя наклонилась и подняла его. Положила на капот.

– Тромбонист в нем выступал. Они все облачились в черное. Траур же. Весь их джазовый оркестр, – пояснила она.

– Странно приглашать джаз на похороны начальника полиции, – заметил полковник Гектор Борщов. – На таких мероприятиях больше востребованы духовые и литавры, нет?

– Маэстро – вроде знакомый покойного. Его земляк, армянин. Так мне пояснил мой шеф пресс-службы, я тоже джазу на похоронах удивилась. Но это, видимо, дань памяти покойному.

– Диаспора, они друг за друга горой. – Гектор полез в бардачок, вытащил пачку документов. – Бумаги водителя на месте.

Он быстро просмотрел их.

– Зарецкий Евгений Георгиевич. Наш тромбонист?

– Гек, что здесь стряслось? А?

Гектор убрал в карман дождевика документы.

– Есть одно предположение, но давайте, Катенька, сначала посетим автозаправку.

– Машина же до нее не доехала, – заметила Катя.

– Там может быть камера. Вдруг нам повезет? – Гектор взял Катю за руку и повел ее к внедорожнику.

На автозаправке они очутились уже через пять минут.

– На дороге ЧП. Есть пострадавший. Камеры у вас имеются? В рабочем состоянии? – спросил Гектор вышедшего на их сигнал-гудок рабочего.

На автозаправке в поздний час находились всего двое из персонала – заправщик и оператор – он же кассир, он же охранник. Гектор повторил оператору свои вопросы. Катя всегда поражалась его манере моментально подчинять себе всех и все, брать ситуацию под контроль. Вот и здесь, на заправке. Ей даже не пришлось возвещать – полиция! Хотя Гектор Борщов никогда ни к какой полиции не принадлежал. Но общались работники заправки именно с ним и отвечали ему, словно сразу уразумев: этому человеку лучше подчиниться.

– У нас только одна камера в рабочем состоянии осталась. – Оператор покорно, не требуя у Гектора никаких удостоверений и корочек, впустил их в служебное помещение: на столе монитор. – А что случилось-то?

– ЧП почти рядом с вами на проселке. Вы ничего такого не слышали? Подозрительного? – деловито спросил Гектор.

– Гроза с вечера бушевала. У нас в громоотвод как шарахнуло! Я думал, крышу снесет. И потом сверкало и громыхало прямо над нами, очень близко. – Оператор переключил монитор на камеру внешнего обзора. – У нас только кусок дороги прилегающий просматривается. А какой временной промежуток вас интересует?

– Весь, как гроза началась и дождь полил, – ответил Гектор Борщов.

Он расстегнул молнию дождевика и по привычке сунул руки в карманы брюк своего черного строгого костюма.

Катя отметила, что он не сменил свой черный костюм с прошлой ночи, которая ее сильно встревожила. Так и приехал за ней в дальний подмосковный Кашин, чтобы лично забрать ее и отвезти домой с поминок полковника Варданяна.

Они стояли у монитора и просматривали запись с камеры. Ничего. Серый экран. Таймер отсчитывал минуты. Пустая дорога. Ливень. Видимость очень плохая.

– Ни одной машины, Гек, – заметила Катя.

– Не торный у вас тракт, – бросил Гектор оператору.

– Потому что раскопали все впереди, у Разлогов, – ответил тот со вздохом. – Агрохолдинг теплицы новые вознамерился строить, тянут они туда с начала лета газопровод и силовые кабели. Через полтора километра все перекопали. Местные знают, и дачники в курсе, поэтому сюда уже месяц никто не сворачивает. Весь бизнес нам порушили. До осени будут рыть. А приезжих, кто впервые здесь, мало. И потом, на повороте на федеральную трассу ГИБДД дорожный знак поставила – объезд.

– А мы, Катя, знак пропустили, – сказал Гектор. – И тромбонист Зарецкий несведущ в здешних местах, кажется, тоже.

На экране монитора не происходило ничего – все та же серая картинка. Катя подумала: нет, они ничего не узнают путного на автозаправке.

Как вдруг…

Гектор что-то заметил, а она, растяпа, как всегда, нет – он потянулся сам к компьютеру и, не спрашивая разрешения, быстро, профессионально переключился на дальний обзор, одновременно укрупняя кадры.

Все размыто, нечетко. Ливень.

Катя увидела на экране монитора машину – светлую, ту самую. «Рено». Она въехала в кадр и остановилась.

Гектор еще больше укрупнил кадр. Видимость ухудшилась, картинку размыло, однако можно было различить, как…

Из машины со стороны водителя вышел человек. Он неловко тянул что-то за собой.

Зонт. Он пытался раскрыть большой черный зонт под проливным дождем в сполохах молний. Раскрыл и… засуетился. Сунулся было к лобовому стеклу, к дворникам…

Зонт… Я пытался поправить дворники…

Катя вспомнила слова тромбониста.

С зонтом в руках ему было это делать сложно, и он водрузил его наверх, уперев в дверь и в крышу машины. Нагнулся, начал поправлять дворник.

Вспышка.

То была молния!

Человек в кадре замер, затем, хромая, торопясь изо всех сил, обошел капот и начал поправлять второй дворник. Повернулся и распахнул заднюю дверь «Рено» – возможно, хотел что-то достать – куртку или плащ…

И в этот момент серый кадр разорвал яркий ослепительный сполох. Зигзаг! Вспыхнуло над самой машиной, над укрепленным на двери зонтом, который сыграл роль…

– Черт, молния ударила прямо в зонт, он стал проводником! – воскликнул Гектор. – Я так и думал, но…

На экране шли помехи. Уже нельзя было ничего различить.

А потом экран погас и таймер отключился, запись оборвалась.

– Зонт сгорел и расплавился, колесо обуглилось, мотор вырубился, тоже, возможно, сгорел. Как только бензобак не взорвался. – Гектор покачал головой. – Ну и ну! Случай на грани фантастики. А тромбонист, куда он делся после попадания молнии в машину?

Он стал сам перематывать запись с камеры вперед – ничего, никаких изображений. Затем снова возникла серая картинка, пошли помехи.

– Зарецкий при ударе молнии находился с другой стороны от зонта, да? – уточнила Катя.

Она все еще с трудом верила в то, что могло произойти. Однако снова вспомнила тромбониста – запах гари от него, пятна копоти на концертной рубашке.

– Здесь временной пробел в час двадцать, – сказал Гектор, сверяясь с таймером. – А еще примерно через четверть часа он возник перед нами на шоссе. Где он был все это время? Что он делал? И что он видел?

– Разве человек, переживший удар молнии, может что-то делать или видеть? – усомнилась Катя.

– Непосредственно в него молния не попала. Речь может идти о контузии. Или о посттравматическом шоке, судя по его состоянию. Но передвигался он сам – мы с вами свидетели. – Гектор обернулся к притихшему оператору автозаправки, который вообще не понимал, что происходит. – Так, запись эту скопируйте прямо сейчас, при мне. Может понадобиться для будущего расследования. Давайте, давайте, шевелитесь, флешка есть чистая? Нет? Нате, скопируйте на мою, – он протянул оператору флешку, которую достал из кармана черного пиджака. – Быстро, быстро, без лишних разговоров. Не пререкаться.

– При расследовании чего, Гек? – тихонько спросила Катя.

– Тромбонист… что-то видел, – так же тихо в тон ей ответил Гектор.

Он забрал флешку с записью, покровительственно поблагодарил работников «за содействие», и они вернулись к внедорожнику, выехали с автозаправки и направились к брошенной машине.

На перекрестке возле нее уже стояли два полицейских авто – патрульная и «УАЗ» подполковника Александра Веригина, временно исполнявшего обязанности начальника Кашинского УВД после столь неожиданной для всех гибели в ДТП прежнего начальника полиции.

Веригина, одетого по гражданке, в темный костюм, Катя видела на поминках в шатрах, установленных на территории загородного комплекса. Когда все приехавшие на похороны начали вечером разъезжаться, он отправился сопровождать до границ Кашина высокое министерское начальство. И вот, видимо, его вернули с полдороги подчиненные.

Глава 2

Гарпии

– Александр Павлович, фамилия водителя машины Зарецкий, он музыкант – тромбонист из джаза, что играл сегодня на поминках. Мы считаем, что в его зонт попала молния. – Катя сама обратилась к подполковнику Веригину, быстро рассказала, что они узнали и увидели на дорожной камере автозаправки.

– Он постоянно бубнил о каком-то убийстве, когда мои сотрудники вызвали меня. Я сначала, как и они, решил, что он наркоман и все выдумывает. Однако он заладил свое, завелся как механический апельсин – «она привязана к креслу, топор отрубил ей пол-лица, вонзился в мозг». Необходимо, конечно, проверить такое. – Веригин глянул на высокого Гектора Борщова, тот молча протянул ему документы, взятые из бардачка.

– А вы кто, собственно? – поинтересовался Веригин.

– Полковник Гектор Борщов.

– Слышал о вас. Как вы в Староказарменске разруливали непростую ситуацию. Кто не знает полковника Гектора Игоревича Борщова. – Веригин криво усмехнулся. – Быстро же сюда вас ветром попутным принесло. Когда такие фигуранты вырисовываются – вы моментально являетесь.

– Какие еще фигуранты? – спокойно спросил Гектор.

– Знаете, кто в той хате живет? – Веригин указал в сторону перекрестка, откуда бетонка уводила направо, в темноту, где скрывалось какое-то строение за забором. – Мамаша Кривошеева с сиделкой.

– Тележурналиста Кривошеева? – переспросил Гектор.

– Его самого. Полгода назад он купил здесь по дешевке дом. Сейчас много собственности на продажу выставлено. Он и подсуетился. В чудного джазиста с похорон шарахнула молния, но не убила. Вызвала этот его ступор – не ступор. Уж и не знаю, что это. Он вроде видел, как кого-то зарубили топором, причем сначала связали. А «Рено» его здесь брошен на перекрестке. Я парня лично осмотрел, когда на место приехал. На нем нет ни следов крови, ни ран, никаких внешних повреждений. Одежда вся мокрая и грязная. От перекрестка до дома Кривошеевых не более трехсот метров. Если музыкант после удара молнии куда-то отправился – что, в общем-то, невероятно, то только в этом направлении. И если что-то и видел, то у кривошеевских старух.

– Давайте сейчас вместе и проверим, – командирским тоном распорядился Гектор Борщов.

Патрульные остались возле «Рено» Зарецкого, подполковник Веригин сел за руль «УАЗа», Катя и Гектор в свой внедорожник, и через пять минут они затормозили возле сплошного высокого забора, в ворота которого упиралась бетонка.

Тележурналист Кривошеев, селебрити… В памяти Кати сразу явился образ – смесь истеричности, хамства, вседозволенности и бешеной озлобленности, почти граничащей с бесноватостью. Странно лишь, что мать столь обеспеченного, известного представителя массмедиа живет в кашинской глухомани, а не в его поместье на Рублевке.

За забором виднелись лишь крыша на фоне деревьев и верхняя часть застекленной террасы…

– Терраса, Гек, – шепнула Катя, когда они вышли. – Тромбонист твердил, что жертву привязали к креслу именно на террасе.

Тьма. Ни огонька.

Подполковник Веригин постучал в запертую калитку:

– Откройте! Полиция!

Нет ответа. Дом выглядел мертвым. Необитаемым.

– Эй! Есть кто живой? – крикнул громко Гектор и шарахнул кулаком в створ ворот.

– Убили старух, ограбили дом, – подполковник Веригин достал мобильный, позвонил патрульным. – Быстро сюда ко мне и вторую машину с маршрута вызывайте! Нам калитку сейчас болгаркой вскрывать придется.

Гектор смерил глазами забор, чуть отошел и… его фирменный удар ногой с разворота в створ ворот!

Стальной замок, запертый изнутри, треснул. Ворота со скрипом распахнулись.

На грохот во тьме раздался истошный поросячий визг.

В глубине дома на первом этаже зажегся свет. Тень пронеслась по темной террасе. Распахнулась входная дверь, и на ступеньках в свете тусклого садового фонаря появились две фигуры.

Тощая жилистая всклокоченная старуха в некогда дорогом атласном розовом халате, ныне грязном и засаленном. И толстая пожилая женщина крепкого сложения в спортивном костюме.

– Да что же это делается?! – заорала она. – Вы кто такие, чтобы ночью к нам домой вламываться?!

– Полиция… Мы думали… А у вас все в порядке? – Веригин лишь на секунду смутился и замешкался, затем решительно направился к дому. – Почему не открывали нам так долго?

– Да я на унитазе! Что я, с голым задом из уборной полиции открывать полечу? – выходила из себя тетка в костюме. То была сиделка.

Когда Катя вслед за Гектором приблизилась к крыльцу, она ощутила чудовищную вонь, что тяжелыми волнами наплывала со стороны обитательниц дома.

– Рядом с вашим домом ЧП. Мы решили, что к вам грабители забрались в дом, убийцы, – спасаясь от вони, Веригин тоже старался дышать ртом. – Так у вас… все хорошо?

– Нищие голодранцы! – заорала старуха Кривошеева, и ее фальцет снова сорвался на тот самый поросячий визг, что вспорол темноту.

– А почему у вас свет нигде не горит? В темноте ползаете?

– Так сынок сам лично нам все лампочки вывернул! В июне приехал и повыворачивал – мол, дни и так длинные, ночи короткие. Чего электричество зря жечь? Оставил нам лампочки на кухне, в уборной, да на террасе, где телевизор – ящик его. А верх сплошь темный у нас. Кому рассказать – такой сквалыга, жмот!

В этот момент старуха Кривошеева, никого не стесняясь, задрала полы своего грязного атласного халата, обнажая тощие ноги, и сунула руку в столь же грязные панталоны.

Она с торжествующим воплем выпростала руку наружу – кулак сжимал газовый баллончик!

Гектор с его мгновенной реакцией, схватив Катю в охапку, рванул в сторону. Веригин замешкался, и ему досталась порция «перцовки» в лицо. Он закашлял. Но больше всех пострадала сиделка.

Однако она не растерялась. Сгребла старуху Кривошееву за шиворот халата и силой поволокла ее в дом, кашляя, отплевываясь от «перцовки», изрыгая чудовищные проклятия.

Подполковник Веригин, тоже все продолжая кашлять, тер глаза, старался глубоко дышать после газового баллончика.

– Старые гарпии, – подвел итог Гектор Борщов, когда они покинули негостеприимный участок. – Но самое главное, что обе живы-здоровы. Если что-то и случилось нынешней ночью, то не здесь.

Глава 3

Тризна

– Честно говоря, тромбонист Зарецкий и видеть ничего у старых гарпий не мог, – заявил Гектор Кате, когда подполковник Веригин сел в свой «УАЗ» и был таков, а они вернулись во внедорожник. – Забор у старух высокий, с протезом он бы через него никогда не перебрался. Калитка и ворота заперты изнутри. Так что… не наше это с вами дело разбираться дальше во всей этой странной истории. А? Не наше? Или… – Он искоса, словно заговорщик, глянул на Катю – непередаваемое выражение Гектора-лицедея. – Все же рискнем – навестим тромбониста в больнице? Может, еще что выложит?

Подполковник Веригин еще до визита к гарпиям приказал патрульным доставить Зарецкого в местную больницу. Патрульные забрали и машину музыканта (она не завелась), на тросе ее поволокли на стоянку Кашинского УВД.

Катя глянула на Гектора и кивнула. Она адски устала, но… Что-то подсказывало ей: невероятный случай с ударом молнии на ночной дороге нельзя бросать сейчас. Надо, по крайней мере, узнать еще хоть какие-то подробности о парне, кричавшем про убийство, якобы случившееся на его глазах. Было убийство или его не было? Реальность или бред, вызванный шоком от удара молнии и контузии? Галлюцинация? Выдумка? Или же… правда?

Да, бесспорно, ей сейчас хватало собственных волнений – после прошлой ночи, когда Гектор встревожил ее до крайности. Но они так и не успели об этом – столь важном и насущном для них обоих – поговорить. А сейчас вдруг подоспела ночная катавасия, в которую они, сами того не желая, окунулись прямо с головой как в омут.

Катя чувствовала: обсуждать их собственные дела с Гектором сейчас не получится. Потому что он желает разобраться в ночном происшествии. Он так решил сам. Он не то чтобы заинтригован – он насторожен.

Неужели поверил чокнутому тромбонисту? Его безумным крикам, что какую-то женщину… на его глазах зверски убили?

Гектор по навигатору отыскал, как добраться до Кашинской больницы, и они свернули на дорогу, петлявшую в полях.

Пока ехали, Катя подробно рассказывала ему о том, чему стала свидетельницей, прибыв в Кашин вместе со всем коллективом пресс-службы и коллегами из главка на похороны местного начальника УВД полковника Карапета Варданяна.

Варданян в главке считался назначенцем министерства, где имел обширные связи. Пять лет назад он получил должность начальника Кашинского УВД, став «варягом», подвинув местных сотрудников, жаждавших продвижения по службе, и все годы был на хорошем счету.

Десять дней назад он возвращался из Москвы в Кашин, и на шоссе на светофоре в его «Лексус» въехала груженая фура, водитель которой заснул за рулем.

В УВД его трагическая гибель стала полной неожиданностью, а похороны все откладывались, потому что на них должно было прибыть в Кашин не только высокое министерское начальство, но и многочисленная родня и знакомые из Армении и стран СНГ.

В небогатом Кашине и места достойного не нашлось – ресторана или отеля, чтобы вместить всех и принять траурные мероприятия по полковнику полиции, которые просто поражали размахом, шиком и дороговизной.

В Кашине жили бедно, скудно и скромно – дальний подмосковный сельскохозяйственный район, где не удосужились даже построить железнодорожную станцию, где до горизонта тянулись бескрайние поля картофеля и кормовой свеклы, где местные жители работали в агрохолдингах, на трех молочных фермах, на птицефабрике и зубами держались за любую работу, потому что ездить куда-то из Кашина на рейсовых автобусах, не имея личного транспорта, было тяжело и долго.

Для поминок по начальнику УВД все же сняли местный загородный комплекс – старый обветшалый дом отдыха с баней и сауной. Ресторан всех не вмещал. И на территории комплекса установили гостевые шатры. Столы ломились от поминальных угощений – диаспора привезла много свежих вкусных продуктов с собой, потому что на Кашинском рынке и в городском супермаркете разносолов особых не водилось.

Хоронить Карапета Варданяна на местном городском кладбище родня тоже не собиралась – после затянувшегося многочасового прощания роскошный лакированный гроб с телом покойного на катафалке в сопровождении полицейских машин отправили на подмосковный аэродром, откуда грузовой самолет должен был доставить его в Ереван, чтобы полковника похоронили вместе с родителями.

Однако из-за грозы погода была нелетной, с аэродрома звонили, что вылет откладывается, и поминки начались с большим запозданием. Уже в сумерках.

В большом шатре приглашенный джаз играл траурные мелодии. Катя пыталась как можно подробнее рассказать Гектору – каким именно она видела тромбониста в нормальной ситуации, фактически на его работе.

Джазом руководил земляк Карапета Варданяна – армянский маэстро. А Зарецкий играл в оркестре сразу на двух тромбонах – ловко менял их, не нарушая ни ритма, ни стройности звука.

Затем к джазу присоединился дудук – национальный армянский инструмент. И его скорбная и древняя мелодия вплеталась в шум погребальной тризны, в разговоры – пересуды за столом, сопровождаемые августовским ночным ливнем, раскатами грома и сполохами молний.

Среди молний то и дело тускнели и гасли гирлянды лампочек в шатрах. Вскакивал из-за стола кто-то из гостей и на русском и армянском произносил проникновенный длинный тост, где полковник Варданян представал в самом лучшем свете – Брат! Джан! Друг! Истинный профессионал!

Музыкантов джаза под конец тоже усадили за стол – есть, пить, поминать. И Катя вспомнила, как тромбонист в концертном черном смокинге и галстуке-бабочке уложил свои блестящие тромбоны в футляры и захромал к столу. Она видела, что он положил себе полную тарелку эчмиадзинской долмы и со стаканом морса в руке оживленно разговаривал с маэстро – тот, видно, держал его в любимчиках и все советовал попробовать того-сего из армянских национальных блюд.

А затем Катя потеряла тромбониста из вида. Гектор прислал ей сообщение – он приехал в Кашин и ждал ее в машине у ворот комплекса. Катя искала момент наконец-то покинуть затянувшийся погребальный пир. Видимо, откушав, тромбонист Зарецкий тоже уехал с поминок на своем «Рено». Один, без спутников из оркестра.

Катя пыталась вспомнить еще хоть что-то о нем, но в голову лезли отчего-то совсем иные образы. Брат полковника Варданяна, фактический тамада поминок, произносивший погребальный тост в форме проникновенных стихов собственного сочинения. И сестра полковника – приземистая сорокалетняя широкобедрая женщина с зелеными глазами навыкате и крючковатым носом. Она была вся в черном и увешана золотыми украшениями, словно идол. Ее толстые ноги распирали узкие замшевые лодочки от «Прада».

Катя посетовала на себя – сестру несчастного погибшего в ДТП начальника полиции рассмотрела и по косточкам разобрала. А тромбониста… Ладно, хорошо, что вообще узнала его на дороге. Что еще он делал в шатре, кроме игры на своих тромбонах? С кем общался на поминках, помимо руководителя джаза? С кем разговаривал?

– Я не видела, как приехавшие на поминки шли к машинам, как уезжали, – закончила она свой простенький рассказ. – Я сама стремглав под ливнем помчалась…

– Ко мне. – Гектор улыбался ей.

Он тогда подогнал «Гелендваген» к самым воротам загородного комплекса и ждал Катю на улице, облачившись в дождевик, держа наготове другой точно такой же. Он набросил дождевик на ее плечи, обнял и буквально умыкнул сразу в машину.

– Я и сам внимания не обращал на уезжавших, половина пьяные в стельку. Осоловелые от еды и возлияний. – Гектор усмехнулся. – Шишки большие. Крутой банкет. Бешеные траты. А покойник-то – всего-навсего какой-то начальник деревенского полицейского управления. Ну, земля ему пухом. Я в покер играл, пока вас, Катя, ждал. Онлайн-покер.

По тому, как он это объявил, Катя поняла: ни в какой покер он не играл. Хотя большой любитель. И никогда не проигрывает, лишь повышая, взвинчивая ставки, идя на риск.

И вновь прежняя тревога – сомнения прошлой ночи вернулись в ее сердце.

Им бы об этом сейчас с Гектором поговорить, однако…

Вот и здание кашинской городской больницы на фоне светлеющего утреннего неба. Они на месте.

Больница располагалась в старом здании, похожем на двухэтажный барак. В приемном покое стены выкрашены болотной краской. А на стенах допотопные плакаты доисторических времен, наглядная демонстрация, во что превращается печень пьяниц под действием цирроза. Актуальная информация для города Кашина, где с бутылкой всегда дружили и находили в ней утешение и покой в трудные темные времена.

– Я из полиции, сотрудница областного главка, – представилась Катя в приемном покое дежурному врачу-терапевту, женщине лет сорока, полной низкорослой блондинке. – Коллеги здешние доставили к вам ночью пострадавшего от удара молнии. Как он? Как его состояние сейчас?

– Да, его к нам привезли. И потом, позже, документы его. Зарецкий Евгений. Полицейские нам сказали – вроде пострадал от удара молнии. Я никогда с подобным в своей врачебной практике не сталкивалась. Да и признаки у Зарецкого отсутствуют классические. Я ему, конечно, сразу сделала кардиограмму. Она нестабильна, однако ничего серьезного. Но его психическое состояние было столь необычным… Он без умолку твердил о каком-то ужасе. О топоре, которым разрубили кому-то лицо. Отрубили язык. И он говорил о пожаре в доме! Он нас всех здесь просто напугал. Он ни на что не реагировал, как мы ни старались привести его в чувство. Только кричал без умолку… Полицейские сначала вообще заявили: он, скорее всего, наркоман. Сестра взяла у него кровь на анализ. Может, правда какие-то препараты спровоцировали такое его состояние, психотропы? Хотя я ничего не могу утверждать. Надо дождаться результатов анализа.

– А где он сейчас? – спросила Катя.

– Мой сменщик, когда услышал о поражении ударом молнии, настоял, чтобы его поместили пока что в реанимацию. Его личное решение, перестраховался он. Я со всеми этими событиями на вторые дежурные сутки здесь вынуждена была задержаться, потому что переработала свою смену.

Катя поняла, что в рассветный час доктор уже сдает свое затянувшееся дежурство. И они направились в сторону реанимации.

К ним вышел молодой врач-реаниматолог.

– Не пущу вас, – отрезал он. – Ему сделали два укола, и он заснул. Зарецкий одновременно был и заторможен, и крайне возбужден. А это небывалые, несовместимые вещи. Я никогда с подобным не сталкивался. Он все орал про убийство. Про пожар. У него самого начался сильнейший озноб.

– Его лихорадит? – уточнил Гектор.

– Конечно, он простудился под дождем, – ответил врач.

– Можно посмотреть его вещи?

Они ждали, пока врач их вынесет. Он принес мокрые грязные брюки, рубашку, ботинки в полиэтиленовой сумке и… протез.

– Мы его переодели в больничную робу. Я его сейчас проверил. Он спит, и у него поднимается температура.

Гектор и Катя сами внимательно осмотрели одежду. Никаких следов крови. Копоть, сажа и грязь. Гектор изучил подошвы ботинок.

Врач за ним наблюдал.

– При ударе молнии разряд может выйти через подошву. Я тоже сразу все проверил. Но непосредственно в него молния не попадала. Если бы такое произошло, вряд ли бы он выжил.

– Молния попала в зонт и в машину, рядом с которой он находился. – Гектор осмотрел протез. – Как, на ваш взгляд, он мог передвигаться после контузии?

– Я считаю, что нет.

– Но мы видели, как он шел по дороге.

– Ну, может, и шел – минут пять. Я считаю, что он лежал в беспамятстве в какой-то луже в кювете, и довольно долго. Его лихорадка для меня свидетельство, что он жестоко простудился. Как бы до пневмонии дело не дошло.

Врач был чересчур молод и заносчив. Самонадеян. Катя и Гектор выслушали его умозаключения вполуха.

Катя хотела вернуться к дежурному врачу приемного покоя – та принимала больного тромбониста и видела его в первые часы после доставки в больницу. И Катя больше доверяла ее словам и опыту. Однако доктор уже ушла домой.

Окончательно рассвело. Грозовая ночь закончилась. Утро – серенькое, туманное и ненастное – вступало в свои права.

Глава 4

Персей

– Гек, а таблетки…

– Принял все вечером, когда вас ждал. Наглотался. – Гектор смотрел на Катю – они сидели в машине. – Катя, а давайте в УВД заедем, я здешнему шерифу флешку отдам с записями с камеры автозаправки. Пусть сам решает, что дальше делать с чокнутым тромбонистом. А вдруг он что-то новое о нем раскопал, а? Расколем его.

Катя понимала: дело не во флешке. Просто Гектор резко меняет тему, не хочет обсуждать сейчас то, что ее так волнует и тревожит с некоторых пор. Кашинские события для него сейчас словно щит. Но вид у него невозмутимый. Вдруг он и правда до крайности сам заинтригован? Или чего-то ждет, не торопится пока покинуть Кашин? Каких-то событий? Фактов? Известий? О чем?

По пути в Кашинское УВД Гектор попросил Катю рассказать ему, что ей известно о нынешнем исполняющем обязанности начальника полиции Александре Веригине. И Катя поведала ему, что знала.

Веригин начинал в полиции на транспорте столичного региона. А затем перешел в авиаотряд – летал вместе с опергруппой на полицейских вертолетах, когда осуществлялось патрулирование с воздуха массовых мероприятий или выпадали лихие погони за преступниками и угонщиками авто.

Затем Веригин вернулся в транспортное управление, в аэропорт Шереметьево, и именно там он в одиночку выследил маньяка – мафиози Кокосова по кличке Кувалда. Веригин обратил внимание на подозрительную машину и начал ее преследовать скрытно – Кокосов в тот момент вез в багажнике свою содержанку, красавицу-певичку из ночного клуба Асю Вяльцеву. Она бросила Кокосова, улетела с новым любовником на Мальдивы, там с ним поссорилась, а когда в одиночестве вернулась на родину, Кокосов похитил ее на автостоянке аэропорта – оглушил и запихнул в багажник.

Веригин ворвался в гараж в подмосковном Пионерском, где маньяк Кокосов держал прикованными наручниками к столбу всех своих прежних жертв. Он дробил им ноги и разбивал головы кувалдой. Изуродованные трупы находили на свалках и в подмосковных лесах. Удар кувалдой был фирменным почерком Кокосова.

Певичку Асю Вяльцеву, изменившую ему, Кокосов привез в гараж и тоже приковал наручниками к столбу, словно Андромеду к скале. Он собирался записать казнь на камеру мобильного. Ворвавшийся в гараж Веригин (он был один, без опергруппы, но храбр и решителен, как античный Персей) выпустил в Кокосова всю обойму из табельного пистолета в тот самый миг, когда тот уже размахнулся кувалдой, чтобы расплющить голову любовнице.

Уже мертвого Кокосова-Кувалду Веригин без всякой жалости ударил ногой по плешивой башке и плюнул на его труп. А затем перезарядил табельный и лихо отстрелил наручники – у него ведь не имелось ключа от них. Подхватил на руки, словно Персей, прикончивший чудовище, свою Андромеду, потерявшую от страха сознание, и…

Короче – как в сказке. Как в мифе. Персей спас Андромеду. А она в благодарность скоренько выскочила за него замуж.

О такой красавице, как содержанка Ася Вяльцева, чьей любви добивались богатейшие столичные воротилы и мафиози, невзрачный полицейский и мечтать не мог. Но Андромеда выказала ему благодарность. Или сжалилась над ним? Потому что сам-то Персей из полиции втюрился в Андромеду с первого взгляда.

Министерское начальство тоже весьма шустро поощрило полицейского – ему присвоили внеочередное звание подполковника и… послали на повышение в «солнечный» Магадан – замначальника местного УВД. Задумка была такой, что он поработает, покажет себя как дельный грамотный организатор и руководитель, затем вернется с послужным опытом в Москву, в Академию МВД, и перед ним откроются пути на грядущее большое повышение, на генеральскую должность.

Все эти сведения Катя знала от своего шефа – начальника пресс-службы. Тот брал у Веригина интервью после гибели Кокосова и освобождения жертвы, писал о нем очерки для ведомственной газеты и интернет-изданий.

Остальное Катя почерпнула из слухов и сплетен, которых вокруг Веригина вилось немало с момента женитьбы на красавице Асе Вяльцевой.

Магадан привередливой Андромеде, мягко говоря, не понравился. Брак с подполковником полиции Веригиным продлился три года. Веригин обожал жену. Однако он пахал сутками и редко бывал дома. Ася начала выступать на магаданской эстраде – она дико скучала по своей прежней светской жизни, по развлечениям. В ночном клубе она познакомилась с «крабовым королем» – бизнесменом, державшим половину рыболовецкого флота Камчатки. Тот бросил к ее ногам крабовые трейлеры и солидные счета в банках Гонконга, куда давно все перевел из-за боязни санкций.

Ася начала требовать у Веригина развод. А затем открыто ушла к «крабовому королю». Накануне их отлета на частном бизнесджете из Магадана во Владивосток, где в порту ждала яхта, чтобы доставить пассажиров на Бали, подполковник Веригин, вооруженный охотничьим ружьем, явился в особняк «крабового короля» – завязалась драка со стрельбой. То ли разборка, то ли дуэль из-за красавицы, неверной жены.

В потасовке Веригина ранили – подоспели охранники «крабового короля» и прострелили ему из охотничьего карабина руку. После больницы Веригина быстро убрали с должности замначальника УВД – у воротилы нашлись связи. А полицейское начальство, памятуя о прежних заслугах горе-ревнивца, замяло дело – ведь он сам пострадал, но он же оказался и зачинщиком, виноватым во всем.

Андромеда развелась с Персеем и вознеслась в райские кущи острова Бали, путешествовала по Юго-Восточной Азии и тратила деньги нового покровителя. О большой карьере Веригина в полиции уже никто не заикался. Из Магадана его перевели в подмосковный городок Кашин, на его малую родину, и назначили на должность заместителя начальника УВД – он руководил даже не уголовным розыском, а курировал кадры и материально-техническое обеспечение.

Однако гибель начальника УВД Варданяна в ДТП неожиданно снова открыла для него вакансию на должность.

Гектор внимательно выслушал рассказ Кати. Она видела – по своему обыкновению, Гек наводит справки. Веригин поддел его историей, связанной со Староказарменском, к которой Гектор относился ревностно. И теперь он хотел тоже набрать про всезнайку максимум информации.

Утро после ночной грозы выдалось прохладным. Резкий контраст с прежней удушающей августовской жарой. Катя в своем черном льняном платье – без рукавов, но с глухим воротом, которое она специально выбрала на траурное мероприятие, продрогла, как только сняла дождевик. Гектор давно его скинул, еще в машине. Он снял свой черный пиджак и укутал Катю в него.

Ворот его белой рубашки был расстегнут, рукава засучены до локтей. И на сгибе локтя Катя, как и прошлой ночью, заметила бинт. Гектор днем, когда она находилась в Кашине, снова сдавал в клинике кровь из вены на анализ.

Рука Кати у плеча тоже была перебинтована – рана от осколка, полученная три недели назад во время их расследования дела Мегалании Коралли и ее воспитанников, заживала медленно[1]. Вчера утром Гектор сам забинтовал ей руку.

В Кашинском УВД начался утренний развод патрулей. Катя подумала: Гектор отчего-то уверен, что подполковник Веригин на месте, на работе, а не отправился домой отсыпаться после суматошной грозовой ночи.

Они зашли в управление. Вчера возле дежурной части стоял дорогой гроб полковника Варданяна, окруженный траурными венками, заваленный букетами цветов. Вокруг толпилось много народа. Сейчас все вернулось в привычное русло. Тихий сонный провинциальный отдел полиции в старом здании с решетками на окнах.

Катя спросила у дежурного, где Веригин. Тот находился в управлении – расчет Гектора оправдался. Они прошли по коридору и постучали. Катя у двери глянула на табличку – кабинет бывшего начальника УВД Карапета Варданяна. Оказывается, Веригин его уже занял. Ну естественно – его назначили исполняющим обязанности, а с момента гибели в ДТП Варданяна прошло больше десяти дней.

Александр Веригин откликнулся – войдите! Он стоял спиной к двери у окна, наблюдал развод патрульных. Медленно обернулся. Он уже переоделся в полицейскую форму.

Гектор смерил его взглядом, вспоминая Катин рассказ – кто бы мог подумать, что невзрачный тридцатидевятилетний подполковник с ранней лысиной на макушке успел совершить в жизни столько всего – убить чудовище Кувалду, плюнуть на его труп, жениться на его любовнице, утратить ее, почти на краю света едва не откинуть коньки, отбивая ее у нового богатого соперника.

– Вспоминаете Магадан, коллега? – громко спросил Гектор. – Который там сейчас час, интересно? «В Петропавловске-Камчатском полночь», – передразнил он, лицедей, своим изменчивым голосом дикторшу радио новостей.

По растерянности, промелькнувшей на лице Веригина, Катя поняла: Гектор попал в самую точку.

Как ему так удается подцеплять людей на только что обретенный крючок?

Веригин действительно в тот момент вспоминал Магадан и свою бывшую жену, которую (после магаданской эпопеи и развода минуло два года) не переставал желать и ревновать.

Горы мусора на полу – битый кирпич, уголь, железный лом. В воздухе – взвесь угольной пыли и дождевой мороси. Они с женой Асей в Кадыкчане. В поселке-призраке, находящемся почти в шестистах километрах от Магадана. Полиция в летнее время устраивала рейды, чтобы проверить, есть ли еще жители в поселке-призраке. Прилетали на вертолете. В очередной рейд Веригин взял с собой жену – хоть какое-то развлечение для нее, чтобы не скучала. Путешествие с ним на вертолете.

Они с Асей зашли в здание администрации шахты – разрушенный двухэтажный барак из белых блоков. Северный день заглядывал в окна. У стены – каменный бюст. Ильич с мертвыми глазами, вытесанный из гранита.

Ася, одетая в шерстяной свитер и штормовку, разглядывала каменного идола. В Кадыкчане в оные времена располагался трудовой лагерь – Трудлаг, кости зэков находили в округе охотники-эвены.

Именно тогда, в заброшенном здании поселка-призрака под мертвым взглядом каменного Ильича, она объявила, что бросает его.

– Саша, нам надо развестись. Только не истери, прими спокойно, с холодной головой, как мужик, – заявила она безжалостно.

Веригин, потерявший дар речи, смотрел на нее – на ее темные блестящие волосы, рассыпавшиеся по плечам. Даже в штормовке она выглядела ослепительно – так ему казалось.

– Ты славный человек, и ты меня спас. Кокосов был животное. Тебе я обязана жизнью, и у нас мелькали счастливые моменты. Но все кончено. – Ася носком резинового сапожка ковыряла битый кирпич. – Я не могу здесь больше оставаться. Я подыхаю. Твоя служба в полиции… Какой в ней смысл, скажи мне? Твой карьерный рост займет годы, и ты будешь существовать, словно в ссылке, здесь или в другой дыре. Когда ты вернешься в Москву, получишь наконец должность, я превращусь в старуху. И что впереди? Твоя генеральская пенсия? А мне ее на филлеры и пластику не хватит, Саша. Я хочу жить сегодняшним днем. Так что отпусти меня с миром. Я нашла человека, подходящего мне больше, чем ты. Может, он не такой храбрый, как ты, не такой упертый, не повернутый на принципах, но… С тобой я жить больше не в силах. Дай мне развод.

– Нет, никогда, – ответил Александр Веригин.

Ася лишь криво усмехнулась.

– Я так и знала – у нас с тобой будут проблемы. Ты дурак.

– Ася, не уходи, не бросай меня. Не отправляй меня в ад! – почти взмолился он.

– Да еще месяц такой жизни – и я повешусь в здешней дыре! – истерически закричала она. – Ты гибели моей хочешь?!

Он подошел к ней и бухнулся на колени.

Она стояла выпрямившись. Она не любила его. Она его уже почти ненавидела как помеху.

На призрачной улице Кадыкчана послышались голоса полицейских. Пора было улетать – северный день короток, а обратный путь в Магадан неблизок.

Александр Веригин поднялся, отряхнул угольную пыль с колен. Там, в Кадыкчане, он понял, что унижаться и просить бесполезно. А великие и добрые дела, и даже геройские поступки, порой имеют и обратную сторону.

Несчастливую.

Неблагодарную.

Злую.

Гектор наклонился к Кате и достал из кармана своего пиджака, что был на ней, флешку. Протянул подполковнику Веригину. Катя видела – Веригин мыслями сейчас далеко от Кашина и ночного происшествия с молнией. Он скользнул взглядом по Кате, утонувшей в пиджаке Гектора, и забрал флешку.

– Что на ней? – спросил он.

– Запись с камеры автозаправки, – ответил Гектор. – «Рено»-инвалидка тромбониста и он сам. Правда, что с ним стало после удара молнии в его зонт, на записи не видно. А вы инвалидку пробили по банку?

– «Рено» с ручным управлением зарегистрирован на него – Зарецкого Евгения. Мои сотрудники проверили. Он проживает в Люберцах. Кстати, в Кашине он прежде никогда не бывал.

– Откуда сведения? – Гектор выказывал живейший интерес к разговору, в отличие от подполковника Веригина, который явно хотел побыстрее отделаться от полковника Гектора Борщова, столь известного в их общих ведомственных кругах.

– Я позвонил ночью старшему брату Варданяна. Он мне сообщил, что джаз на поминки пригласила его сестра. Дал мобильный их руководителя, земляка. Некто Арутюнянц. Я его застал на обратном пути в Москву. Пьяненький джазмен еле языком возил, но рассказал мне: в Кашине они с джазом прежде никогда не выступали. А моего покойного шефа Варданяна он знал шапочно, тот никакой не любитель джаза. – Веригин потер ладонью лицо. – Карапету больше нравились армянские народные песни. Евгений Зарецкий его оркестрант, ему двадцать восемь лет. Он играет в джазе четыре года. Арутюнянц мне сказал, тромбонисты соло в отдельности от джаза никогда не выступают. Саксофонисты, трубачи – да, но не эти. Так что в Кашине ночной чудик как джазмен не был.

– Ну, это еще не факт, он мог по своим делам здесь бывать, – возразил Гектор. – Маэстро не в курсе, как парень лишился ноги?

– Я спросил. Он не знает. К нему в джаз Зарецкий пришел уже с протезом. Играть ему это не мешает. Джаз у них частный. Сейчас с вечеринками и корпоративами полный провал, так они и на похоронах играть соглашаются.

Катя помалкивала и слушала.

– Собственно, Гектор Игоревич, какое ваше дело – наши кашинские происшествия? – спросил уже совсем иным тоном Веригин. – Я-то в горячке на темной дороге решил, что вас ветром из Москвы принесло из-за старухи Кривошеевой. И ее сынка-журналюги… Но старуха и ее сиделка живы. А вы… ведь в Кашине в частном порядке? – и наблюдательный Веригин глазами указал на пиджак Гектора, в котором утонула Катя.

– Ну и что с того? Пусть я здесь оказался в частном порядке. – Гектор пожал широкими плечами. – Ночное происшествие меня зацепило.

– Неужели? Чем же?

– Некий непонятный пока еще мне феномен. Я имею в виду не удар молнии в машину и в зонт. А странную реакцию тромбониста.

– Вы верите в то, что он действительно видел, как кому-то врезали по башке топором?

– Удар нанесли в лицо, и жертва – женщина – оказалась связанной. Беспомощной.

– Посмотрим, что даст анализ крови Зарецкого, – ответил Веригин. – Может, кокса немерено.

Топот по коридору.

Дверь распахнулась – на пороге стоял дежурный.

– Александр Павлович, я звоню – вы не отвечаете.

Веригин достал мобильный.

– Черт, разрядился, я и не заметил. Что еще?

– ЧП! У нас в Кашине убийство!

– Где? – громко властно спросил Гектор Борщов.

– В Умново! У Мосиных! – Дежурный всплеснул руками: – Маргоша наша…

Веригин схватил с подоконника полицейскую фуражку и выскочил из кабинета.

Гектор и Катя за ним.

Возле УВД мигали синими сполохами две патрульные машины и «ГАЗ» дежурной части. Веригин сел в него.

Гектор и Катя добежали до внедорожника. Помчались следом за полицией.

По главной улице Кашина, мимо, мимо…

Свернули на проселок – впереди выли полицейские сирены и…

– Катя, смотрите, где мы, – произнес Гектор.

Они снова достигли того самого перекрестка, где ночью молния поразила машину Зарецкого. Катя сразу узнала место – пусть ночью было темно, но она вспомнила окрестности. Бетонку к дому гарпий, съезд к автозаправке и…

Полицейские машины свернули налево – в сторону дороги, уводившей в поля, где Катя ночью заметила огни сквозь деревья.

Картофельное поле.

Бурты, закрытые соломой.

Два пустых участка у самой дороги, огороженные сеткой-рабицей. Огороды-участки. Закрытый придорожный магазин «Продукты» с опущенными рольставнями.

Напротив – два добротных дома за высокими сплошными заборами.

И еще строения.

Катя замерла. Их было два на одном участке – старый почерневший от дождей одноэтажный деревенский дом в три окна с чердаком, которых полно в Подмосковье. И рядом с ним новый двухэтажный коттедж из силикатного кирпича. Возле него были вкопаны бетонные столбы, валялся на траве штабелем деревянный забор – новый, его лишь начали устанавливать, но бросили, так что часть участка осталась неогороженной и отлично просматривалась. Далее по периметру шли остатки невысокого сгнившего штакетника, выкрашенного синей краской.

– Терраса, Гек! – воскликнула Катя, указывая на маленькую застекленную террасу деревенского дома.

Она привязана к пластиковому стулу веревкой!!! Она на террасе дома. Не того, что строится. А старого деревянного.

Катя словно слышала, как тромбонист своим невообразимым тонким сорванным голосом кричит им об этом сквозь ночь и дождь.

Кроме двух домов – старого с террасой и нового, что явно был еще в процессе стройки и отделки, – имелось и третье здание.

Смежный с кирпичным особняком небольшой павильон, крытый красной металлочерепицей. В подобных павильонах в провинции располагаются сельские магазины.

Павильон имел одно окно, забранное решеткой изнутри, и железную дверь. Он выходил прямо на проселок, чтобы проезжавшие мимо могли остановиться, зайти и купить необходимое.

На вывеске павильона значилось: «Свежее мясо. Сало. Шпик».

– С перекрестка сюда гораздо дальше, чем до дома гарпий, – заявил Гектор, резко тормозя возле павильона, – именно там остановились обогнавшие их полицейские машины. – Но у тромбониста, судя по записи, до встречи с нами было почти полтора часа.

Катя вышла из внедорожника. Кроме машин полиции, на дороге стояли две фуры. Их водителей окружили полицейские, и они что-то громко рассказывали, жестикулировали, указывая в сторону дома.

Катю посетило предчувствие, что она сейчас увидит нечто страшное.

– Веригин и его команда отлично знают, кто здесь живет. Некая Марго. – Гектор взял оробевшую Катю за руку – он же здесь в частном порядке, так чего таиться.

Катя боялась, что их остановят и развернут. Но местные по-прежнему пока еще воспринимали ее как человека из главка, из пресс-службы.

Их пропустили.

И она впервые увидела, как на месте происшествия, где все должны быть предельно собранны и профессиональны, в мгновение ока воцаряется то, что так трудно описать обычными словами.

Полный хаос.

Глава 5

Филемон и Бавкида

– К террасе свободный проход, нового забора нет, а штакетник, что остался, преодолеть легко даже с протезом. – Катя говорила впопыхах, они быстро шли вместе с Гектором к старому деревенскому дому. – Тромбонист мог все видеть с улицы ночью!

– И фундамент у дома низкий, – согласился Гектор. – Заглянуть в окно террасы с участка проще простого. А что здесь у нас? Надо же – дуб и липа.

Он указал на два старых дерева на углу деревенского дома. Они росли вплотную друг к другу, их стволы едва не переплетались. Кроны осеняли крышу дома из замшелого шифера.

– Из одного корня[2], – констатировал Гектор.

Катя ринулась к окну террасы, заглянула сквозь стекло, готовясь увидеть то, о чем кричал ночью тромбонист, и…

Ничего.

На обветшалой террасе не было никакого пластикового кресла и привязанного к нему трупа с топором в черепе.

Высокий Гектор заглянул в окно террасы.

– В избушке последнее время не жили, – объявил он.

На террасе царили сумерки и всю ее загромождали старые вещи: на столе сгрудились цветочные горшки, коробки, ящики, трехлитровые пустые банки. Венские стулья свалены у стены, узлы на полу. И никаких старых ходиков с кукушкой, никаких желтых обоев в цветочек, никаких пятен крови на деревянных стенах, никаких кровавых луж.

Более того, входная дверь дома, за которой располагалась терраса, оказалась запертой снаружи на допотопный висячий замок. На крыльце двое полицейских уже пытались его распилить специальными инструментами для вскрытия помещений.

– На террасе чисто, Катя. – Гектор устремился в сторону двух других строений. – Не здесь все случилось.

– Мы привезли мясо из Тулы, мы с ним работаем давно, мясные поставки у нас – свинина, птица, в основном утки и гуси. Он у нас гусей покупал оптом и перепродавал потом.

Катя услышала громкие голоса – у павильона с надписью «Мясо. Сало. Шпик» двое дальнобойщиков – водитель и напарник – разговаривали с подполковником Веригиным.

Гектор указал Кате на дверь павильона – ее дергали сотрудники полиции, но она была заперта изнутри. Криминалисты и местный судмедэксперт вместе с оперативниками очень осторожно заходили в новый дом из силикатного кирпича. Именно его входная дверь – тоже крепкая и железная – была открыта.

– Мы к магазину его подъехали, и я его сразу набрал с мобильного, рано ведь еще, – продолжал один из дальнобойщиков. – Он на звонок мне не ответил. А что делать – мы же товар привезли, туши свиные. Надо сгружать. Я решил, они с женой спят – вряд ли уехали в такую рань. У нас же уговор, что мы товар привезем утром.

– И у нас был уговор, поставка! – подал голос водитель второй фуры, стоявшей возле павильона. – Мы остановились, гляжу, у магазина – грузовик мясной, мужики в дверь стучат, никто не открывает.

– А вы что им привезли? – спросил подполковник Веригин.

– Мебель мягкую с фабрики в Ступино. Два дивана на этот адрес в Кашин. – Водитель выглядел испуганным. – По заказу, по накладной. А рано приехали, потому что у нас еще две поездки – в Щербинку и Братеево в Москву, тоже мебель. – Он указал на свою длинную фуру. – По пробкам-то пока доберешься. Поэтому в Кашин чуть ли не в пять утра я выехал.

– Вы с заказчиком мебели накануне связывались? – уточнил Веригин.

– С женщиной… она на звонок по номеру клиента мне утром не ответила, когда я уже к Кашину подъезжал и хотел заказчицу предупредить. А связывался с ней менеджер наш, логист, вчера утром, когда я документы на поездку на фирме оформлял в Ступино. Но больше я ничего не знаю. Вы меня в этот кошмар не впутывайте! Мы вот с мужиками на крыльцо дома зашли, они в дверь стали стучать, а она бац! – открылась, медленно так, со скрипом… Незапертой дверь коттеджа была! А на полу кровищи… И химией так воняло… У нас всех шок. Лужа крови. Мы сразу в полицию позвонили. Я не знаю, что в доме-то…

Гектор и Катя поднялись на крыльцо коттеджа после того, как туда зашли члены опергруппы. Подполковник Веригин все еще лично допрашивал дальнобойщиков. Он давал своим сотрудникам время, чтобы осмотреться, определиться.

Но опергруппа Кашинского УВД выглядела растерянно – все нерешительно сгрудились в прихожей – холле, пустом, лишенном мебели, и не двигались вперед.

Очень сильно и резко пахло чем-то. До такой степени, что начали слезиться глаза.

На полу – огромные лужи крови. Так сначала показалось Кате. Но на плитах пола была не только кровь – еще какая-то жидкость, обильно вылитая из валявшихся у стены двух больших пластиковых канистр. Потеки ее виднелись и на стенах, куда попали брызги крови.

– Бензин. Дом хотели поджечь, – шепнула Катя Гектору.

– Нет, не бензин. – Он наклонился и дотронулся до жидкости на полу. – Кровь пополам с каким-то растворителем.

– На канистрах нет этикетки, – объявил ему криминалист-эксперт. Молодой еще парень сквозь очки потрясенно оглядывал холл-прихожую, словно боялся наступить в кровавую лужу, обильно растекшуюся по полу.

– Не бензин, а санитайзер, – ответил Гектор. – Коллеги, у вас есть бахилы?

– Нет, – криминалист и судмедэксперт покачали головой. Судмедэксперт был даже без профессионального защитного костюма. В бедном Кашине таких вещей у экспертов не водилось.

– Тогда испортим обувь. – И Гектор первый шагнул в кровавую лужу.

Катя за ним. Она содрогнулась, когда ощутила, как багровая субстанция замочила ее ступни в открытых босоножках.

– Вы все знаете, кто здесь живет. – Гектор обернулся. – Кто?

– Мосины, – ему ответил подполковник Веригин. Он появился на пороге коттеджа, секунду медлил, а затем тоже шагнул в кровавую лужу. – Она наша сотрудница. В штате УВД.

– Полицейский? – Гектор двинулся направо в сторону открытой – еще одной железной – двери. Туда же пошли и члены опергруппы.

– Вольнонаемная. Работала много лет в управлении в отделе статистики-учета и регистрации преступлений, последние годы она его возглавляла.

– Маргарита Симеоновна наша, – откликнулся эксперт-криминалист. – И муж ее Иван Андреевич.

– Тоже ваш коллега?

– Он из МЧС. – Веригин опередил Гектора, обошел его и сам первый перешагнул порог смежного с холлом-прихожей помещения. – Служил в городской пожарной части, но сейчас он на пенсии. Занялся торговлей мясом.

– Мясник здешний и его жена – учетчица в УВД? – уточнил Гектор.

– Маргарита Симеоновна и Иван Андреевич. Вот черт! – Веригин, отвечавший Гектору, едва не упал – не поскользнулся в кровавой луже, а споткнулся обо что-то.

Катя, еще не разглядев толком, решила – о бездыханное тело.

Но это была бензопила. Она валялась на полу смежной комнаты, которая оказалась маленьким торговым залом магазина-павильона. Здесь, как и в холле, стоял удушливый химический запах. Пол тоже сплошь залит, потеки санитайзера имелись и на небольшой витрине-холодильнике, где лежали на эмалированных поддонах шпик и разные субпродукты – печень, почки. Колода для рубки мяса – ее опрокинули у стола с электронными весами.

Кроме санитайзера на плитках пола – длинные широкие кровавые полосы. Катя такие уже видела на других местах убийств – их ни с чем не спутаешь. Следы волочения. Они вели еще к одной железной двери, располагавшейся за разделочным столом. И дверь была закрыта. В стене рядом находился пластиковый щиток, какие устанавливают в домах с климат-контролем. Но Катя поняла: в сельском мясном магазине соорудили нечто другое, более полезное для торговли. На панели мигал красный огонек.

– Что за дверью? – громко спросил Гектор в гробовой тишине, воцарившейся на месте происшествия.

Катя была поражена до глубины души – кашинские полицейские выглядели напуганными, как и дальнобойщики. Никто не рвался вперед, кроме подполковника Александра Веригина.

– Вы здесь сами часто покупали мясо, – заявил Гектор. – Так ведь? Вы бывали здесь раньше. Что за дверью?

– Холодильная камера, – ответил судмедэксперт. – Я к Мосиным, к Марго заезжал всегда перед праздниками, брал у них вырезку и на холодец ноги свиные. У них там холодильник для мяса.

К двери за Веригиным подошел и эксперт-криминалист. Он надел резиновые перчатки.

– Агрегат установлен на быструю заморозку. – Гектор указал ему на панель, на значки рядом с красным сигналом.

У Кати от запаха химиката начала кружиться голова. Оперативники осматривали бензопилу на полу.

– Находка у нас! – крикнул один из полицейских из холла. И возник на пороге магазина с каким-то металлическим предметом.

Вид его при этом был устрашающим – кисти рук в перчатках окровавлены, на форме – брызги крови.

– Монтировка, – объявил он. – Валялась в трех метрах от входной двери. Я ее из кровавой лужи достал.

Да, это была монтировка. И с нее капали на пол капли – кровь, растворенная в санитайзере.

Эксперт-криминалист обработал панель холодильной камеры порошком, попытался снять отпечатки.

– Есть что-то? – спросил Веригин.

– Пока не могу ничего сказать, смазано все, – криминалист сделал снимки. – Можно открывать холодильник.

Веригин отключил заморозку, потянул ручку железной двери на себя и…

На них дохнуло лютым холодом, как из Арктики.

То, что они увидели, Катя долго потом не могла забыть.

Холодильная камера мясного магазина представляла собой узкое помещение без окон. Под потолком шла металлическая балка с крюками. На ней висели три замороженные свиные туши и несколько гусей. Крюки вонзили в их длинные шеи.

Это первое, что бросилось Кате в глаза.

Затем она увидела топор.

Он лежал на первой, самой верхней ступеньке лестницы.

Лестница насчитывала всего три широких ступени.

На верхней у двери – топор.

На нижней у пола – отрубленная человеческая рука.

Мужская кисть.

Внизу на полу – два окровавленных трупа, застывшие в странных нелепых позах.

Полная женщина лет за пятьдесят в цветастом халате, пропитанном кровью. Лицо ее было разбито, расплющено – сломанный нос, глубокая вдавленная рана на лбу с проломленной костью, распяленный в крике рот с выбитыми зубами. Ее крашеные черные как смоль волосы напоминали паклю. Ноги в домашних тапочках.

Она лежала на спине, халат ее задрался до середины бедер.

Рядом с ней на полу холодильной камеры на боку лежал мужчина, бритый наголо, невысокий, худощавый, тоже лет за пятьдесят. Вся его одежда – футболка и спортивные штаны – потеряла прежний цвет от крови.

Его правая кисть была отрублена.

А на животе зияла ужасная рана – виднелись кости ребер и часть внутренностей.

Глаза мужчины оставались широко открытыми. Остекленевший взгляд. Снежная изморозь на лице, на бритом черепе, на обрубке руки.

Снежная изморозь на халате женщины. Иней на ее черных как смоль волосах.

Подполковник Веригин, стараясь не наступить на топор и отрубленную конечность, первый спустился в холодильник. Гектор просто спрыгнул с верхней ступеньки.

– Что вы стоите? За работу! – хрипло приказал Веригин своим подчиненным.

Катя осталась на пороге камеры. Температура в отключенном холодильнике медленно росла. Однако до разморозки могли пройти часы.

Гектор наклонился над женщиной.

– Она примерзла к полу. И ее муж, – заметил он. – Их тела заморозили здесь после убийства. Но убили их не в холодильнике.

– А где? – спросил Веригин.

– В холле у двери, где лужи крови, и в самом магазине. Только пока неизвестно, кого из них где точно.

– Вы с первого взгляда все определяете, да? – спросил подполковник Веригин.

– Мы здесь уже достаточно времени, чтобы разобраться.

– Пока трупы хоть немного не оттают, с ними невозможно работать, – сообщил судмедэксперт.

– Осматривайте пока как есть, – распорядился подполковник Веригин. По его виду Катя поняла: он потрясен зрелищем.

– Жертвы – местные жители, ваши земляки. Она ваша коллега из полиции. Их обоих так жестоко убили. – Гектор обвел кашинских сотрудников взглядом. – Надо по максимуму все сделать на месте убийства. Не время для растерянности.

Подполковник Веригин кивнул.

Опергруппа словно от морока очнулась, зашевелилась.

– Прямо пуховики надо привезти, чтобы в холодильнике работать, – послышались голоса.

– Необходимо связаться с их близкими, – сказала Катя. – Сообщить детям или родственникам.

– Они жили вдвоем, детей не имели. – Веригин снизу из холодильника глянул на нее, стоявшую на пороге камеры в пиджаке Гектора, замерзшую, как сосулька, с запачканными кровью жертв, растворенной санитайзером, ногами в открытых босоножках.

– В июле они отмечали серебряную свадьбу, четверть века вместе, – подал голос эксперт-криминалист, занявшийся осмотром топора. – Мы всем управлением на подарок им скинулись для нового дома. На телевизор. Маргарита Симеоновна нас благодарила. Сказала, с мужем живут счастливо, еще пошутила, что желала бы ни на минуту не пережить его. Так он ей дорог. Вот они и умерли вместе в один день.

– Как Филемон и Бавкида, – заметил Гектор. – Надо же – липа и дуб из одного корня.

На его античный посыл никто не отреагировал. Сотрудники Кашинского УВД были далеки от высоколобых античных метафор столичных «крутых» профи с широкими, однако пока еще неясными полномочиями и столь же широкой эрудицией.

Глава 6

Колесница

Накануне ночью

После событий в подмосковных Жаворонках, когда Гектор во время взрыва в доме убийцы спас Катю, заслонив ее собой, и получил осколочное ранение, а она закрыла его голову руками и тоже поранилась, минуло три недели. Кисти Катиных рук, распухшие, иссеченные ссадинами, зажили. Глубокая рана ниже плеча рубцевалась. Гектор на свою осколочную рану уже практически не обращал внимания, однако продолжал принимать таблетки и туго бинтовать бедра после своей главной многочасовой операции.

Во время Катиного больничного и недельного отпуска, взятого ею, они виделись каждый день. Утром Гектор заезжал за ней на Фрунзенскую набережную и забирал ее к себе в Серебряный Бор. Они гуляли по парку, коротали время на веранде местного ресторана у Москвы-реки, Гектор все порывался арендовать катер в серебряноборском яхт-клубе, но Катя ему не позволяла – после операции и нового ранения прошло еще слишком мало времени, чтобы управлять катером или моторкой. Зато они вместе «творили» – Катя из-за распухших пальцев все еще не могла печатать на ноутбуке, и Гектор рьяно брался ей помогать – вы диктуете, Катенька, я записываю. И мы с вами как братья Гримм – сестры Бронте!

На заросшей травой лужайке перед домом Гектора в Серебряном Бору в тени старых лип они устраивались на садовой скамейке за дачным столом, и Катя диктовала текст статейки для интернет-канала. Пальцы Гектора так и летали над клавиатурой. Через каждые два Катиных предложения он восклицал: «Гениально! Эпохально!» И возвещал голосом булгаковского Фагота: «Я восхищен!» И так умильно-преданно глазел на Катю, что она не выдерживала – спихивала его со скамейки и сама садилась за ноутбук – кое-как исправляла собственные надиктованные стилистические ошибки.

Гектор валился в траву с воплем: «Лишают соавторства! Затыкают рот!» Делал на руках стойку, затем мощное сальто и уже снова, стоя на ногах, склонялся к Кате, шепча на ухо уже совсем иным тоном: «Я восхищен!»

Они обедали все вместе на большой домашней кухне-столовой с открытыми окнами. Старуха-сиделка привозила в инвалидном кресле генерал-полковника Борщова, отца Гектора – парализованного и безумного, старуха-горничная торжественно водружала на обеденный стол супницу с ухой и блюдо с рыбным пирогом. А на десерт яблочную шарлотку. Гектор сам жарил на мангале мясо и поливал его белым вином.

Все эти августовские жаркие дни они были абсолютно счастливы. Вечерами им все труднее было расставаться. Но Катя сама держала ситуацию на контроле – они разлучались, чтобы утром встретиться вновь и провести вместе день. Гектор вечером отвозил Катю домой, он вел себя по-рыцарски безупречно. А она не торопила события. Прежде всего он должен был восстановиться после тяжелейшей операции и нового ранения, случившегося так некстати. Она хотела, чтобы он выздоровел.

Их чувства крепли. Они созревали под августовским солнцем, словно летний драгоценный плод. Их духовная связь стала уже нерасторжимой. Катя сама себя не узнавала. Столько в ней появилось нового, неизведанного. Столько нежности к нему…

Однако августовская идиллия была слишком уж хороша, чересчур идеальна, чтобы длиться вечно.

Вроде бы сущие пустяки вплелись в идиллию, и она закончилась. Катя вышла с больничного на работу, в пресс-службе областного главка накопилось столько дел, что в первый день она трудилась до семи вечера. Гектор написал ей: «Я за вами сейчас заеду?» Но Катя ответила: «Я вечером иду в салон красоты в Романовом переулке». Ей не терпелось привести в порядок ногти на заживших руках, тонировать свои отросшие волосы, сделать процедуры для лица – августовский зной иссушал кожу. Она жаждала наконец-то почистить перышки – благо было перед кем показать себя с самой лучшей стороны. Чисто женские дела. Она ответила, что у нее запись в салон и зависнет она там допоздна.

Гектор ответил: «Ясно. А завтра какие планы?» Катя снова честно написала: «Завтра вообще ничего не получится, Гек. Завтра в главке выездное совещание в Наро-Фоминске, и мы туда отправляемся всей пресс-службой, я буду занята до вечера, а затем коллеги довезут меня домой».

Гектор написал: «А послезавтра?» И Катя снова поведала ему чистую правду: «Послезавтра в далеком Кашине похороны и поминки начальника УВД, погибшего в ДТП, и весь пресс-центр в полном составе отправится туда в служебном фургоне вместе с главковской телегруппой – за мной коллеги заедут утром прямо домой. И все тоже, очевидно, затянется очень надолго».

Гектор лаконично подытожил: «Понял».

И их переписка умолкла на сутки.

Из Наро-Фоминска Катя вернулась в десятом часу вечера. Во время нескончаемого совещания она отключила мобильный, как того требовала ведомственная инструкция. Но, включив телефон, не обнаружила сообщения от Гектора. Дома она приняла душ, поужинала холодным рисом с овощами и курицей и начала искать в шкафу черное льняное платье без рукавов с глухим воротом. Его она сочла уместным для похорон кашинского начальника полиции. Платье следовало отпарить. Катя возилась с отпаривателем. Время близилось к полуночи. И тут пришло сообщение от Гектора.

И продевши ремни, к колеснице его привязал, а главу волочиться оставил…

Тело, влачимое в прахе: безжалостно бурые кони полем его волокли…[3] Катя прочла послание и…

В тот самый миг ее посетила мысль: что-то случилось. Ему плохо.

Потому что он прислал ей строки из самой страшной для нее песни «Илиады» – их тайной общей книги судьбы. Строки сцены гибели.

Колесница, к которой Гектора привязали под стенами Трои.

Колесница, которую Катя еще в детстве хотела сжечь, разрушить. Жаждала переписать всю главу, чтобы Гектор, самый любимый ее герой «Илиады», остался жив в последнем бою.

Она набрала: «Гек, что с вами?»

Он прислал ей новое сообщение:

Долгая ночь… И заходят Плеяды. Я у порога брожу, вымокши весь под дождем.

Раненный жгучею страстью…[4]

За окном – никакого дождя (гроза разразилась лишь на следующий вечер). Душная августовская ночь, нагретый асфальт и пышущие жаром крыши домов. Автора строк Катя не знала – какой-то древний грек, поэт…

И тут раздался длинный настойчивый звонок в дверь ее квартиры.

Катя открыла и увидела Гектора. Он был совершенно пьян.

Правда, на ногах он держался крепко. Однако вид имел тот еще. Белая рубашка распахнута на груди. Скомканный галстук торчит из кармана брюк. Пиджак под мышкой. Рукава рубашки он засучил. И Катя увидела на сгибе его локтя бинт – у него брали кровь из вены.

– Гек! – Катя шагнула назад, впуская его. Он надвинулся, захлопнул дверь ногой, и прислонился к ней спиной. В серых глазах – отчаянное болезненное выражение. Почти что тьма.

– Гек, что случилось?

– Надрался я. – Он выпрямился, словно гордясь собой. – Водки выпил.

– Вижу. Но что произошло?

– Сорок восемь часов не виделись. И получаю ответ – и еще двадцать четыре подождешь, – он помотал головой. – У ней и бровь не шевельнулась, не сжала даже губ она… А я… хоть сдохни… Ну и надрался вдрабадан.

– И такой за рулем. – Катя смотрела на него. Она чувствовала, дело не только в их короткой разлуке. Не ребенок же он капризный. Дело в чем-то ином, более серьезном.

– Какой? Гадкий я, да? Наглый эгоист. Катеныш, да я когда врадабан… я аккура-а-атно тачку вожу, ювели-и-ирно! – Гектор церемонно поклонился ей, и его сразу резко повело в сторону. Но он устоял. – Дистанцию соблюдаем, да, Катеныш? Отстраняемся, чтоб сильней помучился, чтоб извелся весь. Места чтобы себе не находил, дурак.

– Гек, какую дистанцию? Я же объяснила, работы много навалилось и завтра похороны коллеги в Кашине.

– Да понял я все. Вот пришел – увидел. Теперь гоните в шею поганой метлой. Надоел, да? Достал?

– Идите в комнату. Вам надо протрезветь. Я вам чаю крепкого сейчас заварю.

– Не пойду, – он снова упрямо мотнул головой. Его сильное тренированное тело расслабилось, и он, словно медуза, сполз спиной по двери, оказался на полу – сел, согнув колени. Глядел снизу вверх на Катю.

– Здесь, у порога, как пес… стану сон и покой охранять. Здесь мое место.

– Гек!

– Что? Ну что Гек? Сорок восемь часов и еще двадцать четыре. Пауза несколько затянулась. Не выдержал я. Сам явился незваный. А вы идите. Спите, отдыхайте. Я здесь – вы там. И ни о чем не тревожьтесь. Я ж не как другие. Я Гектор Троянский. Завоеватель… блин… Я ж безобидный.

Тьма, тьма в его серых глазах… Отчаяние.

Ну что, спорить было с ним таким – «вдрабадан» в его мятежном, горьком настроении? Или силой с пола поднимать? Здорового, накачанного бугая?

Катя забрала у него пиджак, испачканный пылью. Повернулась спиной к Гектору Троянскому. На кухне счистила пыль с пиджака и обнаружила в правом кармане бутылку – неужели водку с собой притащил? Но то оказалась бутылочка мятного сиропа. А в другом кармане – крафтовый пакет: плюшки с корицей. Шлемоблещущий Гектор не только сам заявился среди ночи, но и гостинцы принес.

В спальне Катя разделась и села на кровать. Она не находила себе места. Что-то с ним дурное случилось – подсказало ей сердце. Но с пьяным невозможно серьезные вещи обсуждать. Пусть протрезвеет. Она легла, чутко прислушивалась – в прихожей горел свет, но оттуда не доносилось ни звука. И усталая встревоженная Катя не заметила, как уснула.

Пробудилась она от зуммера будильника в мобильном. Половина девятого. Через час за ней заедет шеф пресс-центра вместе с коллегами и они отправятся в чертов Кашин. В спальню сквозь бамбуковые жалюзи заглядывало солнце. В кухне гудела кофемашина, там воцарился Гектор. И Катя туда сразу не пошла – накинула льняное кимоно и проскользнула в ванную. Ее банное полотенце было влажным, Гектор им воспользовался, и ее травяным гелем для душа. Катя вымылась, привела себя в порядок – дальняя дорога, жаркий день, поэтому минимум косметики. Никаких духов, лишь легкий мист – дымка для волос и тела. Причесала волосы и высоко заколола их японской шпилькой. Вернулась в спальню и облачилась в черное платье. И только после этого прошла в кухню.

Босой Гектор – у стойки с кофемашиной. Рубашка расстегнута и не заправлена в брюки. Торс голый. Волосы мокрые. Узрев Катю, он сразу протянул ей чашку, сняв с поддона кофемашины.

– Мятный капучино. По нашей традиции… Привет.

Катя опять увидела на сгибе его локтя все ту же повязку – влажную и замурзанную. Молча приняла чашку капучино. Отпила кофе. Мятный сироп пригодился. Она наклонилась и достала из аптечки в нижнем ящике кухонной стойки чистый бинт, взяла маникюрные ножницы и шагнула к Гектору. Как только она к нему прикоснулась, намереваясь разрезать повязку, он мгновенно замер, затих.

Вдыхал аромат ее волос, пока она возилась с повязкой.

Катя выскользнула из его рук, хотела выкинуть в мусорное ведро повязку. В ведре – грязные бинты, Гектор снял их в ванной. Там же лежал хирургический пластырь, которым он все еще пользовался после операции по пластике своих увечий. На пластыре желтели следы гноя.

Сердце Кати сжалось. Но она и вида не подала.

Гектор забрал у нее бинт.

– Я обойдусь. А вам сейчас руку забинтую – на целый день далеко едете, не стоит оставлять заживающую рану открытой.

Он начал умело бинтовать след от осколка, все еще уродливо багровевший на коже. Не удержался – наклонился и поцеловал шрам. Катя сунула ему руку под рубашку и нащупала другой хирургический пластырь – на ребрах, на месте удаления осколка. Он был влажный, но его не требовалось менять часто.

Гектор поцеловал ее плечо. Она чувствовала, как он взвинчен, взволнован.

– Первая наша ночь вместе под одной крышей, – его изменчивый голос охрип.

Катя дотянулась свободной рукой до кофемашины, поставила чистую чашку на поддон и нажала кнопку.

– Вам – двойной эспрессо. По нашей традиции.

– Спасибо. Сегодня вечером я приеду за вами в Кашин, а? – бинтуя ее руку, он заглядывал ей в глаза.

– Конечно! – воскликнула Катя (сама от себя не ожидала такого пылкого тона). – Только Кашин далеко.

– Ничего. Подожду вас, – его лицо разом просветлело. – Похороны коллеги – дело хорошее… то есть нужное… то есть я хотел сказать – важное. – Почти прежний Гектор Шлемоблещущий…

– Гек, что произошло? Скажите мне, пожалуйста!

Он был готов рассказать ей все, поделиться. Однако в этот миг Кате позвонил начальник пресс-службы – коллеги за ней приехали (ей хотелось удавить их за пунктуальность!)

– Вам пора, – произнес Гектор.

Катя прошла в прихожую, надела босоножки, забрала сумку и шопер, вернулась на кухню. Выложила на стойку ключи от квартиры.

– Пейте кофе. В холодильнике рис с овощами, как в вашем монастыре единоборств в Тибете. И куриная грудка. Завтракайте. Я плюшки с корицей заберу с собой. Пока едем в Кашин, съем все до одной. До вечера.

На набережной она обернулась, прежде чем сесть в служебный фургон. Гектор вышел на балкон. Осознание, что он провожает ее, что он остался в ее доме и они увидятся вечером, наполнило Катю беспредельной радостью, хотя жгучая тревога ее не покинула. Она решила отложить их важный разговор. Однако ночное происшествие в Кашине с тромбонистом и последующие ужасные события нарушили все ее планы.

Глава 7

Сослуживцы

Оба дома – старый и новый сотрудники кашинской полиции осмотрели тщательно и досконально – после первоначального шока на месте убийства опергруппа наконец-то задвигалась, зашевелилась. В старом деревенском доме, как и предположил Гектор ранее, Мосины не жили, превратив его в склад вещей – видимо, решали, что отправится на свалку, а что еще послужит. В старом доме, как убедилась Катя, не оказалось ни желтых обоев в цветочек, ни ходиков с кукушкой – ни в двух комнатах, ни на кухне и террасе. Не обнаружилось и пластикового садового стула с веревками.

Новый коттедж лишь обставлялся мебелью. Мосины обустроили для жилья только кухню, ванную с газовой колонкой да спальню на втором этаже. Смежная со спальней комната пустовала. В спальне кашинские полицейские обнаружили смятую разобранную кровать, однако, судя по домашней одежде потерпевших, Маргарита Мосина и ее муж или еще не легли спать, или внезапно пробудились, когда к ним явился убийца. В спальне и наверху, а также на лестнице не оказалось следов крови. Не было их и на кухне. И луж санитайзера тоже. И порядок вещей в помещениях никто не нарушал. Никто не рылся в кухонных ящиках и на полках шкафа в спальне, так что следы грабежа в этих помещениях на первый взгляд отсутствовали. Однако не факт, что из дома не пропало нечто ценное. Пока этого никто точно сказать не мог.

Полицейские тщательно обследовали участок. У Мосиных не водилось грядок, вся территория заросла травой, кучей лежали кирпич, доски, трубы, стояло корыто с застывшим цементом – везде доминировали следы строительного беспорядка.

Гектор сам осмотрел входную дверь коттеджа и крыльцо. И Катя осмотрела двери дома и магазина. Ступени крыльца потемнели от влаги. Дождевой ли – бог весть. Гектор спросил у полицейских, кому принадлежат два соседних необитаемых кирпичных дома. Кашинские полицейские ответили: бывшему замглавы администрации Кашина и его брату. Обоих арестовали и посадили за злоупотребления, делом занимался лично полковник Варданян, но случилось это два года назад. Заколоченный продуктовый магазин тоже принадлежал брату замглавы администрации – его никто не купил в Кашине. Семьи осужденных уехали из города, коттеджи выставили на продажу.

Несмотря на августовскую жару, температура в морозильной камере магазина росла очень медленно.

– Они здесь надолго, – шепнул Гектор Кате. – Что нам с ними баклуши бить? Давайте, пока Веригин и его команда заняты осмотром, навестим УВД. Порасспросим сослуживцев Мосиной – о ней самой и ее муже-мяснике.

– Бывшем пожарном, – заметила Катя.

– Заодно и отмоемся, в порядок обувь приведем. – Гектор указал на свои летние щегольские мокасины, испачканные бурым.

Катя глянула на свои ноги – ужас кромешный. На ступнях и босоножках засохла багровая корка.

– Ножки надо помыть, пальчики маленькие, – изрек Гектор непередаваемым тоном. Он явно пытался отвлечь Катю от жуткой картины убийства.

В Кашинском УВД никто не работал, когда Гектор и Катя перекочевали туда из Умнова. Сотрудники полиции собрались в коридоре первого этажа, толпились возле дежурной части, тихо разговаривали. И все же, несмотря на странный всеобщий профессиональный паралич, жизнь в УВД продолжалась – пахло гречневой кашей. Арестантам в ИВС привезли обед. Те не скорбели.

Катя сразу направилась в служебный туалет, скинула босоножки, задрала сначала одну ногу в раковину, вымыла ее с мылом под краном, потом другую, оттерла под струей воды босоножки и поднесла их к сушке для рук. Поток горячего воздуха исправил ситуацию. Но Кате было противно снова надевать босоножки, просовывать ногу в тонкие ремешки – все вспоминалось, как она шагнула в кровавую лужу в страшном доме.

Гектор у дежурной части оттирал свои мокасины влажной салфеткой – воду в бутылке ему передал дежурный. Они тихо обсуждали что-то. Катя обратила внимание – напротив служебного туалета на первом этаже кабинет и табличка «Отдел учета и регистрации». Катя дернула дверь – заперто.

– Здесь, здесь она… наша Маргарита Симеоновна сидела, – произнес за спиной Кати женский голос.

На пороге соседнего кабинета стояли две молодые девицы в штатском. За их спиной старые компьютеры на рабочих столах. И табличка точно такая же – «Отдел учета и регистрации».

– Вы с Мосиной работали? – спросила Катя девиц.

– Она наша начальница. А вы из главка, из пресс-службы? Криминальная журналистка? – Девицы разглядывали Катю. – Говорят, вы какого-то ненормального ночью на дороге подобрали, в которого молния ударила.

– Мы, мы, спасли, пригрели страдальца, – в тон девицам ответил подошедший к Кате Гектор. – Девушки, а строгая начальница была у вас?

Несмотря на испуганное и скорбное выражение лиц, учетчицы преступлений моментально уставились на этого симпатичного высокого атлетически сложенного мужчину – шатена с серыми глазами, похожего на актера Джерарда Батлера. И уже не отрывали от него взоров.

– Маргариту Симеоновну все уважали, – заявила одна учетчица.

– Мы отчеты ежеквартальные составляли по регистрации, а она все сводила и перепроверяла по сто раз, – подхватила вторая подчиненная Мосиной. – Она была очень аккуратной, работала в управлении много лет. В общественной жизни активно участвовала. Взносы с сотрудников собирала.

В коридор из соседнего кабинета с табличкой «Отдел кадров» вышел его хозяин – полный мужчина в летах, в полицейской форме с погонами майора.

– Какие взносы? – поинтересовалась Катя.

– Мы всем управлением собирали сотрудникам – на дни рождения, юбилеи, свадьбы, рождение детей, новоселье, на лечение. – Учетчица отвечала Кате, а поглядывала на Гектора.

– У нас дружный, сплоченный коллектив, мы помогаем друг другу, – объявил начальник отдела кадров УВД и строго обратился к учетчицам: – Вы идите работайте. У вас что, дел никаких нет? Никто рабочий день не отменял.

Однако девицы за свои компьютеры не торопились.

– Ваши коллеги сказали, что самой Мосиной на новоселье собирали деньги, – вспомнил Гектор. – На телевизор.

– У нас так принято в УВД. А вы кто, собственно? Это из пресс-службы главка коллега, – начальник отдела кадров обернулся к Кате. – Вы на похороны нашего Карапета Арамыча вместе с начальством вчера приезжали, я вас видел. А вас нет. Вы тоже из главка?

– Из вышестоящего, – надменно бросил ему Гектор. – Полковник Борщов Гектор Игоревич.

– Маргарита Мосина присутствовала на поминках? – спросила Катя, сразу гася начинающийся конфликт в стиле «а ты кто такой?».

– Нет. Она приболела. – Начальник отдела кадров снял очки и потер переносицу.

– Болела чем? – не отступала Катя.

– То есть не она. У нее муж температурил. На ковид тест он не делал, но знаете, как сейчас… Марго позвонила мне, мол, я тоже что-то неважнецки себя чувствую, антивирусные глотаю. Я сказал, сиди дома. А за три дня до этого она подала мне заявление.

– Какое заявление?

– На пенсию она собралась. Ей лет ведь уж немало, да и Варданян погиб в ДТП…

Начальник отдела кадров осекся. И не стал продолжать.

Он направился в свой кабинет.

– Фотографию надо из личного дела забрать, отдать криминалистам, чтоб увеличили для траурного снимка. Как мы Варданяну фото делали в обрамлении.

Катя и Гектор вернулись к дежурной части. Гектор готовился расспрашивать местных дальше. Он еще не закончил проявлять любознательность.

– Муж вашей коллеги, мясник, – он ведь прежде служил в МЧС, в здешней пожарной части. Какую он должность в МЧС занимал? – спросил как бы между прочим дежурного.

Тот смотрел в сторону кабинета отдела кадров, дверь которого осталась открытой, – чтобы слышать все, о чем толкуют в коридоре. Ну конечно же!

– Он на пенсии четыре года, но он моложе Маргоши. Отслужил до звонка и бросил там все. А уходил с должности начальника смены. Особых-то высот не достиг. – Дежурный вернулся за пульт. – Это ж надо, какое зверство с ними сотворили! Что-то невиданное просто!

– Она вольнонаемная, он рядовой пожарный, пенсионер, – нейтрально заметил Гектор. – А бизнес открыли мясной у проезжей дороги и дом добротный построили со всеми удобствами. Оборудование для магазина дорогое – целая холодильная камера. Японское качество. Средства где они брали на все?

– Ну, так бизнес у Маргошиного мужа раскрутился, повезло ему, видно. – Дежурный пожал плечами. – Мясо у него в городе покупали многие. Гусей к праздникам он в рестораны столичные поставлял. Ему заказывали из Москвы.

– Перекупщик мяса? Торговец гусятиной и свининой? – уточнил Гектор.

– Типа того. Потом, они квартиру продали свою, что у старой ремонтной станции. – Дежурный назидательно поднял палец. – Пусть дрянь квартирка-то – в хрущобе на первом этаже, но все деньги.

– Продали квартиру в Кашине и купили старый деревенский дом в Умново?

– Умново – окраина наша. А дом старый мужу Маргоши еще от бабки достался по завещанию. Он рядом с хибарой в Умново сразу ларек построил, а потом мясной лабаз. И они с Марго принялись за строительство дома нового. Все постепенно, не сразу. У них три года на обустройство ушло, а бизнес крутился, доходы давал.

– Дом солидный возвели супруги, что же забором его сразу не огородили? Не позаботились? Свободный доступ на участок, – разглагольствовал Гектор. – Я прям изумился такому подходу к безопасности жилища. Она ж пусть и вольнонаемная, но в полиции сколько лет. А у них на участок заходи кто хочешь. И забор новый на траве валяется, гниет.

– Ничего и не гниет. Они забор купили, таджиков наняли, чтобы поставить. А те их обули[5]. – Дежурный вдруг словно что-то вспомнил. – Надо теперь проверять шушеру мигрантскую. Маргоша на прошлой неделе жаловалась нам здесь в управлении – кинули их таджики. Сначала одну сумму запросили, а потом еще подавай им денег. Кто ж им больше заплатит? Дураков нет. Маргоша копейки считать умела. Скандалили они с рабочими. Таджики стройку бросили и вроде как убрались из Кашина. Но, может, вернулись да напали на дом? Веригин их из-под земли, конечно, достанет. Они теперь первые на подозрении.

В УВД зашел один из экспертов-криминалистов, которого Катя видела на месте убийства.

– Вы закончили осмотр? – удивилась Катя.

– Какое закончили. Я за дополнительным оборудованием приехал и расходниками – и сразу назад. Трупы еще до сих пор не оттаяли, представляете, какая заморозка мощная? – ответил полицейский.

– Вы тела отправите в местный морг? – уточнила Катя.

– Уже увезли их, как есть, замороженных. Еле сумели от пола холодильника обоих отодрать. Только не наш спец будет вскрытием заниматься. Веригин распорядился, чтобы тела отвезли в областное бюро судмедэкспертиз. Ими в бюро светило займется лично, потому как случай экстраординарный и мало что понятно пока.

– К патологоанатому Сивакову трупы увезли? – спросила Катя.

– Да. Он ведь самые сложные случаи берет. Машина уже уехала в бюро в Москву. Веригин приказал туда и все предметы отправить – топор, бензопилу и монтировку.

– Спихиваете свою работу на других? – усмехнулся Гектор.

– Никто ничего не спихивает. Просто у нас небывалый случай. Мне надо, например, составить схему расположения луж и следов крови, точный подробный план.

Начальник отдела кадров принес фотографию Маргариты Мосиной из личного дела.

– Увеличь потом, как Варданяна, для траурного снимка. – Он отдал фото криминалисту. – В электронном виде у меня, к сожалению, снимка ее нет.

Катя и Гектор переглянулись.

Гектор слышал предыдущую фразу начальника отдела кадров про Варданяна, которую тот сразу же оборвал. Фразу можно было истолковать двояко. Мол, у Маргариты Мосиной – Бавкиды, верной своему Филемону, – имелись некие отношения и с начальником УВД.

Но Катя, едва взглянув на фотографию, сразу решила: ну нет, вряд ли. С фото на них смотрела женщина далеко за пятьдесят, брюнетка с крашеными волосами. Совсем непривлекательная с виду. Она чем-то напоминала сестру Варданяна, которую Катя видела на поминках в шатре, – такие же зеленые глаза навыкате, нос некрасивой формы и тяжелая нижняя челюсть. Только Маргарита Мосина выглядела намного старше.

– А на траурный венок от управления Маргоше скидываться станем? – спросил дежурный у начальника отдела кадров.

– Вряд ли, – тот покачал головой. – Веригин, когда Варданян погиб, сразу дал указание, чтобы деньги на венок выделили из тех, что на балансе управления. А вот что с похоронами Мосиных будет, уж и не знаю. Варданяна армянская родня хоронила, все оплачивала. А у Марго – это я точно знаю из ее личного дела – никаких близких родственников в Кашине нет. Кому их магазин и дом новый теперь достанется, интересно?

Глава 8

Марсий. Содранная кожа

– Учет и регистрация преступлений. Раскрываемость, – хмыкнул многозначительно Гектор, когда они с Катей покинули Кашинский УВД и решали, что предпринять дальше. – Вечно скользкая тема. Мосина была начальницей отдела. Весь учет, всю статистику она вела и контролировала.

– Понимаю, к чему вы клоните, Гек, – ответила Катя. – Но Маргарита Мосина простой клерк, вольнонаемная сотрудница, хотя и с большим стажем. Учет она вела, контролировать ничего не могла. Сейчас все автоматизировано, компьютеризировано через дежурную часть УВД и главка.

– Но проверить не мешает, а? Случается, мухлюют менты, подтасовывают? – Гектор усмехнулся.

Катя достала мобильный, включила громкую связь и позвонила шефу пресс-центра – пора было поставить его в известность, куда она пропала. Про убийство в Кашине шеф уже читал в сводке, про ночное происшествие с тромбонистом, о котором ему рассказала Катя, – нет. Событие по сводкам не прошло. Шеф обрадовался, что Катя все еще на месте, в гуще кашинских событий: убийство сотрудницы УВД – ЧП! Естественно, подобным делом необходимо заняться пресс-службе, чтобы получать информацию из первых рук. Катя обратила его внимание на то, кем работала Маргарита Мосина, и попросила проверить в главке – проводились ли в Кашинском УВД служебные проверки по отчетности. Когда и каковы их результаты? Шеф ответил, что на поминках только и речи было об отличных показателях кашинцев под руководством полковника Варданяна. Сказал, что в главке к нему – варягу из министерства – всегда относились настороженно. И поэтому, конечно, он проверит Катину – не версию пока, так… рабочее предположение. Он официально откомандировал Катю заниматься исключительно кашинским убийством. Вопрос с пресс-службой был улажен.

Гектор молча слушал переговоры и наблюдал, как в Кашинский УВД в автозаках привезли сразу две группы мигрантов. Их препроводили в крыло, где сидел уголовный розыск.

– Веригин затеял большой чес, – заметил он. – Вероятно, ищет тех, кто ставил забор Филемону и Бавкиде, но не сошелся с парочкой в цене. Всегда начинают с легкого и очевидного. Но только не вы, Катя, да?

– И не вы, Гек.

– В Кашине нам больше пока делать нечего. Трупы увезли на вскрытие в областное бюро судмедэкспертиз. Вы, кажется, знакомы с тамошним корифеем?

– Ой, да, Сиваков наш! Он часто работал с полковником Гущиным, я о нем вам рассказывала, – вспомнила Катя. – Вы хотите с Сиваковым встретиться в бюро?

– Ага, – Гектор кивнул. – Вечерком, как до Москвы доберемся. И заглянем в прозекторскую на огонек. Попозже.

Катя отыскала в контактах мобильного телефон Сивакова. Тот Катю сначала не узнал, но потом даже обрадовался: «Екатерина! Сто лет вас не видел!»

Оказалось, что тела из Кашина только что привезли и он еще не приступал к осмотру и не знает, оттаяли ли они дорогой в черных мешках. Катя дипломатично поинтересовалась: «А можно нам с коллегой вечером приехать к вам в прозекторскую? Всего несколько вопросов». И Сиваков – страдавший провалами памяти, однако благоволивший к Кате – милостиво разрешил.

– В Москву, в Москву. – Гектор включил зажигание в «Гелендвагене». – Но сначала надо перекусить и навестить тромбониста в больнице. Что первое – на ваш выбор.

– Зарецкий вам покоя не дает. – Катя покачала головой, однако она понимала: без разговора с тромбонистом они точно Кашин сегодня не покинут. – Нас к нему в реанимацию вчера не допустили.

– Может, сейчас пустят. Зарецкий вчера заснул под утро, не дрыхнет же он целый день. Надо узнать о его самочувствии, потолковать с ним, если он, конечно, в себя пришел, опомнился.

– Когда мы в Умново приехали к дому Мосиных, сходство сразу в глаза бросилось. – Катя раздумывала. – У тромбониста два дома в его рассказе фигурировали – старый и новый. Старый с террасой. И у Мосиных тоже.

– У Мосиных три дома. Еще и магазин, – заметил Гектор.

– Тромбонист кричал про жертву, которую видел. А к домам Мосиных можно подойти с дороги, забор отсутствует, – перечисляла Катя. – И потом, топор, Гек! Какое совпадение.

– У Мосиных топор бросили в холодильную камеру вместе с трупами.

– У Маргариты Мосиной ужасные раны на лице.

– Катя, у нее не рубленые раны. В холле нашли монтировку.

– Тромбонист кричал нам – в доме начался пожар. А весь дом Мосиных залит санитайзером. Он же горючий. Гек, дом пытались поджечь после убийства. Это же очевидно. Но поджог не удался.

– Трупы супругов бросили в холодильную камеру и установили быструю заморозку. Зачем это делать, если планировали в доме пожар? Все бы сгорело. При пожаре именно холодильная камера могла сохранить останки. Конечно, электричество бы вырубилось, но там стены каменные, обшитые металлическими пластинами, и стальная дверь. И температура ниже нуля, лед. Пламя до трупов бы не добралось. Возможно, санитайзер разлили по всему дому в таком огромном количестве с какой-то иной целью.

– С какой, Гек?

– Пока не знаю, надо сначала понять всю картину в целом – что с трупами, как кого и где убивали. Вы заметили – на месте убийства никто из опергруппы не задавал обычных вопросов экспертам и судмедэксперту: когда наступило время смерти?

Катя подумала: он все берет на карандаш, каждую деталь. А она… конечно же, и внимания не обратила. А Гектор – всегда Гектор. При любых обстоятельствах.

– Многое и не совпадает, Гек, – после небольшой паузы произнесла Катя. – Так много, что… но тромбонист и у меня из головы не идет, когда я вспоминаю мосинский кошмар.

– Потому что тромбонист – феномен. Какой – мы еще не знаем. И случай с ним тоже редкий феномен. Так что выбираем сначала – обед или визит в больницу?

– Тромбониста, – твердо объявила Катя. – После места убийства как-то… нет, лучше повременить с обедом.

В больнице в регистратуре им сообщили, что Зарецкого утром перевели из реанимации в общую палату. Что состояние его стабильно. Они нашли его в терапии. Он сидел на кровати и спорил с медсестрой насчет своего протеза, который уже был на его ноге. Медсестра уговаривала его лечь и снять протез. Катя обрадовалась: раз слабо препирается – значит, вышел из своего шокового состояния.

В палате вместе с Зарецким находились еще два старика – один лежачий, под его койкой стояло судно. Ко второму явилась старуха-жена (в больнице только кончился тихий час и начали приходить посетители). Старик вместе с женой ушел на улицу гулять.

Тромбонист Зарецкий выглядел осунувшимся, взъерошенным. Он то и дело чихал и кашлял. Но в целом вид у него был вполне нормальный – обычный миловидный парень с мелкими чертами лица, темноглазый, кудрявый и темноволосый. Зеленая больничная роба оказалась ему велика. Он уставился на Гектора и Катю.

– Здравствуйте, Евгений. Помните нас? – спросил его Гектор.

– Нет. А вы кто? – Тромбонист переводил недоуменный взгляд с Гектора на Катю. Она поняла: он не притворяется. Он и правда не знает, кто перед ним.

– Это мы нашли вас ночью на проселочной дороге под дождем после удара молнии, – мягко произнесла она. – Меня зовут Екатерина.

Гектор тут же придвинул ей стул, и она села рядом с тромбонистом. А Гектор встал в ногах кровати и оперся руками о спинку.

– Евгений, как вы себя чувствуете? Вы помните, что произошло с вами ночью? – Катя старалась сразу установить с ним контакт, вызвать его доверие.

– Чувствую себя… странно, непривычно. Тело покалывает. Мне здесь, в больнице, все наперебой твердят – я чуть ли не зомби, ходячий мертвяк. – Тромбонист криво усмехнулся. – Что я переполошил всех – и полицию, и врачей, что нес какую-то чушь.

– Да, было дело, Женя. Вы кричали на дороге, пугали нас. Кстати, меня зовут Гектор Игоревич. – Гектор по-свойски кивнул. – Молния ударила почти рядом с вами.

– Мне сказали, но я этому не верю. Как такое возможно? – Тромбонист моргал. – Чего же я живой тогда?

– Ну, разные обстоятельства, разные натуры. – Гектор рассматривал его с откровенным интересом. – Сами-то, Женя, вы что помните из ночных приключений?

– Ничего.

– Вы играли в джазе на поминках здешнего начальника полиции. Джазом руководил ваш маэстро Аратюнянц. Я вас видела в оркестре, а вечером вы покинули поминки на своей машине, – терпеливо начала подсказывать Катя.

– Ну конечно, мы днем приехали с джазом. – Тромбонист кивнул. – Кашин… я в Кашине до сих пор! Каждый сам добирался до Кашина. Я на своей машине, например. Я очнулся уже в реанимации. – Он начал чихать, закашлялся. – Я где-то простудился. У меня еще утром была температура 37,6. Но сейчас спала. Мне на ковид сделали тест. И он отрицательный. Доктор сказал, пробуду в больнице пару дней и меня выпишут. Здесь так убого. – Он растерянно глянул на тумбочку, где лежали таблетки и тарелка с его недоеденным обедом: размазанное серое картофельное пюре и огрызок сосиски. – Ох, а где моя машина?

– У нее от удара молнии сгорело колесо и, возможно, мотор накрылся. Она сейчас на полицейской автостоянке, – ответил Гектор. – Как вы вышли из «Рено» под дождем на пустой дороге, это вы помните?

Тромбонист нахмурился и кивнул.

– Да. Я куда-то зарулил не туда. Я же в Кашине впервые. Видимость была ноль, и я остановился где-то… Дворники не справлялись с потоками воды. Я вышел.

– Зачем вы открыли заднюю дверь машины? – продолжал задавать наводящие вопросы Гектор.

– Заднюю дверь… – Парень словно пробирался в потемках, в дебрях своих спутанных воспоминаний. – Зонтик мне понадобился. Он лежал на заднем сиденье, вместе с футлярами. Я раскрыл зонт, но он мне не давал поправить дворники, и я его водрузил на дверь машины.

– И что дальше?

– Понятия не имею.

– Случай с вами попал на дорожную камеру, – пояснила Катя. – Мы видели вспышку молнии. И вы нам на дороге потом кричали: «Вспышка!»

– Я про дорогу вообще ничего не помню. Повторяю, я очнулся в больнице. Испугался сначала, что угодил в аварию.

Гектор смотрел на него. Катя ждала, что он начнет бросать тромбонисту вопросы про топор, разрубленное лицо, кресло, веревки, пожар в старом доме. Однако Гектор молчал. И Катя решила не проявлять инициативу пока.

– У вас от колена протез, Женя. И вы аварии испугались, когда очнулись. Вы ногу в ДТП потеряли? – спросил Гектор.

– Нет. Мне ногу оторвало в трехлетнем возрасте, – просто ответил тромбонист.

Катя похолодела.

– Как же так? – спросила она.

– Минно-взрывная травма. В Чечне. – Тромбонист обернулся к Кате. – Я родился в Грозном. Но я, конечно, взрыва сам не помню. Я с малых лет привык, что безногий. Калека.

Гектор изменился в лице, как только услышал. Он обошел кровать и сел рядом с тромбонистом.

– Слушай, Женя… Прости, что я лезу… Но я в свое время тоже там был.

– В Чечне? Воевали?

– Да. Но я тебя намного старше. – Сорокашестилетний Гектор смотрел на двадцативосьмилетнего музыканта почти как на собрата. – Честно, не из пустого любопытства спрашиваю.

– Ну, Гектор Игоревич, учитывая, что именно вы и Екатерина меня спасли ночью после удара молнии, про который я не в курсе, расскажу, если интересно. – Тромбонист пожал плечами. – Я родился в Грозном. Мать… это я уже потом узнал… она приехала туда еще до войны, работала в исполкоме, занимала крупную руководящую должность. Отца своего я не знаю, видимо, родился от случайной связи, матери было уже за сорок. И когда все началось, она из Грозного не эвакуировалась – может, потому что я был маленький у нее на руках. Что с ней стало, не знаю – то ли ее убили, то ли она без вести пропала. Меня забрали какие-то ее знакомые – то ли русская семья, то ли смешанная. Я всегда говорил по-русски, с самого раннего детства, и даже потом, когда был у них…

– В плену? – хрипло спросил Гектор.

– В рабстве. – Тромбонист облизнул сухие, растрескавшиеся от жара губы. – Как мне потом говорили, те, кто меня забрал, видимо, пытались покинуть город и где-то в горах попали на минное поле. Мне, трехлетке, оторвало ногу по колено. Но я не умер. Я как-то выжил. Наверное, меня вылечили те, кто меня на минном поле подобрал. До шести с половиной лет я жил в большом высокогорном ауле, который служил базой одного известного террориста. Но я мало что помню из того времени.

– Что ты помнишь? – спросил Гектор.

– Вершину в снегу. Высокая гора. Я на нее часто смотрел.

– Тебулосмта.

Тромбонист Зарецкий глянул на Гектора.

– Она и вам знакома.

– Я бывал в тех местах.

Катя ощутила, как слезы наворачиваются на ее глаза. Простой диалог – а сколько скрыто за их словами.

– Что ты еще помнишь? – спросил Гектор.

Тромбонист опустил кудрявую голову.

Звуки визгливой кавказской гармоники. Она играет на улице высокогорного аула. Воздух прозрачный, пахнет дымом. Ранняя теплая осень. Блистательный Кавказ.

Он, шестилетний мальчик, стоит на коленях возле колоды для рубки мяса, что во дворе большого просторного кирпичного дома, где обитает бородатый хозяин и четыре его жены.

Дикая боль от содранной кожи, которую он ощущает постоянно… Из-за отсутствия левой ноги он все свои малые годы передвигается подобно зверьку, на четвереньках. Порой пробует встать, упорно желая ходить, цепляясь худыми ручонками за дерево, каменную загородку, дверь сарая, однако сразу падает, когда пытается прыгать на одной ноге. Костылей у него нет. Никто не дает ему – шестилетке – костыли. Подпираться суковатой палкой не получается. И он ползает на четвереньках, на своем обрубке ноги, опираясь на колени и на ладони.

Кожа на обрубке и на коленке здоровой ноги содрана почти до мяса. Он одет в старые рваные спортивные штаны – левая брючина обрезана, а правая в дырах, – сплошные лохмотья. На обрубке запеклась толстая корка, она лопается, и оттуда сочится кровь. Обрубок постоянно гноится. Ссадины болят адски и на руках, и на колене.

Он словно античный Марсий приговорен ощущать боль содранной кожи.

На колоде перед ним обезглавленная курица, он должен ощипать с нее перья. Работа трудная для шестилетки, пальцы его плохо гнутся, но он выдирает перья горстями, и они кружатся в воздухе над его головой. У каменной ограды два пленных русских солдата таскают тяжелые бетонные блоки. Солдаты скованы по ногам цепью. Целый день они трудятся – в высокогорном ауле боевики строят укрепления, ждут армейского штурма.

Пленные солдаты – рабы. Каждый вечер их спускают в вонючий подвал, где приковывают на ночь цепями к столбу. Им не больше двадцати, но выглядят они как старики – оба седые, истощенные до предела. Их обоих потом собственноручно обезглавил хозяин дома, когда они построили стену укреплений и стали больше не нужны. Превратились в обузу – лишние рты.

Из дома выходят две женщины, закутанные в черные платки до глаз. Жены хозяина носят хиджабы. Обе молодые – старшей не больше двадцати, а второй лет пятнадцать. Ее привезли и выдали замуж недавно, и она все никак не привыкнет к укладу в доме мужа.

Старшая ставит перед малышом-калекой, что ощипывает курицу, выполняя заданную на день работу раба, эмалированную миску с жидкой кашей. В ней плавают вываренные бараньи кости без мяса. Мяса калеке никогда не дают. В свои шесть лет он привык разгрызать бараньи хрящи. Ложки ему тоже никогда не дают. Он быстро, как ящерица, ползет на четвереньках к миске, обед подоспел. Постанывает от боли из-за содранной кожи. Обрубок вечерами ему смазывает какой-то арабской мазью главная жена хозяина-боевика. А то давно бы началась гангрена. Старшая, главная жена сдерживает ее мазью-антисептиком. Маленький раб нужен в хозяйстве, он может ощипывать куриц и перебирать просо, мыть во дворе посуду.

Малыш наклоняется и хлебает кашу прямо из эмалированной миски. Затем приступает к костям. Обсасывает их и с хрустом грызет хрящи.

Младшая жена хозяина-боевика промывает в ведре бараньи кишки от крови и переваренной травы. Она поднимает голову и с брезгливым любопытством следит, как шестилетний мальчишка-раб, захваченный в плен, с обрубком ноги ползает в пыли и стучит бараньей костью по дну миски, выбивая костный мозг.

В глазах жены боевика мелькает отвращение. Она окунает тряпку в ведро, где вода уже стала бурой, и крутит ее в жгут. А потом делает шаг к калеке и наотмашь бьет его мокрой тряпкой по лицу.

– Ууу, шайтан! – восклицает она.

Калека, потеряв равновесие, валится на спину. Содранная кожа на его культе болит так, что уже невозможно терпеть. Он скрипит зубами от боли. По лицу его стекают капли грязной воды, смешанной с кровью.

– Меня солдаты освободили. Они штурмовали аул, был жестокий бой, – сказал тромбонист Евгений Зарецкий Гектору. – Отправили меня в Моздок в госпиталь. Вы там бывали?

Гектор кивнул.

– А потом в Москву в детскую больницу, учили меня ходить сначала на костылях, потом сделали мне протез, врачи долго занимались со мной на реабилитации. Когда я освоился с протезом, меня перевели в подмосковный детский дом. И я там жил – в Люберцах. Над нами музыкальная школа шефствовала. А у меня к музыке оказались способности. Я играл на многих инструментах в школе: на трубе, на фортепиано, потом выбрал себе тромбон. А в четырнадцать лет меня усыновил руководитель школьного оркестра Георгий Яковлевич Зарецкий. Они с женой были уже в преклонных летах, но у них сын скоропостижно умер, и они забрали меня из детдома, вырастили, дали образование. Единственные мои родные люди. С подачи приемного отца я после школы поступил в Гнесинку. Но не закончил – мои старики умерли, и надо было зарабатывать на жизнь. Я сейчас играю в джазе. Живу в Люберцах, мои приемные родители оставили мне хорошую квартиру.

Гектор и Катя молчали. Гектор был бледен.

– Послушайте, я не знаю, что болтал ночью, – признался тромбонист Зарецкий. – Я вообще ничего не помню. Совсем.

Глава 9

Сизиф

Катя понимала, какими мыслями и воспоминаниями обуреваем Гектор после встречи в больнице с Зарецким. Он вырулил на главную улицу Кашина и остановился в конце ее возле пиццерии.

Но он медлил, о чем-то раздумывал, что-то решал. Затем достал мобильный и кому-то позвонил. Как обычно, без «здрасьте – до свидания», коротко бросил:

– Сделай для меня срочный запрос 36–15. Я потом с тобой расплачусь. Нет, нет, не в «анналы». В центральный архив МВД. Исходные данные я сейчас тебе скину. Мне нужна вся информация по совпадению начиная от двух-трех вводных и далее. И как можно быстрее. Лучше всего завтра. И еще некто Мосин Иван Андреевич, уроженец Кашина, пенсионер МЧС и бывший сотрудник городской пожарной части, затем торговец мясом в Кашине. Все на него – начиная с МЧС, и по бизнесу – связи, поставщики, если есть, компаньоны. И тоже срочно.

Он дал отбой и начал набирать текст в своем навороченном мобильном. Затем отослал сообщение.

– Вы какую пиццу любите, Катя? – спросил он, закончив и убирая мобильный в карман брюк.

– Ту же, что и вы. Пополам возьмем.

Когда они шли к пиццерии, Катя сама взяла его за руку. Ощутила, как он сразу сплел их пальцы, крепко сжал. Черные воспоминания о снегах горы Тебулосмты… Катя пыталась изгнать их из его сердца. В пиццерию они вошли, держась за руки.

Народу в зале никого, летом в сельском Кашине страда, все в полях, у местных денег кот наплакал, не до посиделок в кафе. Однако в меню значились и «Гавайская» пицца, и «Неаполитано». Гектор заказал «Четыре сезона – макси» и кофе, по их с Катей уже устоявшейся традиции, – капучино и двойной эспрессо.

Однако ели они вяло, Катя еще не пришла в себя после ужасов дома с холодильной камерой, а Гектор от визита к тромбонисту.

– Я тут вспомнил. – Гектор допил эспрессо. – Читал в интернете про мужика из Колорадо. Шел он под зонтом по дороге во время грозы, и в него шарахнула молния. В отличие от Зарецкого – прямое попадание. Но он выжил, оклемался. И превратился в некий феномен.

– Какой, Гек?

– Он стал невероятно точно предсказывать погоду. Грозу. Причем за два-три дня, когда и метеорологи не давали ясных прогнозов. Он объяснял свой феномен тем, что у него начинает покалывать все тело – и чем гроза ближе, тем колет сильнее. Катя, вы помните, какой голос был у Зарецкого ночью на дороге?

– Странный. Очень высокий.

– Не то слово. Почти детский. – Гектор подозвал официантку и расплатился картой.

– По-вашему, он все-таки что-то видел, хотя и отрицает, да? – спросила Катя.

– Насчет убийства Мосиных – спорно.

– Тогда в детстве? В Чечне, в плену у боевиков? Кого-то убили на его глазах?

– Терраса и ходики с кукушкой не вписываются в кавказский быт. Мальчиком он жил в Люберцах – в детдоме, потом в приемной семье. И сейчас обитает в Люберцах.

Катя молчала.

– Ну, пора к вашему Сивакову, – объявил Гектор. – Пока доберемся до бюро судмедэкспертиз, авось и результаты какие-то у вашего корифея появятся.

Доро́гой Гектор не отрывал от Кати глаз. Она снова куталась в его черный пиджак – к вечеру совсем похолодало. Погода менялась. Августовская удушливая жара отступала.

– Катенька, ну я не полицейский, – заметил Гектор. – Перед светилом вашим из бюро не хочу позориться, как дилетант. Жажду услышать мнение умного сведущего человека, побывавшего на десятках диких и жестоких преступлений.

– Мое, что ли, мнение? – фыркнула Катя. Гектор снова – ура! – прежний. Искры в серых глазах сверкают. Она подумала: любой ее знак внимания, любая мимолетная ласка ободряет, окрыляет его, возвращает ему душевный покой. Словно лечит его…

– Что я увидела на месте убийства Мосиных? – Катя откинулась на подголовник сиденья и сосредоточилась. – Два дома и магазин. В новом доме три железные двери. Входная дверь не взломана.

– На этой двери два замка, задвижка и цепочка, – кивнул Гектор. – Убийца в дом не врывался, его впустили Мосины. Вывод?

– Это кто-то им знакомый, кого они совсем не боялись. И легко впустили ночью. Круг общения у них довольно широкий – сотрудники полиции, бывшие коллеги Мосина по МЧС, те, кто входил в орбиту его мясного бизнеса. Вплоть до водителей грузовиков, привозивших мясо, наверняка фермеры-поставщики. Ну, наверное, какие-то родственники, хотя в УВД уверяли нас, что у Маргариты Мосиной никого нет. Вряд ли они бы открыли так легко рабочим, с которыми повздорили, хотя… те могли притвориться, что вернулись и согласны на их условия. Да, еще насчет дверей – та, что ведет в морозильную камеру, не имеет замков вообще. А смежная дверь между домом и магазином была открыта.

– Когда люди ложатся спать, они запирают все двери в дом, логично?

– Логично, Гек. Ох, прямо у двери валялась бензопила, о которую Веригин в крови споткнулся. Как она там оказалась? Это вещь убийцы?

– Мясники используют бензопилы для разделки мороженых туш. На крюках в холодильнике висели свиные, – сказал Гектор.

– И еще в доме большие канистры с санитайзером, – вспомнила Катя. – Зачем он Мосиным в таком количестве? Или убийца с собой все принес? Но канистры литров на десять каждая.

– Мясной магазин. Лето, мухи, оводы. Мосины следили за гигиеной, боролись с антисанитарией. А в таком количестве могли закупиться санитайзером впрок, оптом всегда дешевле.

– Но я до сих пор не понимаю, что именно произошло в доме. У Мосина отрублена правая рука… кисть. – Катя содрогнулась.

– У меня есть кое-какие соображения насчет картины убийства, но сначала стоит послушать вашего судмедэксперта, – подытожил Гектор.

– Вы тот самый полковник Гектор Борщов, который весьма активно вмешался в расследование отравления в Полосатово и пригнал туда какого-то невероятного химика-эксперта, спеца по ядам с таким оборудованием, что нам и не снилось?[6] – осведомился судмедэксперт Сиваков, когда они явились к нему уже в восьмом часу вечера в бюро в прозекторскую, и Катя представила своего спутника. – Молодой человек, ну вы даете. Откуда такие возможности? У нас отравления в области крайне редки, к счастью, случай в Полосатово стал настоящим криминальным событием. Но и укором нам – мы-то такой спецтехникой не владеем, мы на голодном пайке, что называется. Бюджет скуден.

– Я просто пытался помочь всеми силами полицейскому расследованию, – ответил Гектор – такой сразу скромняга, голос вежливый, вид почти смущенный.

– Мне вот никто никогда не помогает, – печально пожаловался Сиваков, разглядывая полковника Гектора Борщова сквозь круглые очки и Катю в его пиджаке, накинутом на плечи. – Я, как греческий Сизиф, вынужден ежедневно вкатывать тяжелый непосильный камень на гору истины и правосудия – вскрытия, вскрытия, трупы, трупы… Абсолютная неблагодарность бездарных начальников, постоянные необоснованные упреки… И все это к вечеру обрушивается на меня, как сизифов камень, так что остается единственное утешение – семь капель для поднятия духа. Коллега-полковник, вы выпиваете?

– Ага. Бывают моменты. – Гектор Борщов глянул на Катю.

Она совсем притихла. Ибо Сизифа они застали не в прозекторской за вскрытием супругов Мосиных, а в его тесном захламленном кабинете, заваленном книгами по медицине, справочниками и анатомическими образцами костей и внутренних органов.

Возле открытого ноутбука кипел электрический чайник, рядом с муляжом почек стояла початая бутылка настойки – то ли «клюковки», то ли «рябиновки».

– Вы прямо из Кашина ко мне? – осведомился Сиваков и достал из ящика стола еще две кружки. – Милости прошу чай пить со мной. Екатерина, вам алкоголь не смею предлагать. А полковнику плесну, если тот не возражает.

– Вы закончили вскрытие? – осторожно поинтересовалась Катя.

– Я в середине потока, как говорят даосы. – Сиваков щедро плеснул в кружку Гектора Борщова своей настойки. – Решил взять рекламную паузу.

– Ваше здоровье, профессор, – Гектор Борщов чокнулся с ним кружкой, хлопнул залпом. – Но первые результаты вам уже ясны, так?

– Ах, задавайте ваши вопросы, – капризно объявил Сиваков. – Я адски устал, а мне еще завершать вскрытие обоих супругов.

И он бухнул себе прямо в чай настойки. И Гектору – снова щедро.

– Когда их убили? Когда наступило время смерти? – Гектор наконец задал главный вопрос, без которого, как Кате казалось, невозможно двигаться дальше.

– А никто вам не скажет этого. – Сиваков вздохнул. – Зачем их заморозили, словно куски мяса? Именно для того, чтобы никто никогда не смог установить точное время их смерти. Мне рапорт прислали кашинские пинкертоны по электронке – в холодильнике для мяса была установлена быстрая максимальная заморозка. А это сорок минут. Супругов могли прикончить за час-полтора до того, как их обнаружили. А могли убить и за три, пять, десять часов.

– Но в доме следы крови, – сказала Катя. – Кровь разве не может помочь в определении времени смерти?

– А структура крови вся разрушена. – Сиваков поднял очки на лоб и потер красные усталые глаза, в которых уже плескалась «клюковка»-«рябиновка». – Кровь жертв буквально растворена разлитым химикатом.

– Санитайзер, – подсказал Гектор. – Значит, убийца использовал его, чтобы…

– Чтобы и кровь нам не помогла. Ни о каком ДНК убийцы на месте, естественно, и речь уже не идет. А образцы крови почти непригодны для исследования. Разрушена структура. Единственное, что определилось из пары образцов, поврежденных меньше других, – группа крови.

– Где именно и какой группы следы? – уточнила Катя.

– Приблизительно. Не точно. Следы первой группы в прихожей. Мне кашинские криминалисты прислали примерную схему по электронке. Первая группа у женщины. И фрагмент следа волочения на полу у морозильной камеры – тоже первая группа.

– А в мясном магазине? – спросил Гектор.

– Вторая группа. Она же у мужчины, у супруга.

– Ужасные раны на его животе от бензопилы? – Катя продолжала задавать свои вопросы.

Сиваков плеснул себе третью порцию настойки.

– Нет. У него единственная рубленая рана живота и нижнего отдела грудной клетки. Его правая кисть отрублена тоже топором.

– А у женщины – раны лица? – Гектор слушал патологоанатома очень внимательно. – Они ведь не лезвием топора наносились. Обухом?

– Нет. Тяжелым предметом продолговатой формы.

– Монтировкой, которую нашли в прихожей?

– Мне в рапорте криминалист так и написал. – Сиваков, которого уже вело, выпил чай с настойкой. – Они думают, что ее убили этой штукой. А я предполагаю, предмет использовали другой.

– А какой? – спросил Гектор.

– У нее перелом носа, переломы челюсти и вдавленные переломы лобной кости. Монтировка повредила бы кости и ткани иначе. Она тяжелая, однако диаметр невелик. Предмет, которым убили женщину, был тоже увесистым и более широким – это я вижу из состояния ран. Ее не долбили по лицу монтировкой. Ее ударили всего дважды и нанесли такие страшные повреждения.

– Но никаких других предметов… ни дубинки, ни полена, ни биты в доме не нашли. И это не обух топора, как вы говорите. Только монтировка. Зачем ее тогда подбросили?

– Чтобы создать видимость, что ею и убили. Настоящее орудие убийства преступник забрал. Возможно, оно прямо на него могло указать.

– Все ранения и стали причиной их смерти? – спросила Катя.

– У женщины – да. Она скончалась от ударов, фактически разбивших ей лицевой отдел. Черепно-мозговая травма. По моему мнению, на нее было совершено мгновенное нападение, она его не ожидала, даже не защищалась – у нее нет синяков на руках, она не успела ими закрыться. У мужчины отсечение руки топором спровоцировало обильное кровотечение, но причиной смерти стала, конечно, глубокая рубленая рана живота с повреждением внутренностей. Подобные раны просто несовместимы с жизнью. Когда именно все произошло – неизвестно. Потому что тела были заморожены. Видимо, убийце было крайне важно, чтобы следствие не смогло установить не только определенное время, но даже примерный временной интервал. Я, конечно, ночью займусь гистологическими исследованиями их желудков, но при заморозке это тоже особой роли не сыграет. И картина на месте преступления для меня тоже пока туманна.

– А можно, я для вас сейчас попробую смоделировать? – скромно осведомился Гектор. – Как мне теперь все представляется, учитывая ваши слова и ту схему с расположением групп крови.

– Валяйте, коллега, – пьяненький Сиваков махнул рукой. – Дело поганое, темное. Так я вам скажу. А уж я-то повидал на своем веку жмуриков.

Осоловелый Сиваков прихлебывал свой чай с настойкой. А Катя вся обратилась в слух. Она отлично помнила, как точно описал Гектор картину убийства на месте отравления в Полосатово, когда они тоже терялись в догадках, а он оперировал лишь скудными фактами. Впоследствии оказалось, что все произошло именно так, как он описал. У него дар к таким вещам – представлять себе картину в целом по отдельным фрагментам.

– Входная дверь в новом доме Мосиных не взломана. Мне представляется, судя по следам крови первой группы, которая принадлежит нашей Бавкиде…

– Кому? – Сиваков удивленно воззрился на Гектора.

– Потерпевшей, – сразу поправился Гектор. – Именно она открыла дверь и впустила убийцу в дом, не опасаясь его. И он сразу напал на нее, нанеся смертельные удары в лицо. Пусть не монтировкой, чем-то еще. В этот момент, возможно, ее муж находился в морозильной камере с бензопилой. Например, хотел разделать свиную тушу. Когда его жена открывала убийце, его ничто не встревожило, не насторожило сначала. Но затем крики жены и звуки ударов заставили его выскочить из холодильной камеры с бензопилой в руках. И убийца встретил его не в прихожей, а уже на пороге магазина – они сошлись лицом к лицу. Именно там, согласно схеме, присутствуют следы крови второй группы – крови мужа. Когда он выскочил с бензопилой из холодильной камеры, убийца сразу понял: то, чем он прикончил женщину, против бензопилы не сработает. В магазине при осмотре обнаружена колода для рубки мяса, ее опрокинули и отбросили к стене. Я думаю, в колоде изначально был топор, которым муж-мясник рубил мясо. Убийца мгновенно сориентировался. Он схватил топор, когда потерпевший напал на него с бензопилой. Ударом топора он сразу отсек Мосину правую руку. Тот уронил бензопилу. Она упала в холле прямо на пороге магазина, где ее и нашли полицейские. А Мосин от болевого шока не способен был уже защищаться. И убийца нанес ему смертельную рану топором в туловище, в живот. Трупы, топор и отсеченную кисть он бросил в морозильную камеру и включил быструю заморозку. А по всему дому и магазину – по полу, стенам, дверям, крыльцу, по бензопиле, по лужам и потекам крови он разлил из канистр почти двадцать литров санитайзера.

– Гек, он сам был бы весь окровавлен с ног до головы, – заметила Катя.

– Или она. – Сиваков пожал плечами. – Топор вещь страшная. Им и женщина в ярости или припадке безумия способна орудовать так, что только щепки полетят… кровавые ошметки.

– Убийца мог быть в дождевике, ливень же начался в Кашине, – размышляла вслух Катя. – Дождь пошел где-то в семь вечера, а потом гроза с молниями и громом… И даже когда гроза закончилась, все равно капало – моросило до рассвета.

– Вот из этого исходите, – словно разрешил им Сиваков. – А вы, полковник Борщов, – большой выдумщик. – Он глянул на Гектора сквозь очки снисходительно. – Надо ж такое придумать – реконструировать. Как в кино.

– Я могу и ошибаться, – ответил Гектор. – Я ж не истина в последней инстанции.

Сиваков, пошатываясь, отправился в прозекторскую, чтобы снова облачиться в защитный костюм и маску и продолжить катить свой сизифов камень.

Была уже почти половина одиннадцатого, когда Гектор и Катя приехали на Фрунзенскую набережную к ее дому.

Катя вернула Гектору пиджак. Он достал из кармана брюк ключи от ее квартиры и протянул ей.

– Катенька…

– Гек, вы сутки молчали о своих собственных делах, – сказала Катя. – Но я ни на секунду не забывала… я места себе не нахожу… Гек, пора нам с вами о главном поговорить. Кашин подождет. Гек, что случилось?

– Анализы плохие, – глухо ответил Гектор. – Совсем ни к черту анализы.

Катю словно ударило. Хотя… что притворяться – она ждала чего-то подобного.

– Ваши таблетки…

– Они больше не помогают. Мой врач позавчера мне их отменил. Ничего не заживает. Почти три месяца прошло. Сразу после операции было небольшое воспаление, но это обычное дело. Я все ждал. Я ж пил эти чертовы препараты. Но воспаление не спало, дальше нагноение швов. Никакого теперь прогресса… даже хуже… Словно я должен вернуться в ту черную яму, из которой все пытался выбраться…

– Гек, а что ваш доктор говорит? – Катя, хотя у нее в глазах потемнело, старалась говорить спокойно. Глядя на его искаженное лицо, она пыталась не добавить ему сейчас боли своей паникой. Муки ему и так достаточно… Колесница… он к ней привязан… Колесница волочит его за собой, спицы колес мелькают, мелькают, набирают обороты…

– Вчера, когда вы отправились в Кашин, я опять поехал в клинику, мне сделали компьютерное обследование… результатов операции… пластики. – Гектор смотрел ей в глаза. – Ничего они мне пока не сказали. Взяли повторно кровь на анализ.

– Снова из вены?

– Да. Врач мне позвонил, когда я был на пути в Кашин, – заявил, как только он все посмотрит сам и с коллегами проведет консилиум, я должен явиться в клинику.

– Вместе поедем, Гек! – воскликнула Катя.

– Но это ж… такие дела… мужики больные… Надо ли вам видеть… совсем вам опротивею… окончательно…

– Я вам запрещаю такое говорить, слышите? Мы поедем в вашу клинику, как только врач назначит прием. Гек, есть места, куда не надо ходить одному. Необходимо, чтобы кто-то был рядом. Чтобы помочь, поддержать. Я еду с вами.

– Как кто? – Он все смотрел ей в глаза. – Как верный товарищ или добрая самаритянка?

– Как Я, – ответила Катя. Она подошла к нему и коснулась его щеки ладонью. – Кем я стала для вас. И кем вы стали для меня.

– Хорошо, поедем вместе. – Он повернул голову, коснулся ладони горячими губами. Накрыл ее руку своей, не отпускал, целовал ладонь.

– Это все чертов осколок спровоцировал, тот взрыв в Жаворонках! Вы меня спасли, а сами… – Катя спрятала лицо у него на груди. Не хотела, чтобы он видел ее слезы сейчас. – Это же невозможно столько вынести сразу, Гек! Столько боли… страданий…

– Ничего, живой пока. – Гектор уже словно ее утешал. – Ну, не надо… ну что вы, Катенька… пока все еще под контролем.

– У вас вечно все под контролем. Теперь я буду контролировать сама. Вместе поедем в клинику! – произнесла Катя решительно.

– Ладно, ваше слово – закон. Я и мечтать не смел просить вас… Завтра какой у нас план? – Он заглядывал ей в мокрое от слез лицо. Сам стал ладонью вытирать ее щеки.

– Вместе ждем звонка врача!

– Ну, он пока не звонит. А у нас, кажется, новое дело. Убийство. Я завтра за вами утром заеду в десять – и мы позавтракаем где-нибудь в хорошем месте, да? – Он опять словно уговаривал ее как ребенка. – Дальше по обстановке. И какие-то новости нарисуются – я запросы послал. Я еще попозже сегодня из дома справки наведу.

– Как всегда, у вас два звонка – три мейла? Гек, пожалуйста… Сейчас на Кашин плевать… Нам с вами надо главное осилить.

– Мы все сделаем. Ну, раз мы вместе. Насчет мейлов, скажем… пять мейлов и шесть звонков, и что-то да прояснится.

Они расстались, чтобы утром встретиться вновь.

Ночью Кате приснилась колесница. Она гулко громыхала по камням. Кони мчали ее мимо стен Трои. Катя, задыхаясь, бежала за колесницей.

Но никак не могла догнать.

Тело привязанного Гектора, обреченного на муку и гибель в той самой страшной песне «Илиады», билось об острые камни, о щебень со склонов снеговой горы Тебулосмты. Хотя гора и находилась далеко от Трои. Но в их собственной с Гектором «Илиаде» – книге судьбы – расстояния не имели значения.

Катя рухнула на землю. Последние силы покинули ее.

Но она все равно кое-как поднялась. Она не собиралась ползать в пыли, биться головой о камни и рыдать. Она не желала сдаваться.

Глава 10

Евмей-свинопас

– Утром, когда ехал к вам, Катенька, информацию мне скинули на Мосина, – сообщил Гектор.

Они завтракали на летней террасе уютного ресторана напротив Нескучного сада недалеко от Катиного дома. Гектор привез ее туда, забрав из дома, как и обещал. В отличие от встревоженной Кати, он был в прекрасном настроении и ужасно деловит. Катино решение о том, что они вместе отправятся в клинику, не просто придало ему сил – она видела – он пребывал сейчас почти в эйфории. Несмотря ни на что!

– Два звонка, три мейла – и результат, – вещал он бодро, наблюдая, как Катя ест творожную запеканку (себе он заказал яичницу с помидорами и беконом). – Никаких бяк на Мосина из управления кадров областного МЧС, увы, не прислали. Сплошные банальности. Рядовой сотрудник пожарной части, явно звезд с неба не хватал. Слинял на пенсию, как только стало возможно, по выслуге лет. Принимал участие в тушении больших торфяных и лесных пожаров в Подмосковье в составе сводных отрядов. Много лет ездил в служебные командировки на такие ЧП. Я вчера вечером из дома постарался на него инфу собрать и как на бизнесмена. Мужика мне одного подкинули в связи с этим – некто Евмеев. Не то чтобы компаньон Мосина или прямой партнер по бизнесу, но с ним частенько пересекался. Мне его мобильный пробили. И я ему вчера прям среди ночи позвонил. Он испугался! Оказывается, слышал уже об убийстве в Кашине – быстро слухи разлетаются. И повезло мне – сам он из Ефремова, туляк, но второй день в Москве обретается. Живет в дешевом хостеле и кредит оформляет в Сельхозбанке в головном офисе. Катенька, я его сюда вызвал к нашему завтраку. Не возражаете? Чтобы приятное нам с полезным совместить.

Катя смотрела на него. Ну, Гектор! Так лишь он может. В этот момент у него сработал мобильный – ему прислали очередной мейл. Он поднял брови. Непередаваемое выражение «ууууу!». «Круто!» И подмигнул Кате. Спрятал мобильный в карман черного пиджака.

– Вкусно? – осведомился он.

– Пальчики оближешь. Свежая запеканка с ягодами. – Катя улыбнулась. Гектор Шлемоблещущий… Тревога, что не давала ей покоя, под его взглядом начала таять.

– А вон и Евмеев нарисовался, – объявил Гектор. – Щассс я его раскручу.

На входе на летнюю веранду возле хостеса нерешительно топтался кряжистый мужчина в голубой рубашке и серых брюках. По виду – типичный провинциал.

– К нам! – Гектор поднял руку, привлекая внимание хостеса.

Катя подумала: не видел он Евмеева никогда, только по телефону говорил, а узнал сразу.

– Доброе утро, – бодро поздоровался Гектор, когда мужчина нерешительно, словно с опаской, подошел к их столу. – Присаживайтесь. Чувствуйте себя как дома. Кофе, чай? Так у вас собственная свиноферма?

– Как и по телефону ночью вам сказал, семь свиней и хряк-производитель. Ну поросята, чтоб на продажу. А чайку я выпью, если угостите. В горле пересохло.

Евмеев, имевший деловые связи с Мосиным, проассоциировался у Кати с гомеровским свинопасом Евмеем.

– Я по телефону узнал от мужика знакомого про Ивана Андреевича. За что же его убили? – Евмеев выказывал одновременно и живейший интерес, и скорбь, и страх, что приплетут его к уголовному делу.

– Разбираются правоохранительные органы, только начали расследование, – ответил ему Гектор и придвинул принесенный официанткой чайник с заваренным чаем и чашку. – Я на вас прямо вышел. Вы ведь вели дела с Мосиным насчет закупок свинины.

– Вы только ни во что меня не впутывайте. Я вообще ничего не знаю. Ваня перекупщик мой был, ясно вам? У меня ведь в селе – хлев свиной, одно название – ферма. Простой частник я. Мне шлындрать в Москву на мясокомбинат или по ресторанам поросей возить, предлагать – накладно. По интернету часто ненадежно. Кидают с заказами нас, мелких производителей. А Ваня приезжал в Ефремов ко мне. Товар заберет и сам отвезет. Все стабильно, четко. И деньги налом. У него масса мест была схвачена, постоянный сбыт мяса, клиенты – он мне хвалился.

– Такой ушлый деляга? – удивился Гектор самым простодушным тоном. – А по нему и не скажешь – он же пожарный бывший. И в мясном бизнесе без году неделя, не то что вы – профессиональный свиновод со стажем.

– Через армян он все устраивал. – Евмеев шумно отхлебнул чай и добавил себе сахара. – Хвалился мне – через жену что хошь проверну и с максимальной выгодой.

– То есть?

– Баба его… ну, покойница-то, она ж армянка. Он мне сам говорил.

– Она сотрудница УВД была в Кашине, какое отношение она имела к торговле мясом?

– Вертела она своим Ваней как хотела. А устраивала все дела она, через земляка-армянина. Вроде ее начальник был он. Ну, в полиции. Они везде друг за друга стоят.

– А что еще вам говорил Мосин?

– Что бизнес у него крутится, потому есть мне резон с ним не ссориться, а в кооперацию вступать. Он, мол, мне всегда лучшую цену даст на поросяток. Он и гусей у нас в селах скупал у местных. И тоже все по ресторанам через связи женины пристраивал с выгодой. У других не купят, а у него возьмут. С других скидку требуют, а ему весь барыш.

– Вы с его женой Маргаритой были знакомы? – поинтересовался Гектор.

– Нет, ко мне в Ефремов он с ней не приезжал. – Евмеев покачал коротко стриженной головой, пегой от седины. – А по другим местам только с ней и ездил. Всегда они вдвоем, парочкой. Шерочка с Машерочкой. И по кашинским агрохолдингам. Мне мужики рассказывали – я в холдингах Кашина брюкву оптом брал и картошку на корм свиньям.

– Она же от звонка до звонка в полиции пахала, отдел статистики, – снова удивился Гектор. – Какие же могут быть деловые поездки с мужем по агрохолдингам?

– Значит, все успевала, ловкая баба, – усмехнулся Евмеев. – А может, не доверяла ему, боялась, что облапошат его при сделках. А на работе отпрашивалась.

– Вы когда последний раз виделись с Мосиным? – спросил Гектор.

– Недели три назад. Он веселый был, настроение хорошее. Кто ж их убил-то, а? Наездов на него ворья уголовного никогда не случалось. Известно им ведь, где его жена работала и что начальник их полицейский – тоже армянин. И в случае чего она, Маргоша, прямо к начальнику полиции Кашина напрямую обратится за защитой.

– Вроде ничего нам селянин тульский не поведал особого, а вроде и узнали мы нечто, а, Катенька? – Гектор, когда Евмеев с ними распрощался, подозвал официантку и начал заказывать «с собой навынос» по меню: круассаны с ветчиной, сладкая выпечка.

– Гек, куда столько еды? Зачем? – спросила Катя.

– Нам с вами сегодня работы предстоит много. Нужно пропитание, сухой паек. – Он довольно улыбнулся Кате.

– Какой работы?

– В центральном архиве МВД. Прям щассс туда и рванем вместе. Мейл пришел – наготовили они нам с вами сюрпризов.

– Сюрпризов? – Катя силой отняла у него меню – он и горячее с собой уже нацеливался заказать «навынос».

– Совпадение вводных, Катенька. Это не по Мосиным. По тромбонисту. Я вчера законтачил кое с кем – должны они мне – и попросил организовать запрос по форме 36 – срочный в ваш полицейский центральный архив. Убийства топором за последние двадцать лет – тромбонисту ведь двадцать восемь, до шести находился в плену, затем в больнице… И не только по Люберцам я сделал запрос, где он жил в детдоме и приемной семье. А в целом по Подмосковью и по соседним регионам.

– Сотни дел, Гек. – Катя была ошеломлена. – Десятки сотен дел. Недели, месяцы нам потребуются, чтобы только…

– Нет. Я попросил лишь те, где совпадение вводных от двух позиций и дальше по восходящей: хештег – жертва – женщина, топор, кресло с веревками, жертва связана, пожар, старый дом с террасой, рубленые раны лица, часы с кукушкой. Дело в том, что по совпадению параметров сейчас возможен поиск по компьютерной базе архива, дела последних пятнадцати лет автоматически заносились в банк данных. Те, что пятью годами раньше, – тоже уже оцифрованы. С более старыми уголовными делами такой финт у меня бы не вышел. А здесь – удача. Отобрали они нам по компьютерной базе сорок шесть дел, в которых так или иначе совпадают некоторые из заданных мной вводных. Проверим? Вместе дела старые почитаем?

Катя смотрела на него.

– Гек, вы меня порой просто поражаете.

– В хорошем или плохом смысле? – Он поднялся и прихватил с собой увесистый пакет с едой, принесенный официанткой.

– Никто так не может, как вы. – И Катя, подражая его тону булгаковского Фагота, тихонько воскликнула: – «Я восхищен!»

Глава 11

Совпадение вводных

В центральный архив МВД они попали легко – прежде Катя бывала в его стенах лишь с полковником Гущиным и помнила, как и тот порой в ноги кланялся «архивариусам», чтобы его запросы обрабатывались как можно быстрее. А с Гектором все без сучка без задоринки. У Кати на проходной попросили лишь служебное удостоверение и выдали стандартную форму заполнить – на пропуск. Она заметила, что Гектор на проходной не показал свой всесильный бейдж консультанта правительственных структур, которым пользовался три недели назад при расследовании дела в Полосатово. Он предъявил лишь свой паспорт и тоже заполнил форму на пропуск. Их направили в пятый архив.

Когда они шли по нескончаемому коридору в смежное здание, Катя заметила:

– Как же быстро вы все организовали.

– А чего нам тянуть? Я вчера одного типа из моей бывшей конторы просьбой озадачил – он мне в покер проиграл колоссальные бабки. – Гектор с улыбкой покосился на Катю. – Я ж бывший денежный вышибала в интересах конторы, не забывайте. Со мной они до сих пор на этой почве не связываются. Знают, что огорчусь сильно. Расстроюсь запредельно. Начну свои меры принимать.

– Вы все шутите, Гек.

– Катенька, здесь же просто пыльный полицейский архив, набитый делами о топорах и поджогах. Ничего сверхсекретного.

– Вы с тромбонистом Зарецким не желаете все так просто оставить, потому что он бывший маленький кавказский пленник, – тихо сказала Катя.

– Вы угадали. И калека, как я.

На пороге кабинета с окнами, закрытыми жалюзи от солнца, их встретил сотрудник архива. В пустом кабинете четыре стола и две доверху нагруженные большие тележки с необъятной горой уголовных дел.

– Нас известили, что отобрали сорок шесть штук по совпадению вводных в компьютерной базе. – Гектор созерцал стопки картонных папок, заполненных документами. – А здесь…

– Наша дежурная смена с семи утра ваш запрос обрабатывала, поднимала срочно дела из архива. Триста сорок шесть позиций.

Триста сорок шесть!

Катя обошла тележки. Гектор положил на стол пакет с перекусом и бутылку минералки, что прихватил с собой из машины, снял пиджак – рукава его белой рубашки снова были засучены. И начал сгружать папки с тележек на столы. Катя тоже засучила рукава своей белой хлопковой рубашки, которую дома надела вместе с льняной футболкой и синими льняными брюками.

– Под чутким руководством сведущего опытного человека, истинного полицейского профи, трудимся сообща. – Гектор декламировал, словно стихи Маяковского, и складывал папки стопкой. – Катенька, приказывайте, с какого конца нам начинать, чтобы не погрязнуть в архивной трясине.

Катя занялась сортировкой уголовных дел – некоторые были толстые, другие вообще многотомные, третьи – тоненькие: всего несколько бумаг подшито. Она отобрала сначала многотомные, их оказалось двадцать девять. Гектор сложил эти дела отдельными стопками на свободном столе.

– Гек, нас в каждом деле интересуют первые страницы. Протокол осмотра места происшествия и первичные рапорты. Если что-то мы в них найдем, уже дальше будем изучать весь том или все тома, если их несколько.

– Понял вас, фильтруем контент по таким параметрам. – Гектор придвинул к столу с многотомниками два стула – рядышком, они уселись с Катей и голова к голове начали «фильтровать контент».

Деревянный дачный дом… Возгорание… два обгоревших мужских трупа…

Жертва привязана к кровати, ей нанесено два удара топором с повреждением грудной клетки…

Проникновение на застекленную террасу деревенского дома… удушение… пожар…

Убийство потерпевшего и его сожительницы с помощью топора пришедшим в гости другом потерпевшего на почве совместного распития спиртных напитков… Оба трупа обнаружены на террасе загородного дома в Перхушково…

Катя читала свой контент – Гектор свой, но он то и дело заглядывал в ее уголовные дела, приближая к ее лицу свое. Она ощущала его дыхание. Он не выказывал никаких признаков разочарования из-за того, что дел оказалось в несколько раз больше. Напротив, он излучал активность. Положил руку на спинку стула Кати.

Через три часа чтения лишь первых документов в архивных делах у Кати от сидения на жестком стуле заломило спину. Вводные данные совпадали, но пока лишь фрагментарно. Самые распространенные теги из компьютерной базы данных – «убийство», «топор», «пожар».

Однако по таким тегам они к концу третьего часа отфильтровали почти все многотомники и принялись за толстые уголовные дела в одном томе.

«Рубленые раны лица…» Катя, прочтя это в рапорте, что открывал очередное дело, напряглась. Такого еще не попадалось. Она перевернула страницы – протокол осмотра места происшествия и фототаблица. Жуткие снимки… Не только рубленые раны лица, но и отчлененная голова. Убийство супругов в деревенском доме с целью ограбления…

Катя вспомнила Мосиных. И стала внимательно читать документы. Но больше не обнаружила никаких совпадений со словами тромбониста Зарецкого.

Пожар…

Топор, орудие убийства…

Жертва привязана обрывком электрического провода к стулу…

У Кати начало троиться в глазах от вводных.

Гектор поднялся со стула, потянулся всем своим мускулистым сильным телом – как тигр.

– Перерыв, – объявил он. – Мозги вянут от недоедания.

Катя тоже встала, прошлась по кабинету, потерла кулаком спину. Гектор подошел к ней сзади, обнял и наклонил ее сначала чуть назад, затем вперед, вбок, он двигался и сам в таком ритме. Затем медленно провел двумя пальцами по ее позвоночнику – от шеи до поясницы, легонько нажимая, словно перебирая, разглаживая позвонки. Его рука замерла. Катя покосилась на него – Гектор Шлемоблещущий, до копчика, что ли, твой массаж?

Однако Гектор не решился – отпустил свою добычу. Распечатал пакет с едой. Катя достала пачку антибактериальных салфеток, протерла руки от архивной пыли, вручила салфетку Гектору. Они сдвинули дела и занялись круассанами и сэндвичами, запивая их минералкой из одной бутылки. Из горла.

Затем вернулись к чтению.

Кипа проверенных уголовных дел медленно, но неуклонно росла. За окном уже багровел закат. День клонился к вечеру, когда они закончили и с толстыми однотомниками. Однако впереди их ждала гора тоненьких папок. Катя пока не знала, что это – либо приостановленные по каким-то причинам дела, либо другие висяки, где расследование заглохло, либо что-то еще.

Рубленые раны лица… Женщина, связанная бельевой веревкой… Убийца, ее муж, задержан…

Пожар… деревянный сельский дом с террасой сгорел дотла…

Теги все повторялись, вводные совпадали, однако не приближались ни на йоту к картине, описанной тромбонистом Зарецким в его странном состоянии шока после удара молнии. Катя уже всерьез сомневалась – не призрак ли они ищут на пожелтевших страницах? Гектор убежден, что парень что-то видел. Но даже если это правда, совпадала ли картина в реальности с его описанием? Вчера в больнице он сказал им, что ничего не помнит. Но они все равно упорно ищут, копаются в ворохе жутких фотографий с мест старых происшествий, где изуродованные тела, сожженные трупы, хаос, смерть…

За окном сгущались августовские сумерки. Гектор включил в кабинете свет. Они читали, читали… Оба уже вконец обалдели от обилия пустой ненужной информации.

В восемь вечера в кабинет заглянул сотрудник архива.

– У вас полчаса и закругляйтесь, – объявил он. – Мы посменно. Ночная дежурная смена работает по новому запросу. Старый, даже по тридцать шестой форме, уже недействителен. Новые правила. Так что вам придется покинуть архив.

– Ничего, Катенька, я потом новый запрос организую. А что не успеем отфильтровать сегодня, попрошу сохранить в накопителе, – утешил Гектор Катю. Однако сам он выглядел озадаченным новыми правилами.

Стопка тоненьких папок, казалось, даже не уменьшилась. Катя прикинула – дел пятьдесят еще.

– Ну, тянем наудачу, как в картах, – усмехнулся Гектор. – У вас рука счастливая? У меня точно нет. Выбирайте вы. Каждому по две карты… то есть корочки с бумаженциями. Тройка, семерка, туз… перебор!

Катя подошла к кипе и вытянула из середины два дела. Затем снизу с силой вытащила одно и сверху сняла еще папку. Два дела протянула Гектору. Два забрала себе. Неумолимый архивариус снова возник на пороге и указал на часы на стене – цигель-цигель…

Гектор переворачивал страницы. Лицо его выражало глубокое разочарование. Совпадение вводных, но, увы, полный облом.

Катя взяла свою тоненькую папку. Открыла без энтузиазма. Первым, как всегда, шел рапорт. Чуриловское ОВД. Сначала она не отреагировала. Но затем…

Подмосковный Чурилов. Дальний сельский район, на отшибе, как Серебряные Пруды или Шатура. И речь о нем заходит обычно летом и осенью, когда в Чурилове начинаются торфяные пожары и горят леса в окрестных местах. Чурилов… он же недалеко от Кашина.

Рапорт дежурной части.

Катя глянула на дату: 17 августа. Но все случилось пятнадцать лет назад!

В рапорте черным по белому: «На место пожара выехали сотрудники МЧС из сводного отряда, прикомандированного в Чурилов из соседних районов для борьбы с возгораниями на торфяных разработках. Прибыв на место, пожарные приступили к тушению старого деревянного дома, чтобы огонь не перекинулся на стоящий рядом с ним на участке новый, недавно построенный двухэтажный кирпичный дом»…

Катя наклонилась над документом. Ощущая внезапно и жар… и холод… и что-то такое, отчего вся ее усталость разом улетучилась.

– Гек, посмотрите…

Он заглянул в ее уголовное дело.

– Что написано в рапорте, Гек!

– Пожар. Опять? Так… два дома – пожар в старом строении, а новый строящийся пожарные спасли. Впервые вводные по домам сошлись…

– Да, но это не все. Вы рапорт читайте – кто сообщил в полицию Чурилова о возгорании. – Катя показала текст.

В рапорте дежурной части Чуриловского ОВД значилось: первое сообщение о пожаре в частном доме 17 августа пятнадцатилетней давности поступило в 20.11. Заявитель – сотрудник МЧС сводного отряда Мосин И. А.

Глава 12

Чурилов

Катя перевернула страницу.

Новый рапорт: «Пожар в частном дачном доме ликвидирован после прибытия на место пожарного расчета. Вызванными пожарными на место происшествия сотрудниками Чуриловского ОВД на дачной террасе обнаружены два трупа – сестры Крайновы. Полина 19 лет и Аглая 16 лет. Труп последней практически полностью сгорел. По первоначальным выводам, пожар после убийства начался в результате намеренного поджога с использованием разлитого по полу террасы керосина из дачной керосиновой лампы».

Гектор достал смартфон – нужно было сделать фото страниц дела, потому что время поджимало.

Катя открыла фототаблицу осмотра места убийства, и… ей сразу стало ясно. Это и есть то самое, что они искали, словно призрак грозовой сумасшедшей ночи. Гектор тоже понял, как только глянул на снимки.

Обгорелое пластиковое садовое кресло опрокинуто. Ракурс цветной фотографии такой, что видны лишь задранные женские ноги, покрытые бурой кровью и копотью. До них огонь не добрался. Но деревянный пол вокруг кресла весь в саже, копоти и засохшей пожарной пене, смешанной с большим количеством запекшейся крови. На ногах – розовые кожаные сандалии без каблука, испачканные сажей. Следующее фото – ракурс кресла сбоку. К креслу толстой бельевой веревкой привязано мертвое тело женщины… нет, девушки с длинными светлыми крашеными волосами, спутанными и окровавленными. В лицо вонзен топор. Удар наискось. Левый глаз вытек. Лобная кость треснула. Разрублены челюсти – мертвая словно скалит остатки зубов (часть из них выбита ударом топора) в последней жуткой ухмылке. Лицо черное от сажи и запекшейся крови.

Такой Катя увидела впервые на фото Полину Крайнову. Старшую сестру.

Рядом с пластиковым креслом на закопченном полу обгорелые, залитые пожарной пеной часы-ходики с кукушкой. На стене обычной дачной террасы из тех, что возводили некогда в маленьких домах-скворечниках шесть на шесть в садовых товариществах, – обои в цветочек. Местами обугленные, черные, местами все еще сохранившие свой желтый колер.

На следующем фото снова кресло – с другого ракурса. И рядом с ним на полу три пустые бутылки дешевого шампанского. Они не пострадали от огня.

– Поджог, – сказал Гектор Кате. – В рапорте написано, использовали керосин из лампы. Запасаются им дачники на случай отключения света. Но керосина маловато в лампе. Поэтому большого пожара при поджоге не вышло. Кое-что выгорело на террасе, но многое осталось.

Они сначала сочли сестер Крайновых дачницами.

Но это была их первая ошибка. Вторую они поняли, как только увидели фотографии остальной части террасы – зря решили, что поджог не удался.

Нет, из фотографий стало понятно, что часть террасы, примыкавшая к входной двери и крыльцу, выгорела почти дотла. Труп младшей сестры, шестнадцатилетней Аглаи Крайновой, лежал на полу среди головешек у сгоревшей входной двери. И сам был черен и страшен – не человеческое тело, уголь…

Гектор быстро делал скрины. Катя ждала, когда он закончит, чтобы перевернуть страницы. А их в тоненькой папке оставалось мало, слишком мало для такого убийства.

– Гек, смотрите, это же копии. – Катя поняла, что ее так озадачило еще при беглом взгляде на рапорт, где упоминался кашинский бывший пожарный Иван Мосин, первым сообщивший о возгорании. – Рапорты – ксерокопии! Но как такое возможно в архивном деле? А где же оригиналы документов?

– Катя, я не слишком разбираюсь в полицейском делопроизводстве. Ладно, насчет оригиналов мы как-нибудь да узнаем. – Гектор был сосредоточен и серьезен. – На фото непонятно, как убили младшую девочку.

– В папке нет ни протокола осмотра места происшествия, ни рапортов криминалистов, ни заключения судмедэксперта. – Катя пролистала документы. – А что же есть?

За фототаблицей шел список (снова ксерокопия). В нем значилось несколько фамилий без указания, кто такие и в каком качестве проходят по уголовному делу. Копия о его возбуждении была подшита вместе со списком.

Фамилии: Крайнова Алла, Пяткин Р. Ю., Павел Воскресенский.

Подшили и копию заключения дактилоскопической экспертизы. Катя и Гектор прочли ее очень внимательно. По заключению чуриловского эксперта-криминалиста отпечатки пальцев на бутылках шампанского принадлежали Полине Крайновой, Аглае Крайновой и Павлу Воскресенскому.

Следующей шла ксерокопия постановления следователя о признании Воскресенского Павла Николаевича, уроженца Чурилова (на тот момент ему было тридцать два года) подозреваемым в убийстве сестер Крайновых.

И последними в тоненькой папке подшили два рапорта – сотрудников уголовного розыска Чурилова и Шестого батальона ДПС ГИБДД. Они дублировали друг друга. Из них Катя и Гектор узнали, что в момент задержания по подозрению в двойном убийстве Воскресенский оказал активное сопротивление и попытался скрыться на своей машине «Шкода». За ним было организовано преследование, в процессе которого сотрудники розыска применили табельное оружие, стреляя по колесам. В результате попадания пуль произошло ДТП – «Шкода» перевернулась, и подозреваемый Воскресенский получил травмы, несовместимые с жизнью. Он скончался до прибытия «Скорой помощи».

И все, больше ничего в папке.

– Странно, столь резонансное дело, жестокое убийство, и так мало материалов собрано. – Катя хмурилась. – Правда, в Чурилове его раскрыли по горячим следам. Но подозреваемый погиб при задержании.

– Раскрыли ли? – хмыкнул Гектор.

Он забрал папку, взял Катин шопер и они, оставив прочие дела в кабинете, направились по коридору к стойке дежурного по архиву. Тот работал за компьютером.

– Уложились вы. Все, ваш допуск с этой минуты аннулируется, – объявил он.

– Друг, подожди, не гони волну, мы вроде нашли, что надо, но путаница жестокая. Помоги нам разобраться. – Гектор по-свойски очень мягко «подъехал» к архивариусу. – Вроде дело уголовное архивное, а вроде и нет, непохоже. Какой-то сплошной фейк. Одни копии, подлинные лишь фотографии.

– Какой еще фейк? – Архивариус с подозрением забрал у них чуриловское дело, пролистал. – Нормально все с ним.

– То есть как нормально, ни фига нет, ничего не понятно, поясни нам, ну как совсем тупым. – Гектор-лицедей состроил жалобно-наивную мину.

Полицейский архивариус усмехнулся с чувством превосходства, набрал на компьютере номер дела, проверяя его уже по банку данных архива.

– Копии сделали и прислали, когда данные вбивали в поисковик по нашей разработанной подробной форме. Основные параметры учтены. И главные детали.

– А само уголовное дело где же? – спросила Катя.

– Должно быть в этом, как его… Чурилове. – Архивариус прочел в компьютере. – Случается, что в центральный архив поступают не сами дела, а материалы – копии по основным фактам. Причины разные. Порой с делами все еще продолжают работать на местах.

– Но дело пятнадцатилетней давности, – возразила Катя.

– Надо на месте выяснять, что и почему. Для архивной компьютерной базы здесь информации вполне достаточно. Мы ведь по вашим вводным, по совпадениям дело отыскали. Система выдала на-гора.

Гектор вынужден был согласиться – и то правда.

В «Гелендвагене» Гектора они снова просмотрели фото страниц дела в мобильном.

– Мосин из Кашина упоминается всего один раз в первичном рапорте дежурной части как прикомандированный пожарный и одновременно заявитель, – сказала Катя. – Больше о нем ничего нет. Тромбонист Евгений Зарецкий вообще не фигурирует. Ему пятнадцать лет назад было всего тринадцать.

– Пацан. Только кашинские события с убийством наших Филемона и Бавкиды – Мосина и его жены Маргариты – произошли в ночь или под утро, когда Зарецкий появился в Кашине со своим джазом и начал в шоке орать на дороге полицейским, а затем и в больнице про то, что он видел… оказывается, на самом деле и очень давно… – Гектор словно что-то взвешивал на весах и колебался.

– Подростком в Чурилове? А нас уверил, что ничего не помнит.

– Завтра с утра махнем в Чурилов. Поговорим с местными очевидцами тех событий – они наверняка там остались, а потом снова побеседуем с тромбонистом. – Гектор решил наметить план действий.

Но тут у него зазвонил мобильный. Он ответил, и выражение лица его сразу изменилось. Помрачнело.

– Да, хорошо. Я понял. Да, конечно… Спасибо вам.

Катя сразу догадалась, кто ему позвонил.

– Врач? Да, Гек?

– Он.

– Во сколько завтра в клинику?

– К девяти вызывает.

– Вместе, как договорились. В восемь захватите меня из дома.

– В восемь двадцать тогда, как раз успеем. А вы поспите лишние полчаса, Катя.

Она уже не думала ни об архивном деле, ни о городе Чурилове и его тайнах, ни о мертвых сестрах Крайновых Полине и Аглае.

Все, все сразу отошло на второй план. Расточилось во тьме, вытесненное жгучей тревогой – что скажет завтра в клинике Гектору врач.

Гектор, расставшись с Катей у ее дома, приехал домой в Серебряный Бор. Помог, как обычно, старой сиделке вымыть и переодеть парализованного отца, сам уложил его спать. Затем поднялся к себе на второй этаж в лофт, где все пространство занимал спортзал с силовыми тренажерами, татами, боксерскими грушами и матами на стенах для отработки прыжков и ударов ногами. Для шлифования техники тибетского воинского искусства единоборств Маг Цзал.

Раздевшись до пояса, он выкладывался в спортзале до полного изнеможения. Подтягивался на турнике, отжимался от пола. На силовом тренажере со штангой отрабатывал упражнения для плечевого пояса и грудных мышц. И пресс качал, хотя врач ему строго-настрого это запретил.

С Гектора градом лил пот. Но он продолжал. С кирпичной стены лофта на него смотрел фотопортрет Кати.

А она у себя дома тоже не могла глаз сомкнуть, хотя устала до предела в архиве.

В два часа ночи прозвенел колокольчик в ее мобильном – их ночной чат с Гектором ожил.

Спишь ты, я вижу…

О, если б мог на ресницы твои сном я сойти! Чтоб к тебе даже тот, кто очи смыкает, не подходил…

И тобой я обладал бы один[7].

Снова грек древний, поэт… Катя читала сообщение – таким полковника Гектора Борщова не знает никто. Лишь она одна. И кому сказать про их ночную лирику – лишь плечами пожмут или цинично усмехнутся… Но Гектор – единство и борьба противоположностей. Кате многое о нем известно… То, что он так тщательно, болезненно-неистово скрывает от других. Но не от нее.

Я не сплю, Гек. Завтра в 8.20.

Она отправила ему ответ. И добавила:

И ради меня, пожалуйста! Прекратите убивать себя сейчас в спортзале!!

Глава 13

Асклепий

Клиника располагалась на Воробьевых горах в глубине парка – современное двухэтажное здание сплошь из стекла. Просторный вестибюль почти пуст. Сюда приезжали исключительно по записи или по вызову лечащего врача. На втором этаже у стойки их встретила медсестра и провела в приемную, куда выходили двери трех кабинетов. В один из них Гектор зашел. Катя села в кожаное кресло и приготовилась ждать. Ладони ее вспотели. Она смотрела на картину на стене – абстракция в розово-фиолетовых тонах.

Прошло сорок минут.

Дверь кабинета распахнулась, появился Гектор в сопровождении врача – пожилого мужчины лет за семьдесят, лысого. Высокому Гектору он доходил только до груди. Дверь кабинета в торце приемной открылась, выглянула медсестра.

– Обработают швы тебе сейчас – и новая перевязка, затем вернешься ко мне. – Доктор указал Гектору на кабинет.

Катя встала. Гектор посмотрел на нее – под глазами его залегли тени, он был сосредоточен. Скрылся в кабинете, медсестра плотно закрыла дверь. Катя стояла и ждала, чувствуя, как всю ее окутывает мрак…

– Пожалуйста, ко мне, – вежливо попросил ее доктор.

Она зашла в его кабинет – просторный и светлый. К нему примыкала смежная смотровая с аппаратурой. На подоконнике красовался бюст греческого бога врачевания Асклепия.

– Присаживайтесь, хочу поговорить с вами. – Врач (Катя мысленно окрестила его Асклепием) указал на кожаные кресла у стены. И сам уселся не за свой стол, а напротив Кати в кресло. – Рад, что вы пришли ко мне вместе с ним. Это означает, что у Гектора, а я его знаю давно, нет от вас никаких тайн и вы делите между собой тяжелое бремя, которое он нес один много лет. Что ваши отношения исполнены полного взаимного доверия. – Доктор пристально разглядывал Катю сквозь круглые очки, словно изучал. – Не скрою, я был категорически против этой операции. Но Гектор сказал мне, что он встретил и полюбил женщину, ради которой готов на все. Если имеется хоть малейший шанс, он его использует. Теперь я понимаю его настойчивость. И не собираюсь утаивать от вас, как от его будущей жены, ничего.

Теперь Катя внимательно посмотрела на врача.

– Однажды я уже его оперировал, – продолжал доктор. – Тогда мы решили делать все в два этапа с паузой в полтора года. В промежутке Гектор уехал в военную командировку и получил пулевое ранение в живот. Крайне тяжелое, почти смертельное. Оно фатально повлияло и на наши достижения в восстановительной пластике. Я вынужден был удалить пересаженные ткани, потому что их отторжение и воспаление грозило серьезнейшими последствиями. К сожалению, то, чего я больше всего опасался, случилось снова. Гектор ведь себя не бережет. Осколочное ранение, заработанное им…

– Доктор, он меня спас, собой закрыл от осколка, – сказала Катя. Чтоб он знал.

Врач снял очки, потер переносицу и вновь водрузил их.

– Удаление осколка, общий наркоз, новое воспаление, антибиотики… И все это – когда пластика находится в пограничном состоянии, без устойчивых показателей к прогрессу. Гектор ведь настоял, чтобы я делал все сразу. Перенесенная им операция сравнима по серьезности с операцией на сердце. Он, конечно, парень крепкий, но… Буду с вами честен – его великолепная физическая форма, атлетизм, его восточные единоборства – результат силы его духа, своего рода щит. Он годами им закрывался от жестокой реальности. То, что с ним произошло в плену у боевиков на Кавказе – те страшные варварские пытки и увечья, которым его подвергли, последующие операции, ранение в живот, – слишком много для одного, пусть и могучего, организма. Другие на его месте давно бы стали инвалидами. А он заново сделал сам себя, не просто восстановился физически, но старался компенсировать то, чего его лишили фанатики-изуверы, калеча и прижигая огнем его плоть. Сейчас у нас снова серьезная ситуация сложилась…

Кате показалось, что она перестала дышать.

– Подождите, подождите, не отчаивайтесь. До самого худшего пока еще дело не дошло.

Она вся обратилась в слух.

Старик Асклепий дотянулся до принтера и забрал распечатанные листы.

– Я отменил Гектору прежние препараты. Назначаю ему курс инъекций.

– Уколы? А не под нож?! – Катя встала, затем села. Рухнула в кресло.

– Да, инъекции. Два новых препарата. Один многопрофильный, главный, второй ингибитор. Попробуем их… Делать по две инъекции одновременно по этой схеме. – Он протянул Кате распечатки. – Строго соблюдать временные интервалы. Не пропускать! Ни в коем случае! Колоть по временному графику. Предупреждаю, могут возникнуть побочные эффекты – подъем высокой температуры, спутанность сознания. Но это не должно останавливать, потому что означает борьбу его организма. Уколы делать в бедро, живот и паховую область, максимально близко к пересаженным тканям. Понимаете, не все у него упирается в пластику. Хуже дела обстоят с урологией, все взаимосвязано. Я сейчас предлагал ему лечь в клинику, чтобы его здесь у нас прокололи. Он категорически отказался. Заявил, что не ляжет и что сам способен делать себе уколы. Правда умеет, я знаю. Но вы, пожалуйста, следите, чтобы он не пропускал время инъекций и не запаздывал. Не место важно, а строгое соблюдение инструкций лечения.

Он вручил ей распечатку-график.

– Курс инъекций рассчитан на несколько дней. Дальше посмотрим, что покажут обследование и анализы. Куда сместится вектор – в положительную сторону или отрицательную. Если в последнюю, не дай бог, иного выхода, как хирургическое вмешательство, уже не останется. И нового шанса на пластику уже не представится никогда. Его организм не выдержит.

Он помолчал.

– И еще. Я, конечно, не психиатр, однако… Проблема в том, что кроме его истерзанного пытками и ранениями тела – у него серьезно травмирована психика. Его увечье и жизнь, которую он вел много лет до встречи с вами, скрывая от всех истинное положение вещей… Его уязвленная мужская гордость, тяжелые депрессии… Трагическая гибель его брата-близнеца, безумие отца – все вместе наложило отпечаток на него. Вы, наверное, заметили, что он часто в разговоре использует некую метафору, сравнивая себя с Гектором – героем «Илиады». Его знаменитое «Я Гектор Троянский». Дело ведь не только в совпадении имен. Под метафорой кроется глубокая психологическая травма, неосознанное желание быть одновременно героем и жертвой мук и страданий. Жертвой даже в большей степени, потому что…

– Нет, доктор, это не метафора, – возразила Катя. – Он и есть тот самый Гектор из «Илиады». Гектор из Трои.

– То есть? – врач взирал на нее удивленно.

– Полная реинкарнация, – твердо, убежденно ответила Катя.

– Надо же… На каких высотах вы с ним общаетесь. – Врач покачал лысой головой. – Возможно, именно то, что ему всегда было нужно. Чего он жаждал. И он в вашем лице обрел ту, что искал. В нынешний тяжелый момент ваше мнение о нем… восприятие… не просто ему поможет, но… вдохновит. Придаст сил. Хотя многие не поймут подобных вещей. Сочтут ваши с ним отношения…

– Слишком экзальтированными. Я знаю, доктор. Нам с Геком плевать, что говорят другие люди. Это только наше.

– Ну и правильно. К черту досужие мнения пустоголовых обывателей. – Старый Асклепий сдернул очки и придвинулся ближе к Кате. – Ну а теперь, раз у вас такие отношения, наконец о хорошем. Вам, как его будущей жене, я открою главное: когда наше лечение даст положительный эффект… Я не говорю если, видите, я говорю когда, потому что я сам надеюсь на его силу, выдержку, выносливость и его безграничную любовь к вам… Когда острая стадия минует и все заживет, ваше духовное единство дополнится физической близостью. Я не кудесник, наша операция, конечно, не позволит вам с ним иметь в полной мере все то, что есть у обычных пар. Однако перед вами иные возможности. Увечья обострили его чувственность до предела. А страсть, которую он питает к вам, поглощает его целиком. Ему неизвестны апатия, пресыщенность, усталость, которым подвержены обычные мужчины, – его внутренний огонь нельзя потушить. Сила его чувств подарит ему во время вашей близости так называемый «сухой оргазм». Для Гектора это станет сильнейшим эмоциональным потрясением – в хорошем, счастливом смысле слова. Его реакция может оказаться бурной. Примите это в нем. И не бойтесь с ним ничего.

– Я с ним ничего не боюсь, – сказала Катя.

Вошел Гектор.

– Закончил с перевязкой? Чудесно. Необходимые препараты в нашей аптеке в наличии. – Врач поднялся. – А мы с твоей будущей женой прекрасно поговорили сейчас.

Выражение лица Гектора…

Катя запомнила его навсегда. Молния сверкнула в ночи, солнце взошло во тьме… Отчаянность и решимость, сомнение и надежда… радость, боль, нежность, восторг…

Катя прижала к груди распечатки с графиком инъекций, сама взяла Гектора за руку.

– Теперь за лекарствами, Гек.

Они шли по коридору, спускались по лестнице.

– Катя, я ему… он же вам… – Гектор стиснул ее руку.

– Аптека в вестибюле на первом этаже, я видела, когда мы приехали. – Катя старалась говорить как можно спокойнее. – Вы мне так пальцы сломаете железной хваткой… Вы не забыли рецепт у медсестры?

В аптеке клиники фармацевт глянула на рецепты и начала доставать из ящиков упаковки с ампулами и одноразовые шприцы. Лекарства были швейцарскими. Фармацевт вывела на табло кассы цену, и Кате показалось, что у нее троится в глазах. Курс стоил восемьсот тысяч. Гектор расплатился картой. Начал засовывать коробки с ампулами и упаковки шприцов в карманы пиджака. Катя отстранила его и сама аккуратно собрала упаковки и сложила в свой синий шопер.

В машине на автостоянке клиники Гектор спросил:

– Что он вам сказал?

– То же, что и вам. При всей серьезности положения ничего не потеряно. Он отменил прежние препараты и назначил вам курс инъекций, который надо начинать немедленно. Прямо сейчас. – Катя достала из шопера график-распечатку и погрузилась в изучение временных интервалов.

Гектор оперся локтями о руль внедорожника и закрыл лицо ладонями.

– Вот и прилетело мне, – прошептал он. – За то, что я убийца.

Катя повернулась к нему и мягко отвела его ладони от лица.

– Нет, Гек… Все они террористы, боевики, звери, они вас пытали, мучили… Они нелюди. Не убийства то были, а возмездие.

– Я не о них. Я про Староказарменск. – Он в упор глянул на Катю. – Пришло время нам поговорить о староказарменских делах.

– Нет. – Катя отрицательно покачала головой. – Не станем мы сейчас вспоминать Староказарменск. Не время и не место.

– Почему? Самое время. Я давно готов к этому разговору, Катя. Все ждал ваших вопросов.

– Нет у меня вопросов.

– И так все ясно? – Его лицо кривилось – то ли усмешка, то ли болезненная гримаса. – Умница-разумница давно все поняла?

– Если мне понадобится, я вас спрошу. Но не сейчас. А тот человек в Староказарменске… он был настоящий подонок. Мерзавец и негодяй. Из тех, о ком никто не заплачет.

– Так, значит… вот вы как считаете, Катя. – Он смотрел ей в глаза, словно испытывал ее.

Затем извлек из кармана пиджака коробку с ампулами, рванул крышку, двумя пальцами отломил головку у одной, вытащил из другого кармана шприц, набрал лекарства в него и с силой вонзил себе в бедро прямо сквозь брюки.

Катя аж вздрогнула. Но не показала вида.

– Так можно сломать иглу. И поранить себя. И занести инфекцию. Это не лечение, а саморазрушение. – Она старалась говорить спокойно, но ей плохо удавалось. – Отдайте шприц. Я не позволю вам себя и дальше калечить. Я сама буду делать вам уколы. Я умею.

Когда-то она могла, правда… Но сколько времени прошло с тех пор. У нее тряслись руки, когда она протирала их антибактериальной салфеткой. Достала из шопера новый одноразовый шприц, использованный завернула в салфетку. Глянула в распечатку. Достала коробку со вторым препаратом, ампулу. Попыталась отломить головку. Руки дрожали…

Гектор забрал у нее ампулу – одно движение пальцев, и она вскрыта.

– Через одежду колоть нельзя. Расстегните пояс и освободите мне место, я сделаю укол в правое бедро. – Катя, судорожно вспоминая правила «как делают инъекции», набрала лекарство в шприц.

Гектор расстегнул пояс черных брюк, приподнялся и стянул их немного вниз. Бинты перевязки на бедрах. Справа на бедре багровый след ожога факелом. Катя изготовилась и… кольнула! Не уколола, а именно «кольнула», сама замерев от страха. Ей хотелось зажмуриться.

Гектор внезапно порывисто повернулся к ней, обнял левой рукой и крепко прижал к себе, зарываясь лицом в ее волосы. Катя продолжала давить на поршень шприца, вводя ему лекарство, а он все сильнее притискивал ее к груди.

Катя действовала вслепую. Ощутив, как поршень шприца дошел до конца, она вытащила иглу. Гектор что-то прошептал ей глухо, страстно… Катя высвободила руку и сама обняла его. Слышала, как его сердце колотится.

Колесница… Она остановилась на морском берегу. А в море бушевал шторм. Волны с грохотом дробились о камни и накатывали на песок. Или то кровь стучала в Катиных висках?

Они обнимали друг друга и никак не могли разомкнуть объятий. То, что они оба с таким усилием сдерживали, казалось, вот-вот прорвется…

– Не больно, Гек?

– Так хорошо… Катенька… у меня сердце зашлось. – Он все зарывался лицом в ее волосы, не отпускал ее от себя.

Катя легонько начала высвобождаться – нельзя, нельзя ей больше слушать шум моря у троянских стен. Она отвечает сейчас за его жизнь без боли и страданий…

Приложила к месту укола антибактериальную салфетку. Гектор наконец разжал руки и откинулся на спинку сиденья, на подголовник. На его висках выступила испарина. Серые глаза – все еще затуманены.

– Следующие два укола через четыре часа, – тихо сообщила Катя после паузы. Убрала коробку с ампулами в шопер.

Гектор словно очнулся. Застегнул пояс брюк. Включил зажигание.

– Ну тогда вперед. Поехали, – объявил он и выдохнул. – В Чулимск… Давним летом в Чулимске…

– В Чурилове. – Катя колебалась. – Не стоит нам туда отправляться, слишком далеко. Не до убийств сейчас!

– Я вам должен доказать, Катя… И докажу. Я не развалина, хоть мне и необходимо ширяться по часам. Да с таким лекарем нежным… хоть на Луну – только бы вместе.

Она поняла, что спорить с ним бесполезно. Гектор Троянский не уступит.

И они отправились в город Чурилов.

Глава 14

Сирены. Сестры

– Все, что у нас осталось. – Начальник отдела полиции в Чурилове майор Арефьев после долгих поисков принес Кате и Гектору, ждавших в его кабинете… обгорелый том уголовного дела, в котором отсутствовала половина документов.

Арефьев – лет тридцати четырех, флегматичный, полноватый, лицо в веснушках. Типичный деревенский полицейский. А сам Чурилов произвел на Катю странное впечатление – то ли город, то ли декорации к фильму, заброшенные и никому не нужные. Однако приняли их в отделе полиции просто и душевно, как и бывает в глубинке: Катя предъявила свое удостоверение, и – надо же – Арефьев сразу узнал ее: «Вы брифинг в главке вели онлайн по раскрытию краж и про наш Чурилов упоминали», – сообщил он с нескрываемой гордостью. Когда она упоминала Чурилов на брифинге? Катя не могла сказать. Наверное, вскользь, даже не вспомнила ведь, когда Чурилов всплыл в кашинской трагедии. Гектор представился небрежно и лаконично – полковник Гектор Игоревич Борщов, и флегматик-майор даже не стал у него документы проверять – явились люди столичные, служивые, какая-то непонятная вожжа им под хвост попала, надо им просмотреть дело пятнадцатилетней давности. А от дела остался один пшик.

– Как же так? – спрашивала Катя, в растерянности листая обгорелое дело. – Фототаблица, те рапорты, с которых копии снимали, а где же остальное-то?

– Сгорел у нас архив двенадцать лет назад, – просто объяснил ей майор Арефьев. – Отдел у нас – каменное здание, бывший купеческий особняк, а пристройка деревянной была. Внизу камеры, наверху комната архива. Тоже в августе беда пришла – гроза. Молния в крышу пристройки ударила.

– Молния? – Катя решила, что ослышалась.

– Стихия. Ничего не попишешь. Пожар вспыхнул в пристройке. Наши задержанных бросились в первую очередь спасать, арестантов, камеры открывать. Не до архива было. Многое сгорело, и сейфы не спасли, в одном все вообще в пепел обратилось. Другое сильно пострадало. Не восстановить уже никогда. Вас дело об убийстве сестер Крайновых интересует – его до пожара в архив МВД еще не отправляли, срок не подошел. А потом, как от них запрос поступил, сняли копии с того, что в пожаре уцелело.

Катя листала обгорелый том – кроме уже известных ей документов из нового только заключение патологоанатома и первичные выводы пожарно-технической экспертизы. Гектор в документы не смотрел, он изучал майора Арефьева.

– Давность легендарная, но подобные дела, кровавые убийства, обычно в маленьких городах люди долго помнят. Сами, может, что-то нам расскажете интересное, а? Хотя бы из области слухов, пересудов, сплетен городских? – спросил он одновременно по-свойски и вежливо, выказывая уважение к молодому начальнику полиции Чурилова.

– Я учился со старшей сестрой Полиной Крайновой в одном классе, – ответил Арефьев. – И сеструху ее помню – маленькая такая, вредная. Аглая Крайнова. Полина-то заметной в городе была, считай, что первая красавица, еще когда в школе училась в последнем классе, на нее внимание обращали. И приезжие тоже пялились.

– Приезжие? – переспросил Гектор.

– Трудно поверить сейчас, но пятнадцать лет назад у нас жизнь ключом била и несколько лет мы вообще на гребне столичной моды держались. Арт-фестиваль «Июльский дождь», он в мае начинался и заканчивался в октябре. Наши деревеньки Пузановка и Жадино, речка Калиновка, мост через нее специальный столичные хипстеры построили ради фестиваля – Калинов мост и знаменитый Змеиный луг. Неужели не слыхали никогда?

Катя внезапно поняла, о чем он говорит. Когда-то об арт-фестивале «Июльский дождь», названном в честь знаменитого фильма «оттепели», писал весь глянец.

– Пейзажи у нас красивые, не только торфяные болота, но и луга заливные, холмы. Окрестности наши столичные креативщики в те времена облюбовали. – Майор вздохнул. – Я школьником на этом рос, мы все здесь болели этим арт-фестивалем и вспоминаем те времена с ностальгией. Жили же когда-то мы нормально… На Змеином лугу у Жадино художники разный крутой арт воздвигали – огромные модули – скульптуры из дерева, хвороста, сена, соломы. Экологией тогда все бредили. И драконы, и ветряные мельницы, и «плетеные человеки» из фильма. Потом начинался рок-фестиваль – съезжались к нам группы, музыканты со всей страны. Сколько иностранцев было, туристов, экспатов. Словно сон та наша жизнь – свобода и планы на будущее, все казалось многообещающим и светлым… Ферму хипстеры в Пузановке держали. Я когда учился уже в школе полиции в Москве, специально ездил на Даниловский рынок, тогда только открыли там фуд-корт. И наши, здешние, точку на фуд-корте держали – «Пузановский черный хлеб заварной, сэндвичи с яйцами от Змеиных кур, сливки топленые, кофе макиато». Хипстеры у нас в Чурилове тон задавали, и местные за ними тянулись. Мать Крайновых, например, Алла.

– Упоминается в списке, значит, это их мать? – уточнила Катя.

– Она начинала с торговли в коммерческой палатке, как и многие. Мужа ее в той палатке бандиты убили, задолжал он им. Но это вообще давняя история. Бандитов нашли, посадили, а Крайнова денег заработала торговлей. И как у нас все поперло вверх, и народ стал приезжать денежный на весь сезон на фестиваль, она подсуетилась и выкупила задешево городскую парикмахерскую. Превратила ее в салон красоты. Обеспеченные они были, Крайновы, и все благодаря мамашиной энергии и умению деньги умножать и вкладывать.

– Убитых сестер нашли на террасе старого деревенского дома, – заметил Гектор. – Я решил, что они…

– Колхозницы? Голь? – Майор криво усмехнулся, словно вспоминая что-то. – Нет. Их мать поддалась моде – в Жадино хипстеры старые деревенские дома покупали за гроши, участки ведь огромные, сады яблоневые. Строить начали дачи, загородные дома. Мать Крайновых купила избу в заброшенной Пузановке и тоже занялась строительством коттеджа со всеми удобствами. От города всего полтора километра, близко. У нас тогда хипстеры велики завели – в Москве еще и велодорожек не было, а наша молодежь уже на велосипедах гоняла, как и приезжие москвичи. Полине с Аглаей мать навороченные велики в Москве купила, они перед нами выпендривались, а мы все завидовали. Указано в деле, что они на велосипедах приехали в Пузановку в старый дом?

– Нет, – ответила Катя.

– Выходит, сгорел тот протокол.

– Протокол осмотра места убийства отсутствует, только фотографии сохранились, наверное, потому, что криминалист сохранил файлы.

– А вы можете нам рассказать что-то непосредственно о расследовании убийства? Не только об арт-фестивале и точке вашей пузановской на Даниловском фуд-корте? – спросил Гектор, явно теряя терпение с флегматиком-майором.

– Меня тогда в июне после отсрочки в армию призвали, отсутствовал я в Чурилове. Потом я все подробности лишь из общих разговоров узнал, затем все быльем поросло.

– Но вы учились вместе со старшей Крайновой в школе. Что-то ведь вы о ней можете вспомнить?

– Полина была красотка. Модница. Кокетка страшная. И они пели с сестрой.

– Пели? – Гектор совсем заскучал.

– У обеих голоса, но у Аглаи, младшей, вообще прелесть. Они обе и на гитаре играли, аккорды подбирали под песни, бренчали. И в караоке тоже. Аглая даже свои песни пыталась сочинять, несмотря на то, что еще совсем пацанка. И музыку к ним. Они с Полиной пели иногда дуэтом, а порой ссорились из-за песен. В выпускном классе Полина однажды с фингалом под глазом в школу пришла. Сказала, Аглаша мне со злости двинула. И струны на гитаре порвала. А у них разница в три года, представляете, какая оторва маленькая? Но затем они мирились. И снова пели. Приезжие фестивальные гости их талант отмечали. Хвалили их. К Полине вообще пачками клеились. Вечерами на Змеином лугу тусовалась уйма народа, костры зажигали, пели, танцевали…

– Кроме танцев и песен что еще вспомните? – Гектор уже не выдерживал.

Арефьев глянул на него невозмутимо, затем на обгорелое дело на столе перед Катей.

Он как раз в этот момент вспоминал. Конец мая. Артфестиваль открылся с размахом. Майская ночь, когда на берегу реки Калиновки впервые за сезон зажигали огни, костры…

В темном небе россыпь звезд. На фоне освещенных кострами ночных облаков – высокие вычурные инсталляции-скульптуры: воздушная мельница медленно вращает крыльями, сплетенными из соломы. Инсталляция Вавилонской башни из дерева и на фоне ее палатки туристов, приехавших на фестиваль. Полина Крайнова в джинсах с низкой посадкой, обнажающих живот, и топе на бретельках косит под Бритни Спирс. Подражает ей, да она и внешне чем-то похожа на Бритни. Полина исполняет под гитару один из ее хитов – слов английских она почти не знает, но прикалывается мастерски. Она так красива, что многие из присутствующих парней – и местных, чуриловских, и приезжих – ревниво добиваются ее внимания. Ее младшая сестра Аглая не обладает и половиной привлекательности и красоты Полины. Она в свои годы – угловатый угрюмый подросток с короткой стрижкой. Но вот она берет гитару и начинает петь, и ее голос – сильный, мелодичный, волшебный – заставляет стихнуть все разговоры на тусовке у костра. А затем сестры поют вместе. Их слушают, поощряют выкриками, просят – давайте еще! К тусовке подходят рокеры из числа приехавших на фестиваль – в кожаных косухах, потертых джинсах: «Девчонки, круто! Да вам выступать надо в Москве! В ночных клубах зажигать!»

Взор Арефьева (ныне майора полиции, а тогда просто юнца) прикован к Полине. Но он дико робеет перед ней. Он просто с наслаждением слушает, как сестры поют.

Как сирены – на фоне инсталляций и экоскульптур эхо их голосов разлетается во тьме над Змеиным лугом.

Затем он поворачивает голову – она тоже глядит на сестер не отрываясь. Его бывшая одноклассница Гарифа Медозова. Она расположилась в сторонке на сбитой из горбылей лавке в полном одиночестве. Ее длинные густые темные волосы заплетены в десятки тугих косичек – дредов. Словно змеи, они рассыпались по ее обнаженным плечам. Некоторые дреды подколоты на затылке и возле ушей и похожи на нимб, будто змеи вьются вокруг ее головы. Гарифа… Медуза сидит в профиль. Но вот она поворачивается и…

От ее лица сразу многие поспешно отводят взгляды. Потому что она демонстративно сняла глазную повязку, которой пользовалась после хирургической операции.

– Я сейчас приглашу моего зама по тылу. – Майор Арефьев поднялся. – Он в те времена находился в городе, в отличие от меня, служил патрульным ППС и принимал участие в задержании убийцы сестер Крайновых.

Он вышел, оставив Катю и Гектора наедине с обгорелым бесполезным томом.

– Гек, по заключению пожарно-технической экспертизы, пожар в доме начался именно в результате поджога, – сообщила Катя, прочтя то немногое новое, что сохранил огонь.

– Мы и так знали, что террасу облили керосином из лампы. А что с судмедэкспертизой? – Гектор наклонился над плечом Кати и наконец-то заглянул в документы. – Причина смерти Полины Крайновой – черепно-мозговая травма, рубленая рана лицевого отдела, нанесенная топором, – прочел он. – На руках и туловище множественные гематомы. Следы от ударов? Борьбы? Она оказывала сопротивление убийце, когда он привязывал ее к стулу. А у младшей, Аглаи…

– Написано лишь – смерть девочки наступила в результате черепно-мозговой травмы. Перелом височной кости. Ее ударили в висок. Но здесь отмечено – использован какой-то иной тяжелый предмет, не топор. – Катя тоже сосредоточенно читала. – Труп почти полностью сгорел. Эксперт сделал вывод, что именно на тело Аглаи попала большая часть выплеснутого из лампы керосина.

Вернулся Арефьев вместе с замом – мужчиной чуть постарше, тоже полным, в очках.

– А по какой причине возник вдруг интерес к столь давнему делу? Пятнадцать лет прошло! – Он сразу проявил профессиональную недоверчивость.

Катя очень вежливо объяснила, что в Кашине убили супругов Мосиных. А потерпевший Мосин был тот самый пожарный или свидетель, который когда-то первым сообщил о возгорании дома Крайновых. О фантастическом явлении на шоссе тромбониста Зарецкого и ударе молнии она пока решила молчать. А то совсем чуриловских ищеек озадачишь, отпугнешь.

И так все донельзя неправдоподобно и фантастично в истории с тромбонистом. И потом в Чурилове был свой удар Зевса-громовержца, спаливший весь полицейский архив и половину дела об убийстве сестер Крайновых. Это ли не совпадение? Или знак судьбы – пока еще непонятный, темный?

– В сводках читали, в курсе мы – в Кашине убили вольнонаемную сотрудницу полиции и ее мужа-мясника, – объявил Арефьев. – Так он что, у нас здесь в те времена находился?

– А какая связь, я не понимаю? Пятнадцать лет минуло. – Суровый недоверчивый зам по тылу пожал плечами. – К нам каждое лето, когда пожары на торфяниках, сводные отряды МЧС приезжают помогать тушить. А уж Кашин-то всегда с нами, они же ближайшие соседи.

– Фамилия Мосин, имя Иван вам ничего не говорят? – спросил Гектор.

Оба полицейских покачали головой – нет.

– Я был в составе патруля ППС, когда всем отделом поехали задерживать Воскресенского, охранника салонов красоты и любовника их матери Аллы, – деловито сообщил тыловик. – В этом заключалось мое участие в громком деле. Я в полицию тогда только поступил на службу, новичок зеленый, и вдруг зверское убийство. Сначала-то по горячим следам хотели задержать другого подозреваемого, но дома ее не оказалось. А криминалисты моментально сделали дактилоскопическую экспертизу бутылок из-под водки… нет, шампанского, что в доме нашли. При пожаре – сохранились с пальчиками. Случай из разряда чудес с бутылками-то, что они для дактилоскопии сгодились, когда огонь полыхал и труп младшей в головешку превратился. Пробили эксперты пальчики по базе – так на любовника их матери и вышли сразу.

– Он… Павел Воскресенский оказался судимым? – Катя отыскала в рапортах список с фамилиями.

– Нет. Наши его задерживали раньше – пьяный за рулем ездил, штрафовали. Ему пальцы откатали – и в базу как злостного нарушителя дорожных правил. По ним и поймали мы его тогда. То есть почти поймали.

– Воскресенский погиб в ДТП, – вспомнил Гектор.

– Мы его на трех машинах преследовали, он в бега ударился, как только увидел, что полицейские в салон красоты заходят. Мы по колесам стреляли. И я тоже из автомата очередь дал. Может, мои пули в его авто попали. Перевертыш… А он не пристегнулся. – Зам по тылу вздохнул. – Прокуратура разбиралась с задержанием. Нашей вины ППС не нашли, действия наши признали законными, грамотными. Воскресенского похоронили на городском кладбище.

– А мать девушек? – спросила Катя. – Что с ней стало? Она жива?

– У нее, как она узнала о гибели Воскресенского, сердечный приступ случился. Заметьте – не после того, как сказали ей об убийстве дочерей, а после смерти любовника. Она по больницам лежала, вроде тогда вылечилась. Один салон свой сразу продала. Но у нее, по слухам, с банковскими кредитами начались проблемы. Разорилась она. И скончалась от повторного инфаркта. Быстро сгорела.

– Мы вам сейчас нашего бывшего сотрудника отыщем. – Арефьев пролистал мобильный. – Раз вы в такую даль пилили к нам, чтоб не зря ездили. Купцов – прежний замначальника розыска, давно уже на пенсии. Сейчас я ему позвоню.

И он позвонил.

– Василь Василич, привет. Как здоровье? Банки с огурцами закручиваете? Дело хорошее. К тебе из Москвы подъедут двое коллег – нет, нет… По старому архивному делу – убийству сестер Крайновых. Да, тех, которые пели… Вспомни для них все что можно, пожалуйста. Ты ж тогда был в самой гуще событий, в отличие от нас, молодых… Когда тебе по времени удобно? Раз ты с женой консервацией занят? Хорошо, я им передам. Спасибо тебе.

– А кого подозревали сначала, прежде чем дактилоскопическая экспертиза установила, что на бутылках шампанского пальцы Воскресенского? – осторожно поинтересовался Гектор.

– Подругу Полины. Одноклассницу ее бывшую, – ответил тыловик и глянул на майора Арефьева.

– Гарифу Медозову, – тот отложил мобильный, вздохнул, словно снова что-то вспомнив.

– А почему ее? – спросила Катя.

– У нее с Полиной незадолго до убийства драка случилась – я ж и туда выезжал по вызову, на арт-фестиваль в Жадино! – Зам по тылу покачал лысеющей головой. – Надо же, начнешь вспоминать – одно за другим тянется. Я уж забыл вроде… Девчонки подрались при всем честном народе на ночной тусовке. Прямо у подножия Вавилонской башни – инсталляции. Башню на фестивале каждый год возводили из досок и сучьев. Наши местные и приезжие девчонок разнять пытались, но Гарифа доску с гвоздями от инсталляции оторвала и махала ею, как палицей, все пыталась ударить Полину по лицу. Ну, чтобы гвозди ей щеки пропороли. Нас, полицию, и вызвали с испуга. Но когда я в составе патруля прибыл на Змеиный луг, драка уже закончилась. Сообщили нам, что кто-то из приезжих вмешался. Вроде парень, который к Полине неровно дышал, ухлестывал за ней. Он за нее заступился, и доску с гвоздями отнял у Гарифы.

– Драка из-за того парня у девушек произошла? Из ревности? – продолжала задавать вопросы Катя.

– Сплетни все досужие, – вмешался в разговор майор Арефьев. – Вас ППС тогда в заблуждение ввели. Никакой там ревности, никакого ухажера не было.

– Ты ж сам, Валера, отсутствовал тогда в Чурилове! – Зам по тылу слегка разозлился на досужее категоричное начальство.

– Я потом от одноклассников слышал, уже после армии. Все подробности. Какая ревность? Кто бы тогда позарился на Медузу нашу…

– На кого? – переспросила Катя удивленно.

– На Гарифу. – Майор помолчал. – Драка тогда у Вавилонской башни случилась потому, что Гарифа люто ненавидела Полину. Отомстить ей хотела.

– За что? – Катя слушала очень внимательно.

– За уродство свое. Она же из-за Полины глаза лишилась. Кривой стала. В общем-то, несчастный случай на первый взгляд. Произошел в апреле. Девчонки тогда еще крепко дружили, записывали вместе любительский клип с песнями на видеокамеру. Тогда по телику трезвонили: я всегда с собой беру – вииидеокамерууу! – Майор Арефьев спародировал заставку телепрограммы своей юности. – Еще до эры смартфонов и селфи, полукаменный век. Полина пела, а подружка Гарифа на видеокамеру ее снимала. Произошла эта история в «Закате» – это ночной кафе-клуб с караоке, их туда хозяин по утрам пускал до открытия. В зале уборка шла, стулья взгромоздили на столы и друг на друга. А Гарифа поднялась с камерой на сцену, где Полина пела и танцевала. И они запутались в проводе софита обе. Вроде как запутались… И упали со сцены. Полина не пострадала, а Гарифа напоролась на ножку стула лицом – глаз у нее вытек. Ей операцию делали, она с повязкой ходила. А затем повязку взяла и сняла – вместо глаза дырка и сморщенное воспаленное веко. До глазного протеза еще тогда дело не дошло. А мы Гарифу в школе из-за косичек-дредов Медузой горгоной звали…

– Гарифа обвиняла Полину в случившемся? Что все произошло преднамеренно? – спросила Катя.

– Наши так говорили, одноклассники мои сплетничали о них. Вроде Полина ее намеренно толкнула на стулья. Я с Гарифой после ее травмы не общался. Но видите, на подозрение ее сразу взяли после убийства.

– Подружку кривую, – кивнув, подтвердил зам по тылу. – К ней домой поехали опера, но ее там не оказалось. Только бабка и братик ее маленький. А тем временем данные дактилоскопии подоспели. На Воскресенского Павла, ставшего сразу главным подозреваемым, любовника матери девушек, еще ведь многое указывало, кроме пальчиков его. Вроде как он тайком от матери клинья подбивал к Полине. Или даже к обеим сестрам сразу. Они ж до того, как мать начала коттедж в Пузановке строить, жили все вместе в двухкомнатной квартире Крайновых на Садовой, в двухэтажке с газовой колонкой. Девчонки в одной комнате, мать с любовником в другой. Сексом занимались за стенкой. А Воскресенский был парень хоть куда, видный собой. Он раньше в автосалоне менеджером работал. Алла Крайнова его там и встретила, приехала тачку новую себе покупать. И подцепила, кроме тачки, менеджера лихого, молодого – он к ней перебрался в Чурилов. И стал фактически ее правой рукой – салонами красоты заправлял, охранял ее от наездов и за стройкой нового дома следил. По ориентировке на него, которую мы от розыска перед задержанием и погоней получили, говорилось, что он часто ночевал в Пузановке в старом доме, – потому что наблюдал за работягами-шабашниками. У них накануне скандал вышел с бригадой шабашников, которые канализацию в новый дом проводили. Чего-то напортачили, Воскресенский их выгнал. Он один на участке остался, без работяг. Девчонки ведь к нему на велосипедах туда приехали. Полина и младшая… А шампанское тоже его оказалось – он им закупился в супермаркете для презентации в салоне. Напоил девчонок, сам тоже ужрался, потом, наверное, кровь ему в голову ударила, дураку… Одну сразу убил, младшую. Может, изнасиловал сначала – по обгоревшему трупу ведь не понять ничего. А старшую избил, связал. А затем топором орудовал…

– Но признаков изнасилования у Полины Крайновой судмедэкспертиза не выявила. – Катя положила ладонь на страницы обгорелого тома. – Рубленая смертельная рана лица и гематомы на руках и теле. Это все.

– Сопротивлялась она ему. Не дошло у них до интима. Зачем он ее к стулу веревками примотал? – спросил тыловик. – Ждал, когда ослабеет. Не дождался, озверел и за топор схватился.

– А перед этим совершил убийство младшей сестры? – спросила Катя. – Ей висок проломили не топором, орудие убийства ведь так и не нашли на пожарище. Почему Воскресенский забрал предмет, которым ударил Аглаю, а бутылки пустые оставил на террасе?

– На бутылках кроме его отпечатков были отпечатки и девчонок. А насчет орудия убийства – сказал бы он нам все, если бы на машине не разбился, когда мы его гнали, как зайца. Он поджег дом, понимаете? Рассчитывал, что все сгорит. И своим побегом он полностью себя изобличил. Чего ему бежать, если невиновен?

Катя умолкла – логика у чуриловцев своя, железобетонная.

– По фотографиям не понять, имелся ли вокруг участка Крайновых забор, – заметил Гектор, подхватывая нить беседы. – Дома сняты крупным планом, панорамы места происшествия нет. Огорожена была территория?

– Никакого забора, – ответил зам по тылу. – Мать их моде хипстерской поддалась. Столичные дачники тогда в Жадино покупали деревенские дома, а заброшенные занимали под ремонт и принципиально заборов не ставили. Ну как в Европе. Там же виды на Змеиный луг, на поля, холмы такие, что дух захватывает. А заборы бы все отрезали, вид испортили на природу.

– А что с домами Крайновых стало? – поинтересовался Гектор.

– Развалины, лопухами-крапивой заросли, – ответил майор Арефьев. – Наследников не оказалось, ни наши, ни хипстеры столичные тогда по дешевке стройку не купили. Слава худая – два мертвеца… Да Пузановка вообще быстро схлопнулась. Мода сошла на нет. Жадино еще держалось несколько лет, а потом все изменилось. Сейчас вообще – дело труба. Две трети из того, что в Жадино построили и отремонтировали, пустует – креатив за границу подался, дома на торги выставили, только покупателей нет. И арт-фестиваля больше нет, закрыли его. А без фестиваля и рок-концертов кому Жадино наше нужно – глухая заброшенная деревня? Можете глянуть на руины, если любопытно. Как раз по пути к нашему Купцову. Он на въезде на Змеиный луг живет – рядом с автозаправкой на проселке. Вот адрес его. Деревня Строчилы, старики там одни остались. Только он просил через два часа вас приехать к нему – хозяйством они с женой заняты, огурцы солят и банки закручивают.

– Хорошо, мы подождем, – заверил Гектор. – Гарифа Медозова в Чурилове или переехала куда-то?

– Здесь живет. И брат ее с ней. У нее маленький магазин «Все для дома» в нашем торговом центре. По главной улице до конца, сразу ТЦ увидите. Она там постоянно торчит, сама ведь за прилавком, на брата надежды никакой, – майор-флегматик монотонно повествовал. – А куда ей ехать из Чурилова? Личная жизнь из-за обезображенного лица у нее так и не сложилась. Замуж она не вышла. Кукует здесь одиночкой. Но бизнес свой ведет как может, в отличие от многих здешних, все еще держится на плаву.

Катя горячо поблагодарила деревенских полицейских: «Если возникнут у нас вопросы, а они наверняка будут, мы еще к вам обратимся, договорились?» И попросила не убирать далеко обгорелый том дела сестер Крайновых.

Так как в запасе имелось два часа и время делать инъекции еще не настало, Гектор предложил заглянуть в торговый центр к Гарифе Медозовой. Хотя Катя считала, что лучше бы им сначала встретиться с ветераном отдела полиции, который непосредственно занимался убийством пятнадцатилетней давности и располагал всей доступной информацией. Однако Гектор настоял – Гарифа может закрыть свой магазин, в деревне они не до вечера работают, придется адрес ее пробивать – лишний труд.

И они отправились в торговый центр. Проехали по главной улице Чурилова, и впечатление Кати о том, что город полумертвый… лишь усилилось. Слишком много заколоченных пустых домов – не только частного сектора, деревенских, но и каменных торгово-промышленных зданий постройки пятидесятых и семидесятых. Никаких многоэтажных жилых комплексов в чистом поле, никаких строительных кранов на горизонте. Гектор сразу углядел насущное – в бревенчатом черном бараке неожиданно расположилась совершенно современная стильная кофейня – витрины были декорированы речным песком и булыжниками в стиле японских садов камней. Словно призрак канувшей в небытие прежней жизни города Чурилова. Рядом с кофейней напротив отделения Сбербанка – относительно новый, но уже запущенный кирпичный коттедж в два этажа. С вывеской «Гостевой дом Шапиро». В кофейню за едой для запоздалого обеда они решили заглянуть на обратном пути после беседы с Гарифой Медозовой. Гектор предложил забрать перекус с собой и махнуть в Пузановку, в поля, чтобы увидеть место убийства сестер Крайновых воочию перед встречей с главным свидетелем и участником тех давних событий из состава чуриловской полиции.

Глава 15

Медуза Горгона

Главная улица Чурилова упиралась в автостоянку торгового центра. С левого крыла здания рабочие демонтировали вывеску известной торговой сети.

– Катя, вы уж с Гарифой сами поговорите, – попросил Гектор, когда они вошли внутрь. Катя огляделась – весь верхний этаж закрыт и сумрачен, даже свет отключен. Внизу работал супермаркет. Возле его витрин, словно на рынке, расположились продавцы картошки и овощей. Окрестные жители привезли урожай с огородов – пыльные мешки, грязные клубни молодого картофеля, кабачки и огурцы. Все разложили прямо на полу на картонках. И весы рыночные с гирьками полувековой давности шли у них в ход.

Магазин «Все для дома» располагался как раз напротив супермаркета – тесный маленький закуток, забитый товаром. На пороге стоял парень лет двадцати в синем рабочем комбинезоне. Вид у него был какой-то чудной. В тот момент Катя сразу не поняла, что парень не совсем нормален. В глубине закутка за кассой она увидела худую стройную женщину с темными длинными волосами.

Гектор легонько отодвинул парня с пути – тот глазел на них и улыбался, – и они прошли в магазин.

– Гарифа Медозова? – Катя прямо с порога обратилась к женщине и сразу же представилась официально. Как только та кивнула, показала свое полицейское удостоверение.

– По налогам? Или опять нажаловались на меня из-за брата? – воскликнула Гарифа тревожно и растерянно. – Он же не нарочно, ум у него такой… ущербный, больной. Я сколько раз уж объясняла всем, извинялась за его поведение.

Ей не было еще и тридцати пяти, но выглядела она старше. Черные как смоль крашеные волосы, густые и блестящие, тяжелой волной падали ей на плечи. Надо лбом их удерживала яркая головная повязка в американском стиле. Но вот Гарифа глянула на Катю в упор, и та еле сдержалась, чтобы сразу не отвернуться или не уставиться в пол.

Пугающий мертвый взгляд… Вместо правого глаза у Гарифы был протез, и такой неудачный, фальшивый, что он уродовал ее образ. Левый глаз нормальный, живой, правый – неестественно выпученный, вытаращенный, словно протез вот-вот выскочит из глазницы, шлепнется на пол и покатится по полу… Искусственный глаз одновременно как магнит притягивал к себе взор и отталкивал. Лишенное ресниц сморщенное коричневое веко, некогда изуродованное, – несмотря на пластическую операцию, лишь усугубляло картину. В очи Гарифы было трудно смотреть. Хотелось избежать ее взгляда – тяжелого и страшного, словно у Медузы горгоны.

Катя сразу вспомнила – именно так назвал Гарифу начальник полиции, ее бывший одноклассник – Медуза… Она попыталась представить Гарифу с дредами. Змеи-косы вокруг ее головы, темный зловещий венец.

Гектор помалкивал. Стоя рядом с Катей возле прилавка, он повернул голову в сторону брата Гарифы, который все торчал на пороге. Видимо, Гектор тоже пытался не пялиться на кривую.

Катя очень вежливо и очень спокойно объяснила, что они приехали из Москвы не по поводу жалоб или претензий, не из-за налогов, а для выяснения деталей давнего дела об убийстве сестер Крайновых Полины и Аглаи, по которому внезапно открылись новые обстоятельства.

– Какие вновь открывшиеся обстоятельства? – удивленно спросила Гарифа Медозова. – Их же Паша Воскресенский убил обеих. Менты его во время погони прямо в тачке застрелили, а выдали все нам, горожанам, за ДТП.

– Вы помните то давнее лето, Гарифа? – спросила Катя. Она моментально насторожилась – правда ли то, что она сейчас услышала? И не лукавил ли с ней и Гектором деревенский полицейский, участвовавший в той погоне. – Вы ведь дружили с Полиной, учились с ней в одном классе.

– Дружила, потом раздружилась. Горшок об горшок. Слез по ней я тоже не лила. Сестру ее Аглашу жалко – пацанка ведь совсем еще была. Жизни не видела. А Поля получила свое. Прилеточка ей за все. – Гарифа тряхнула своими густыми волосами.

– За вас? – тихо спросила Катя.

– Вам уже что-то ведь рассказали о нас с ней? – хмыкнула Гарифа. – Вы из полиции, наверняка к нашему шерифу Валерке Арефьеву в отдел заглянули сначала. Он про меня наплетет – вы только уши развесите. Он же мой одноклассник. И не просто одноклассник, а мой бывший. Мой первый сладкий мальчик… У нас с ним в выпускном классе любовь крутилась, а как я глаза лишилась, он меня сразу бросил. Никакой жалости ко мне, никакого сострадания не выказал, щенок паршивый.

– Он нам сообщил лишь то, что произошел несчастный случай, когда вы запутались в проводе софита вместе с Полиной Крайновой и упали со сцены, где она пела, а вы ее снимали на камеру. И вы получили травму глаза, – пояснила Катя. Она уже чувствовала подспудно нарастающую истеричность Медузы. И вела беседу в самом нейтральном ключе. Не завести ее надо, а успокоить.

Гектор вообще не вмешивался, слушал.

– Майор Арефьев ввел нас в заблуждение? – уточнила Катя. – Полина Крайнова толкнула вас на стулья намеренно? Да?

– Сейчас я скажу – да. А тогда девчонкой твердила – нет. Они ж, менты, меня бы сразу первую схватили и посадили за двойное убийство. Мол, это я Польке отомстила, а Аглашу заодно прикончила как свидетельницу. И хату их подожгла.

– Но вы ведь их не убивали, – доверительно сказала ей Катя.

– Я никак не пойму, в чем проблема. – Гарифа выпрямила стройный стан. – Дело прошлое, убийцу тогда сразу вычислили и прикончили. Конечно, я их не убивала. Их Пашка Воскресенский зарубил – так нам тогда внушили.

– А сами вы тоже уверены, что сожитель матери девушек – убийца?

– Повод у него имелся. Она же проходу ему не давала. На шею буквально вешалась.

– Кто? Полина Крайнова? – Катя помнила, что говорил им зам по тылу о Воскресенском и Полине.

– Младшая – Аглая. Созрела она рано для своих лет. И по уши втрескалась в Пашку, а тому ведь уж за тридцать было, старый, по нашим тогдашним меркам. Мы когда еще с Полькой дружили, она мне жаловалась на сестру – ночами не спит, в щелку все подглядывает, как Пашка мать ублажает в постели. Она ревновала его. Даже несколько раз поцеловать сама пыталась вроде в шутку. Он ее от себя, словно пластырь, отдирал. Если тогда, как в городе говорили, они и махнули на велосипедах на стройку их нового дома, то… это Аглая туда рванула к Пашке. Может, они и переспали уже, успели или только собирались… А Полинка за ней помчалась, ну, чтобы помешать… Она все же Аглашу жалела как младшую, хоть и презирала ее в душе. И скандала она с матерью страшилась. Выплыли бы Аглашины проделки, мать бы Польке в Москву в сентябре точно не позволила бы уехать. Чтобы одной с развратницей мелкой и любовником не оставаться.

– А зачем Полина осенью собиралась в Москву? – поинтересовалась Катя.

– На телевидение, на Первый канал. Ей вызов пришел на эту, как ее… «Фабрику звезд», что ли… или нет, как-то иначе тогда конкурс эстрадный назывался. На кастинг. Они с Аглаей весь тот год на конкурсы видео посылали – как дуэтом пели и как Полина глотку драла. Аглаше-то ничего не светило, она ж еще в школе училась. Несовершеннолетних не принимали на кастинг взрослый. А Полине вызов пришел на сентябрь, звонили ей из телика.

– Откуда вы все знаете? Вы же тогда уже не общались с Полиной из-за травмы, – усомнилась Катя.

– Поля мне сама хвалилась – как столкнемся с ней, она мне сразу и вываливает, ну, чтобы добить меня морально, унизить. «Я в Москву, в шоу-бизнес… Мне звонили с Первого канала, видео мое в топе. Стану звездой… Буду бабки грести лопатой, в клубах ночных, на корпоративах петь». А ты, мол, уродина… сгниешь здесь в глуши в одиночестве.

– Довольно дорогое удовольствие – участие в подобных конкурсах, – заметила Катя. – Ее мать обеспечивала деньгами? Или Полина где-то работала?

– Она после школы у матери в салонах красоты вертелась, вроде как менеджменту училась прямо у станка. В колледж решила не поступать, потому что голову себе песнями забила и шоу-бизнесом. Мать ее, тетя Алла, хотела, чтобы она в их семейном бизнесе помогала. Второй салон их раскручиваться начал. Но Польку все это уже мало интересовало. Если бы она провалилась в сентябре в Москве на шоу, вернулась бы к матери. Я ведь тоже после школы к ним в салон красоты устроилась работать. Тетя Алла меня взяла по блату – полотенца готовить, краски для колориста. А как глаз мой екнулся… она меня попросила уйти. Не уволила после операции, но попросила – мол, я своим видом клиентов отпугиваю. Выскочек столичных, что тогда наш городок гребаный наводнили, как вши. А насчет бабла вы спрашивали… Спонсор имелся у Полины.

– Спонсор?

– Пяткин. Давний приятель ее матери. Женатик-папик. Его благоверная отделением коммерческого банка заведовала, а сам он большой человек, по меркам нашего Чурилова, много чем владел. Клуб-кафе караоке, где мы тогда с Полькой утром репетировали… это ж его собственность. Он нас туда пускал. Полька его уговорила.

– Они находились в отношениях? Этот ваш Пяткин и Полина? – осторожно уточнила Катя.

– Она ему давала. А он ее спонсировал. И притом что, по слухам, до Пашки Воскресенского он был любовником ее матери. Но они расстались. Так он через несколько лет, как Полина выросла, ей начал знаки внимания оказывать, и… короче, деньгами он ее к себе привязал и обещаниями, что в случае, если она по кастингу в то шоу на Первом канале пройдет, он ей квартиру съемную в Москве оплатит. Жить ведь где-то надо и питаться, чтобы петь. Она на все шла. Все его желания исполняла, лишь бы он платил. Он ведь ее связывал.

Стоп… Катя замерла. И опустила голову, уставилась на прилавок, на россыпь пакетов с садовыми перчатками, упаковками шариковых ручек. Медуза горгона сверлила ее своим мертвым взглядом…

Раздался какой-то звук – словно всхлип. Катя оглянулась – брат Гарифы прислонился к стеллажам. Он смотрел на Катю и сестру в упор. На впалых щеках его горел багровый румянец. Темные глаза сильно косили. А на губах застыла какая-то шалая, блаженная улыбка. Он держал руку в кармане синего комбинезона. Гектор наблюдал за ним. Затем переместился и встал так, что закрыл собой Катю от парня.

– Связывал? – переспросила Катя.

– К спинкам кровати ей руки и ноги веревкой примотает и трахнет. Он только так с ней сексом занимался. Она мне все сетовала – извращенец пузатый… Мол, встает у него, лишь когда она полностью беспомощна и в его власти.

– К стулу он ее привязывал?

– Наверняка. Но она сама ему позволяла с собой так обращаться. Ради спонсорства его и обещаний. – Гарифа усмехнулась, словно наблюдая за реакцией Кати. Но затем на лице ее промелькнула тревога – она глянула на младшего брата, подпиравшего спиной полки с товаром.

– Пяткин в городе или переехал? – задала Катя новый вопрос.

– Здесь. Баба его давно бросила. А банк ее коммерческий лопнул.

– Фамилия Мосин… Иван Андреевич Мосин вам ничего не говорит? – спросила Катя.

– Мосин?

– Пожарный из Кашина, из МЧС, он находился в то лето в Чурилове в командировке.

– А, пожарник веселый и рьяный… Дядя Ваня! – Гарифа взмахнула рукой. – Но не из пьесы Чехова.

– Он вам знаком? – Катя снова вся обратилась в слух. Вот, наконец-то… Ниточка, ведущая к Мосину, наметилась!

– Пожарник… Такой был ходок. Тоже шуры-муры здесь у нас крутил. Шустрый дядечка, без комплексов.

– С Полиной? Или с обеими сестрами?

– Нет. У него была зазноба в фельдшерском пункте. В городишке нашем ведь нет больницы, только фельдшерский пункт. Если бы построили больницу, может, мне бы и глаз спасли… Но не судьба. Пожарник приезжал очень часто к ней – ее звали Лариса, она работала медсестрой в пункте. Я с ней почти не общалась. Но Полина с ней дружила. Она гораздо старше нас, ей тогда уже за двадцать перевалило. Полина с ней все советовалась насчет противозачаточных. Какие надежнее. Лариса – медик, как-никак, и сама с пожарником залететь страшилась. Он к ней прилип как банный лист. Как лето, он сюда в командировку рвался от жены. И в течение года наведывался к Ларисе. Тайком, как пуганый заяц. На выходные – якобы в командировку служебную. Мы над ним ржали – не знаю, как в Кашине, а в Чурилове такие дела не скроешь. Стыдоба!

– Почему? – усмехнулся Гектор. Он впервые вмешался в их беседу. И добавил своим изменчивым голосом, пародируя булгаковского Фагота: – Пылкая зрелая страсть. А существует ли любовь, спрашивают пожарные?

– Фельдшерица была его племянница. Кровная родственница, – хмыкнула Гарифа. – Он ей порой денег с премии подбрасывал, подарки дарил на день рождения, на Восьмое марта. Все обещал жену в Кашине бросить и перебраться в Чурилов, клялся в любви.

– Как фамилия Ларисы? Она в Чурилове сейчас?

– Не помню я ее фамилию, пятнадцать лет прошло. А из города она давно съехала, как мать ее умерла. Наверное, замуж выскочила.

И тут снова раздался тот странный звук – то ли всхлип… то ли стон…

Гектор резко обернулся в сторону брата Гарифы. Она тоже воззрилась на брата, вышла из-за прилавка.

– А фамилия Зарецкий вам знакома? – задала Катя новый вопрос. – Подросток тринадцати лет… из детдома…

Но Гарифа, казалось, уже ее не слушала.

– Марат! – громко, властно крикнула она брату.

Тот и ухом не повел. Лицо его стало багровым. А рука, засунутая в карман комбинезона, судорожно двигалась.

– Марат! Прекрати! Руки из штанов!! Я кому сказала! – Гарифа подлетела к нему и начала сама силой вытаскивать его руку из кармана.

Он оттолкнул ее к стеллажу. Она отвесила ему пощечину.

– Перестань дрочить! Они ж из полиции! Не спишут тебе, что ты идиот недоразвитый, в камеру посадят!

Она начала выталкивать брата из магазина, он упирался. Но она вышвырнула его, обернулась с порога – ее лицо перекосила гримаса, выпученный мертвый глаз уставился на Катю и Гектора, словно она пыталась пригвоздить их к месту взглядом, не дать им приблизиться к брату.

– Извините его! Он не соображает, что творит! Мастурбирует постоянно! – ее голос дрожал. – Жалуются на него, а что я могу сделать? Он же мужик уже, не мальчишка. Дрочит как заводной на всех. В дурдом его отправить? Так он с детства по закрытым интернатам. А в психушке их к кроватям привязывают! Я не могу… он же брат мой единственный… мне его жаль! Не арестовывайте его!

Гектор быстро вывел Катю из магазина, закрывая собой от Марата Медозова. Гарифа втолкнула брата обратно в свой закуток и захлопнула дверь.

Глава 16

Колодец

Прежде чем отправиться к пенсионеру-полицейскому за дальнейшей информацией и по пути взглянуть на место убийства, Гектор затормозил возле приглянувшейся им кофейни в старом бараке. Катя то и дело проверяла в смартфоне, сколько времени осталось до инъекций. В кофейне они купили навынос сэндвичи с яичницей и сыром – их подогрели им в микроволновке. Особых разносолов в заведении не подавали, зал пустовал, но старенькая рожковая кофеварка варила на удивление отличный кофе. На безлюдной улице Катя снова обратила внимание на соседствующий с кофейней «Гостевой дом Шапиро». Мини-отель. Надо же – в сонном опустевшем Чурилове еще сохранилась гостиница. Возле ее дверей как раз остановился грузовичок с рекламой химчистки, рабочие потащили внутрь упаковки с постельным бельем. Отель работал. Но никаких салонов красоты и кафе-клуба караоке Катя на главной улице Чурилова не увидела. Все кануло в Лету, все, что давало работу, притягивало местных и обслуживало столичных дачников пятнадцать лет назад.

До Пузановки оказалось рукой подать – с городского шоссе, ведущего в сторону Кашина, Гектор, сверяясь с навигатором, свернул на перекрестке на проселок, что вился в лугах и взбирался на холм. На нем – деревня-призрак. Бетонка в Пузановке и та заросла травой. Вдоль дороги разбросано на удалении несколько заброшенных развалюх – деревенские в три окна с чердаком, почти точная копия мосинского старого дома в Кашине. Ржавая загородка из сетки-рабицы в дырах и полинялая табличка: «Осторожно! Опасно! Проход закрыт!»

Катя заметила в зарослях крапивы за сеткой сгнившие бревна. Непонятно что – для фундамента разрушенного дома вроде мала площадь.

Они ехали очень медленно по гребню холма мимо развалин. И сразу увидели то, что искали, – недостроенный двухэтажный коттедж из силикатного кирпича с каминной трубой и рядом – наполовину сгоревший старый дом: обугленные доски террасы.

Сработал зуммер в будильнике Катиного смартфона. Катя сразу засуетилась, полезла в шопер, достала коробки с ампулами – одно лекарство и другое, одноразовые шприцы. Руки ее снова дрожали. Гектор остановил машину, откинулся на сиденье, расстегнул на животе рубашку, оттянул пояс брюк и эластичные бинты перевязки.

– На природе, на воле ширяться – самый кайф. – Он улыбался Кате и вид имел блаженно-довольный, словно предвкушал!

– В живот?! – Катя запаниковала.

– Смелее.

Она протерла антибактериальной салфеткой место укола. Пресс железный, на животе Гектора Троянского мускулы – броня, но… рядом с пупком рваный зарубцевавшийся шрам, след от пули… А ниже незаживший шрам после операции, уходящий под бинт. Видно невооруженным глазом, как шов воспален.

Катя набрала в шприц лекарство (ампулы снова вскрыл Гектор), в легкие побольше воздуха – ты справишься, не трясись как овечий хвост! – изготовилась и… «кольнула»! А затем на кураже сделала и второй укол.

– Следующие инъекции через четыре часа, Гек, – объявила она, стараясь его отвлечь, потому что он уже придвинулся к ней с явным намерением снова заключить в объятия! – Дальше через каждые два. Установите в ваших часах время уколов. И я в смартфоне сейчас…

Гектор усмехнулся, подкрутил свои навороченные наручные часы. Катя уткнулась в смартфон, вбила в будильник график уколов. Собрала пустые ампулы и шприцы в салфетку и выбросила все подальше в кусты крапивы через окно «Гелендвагена». Гектор вытащил из картонного гнезда стакан кофе и вручил ей.

Капучино, по их традиции, но без мятного сиропа.

Забрав пакет с едой, они вышли из машины. Оба дома Крайновых производили тягостное, зловещее впечатление, и не только следами пожара. В коттедже не сохранилось ни окон – лишь в одном проеме криво свисал разломанный стеклопакет, – ни входной двери. Они приблизились к коттеджу – высокий Гектор заглянул внутрь.

– Пусто. Руины. Все разворовали давно. Дома бесхозные, – сообщил он. – И никакого забора. Проход свободный.

Они подошли к развалинам террасы, к пожарищу. Внутри все черное от копоти, грязное, пыльное, и везде трава и дурно пахнущие вьюнки. Стекла в окнах выбиты. На стене Катя заметила чудом сохранившийся клок обоев – трудно было уже понять, что они желтого цвета. И никаких ходиков с кукушкой… Тех, что на фотографии в сгоревшем от удара молнии уголовном деле пятнадцатилетней давности.

О ходиках так пронзительно и страшно орал тромбонист Зарецкий, в которого тоже попала молния.

– На терраску легко заглянуть со двора. – Гектор словно подслушал ее мысли.

Они обогнули старый дом и сквозь заросли кустов прошли на участок. И дух захватило у Кати. Вид открылся потрясающий!

Луга, луга, поля, где колосилась высокая некошеная трава, узкая речка змеилась, прячась в тенистой роще. Справа на холме дома – деревня Жадино, которой больше повезло с дачниками. И до самого горизонта снова море травы – Змеиный луг, где устанавливали инсталляции-скульптуры во время арт-фестиваля. Ширь и простор. Небо в оранжевых красках заката. Августовское солнце, готовое утонуть в темных лесах – до следующей утренней зари.

– Как красиво! – не удержалась Катя. – Ясно теперь, почему в Чурилов приезжало на фестиваль столько народа. И почему люди хотели иметь здесь загородные дома. Художников сюда влекло. И Крайнова желала для своих дочерей комфорта и уюта именно здесь, в местах, где они родились.

Они пообедали (или уже поужинали), стоя на гребне холма, не отрывая взоров от лугов, полей, речки Калиновки и фантастического яркого заката, охватившего небо, словно пожар.

До жилища бывшего полицейского Купцова добирались по навигатору. Еще одна опустевшая деревня – огороды в бурьяне, заколоченные дома, автобусная остановка у заправки. Купцов увидел в окно, как они подъехали. Сразу вышел, спустился с покосившегося крыльца. Они поздоровались. И Катя поняла, почему пожилой полицейский попросил форы в два часа. Не из-за консервации, конечно, а ввиду…

Бывший опер был сильно навеселе – водочным амбре дохнул на них, как пьяный дракон.

– Не стыдно тебе, старый? Люди из Москвы в такую даль к тебе ехали, а ты нализался как зюзя! – на крыльцо вышла вторая половина Купцова. Жена, супружница. Подбоченилась и пустилась обличать: – Представляете, чуть я отвернулась с рассолом, а он, вместо того чтобы водку в банки с огурцами, как в рецепте, добавить, уж полбутылки втихаря высосал! Зюзя, пьянчуга!

– Скройся с глаз. – Бывший опер отмахнулся от разгневанной жены, словно от назойливого овода. – Я свою меру чту. А насчет дел моих ты не вмешивайся. Не бабьего ума… Я все дела помню – комар… это… носа не подточит.

Гектор подмигнул Кате – с «зюзей» я сам побеседую.

– Правильно, чего зря цепляться! Да вы трезвый, прозрачный, как хрусталь, – бодро заверил он Купцова. – Вы дело об убийстве сестер Крайновых раскрывали, так мы к вам с вопросами важными. Животрепещущими!

– Животре… А что стряслось? Это ж когда было-то, целая жизнь с тех пор… – Купцов плюхнулся на лавочку и галантно пригласил Катю. – Силь ву пле! Присаживайтесь, красавица, в ногах правды нет.

Гектор остался стоять, расправив широкие плечи. Катя примостилась на краешек завалинки.

– Третьего дня в Кашине убили Мосина с женой – того пожарного, который первым о возгорании дома Крайновых в Пузановке в полицию сообщил. Зарубили его топором, как некогда и бедную Полину Крайнову. И жену его – сотрудницу отдела статистики УВД убили, как и Аглаю Крайнову. И дом их тоже вроде как поджечь пытались. – Гектор намеренно не совсем точно описывал события в Кашине эффектными небрежными мазками. – Детали во многом, конечно, разные, но есть и настораживающее сходство. А самое главное – фигурант один, связь вроде как намечается между нынешним убийством и вашим чуриловским кошмаром. Если мозгами нетривиально пораскинуть – к чему все это ведет, а?

– К связи между кашинским делом и нашим? – Купцов ошеломленно заморгал. Его курносый нос рдел, словно рубин.

– Простаки-недоумки возразят – как такое возможно через столько лет, но умный человек, как вы, конечно, оценит все факты и выдвинет свои мудрые версии и предположения. – Гектор сделал рукой приглашающий жест в сторону Купцова. – Мосина-то помните? Пожарного?

– Помню. Конечно… а как же, Мосин Иван… Я ж с ним беседовал. Он своих по МЧС в Пузановку вызвал, как огонь заметил. И в полицию позвонил с мобильного.

– Он вам рассказал, что видел?

– Клубы дыма, открытый огонь.

– А что он вообще делал тогда в Пузановке?

– На машине мимо ехал. Он прикомандированный был от МЧС. – Купцов задумчиво почесал клочкастую бровь. – Сориентировался сразу, как профессионал. А то бы все сгорело дотла. Хотя нам пожарные медвежью услугу оказали, пеной они тушили. Улик-то мы с гулькин нос тогда собрали. А дело ведь неслыханное.

– И вы практически сразу вышли на главного подозреваемого Павла Воскресенского. А правда, что его во время погони полицейские застрелили, а не в ДТП он погиб? – строго спросил Гектор, меняя свой голос – с мягкого, вкрадчивого на командирский, требовательный.

– Вранье. Поклеп на наших… Тогда лгали много в городе. Где полицию-то любят? Каждый обвинить, уличить пытается. Разбился подозреваемый на машине.

– Точно?

– Вам-то какое дело, как он коньки откинул? Зачем это ворошить? – Бывший опер – тертый калач – даже в подпитии остро глянул на Гектора.

– Ага, ясно. А кроме него, иных подозреваемых не существовало? Вы сами уверены, что именно Воскресенский убил девушек?

– Дело невиданное в наших местах, никогда прежде у нас ничего подобного не случалось. Такую рану ей… старшей нанесли топором. И младшую, подростка, убили, и труп сожгли. Конечно, я пахал по такому делу, из кожи лез, чтоб самому дознаться. На Воскресенского многое указывало. Но на других тоже кое-что имелось. И весомое. На нее… в особенности. На подружку Полины.

– На Гарифу Медозову? Все-таки не случайностью была ее травма?

– Какой там случайностью – Полина ее на стулья толкнула, глаза девчонка лишилась. А причина – злость девичья и ревность.

– Ревность? К кому? К вашему Пяткину, который Полину спонсировал и жил с ней тайком от жены?

Опер воззрился на Гектора. Катя дипломатично помалкивала: Гектор снова начинал расходиться все больше и больше, раскручивая собеседника на свой провокационный манер.

– Откуда вы все знаете? – Купцов покачал головой. – Ишь ты, московские спецы… Во все лезут! Сам в дорогом костюме, на тачке крутой, напарница – картинка. Все с мобилами-планшетами, этими, как их, черт… девайсами! А мы в свое время здесь в грязи да в пыли в резиновых ботах на пепелище ползали, улики пинцетом собирали, пепел в решето просеивали.

– Костюм я на свою будущую свадьбу купил, отец, – по-свойски доложил ему Гектор, моментально меняя тон с требовательного на доверительный, простой. – Так угадал я со спонсором Пяткиным? Как его имя-отчество, кстати?

– Родион Юрьевич. В чем-то угадал, сынок, в чем-то нет. Не из-за него девчонки-подружки соперничали, им и так Полина вертела как хотела. Он же старше ее почти на четвертак. Одурел от ее юных прелестей мужик. Враждовали подруги, по одним слухам, из-за зависти, а по другим, из-за парня молодого. Не нашего, приезжего. Наведывался он в летние сезоны к нам в Чурилов из Москвы. Но по делу об убийстве он прямо не проходил. Не зацепила его наша сеть…

– Фамилия?

– Не знаю. И как звали, не помню. Я им не занимался.

– Незадолго до убийства Крайновых между Гарифой и Полиной драка разгорелась на тусовке арт-фестиваля, и вроде как Гарифа пыталась поранить лицо Полине доской с гвоздями. И кто-то их разнял еще до приезда ваших коллег. Парень, которого они не поделили?

– Возможно. В деле эпизод драки не фигурировал. Но Гарифа тогда уже с одним глазом жила. Если раньше они и соперничали, то после травмы Гарифа проиграла Полине, – вздохнул старый опер. – Я ж реалист, не сочинитель детективов. Кому нужна изуродованная девчонка?

Он помолчал – его опухшее лицо в красных прожилках излучало неподдельную печаль.

– Хотя с подружкой одноглазой не все так однозначно было, – продолжил он философски. – В крови Полины алкоголь обнаружили тогда, причем в большом количестве. Старшая сестра была пьяной, когда смерть за ней с топором явилась.

– В деле мы читали заключение патологоанатома о вскрытии, но там нет результатов биохимической экспертизы. – Катя решила вмешаться в беседу. – Впервые слышим от вас, хотя бутылки пустые из-под шампанского, конечно…

– Биохимия позже пришла, подшили ее заключения в конце. В дело-то, несмотря на его приостановку из-за смерти главного подозреваемого, два тома бумаг мы насобирали. Сгорело все во время пожара, весь наш архив пострадал. – Старый опер покачал головой. – Я размышлял тогда – не стала бы Полина с Гарифой шампанское пить, если за несколько дней до этого они в кровь дрались прилюдно. Правда? Хотя девчонки молодые, кто их разберет… Могли и мировую выпить. Или Гарифа прикинулась, что хочет опять поладить с Полиной. У младшей Аглаи никто бы ничего уже не установил насчет биохимии, пила она – нет ли то шампанское. Труп ее в головешку превратился. А с бутылками не все так просто, некоторые факты нас озадачили.

– Какие факты? – спросил Гектор.

– Отпечатки Воскресенского лишь на одной пустой бутылке обнаружились. На двух других только пальчики Полины и Аглаи. Свидетели в салоне красоты показали, что шампанское именно Воскресенский закупал для презентации. Но кто знает – те бутылки или другие? Он брал все оптом в торговом центре. Мог и еще кто-то шампанское купить и принести сестрам, правда? Я имею в виду те две бутылки, где отпечатки Воскресенского отсутствовали.

– Например, две бутылки мог принести Родион Пяткин – спонсор Полины. С ним бы она точно хлебнула винца, – заметил Гектор и собрался что-то добавить, но удержался.

Катя поняла – насчет «связывания» он с деревенским полицейским говорить пока не желает. Возможно, ждет, что Купцов сам им сейчас выложит про Пяткина некие подробности.

Но старый опер внезапно вспомнил совсем иное.

– О, насчет Ивана Мосина! Он ведь женатый был, а сюда к нам зачастил под видом командировок, потому как амуры у него здесь тогда имели место быть. Такой жук… Я когда с ним беседовал, он меня все умолял: «Командир, только между нами, спрашивай меня о чем хочешь, но чтобы в Кашин в УВД не слилось, чтобы до супружницы не дошло». Любовница-то его молодая тоже ведь с Полиной дружила.

– Медсестра в вашем фельдшерском пункте, – уточнил быстро Гектор.

– Ага. И про нее прознали. Ну конечно, раз Мосин теперь покойник и дело уголовное в Кашине. Все наружу выплывет, все грехи стародавние. Фельдшерица его двоюродная племянница, он у ее матери – своей кузины комнату снимал, когда в командировку от МЧС к нам сам напрашивался – ну, так для жены легенда: мол, посылает меня в Чурилов начальство, а живу я у родственницы. Меж тем с племянницей он тайно сожительствовал, блудодей.

– А как ее звали? – Гектор-лицедей состроил ошарашенно-наивную мину, словно дивился распутству бывшего пожарного.

– Лариса. А фамилия их Шатровы… нет, Федоровы… да забыл уж! – Купцов с досадой поморщился. – Не помню я! Пятнадцать лет – такой срок! И нет их здесь давно, мать умерла, фельдшерица отчалила. А теперь и Мосин в ящик сыграл. Кто ж их с женой убил-то?

– Вопрос вопросов, отец. – Гектор моментально прикинулся многозначительным и серьезным. – Мосин ведь был тогда у вас в деле главный свидетель. Первым оказался на месте убийства и поджога. Мог что-то видеть, знать, а вам не сказать. Умолчать.

– И пятнадцать лет скрывал? И через столько лет его грохнули вместе с бабой в связи с нашим убийством полураскрытым? – Старый опер покачал головой. – Это как дед в театре, во МХАТе, кричал: «Не верю!»

– Есть одно обстоятельство. – Гектор понизил голос. – Тоже из области очевидного-невероятного. Секретное. Не уполномочен я пока о нем тебе, отец, докладывать. Однако оно, возможно, как-то на всю ситуацию кардинально повлияло и что-то изменило в давнем хрупком равновесии. Фамилия Зарецкий тебе, отец, знакома?

«Наконец-то он задал тот самый вопрос, на который мне не успела ответить Гарифа из-за ненормального брата», – подумала Катя.

– Нет, а кто это? – поинтересовался старый опер вяло и равнодушно.

– Мальчик из детдома в Люберцах – Женя Зарецкий, ему в то время было всего тринадцать.

– Из детдома?

– Он инвалид. У него протез ноги.

– Мальчишка с протезом? – Купцов снова заморгал. – Которому чеченской миной на войне ногу оторвало по коленку?

– Да! Вы его знаете? – Катя снова вмешалась в разговор, чувствуя, что они выходят на нечто очень-очень важное…

– Так какой же он Зарецкий? – спросил удивленно старый опер. – Он Пяткин. Женя Пяткин.

– Пяткин? – Катя резко поднялась со скамейки. – Родственник любовника Полины Крайновой? Пожалуйста, расскажите нам о нем все, что вспомните!

– А что рассказывать? Трагедия! Дальний родственник он был нашего Родиона Юрьевича по линии матери, седьмая вода на киселе. Та, бедная, сгинула в Чечне, как у нас тут говорили, а мальца в горах в плену держали, потом отбили его у бородачей. Пяткин сам везде об этом рассказывал в городе. Он взял мальчика из детдома не насовсем, а на лето – ну, чтобы тот пожил у него, освоился, и они к нему в семье привыкли. Вроде как усыновить он его планировал в будущем, потому что… Не из жалости, нет – он тогда все в депутаты мечтал пролезть. И родственник сирота-калека понадобился ему как предвыборный ход. Фамилия у пацана, как и у него была – Пяткин. Привез он его в Чурилов в июне, как в школе в детдоме занятия закончились. Своих детей они с женой сразу сплавили – куда-то на курорты заграничные. А пацана познакомил Пяткин с Аглаей Крайновой. Он же с ее матерью деловые отношения поддерживал. Ну и познакомил мальчишку с ее младшей дочкой, чтобы она паренька как-то опекала, что ли. Она его старше была. Женя тогда ведь из-за сестер чуть не погиб!

– Как чуть не погиб? Что случилось? – Катя уже не отступала, оттеснив Гектора на второй план.

– В колодец он провалился в Пузановке. Колодец там есть старый, сруб гнилой. Никто им давно уже не пользовался, даже подходить к тому месту боялись. А он в горячке, впопыхах, от страха, что дом сгорит, кинулся тогда к колодцу за водой. Сам мне потом рассказывал в областной больнице – хотел воды набрать в ведро, дом залить горящий. Мальчишка дурной! Разве тот пожар можно было водой из колодца залить? Земля осыпалась, гнилой сруб обрушился, и он упал в колодец. Как не утонул! К счастью, воды там оказалось не много.

Катя вспомнила загородку сеткой-рабицей в Пузановке и гнилые бревна в крапиве. Старый обвалившийся деревенский колодец…

– Женя хотел потушить пожар на террасе старого дома Крайновых? – уточнил Гектор. – Значит, он, как и Мосин, оказался в Пузановке в тот самый летний вечер?

– Стечение обстоятельств. – Старый опер вздохнул. – Вы дальше слушайте – что приключилось-то с ним! Он ведь свалился в колодец, бревна на него сверху посыпались, оглушило его. Он сознание потерял. На помощь звать ни пожарных, ни наших из опергруппы не мог, потому что отключился. Протез у него отстегнулся. Позже он очнулся, но выбраться не мог с одной ногой. Да там бы и здоровый не выбрался из того погибельного места! Всю ночь он в колодце провел. Ослабел, замерз, от страха чуть не спятил. Захлебнулся бы парень! Но звезда, видно, у него счастливая, живучий он. И от мины не погиб, и в плену у сволочей держался, и в колодце выжил. Утром наши снова на пожарище явились – доделывать осмотр. Он заорал – мы его из колодца того и вытащили. Весь он был в ссадинах, с содранной кожей, аж заикался от потрясения.

Счастливая звезда… Катя вспомнила тромбониста Зарецкого-Пяткина на ночной дороге. Трижды, выходит, судьба спасала его от смерти – при взрыве мины, в обрушившемся колодце и во время попадания молнии в его раскрытый зонт… Есть еще истинные чудеса на белом свете.

– Он вам что-нибудь говорил об убийстве сестер? – Гектор слушал сосредоточенно, не выказывая удивления.

– Про убийство нет. Сообщил лишь мне позднее, как оклемался, что пламя увидел в их старом доме и бросился к колодцу за водой. Потому что в Пузановке некого на помощь звать – и тогда вся округа пустовала, а строителей-шабашников, что у Крайновых работали, не оказалось в тот вечер. Сначала-то он вообще ничего не говорил, ни врачам, ни следователю. Из-за пережитого шока. Оно и понятно. Такие испытания выпали мальцу. Не всякий взрослый выдержит.

– А почему он оказался в Пузановке в тот вечер? И как добирался? – продолжал Гектор. – Деревня близко от города, но он же одноногий на протезе, пешком идти трудно и тяжело.

– Он приехал на автобусе – у нас тогда курсировал рейсовый по району – и в Пузановку, и в Жадино, а в дачный сезон и на Змеиный луг, где фестиваль. И маршрутки тогда ходили. Сейчас ничего нет, а тогда эту, как ее… инфраструктуру наши власти чуриловские развивали. Сообщил мне паренек в больнице – я его там навещал с оперативниками, – мол, он накануне с Аглаей виделся, и она позвала его на следующий вечер на концерт, на Змеиный луг, музыкантов каких-то волосатиков послушать. Рок-группу модную – «Мумий Тролля», что ли… Тогда видимо-невидимо этих троллей съехалось, на гитарах наяривали они круглыми сутками. Аглая ему рандеву в Пузановке на восемь вечера назначила. Она часто на их семейную стройку на велосипеде наведывалась – прокатиться с ветерком и на хоромы свои новые глянуть. Она и Женю Пяткина на велосипеде катала, гоняли они на Змеиный луг скульптуры страшенные смотреть. Девчонка его – одноногого калеку – на багажник сзади сажала и везла. Жалела его по-своему.

Глава 17

Мясорубка

Больше старый чуриловский опер про Зарецкого-Пяткина ничего не вспомнил, как ни морщил лоб-чесал затылок. Зато под занавес, уже провожая гостей до калитки, ответил на вопрос Кати о матери девушек – проверяли ли ее на причастность к их убийству?

– Естественно, версию насчет матери отрабатывали. Мало ли случаев в практике, когда родители убивают детей? Я ее лично допрашивал в больнице, в кардиологии, где она лежала после инфаркта. И было это через три недели после смерти девушек и ее любовника Воскресенского. Она еще не оправилась, рыдала, оплакивала их. Алиби на тот вечер семнадцатого августа мы ее проверили, оно оказалось железным. Крайнова до самого закрытия салона красоты сверяла с бухгалтером отчеты для налоговой. А у хахаля ее не нашлось алиби. Он в салон красоты на работу лишь в обед заглянул ненадолго, и где тот день и вечер болтался, мы не установили. Работяг, что Крайновой дом строили, он незадолго уволил. Так что и шабашники ничего нам не поведали.

На прощание опер доверительно сообщил непосредственно Кате, дыша на нее водочным перегаром:

– Дело вроде раскрытое, а считай, что темное, мутное. Уж и так и так мы тогда прикидывали. И мобильники нам не помогли – это сейчас все с них считывают, все шаги и жертв, и подозреваемых, а тогда – увы. Мобильник только у Полины имелся, у Аглаи нет, не купила ей мать. Остатки его сгоревшие мы на полу нашли. А расшифровку звонков у оператора тогда еще не освоили. Да и связь в Чурилове была допотопная. Одно нам сразу прояснилось с подачи экспертов – первой убили бедняжку Аглаю. Труп ее лежал у входной двери. Может, именно она впустила кого-то в дом, потому что дверь никто не взламывал. А уж дальше какая мясорубка пошла с топором и веревками, когда он… или она с пьяной Полиной дрался и к стулу ее привязывал – один черт знает.

Опер сам себе противоречил и не замечал. Потому что, бубня о «мясорубке», он словно позабыл об одной из главных улик – бутылках из-под шампанского.

Когда они отъезжали, Катя в окно внедорожника заметила, как их собеседник, несмотря на осоловелость, извлек из кармана штанов мобильный и кому-то сразу позвонил.

– До Кашина всего одиннадцать километров, – сообщил Кате Гектор, глядя в навигатор. – Как много интересного нам поведали о тромбонисте! Не зря мы с вами такой долгий путь проделали.

– Вы с самого начала, как Зарецкий, он же Пяткин, появился на дороге перед нами ночью, предполагали, что он что-то и правда видел. – Катя кивнула. – Когда мы копию сгоревшего дела в архиве нашли, ваше предположение превратилось в уверенность. Но вы, Гек, все равно бы все раскопали про тромбониста и его детство, даже если бы нам не удалось попасть в архив МВД. Зарецкий вас сильно зацепил.

– Сгоняем сейчас в Кашин, в больницу, а? – спросил Гектор. Он был словно в лихорадке. Катя, сама заинтригованная, в тот момент списала все на азарт поиска. – Конечно, поздно уже, но его могут завтра выписать. И тогда придется в Люберцах его искать. Мне не терпится с ним сейчас потолковать про чуриловские дела – в реале, а не в тумане его ночных истерик.

– По-вашему, он нам врал, когда уверял, что ничего не помнит? О городе, где чуть не утонул в обвалившемся колодце!

– Я не знаю. На лжеца он не похож. И выражался он не совсем так. Он утверждал, будто не помнит, что говорил ночью на дороге. – Гектор вырулил на шоссе и прибавил скорости. – Я прежде знаете, как о нем думал? А не провидец ли он – ясновидец? Мозги ему закоротило от удара молнии, и он стал события разные на-гора выдавать в трансе – только не будущее предсказывать, а из прошлого «постить» ментально… Типа медиума, которому духи на ухо шепчут. – И он, лицедей, процитировал загробным тоном: – Дух Наполеона, открой, когда же…

– Серьезно?

– Нет. Да. Нет. То есть, наверное, истина где-то рядом. – Гектор широко улыбался Кате и гнал «Гелендваген».

Катя взяла его за запястье, глянула на наручные часы – сколько осталось до инъекций? Достаточно времени еще. И Гектор при ее прикосновении мгновенно затих. Выражение лица его изменилось.

– О мальчике-калеке на одной ноге в Чурилове не забыли, несмотря на провалы в памяти у некоторых полицейских. – Катя сразу благоразумно поменяла тему: – Возможно, и Гарифе Медозовой он знаком, только она не успела нам об этом сказать. Но мы к ней еще вернемся, Гек. К ней много вопросов без ответов. Но все же, все же, все же…

– Что? – Гектор внимательно посмотрел на Катю.

– Слишком много времени прошло, чтобы мы с вами абсолютно точно могли воссоздать все события того августа. И дело даже не во вранье, хотя и с ложью мы наверняка столкнемся, но… пятнадцать лет стирают все грани. Нам расскажут одно в искренней уверенности, что все именно так тогда и было. А на самом деле ход событий иной. Проверить документально невозможно, потому что уголовное дело сгинуло – все первичные свидетельские показания, допросы, рапорты… У Крайновых нет родственников, не осталось семейного архива, даже фотографий сестер прижизненных мы не видели. Какими они были внешне… Сейчас свидетели того дела вспомнят какие-то обрывки… Кто-то забудет важные факты. Что-то всплывет, но другое не прояснится уже никогда. Я и нашего тромбониста имею в виду. Ребенком столько пережил. Такие страдания выпали на его долю… И в довесок в его зонт еще молния ударила!

– Но он видел убийство Полины и Аглаи Крайновых воочию. И пожар, – подвел итог Гектор. – Я как про веревки, ходики и желтые обои тогда услышал от него, это сразу меня насторожило. Не выдумывают подобного. Слишком банально, не живописно для фантазий и видений. Если бы он не был одноногий калека, я бы дальше в своих выводах двигался насчет убийства и Жени Пяткина…

– Каких выводов?

– Что он сам причастен. Он же там был, понимаете? А это многое значит. Но его возраст малый… Хотя и подростки убивают. Нет, самое главное – его физическое состояние, он не справился бы с двумя старшими девицами. Никак. У него протез. Он без ноги на протезе неустойчив. От малейшего толчка, не говоря уж об ударах при сопротивлении, упадет. И целая проблема ему с протезом подняться с земли. Я калек в госпиталях повидал, Катя. Взрослые беспомощны порой. А он был пацан. Не мог он физически напасть на двух человек – молодых, сильных девчонок. Не сумел бы справиться даже с одной Полиной, привязать ее к стулу. Нереально для него.

– Согласна. – Катя вздохнула. – Почему, интересно, он не остался в Чурилове у своего родственника? Выходит, Пяткин-старший тогда от идеи усыновления отказался? А по какой причине?

В эту минуту у Гектора проснулся мобильный – пришло сообщение. Он прочел.

– Новости – зашибись! – Гектор обернулся к Кате. – Не по Чурилову, а по Кашину. Пробил я там одну штуку.

– Какую штуку? – Катя снова была заинтригована.

– По усопшему начальнику УВД Карапету Варданяну.

Катя подумала: про Варданяна все уже, кажется, забыли. Но только не Гектор.

– Тачка его, «Лексус», в которую на перекрестке фура въехала, стоит без малого шесть лимонов. – Гектор усмехнулся. – Сельский мент, полковник из Кашина, а на таком дорогом моторе разъезжал. Я прям весь обзавидовался! Ну и попросил по своим прежним каналам пробить хотя бы навскидку его материально-финансовое положение. Вот прислали отчет: у Карапета собственности в Кашине никакой – жил он, бедолага, все годы, пока УВД возглавлял, на съемной квартире. Однако, Катя… У его старшего брата две квартиры в элитном комплексе «Вестерхаус» в Москве. И у сестры апартаменты площадью двести квадратных метров на Садовом кольце у Оружейного переулка. И все было приобретено родичами полковника Варданяна в последние пять лет. Шлют мне сплетню, что Карапет разведен, бывшая жена его уехала от него в Армению. А Карапет вновь познал счастье любви с молоденькой особой из армянской столичной диаспоры. Танцовщицей в фольклорном армянском ансамбле. И в прошлом году купила она себе с каких-то барышей трехкомнатную квартиру на Мичуринском проспекте в новом ЖК.

Катя слушала. Любопытно, конечно, но Варданян вот уже вторую неделю как покойник. И гроб его на самолете улетел в Ереван.

– Карррапет мой бедный, отчего ты бледный? Я сегодня бледный, потому что бедный! – пропел Гектор, сильно грассируя и картавя, голосом Александра Вертинского. – Нехилый мужичок был начальник Кашинского УВД – родню золотую имел. Но сам… сам жил как простой трудяга на съемной хате! Гречкой питался. Ладно, примем к сведению, да? И со временем дадим оценку.

В кашинской больнице, когда они ее достигли, уже закончился ужин для пациентов, и в терапии некоторые больные укладывались спать. Гектор, пустив в ход все свое обаяние, начал уламывать нянечку и медсестру, вставших грудью, упрашивая умильно и одновременно ласково грозя:

– Вы что же, препятствовать намерены представителям правоохранительных органов в доступе к важному свидетелю? Не пререкаться! Ай-яй, как нехорошо, это ж чревато… Тихо, тихо, не пререкаться! Не отморозки к вам на ночь глядя ломятся в терапию, не бандиты, а гаа-аасударственные органы по срочному неотложному вопросу. А пациентов мы не побеспокоим. Пусть спят как сурки! Мы привааатно потрепемся. Вы Зарецкого из пятой палаты пригласите к нам вот сюда, кабинетик как раз, вижу, свободный!

Озаряя ошарашенную пожилую медсестру несравненной улыбкой в стиле Джерарда Батлера, Гектор распахнул дверь ординаторской, оставил на пороге как сторожа места Катю (она махнула рукой на его больничную самодеятельность и не вмешивалась в препирательства) и вместе с медсестрой, полуобнимая ее за необъятно широкую талию, направился за тромбонистом в палату.

Вернулся вместе с Зарецким. Тот, закутанный в розовое байковое одеяло, сильно хромал. Но выглядел гораздо лучше. Гектор захлопнул дверь ординаторской, скинул пиджак и прислонился к двери спиной.

– Что-то жарко мне. Вечер какой душный. Окно бы открыть. Да простудить тебя, Женя, снова боюсь. Как чувствуешь себя?

– Нормально. Завтра выписывают наконец. Я мечтаю отсюда выбраться – не больница, а мрак. Сегодня двух тараканов в туалете убил. Чуть не грохнулся – поскользнулся с протезом на мокрой плитке, пока с этой нечистью сражался. Не выношу насекомых! А почему вы так поздно вечером? – Тромбонист Зарецкий взирал удивленно на взволнованного взмокшего от испарины Гектора. – Что-то случилось?

– Мы сюда к тебе, Женя, прямиком из Чурилова. – Гектор наклонился к нему с высоты своего роста. – Знакомый городок тебе?

– Да. – Тромбонист Зарецкий после секунды молчания кивнул и опустился на банкетку из клеенки. – Я так и знал. Вы же из полиции, хотя и не сказали мне сразу. Мне врачи сообщили. В общем-то, я вас ждал.

– Зачем ты твердил, что вообще ничего не знаешь, в нашу прошлую беседу? А убийство твоих знакомых из детства, сестер Полины и Аглаи Крайновых в Чурилове?

Катя внимательно наблюдала за тромбонистом. Его лицо потемнело, словно постарело разом.

– Я абсолютно не помню, что говорил вам, полиции и врачам той ночью, честное слово! Но когда я со стороны все услышал от медперсонала здесь, они же мне в подробностях рассказывали, что я болтал, ну а потом и от вас… Я, конечно, осознал… Да, Чурилов, Полина и Аглая… Давным-давно… Всю жизнь я старался забыть чуриловский кошмар. Вычеркнуть из памяти.

– Как и плен в Чечне у боевиков? – тихо спросил Гектор и сел рядом с ним на банкетку, предварительно подвинув Кате стул.

– Жить тяжко, если постоянно обращаться к прошлому. – Лицо Зарецкого совсем потемнело.

– После удара молнии в твой зонт и контузии с тобой что-то произошло, считай, что тебя на какой-то момент и вырубило, и закоротило мозги, и осенило внезапно. – Гектор подбирал слова. – Ты вспомнил то, что не рассказал в Чурилове полиции, когда тебя вытащили из обвалившегося колодца. Помнишь колодец?

– Колодец гнилой… До смерти не забуду.

– Ты видел момент убийства старшей сестры. Как Полину зарубили топором на твоих глазах. Младшая, Аглая, к тому времени была уже мертва. – Гектор снова медленно строил фразы, словно давая тромбонисту нить, чтобы тот опять не заблудился в лабиринте памяти и давних событий детства. Подобие нити Ариадны, пока еще лишь намеченной пунктиром. – Ты видел и пожар на террасе. Ты бросился к колодцу за водой, пытаясь его потушить.

– Да, я тогда ринулся к колодцу за водой. Я стал на помощь звать, но никого не было. А насчет убийства я ничего не помню! Клянусь. Я добрался до старого колодца, что на деревенской улице, недалеко от их дома. Я не мог бежать из-за протеза, но торопился изо всех сил. Начал крутить ворот, но ведра в колодце не оказалось. А затем у меня под ногами провалилась земля, и я упал в сруб. И на меня посыпались бревна.

– Ты так рассказал пятнадцать лет назад чуриловским полицейским. Но, Женя… Женечка… это ж конец истории. А ты воочию видел ее середину. А может, и самое начало. – Гектор словно внушал ему, почти гипнотизируя, стараясь помочь вспомнить и одновременно подавить его внутреннее сопротивление, которое ощущал не только он, но и Катя, не вмешивающаяся в их напряженный эмоциональный диалог. – Ты застал не только пожар – пламя, дым… Ты видел момент поджога дома. Ты кричал на дороге ночью: «Вспышка! В старом доме на террасе пожар». Вспышка – когда керосиновую лампу швырнули на пол, на труп убитой младшей сестры. И керосин выплеснулся на нее. Языки пламени… В тот момент на террасе кроме сестер находился кто-то еще. Тот, кто орудовал топором, как мясник, разрубая лицо Полины. В агонии, даже связанная, она рванулась из своих пут вместе с пластиковым стулом, задела головой или топорищем цепь с гирькой от старых ходиков, висевших на стене на желтых обоях в цветочек…

Зарецкий молчал.

– Ходики… Часы с кукушкой… они свалились на пол, – тихо сообщил ему Гектор, словно великую тайну. – И мертвая уже Полина рухнула, стул опрокинулся… Кровь… Женя, Женечка, ты видел, как ее зарубили и того, кто это сделал. Ты видел тогда убийцу. Ну же… опиши его нам… или это была она? Некто с керосиновой лампой в руках, чтобы поджечь старый дом Крайновых и замести все следы… Вспышка!

Зарецкий закрыл руками лицо.

Катя замерла. Он вспомнил! Гектор его заставил вспомнить!!!

Она наклонилась к Зарецкому, словно хотела уловить его слова, если он прошепчет имя убийцы…

– Нет. Я ничего такого не помню. – Тромбонист резко отвел руки от лица и сложил их в буддийском жесте – ладонь к ладони. – В памяти – пламя и как я поспешил со своим протезом к колодцу, и как провалился в сруб. Бревном меня по голове стукнуло и… Тьма. Я в срубе в воде долго пробыл, как мне дядька полицейский сказал – до самого утра. Но я и этого не помню – из-за отключки! Когда очнулся, начал звать на помощь.

– Удивительный ты феномен, Женечка. – Гектор выглядел явно разочарованным.

– Может, и феномен. Мне сейчас говорят – тебя молнией чуть не убило. А я не помню – только то, как я вышел под дождем поправить дворники в машине и раскрыл зонт, – ответил Зарецкий. – Я не помню, как мне, маленькому, миной ногу оторвало. И что со мной потом было – где меня лечили террористы-боевики, помню лишь их аул горный и как я там ползал на карачках, бегал на четвереньках, словно пес, потому что ни протеза, ни костылей тогда у меня не имелось. Отлично помню, как мучился от боли месяцами в том ауле из-за содранной кожи на обрубке. – Он погладил ладонью покалеченную культю. – Сдирал кожу до мяса о камни… Позже, когда подростком жил у приемных родителей в Люберцах, наткнулся случайно в художественном альбоме на картину «Аполлон сдирает кожу с флейтиста Марсия». Картина стала для меня наваждением, Марсий тоже музыкант, он флейтист, а я трубач и тромбонист… И с меня кожа клочьями сходила… Болью… Я зубами скрипел, терпел…

Гектор молчал. Потрясенная Катя тоже. Слишком много всего для одной жизни… одной судьбы. Для одного человека, которому нет еще и тридцати.

– Ладно, давай с другого конца, – произнес Гектор после долгой паузы. – О том, что в памяти у тебя о Чурилове сохранилось, и о людях, с которыми ты тогда общался. Расскажи нам про сестер.

– Про сирен? – Тромбонист Зарецкий поднял голову. – Они пели сладко, как сирены, их хотелось слушать и слушать. Особенно Аглаю. Она обладала истинным талантом – я сейчас оцениваю как профессиональный музыкант. Полина никакого таланта не имела. Лишь видимость. Что-то она пыталась имитировать. И внешне была эффектна, сексапильна, пользовалась своей привлекательностью. Вокруг нее всегда вертелись парни и взрослые мужики. Я с Аглаей дружил. Она меня приняла, покровительствовала мне, потому что я играл на фортепиано. А она на гитаре. Нас музыка сблизила. Фортепиано было в доме, где я жил.

– У Родиона Пяткина, дальнего родственника? Твоя же настоящая фамилия Пяткин? Зарецкий, я так понял, фамилия твоих вторых приемных родителей?

Зарецкий равнодушно кивнул и усмехнулся:

– Пяткин для меня, безногого, слишком стебно, правда? Как пародия. А Родион Юрьевич мой троюродный дядя по матери, его нашли органы соцзащиты, когда я в детдоме оказался. Но он меня много лет игнорировал. Никогда не навещал. А в тот год я ему срочно понадобился – он пиариться на мне затеял. – Зарецкий скривился. – Ради депутатского кресла он решил меня – сироту-калеку – призреть. Тогда в Чурилове он представлял меня как приемного сына, хотя я просто жил у него тем летом с согласия детдома, чтобы привыкнуть нам друг к другу. С Аглаей и Полиной он меня познакомил. Приглашал Аглаю ко мне в их дом, чтобы музицировать вместе. Я уже говорил вам, что в музыкальной школе учился, у наших детдомовских шефов. Я на фортепиано играл, Аглая на гитаре, она песни сочиняла и мне их первому пела. Пяткин и Полину зазывал, но только когда жена его дома отсутствовала.

– Зачем Пяткин ее приглашал? – спросила Катя.

– Вроде как с сестрой – ко мне в гости. Социализация несчастного сироты. – Зарецкий снова мрачно усмехнулся. – Они детей своих отправили в международный языковой лагерь в Испанию, сразу как я к ним переехал, чтобы они со мной не контактировали, не травмировались психологически. Его жена утром уезжала в свой банк, сам он тоже по каким-то своим делам. Аглая являлась с гитарой. И Полина приходила… и моментально возвращался Родион Юрьевич. Они поднимались с Полиной в спальню. Она была его любовницей. Мне Аглая все про них выложила – якобы Полина с ним жила ради того, чтобы он ей подготовку к конкурсу на музыкальном телешоу оплачивал и будущую жизнь в Москве, если в шоу ее возьмут.

– Вы за ними с Аглаей в спальне не подглядывали? – осведомился Гектор. – Только честно?

– Нет. Вы что? – Тромбонист Зарецкий вспыхнул. – Мы с Аглаей музицировали и разговаривали обо всем. Меня тогда Полина вообще не интересовала. Она такая взрослая. И ей далеко было до Аглаи. У той редкий талант, голос, песенный дар… да со временем она бы лучше сестры стала и внешне. Особая красота, не такая пошлая и общедоступная, как у Полины, – губки бантиком, волосы крашеные, желтые, как подсолнух. И дома мы нечасто тусили, лето же на дворе. Арт-фестиваль в самом разгаре. Какие группы музыкальные там пели! Модняк. Мы с Аглаей ездили на автобусе на Змеиный луг, иногда на велосипеде ее, она меня возила на багажнике. А Полина занималась только собой, своим конкурсом на шоу и поклонниками. Она была очень эгоистична. И не отличалась разборчивостью и добротой. На фестивале она тоже постоянно тусила. Но у них компания была уже взрослая – много приезжих.

– В тот вечер вы ведь тоже с Аглаей собирались на фестиваль слушать какую-то рок-группу, как нам рассказали в Чурилове, – продолжал Гектор. – Непонятно мне – зачем ты в Пузановке-то оказался? Приехал на автобусе?

– От Пузановки до Змеиного луга пешком можно дойти, даже мне нетрудно с протезом. Меня Аглая позвала, мы накануне пересекались с ней. Самые крутые рокеры с восьми-девяти вечера начинали выступать, раньше только разогрев, новички. Арт-фестиваль ночной жизнью жил. Автобус же поздно вечером ходил с большими опозданиями.

– А Пяткин не ругал тебя за то, что ты где-то пропадаешь? Все же девочки старше тебя были, а ты, мальчишка еще, зелен виноград для ночных гулянок.

– Ему было на меня наплевать. Где я, что я. Кстати, он праймериз проиграл тогда. И сдал меня назад в детдом – я ему сразу не нужен стал. Мне плел – мол, не обижайся, не подошли мы, не притерлись друг к другу. Его жена против меня восстала – считала, что я после падения в колодец шизой стал в дополнение к моему уродству безногому. – Тромбонист Зарецкий повествовал спокойным обыденным тоном – словно само собой разумеющееся.

– По официальной версии полиции, сестер убил Павел Воскресенский. Ты его помнишь? Общался с ним?

– Видел его в городе. И в Пузановке, когда мы с Аглаей туда на ее велосипеде приезжали. Мать Аглаи с ним жила, он был ее гражданский муж.

– Нам сказали в Чурилове, что он Аглае очень нравился. – Катя снова вмешалась в допрос.

– Он? Тупица? У которого только тачки на уме, пиво да футбол? – Тромбонист Зарецкий внезапно вспыхнул, взволновался.

– Нам даже больше насплетничали в Чурилове – что Аглая ему буквально сама на шею вешалась, целовалась с ним прилюдно, – подхватил Гектор. – Ей же шестнадцать всего. А он взрослый.

– Вас ввели в заблуждение. Аглае он не нравился. Она кроме таланта обладала еще и вкусом. И вообще, он был ее фактический отчим. Да ее мать бы убила за такие вещи! – сухо отрезал Зарецкий.

– Но в Чурилове убийцей сестер сочли не мать, а ее сожителя. И вроде как у Воскресенского имелись мотивы для убийства. И он сбежал от полиции, выдал себя. Нет?

– Я не знаю, я был мальчишкой, не вникал в такие вещи. Мне колодца тогда хватило.

– У Аглаи имелись подруги? – снова вмешалась Катя. – Нам в Чурилове назвали имена подруг Полины. И ничего не сказали про тех, с кем кроме вас дружила младшая сестра.

– Она общалась со мной и… с гитарой своей. С приятельницами Полины тоже, но… там приключилась одна история…

– С Гарифой Медозовой? – быстро уточнила Катя.

– А вы с ней встречались в Чурилове? – вопросом на вопрос ответил тромбонист Зарецкий.

– Мы с ней беседовали.

– Она, значит, все еще в Чурилове живет? – Он покачал головой. – Ну да… куда ей деваться. Тоже калека, как я.

– По слухам, глаза она лишилась не из-за несчастного случая, а из-за злонамеренных действий Полины, которая ее на стулья толкнула, – заметил Гектор. – Только не говори, что вы, подростки, «кривую», одноглазую девушку между собой тогда в Чурилове не обсуждали.

– Болтали о ней, конечно. Мне любопытно было – отчего она калекой стала. Меня же спрашивали сплошь и рядом – где я ногу потерял и почему на протезе, – снова просто ответил Зарецкий. – Слухи городские слышал про Полину. Но все вранье. Мне Аглая выложила правду – она тогда в караоке-клубе присутствовала, когда они клип с песней на видео записывали. Полина пела, Гарифа ее на камеру снимала. Аглая там же ошивалась – конечно, она сестре завидовала… Что клип на шоу отправится. Что в Москве Полина зацепится. Может, и слава ее ждет, удача. Аглая мне сказала, девчонки случайно запутались в проводах и свалились вместе со сцены. И якобы это ее вина – она провод натянула, потому что софит передвинула, – ей показалось, что на сцене темно для съемки. Все произошло еще до моего приезда, весной, поэтому я только со слов Аглаи знал и ей одной верил. Ну подумайте сами, как можно так все рассчитать, предвидеть – специально толкнуть человека, чтобы он точно напоролся глазом на ножку стула, водруженного на другой стул при уборке?

В словах тромбониста звучала уверенность и логика. Катя кивнула: новый взгляд на трагедию в караоке-клубе, имевшую такие последствия.

– Гарифа уверена в обратном, Женя. Что вина за ее травму на Полине. – Гектор не сдавался. – Что сотворила все Полина из ревности. Вроде не поделили они парня приезжего, не чуриловского. Об этом что-то помнишь?

– Они подрались при нас с Аглаей на арт-фестивале. Я помню – Полина кричала: уродка кривая! Глянь, на кого ты стала похожа! А Гарифа схватила доску с гвоздями и замахнулась. Только это было за несколько дней до убийства, а не весной. Я ж это сам видел.

– Их разнял парень, из-за которого они подрались?

– Гарифа с ним явилась на фестиваль. Он пришел с ней. Я его только тогда и видел и не помню. Могу лишь сказать то, что он был старше. И, наверное, тот самый тип… герой, спаситель.

– Как понимать «герой-спаситель»? – Катя насторожилась. Что-то новое они сейчас услышат от тромбониста.

– Ребята чуриловские на тусовке болтали и Аглая… этот парень раньше приезжал в Чурилов из-за Полины. Она ему нравилась. А потом в июле произошло это…

– Что? – Гектор тоже насторожился.

– У Гарифы был маленький брат, малыш совсем. Причем он родился больным, ну, дурачком. И за ним приглядывала ее бабка. И недосмотрела, и Гарифа тоже. Братик свалился в выгребную яму, в туалет.

– В выгребную яму? – переспросил Гектор.

– Они его обыскались, а он в дерьме в яме пищал, потом заплакал. И его спас тот парень – он мимо их участка на мотоцикле проезжал. И вмешался. Как герой. Достал мелкого из говна. – Зарецкий поднял брови. – Гарифа разве вам про тот знаменитый случай не сказала?

– Мы кратко с ней общались, она не успела, – ответил Гектор. – Ну, деревня – Чурилов! Обвалившиеся колодцы, выгребные ямы…

– Да уж, не Москва. – Зарецкий покосился на него насмешливо. – С того дня герой-спаситель вроде как к Гарифе проникся чувствами… Пожалел, наверное, и ее, и малыша. Аглая уверяла, что они даже переспали. Из-за чего Полина-то взбесилась? Что ее поклонник прежний в другую сторону стал смотреть. Раньше-то он ей на фиг не нужен был особо, потому что не спонсор, денег не имел, молодой… А как к Гарифе отвалил, она в ярость впала.

– Теперь давай все же вернемся опять к тому вечеру, – попросил Гектор. – Еще раз – что ты конкретно помнишь?

– Ох, сейчас… – Тромбонист Зарецкий закрыл глаза, сосредоточился. – Приехал в Пузановку на автобусе вечером, наверное, около восьми. В сумерках уже. Мы же так договорились с Аглаей. Желтый рейсовый автобус. Вышел на остановке. Потащился вверх по дороге на холм, по улице. Я никого не встретил. Да там никого и не было никогда. И шум стройки не слышал. Увидел в кустах у их строящегося коттеджа…

– Что ты увидел?

– Велосипеды Аглаи и Полины. Я их окликнул – решил, что они на участке за домом – оттуда вид на луг и на сцену, где к ночному концерту рокеры начали народ разогревать. Да, я еще слышал далекую музыку! С луга она доносилась.

– Ты подошел к старому дому и заглянул в низкое окно террасы. Забор на участке отсутствовал. – Гектор снова предлагал ему «нить Ариадны».

– Нет. Я этого не помню. Я вдруг увидел языки пламени и дым. И почувствовал гарь. И поспешил изо всех сил к колодцу за водой.

Катя прикинула в уме: Зарецкий говорит, что приехал на автобусе в Пузановку около восьми вечера. И наверняка тогда полицейские проверяли автобусное расписание. А уже в начале девятого согласно рапорту в деле в полицию и пожарную службу позвонил Иван Мосин и сообщил о пожаре.

– Возможно, в восемь часов в Пузановке находился один человек, – объявила она Зарецкому. – Еще раз, Женя, пожалуйста, вернитесь к моменту, когда вы очутились на автобусной остановке и начали подниматься на холм. Может, все же кого-то вы видели? Или машину проезжающую?

– Я никого не видел. – Зарецкий наморщил лоб. – А кто тот человек?

– Командировочный – некто Мосин. Из МЧС.

Зарецкий пожал узкими плечами, кутаясь в больничное одеяло.

– Пожарный. Иван Мосин. Любовник другой подруги Полины – фельдшера по имени Лариса. Его девушки звали дядя Ваня.

– Дядя Ваня? – Тромбонист Зарецкий поднял брови. – А, был такой… Точно. Он даже на Змеиный луг на арт-фестиваль заявлялся – потусить с молодняком. Но он совсем старый был тогда для нас, лет сорока… А приятельница Полины… полная такая, Аглая называла ее «толстуха Ларочка». Но я… нет, я их смутно помню. Лишь имена. Не лица.

– Пожарного дядю Ваню вместе с его женой зверски убили в Кашине в ночь, когда ты появился со всеми своими внезапными откровениями, Женя, – многозначительно объявил Гектор. – А он ведь в чуриловском убийстве ведущий свидетель, как, собственно, и ты.

– Вы что хотите сказать? – Тромбонист Зарецкий нахмурился. – Я не совсем врубаюсь…

Он внезапно осекся, глядя за спину Гектора, на дверь ординаторской. На пороге стоял подполковник Александр Веригин собственной персоной – в форме. И даже при оружии – на ремне его полицейских брюк – кобура. Как и когда он появился, они даже не слышали, так тихо Веригин вошел – ни дверь, ни половица не скрипнули.

– Александр Павлович. – Катя встала со стула. – Очень хорошо, что вы здесь… Мы планировали заехать в УВД, хотя уже довольно поздно, однако… Нам стали известны некоторые новые обстоятельства по Мосину, бывшему пожарному…

– Вы, из пресс-службы, помолчите, – оборвал ее Александр Веригин. – С вами я потом буду отдельно разбираться и с вашим шефом пресс-центра, и не здесь, а в главке – что вы вообще себе, борзописцы, возомнили? Борщов, у меня к тебе вопрос.

Гектор медленно поднялся.

– Да? Слушаю.

– На каком основании ты постоянно вмешиваешься в процесс расследования уголовного дела?

– Из чистого интереса. Любопытно мне, по какой причине зарубили топором мясника, бывшего пожарного, а его жене, вашей сотруднице, череп раскололи и лицо изуродовали как раз в ту ночь, когда приезжий джазмен после грозового разряда в шоке вспомнил вдруг прилюдно при многих свидетелях обстоятельства давнего зверского убийства двух девушек – сестер Крайновых в соседнем Чурилове. Убийства, где тоже фигурировал топор и где ваш Мосин проходил главным очевидцем.

– Мне чуриловские коллеги позвонили, сообщили, что ты в городе сегодня побывал. И кстати, спросили они меня, кто ты такой и кем уполномочен. – Александр Веригин повысил голос.

– А, ясно. Моментально заложили нас, Катя, чуриловцы. – Гектор обернулся к Кате. Тон диалога и вся сгустившаяся наэлектризованная атмосфера в ординаторской ей крайне не понравились. – Дед-опер пьяненький, кому-то трезвонил, как мы распрощались. Настучал майору Арефьеву. А тот, подполковник, тебе новости слил, да? – Он обратился снова к Веригину.

– Мы соседи. У нас регулярный обмен оперативной информацией, – отрезал Веригин. – Коллега поинтересовался, а крутой-то кто такой? Полковник? А я ответил, он никто теперь, полный ноль. Полковник Борщов – некогда знаменитый, легендарный. Слава вперед тебя летит, да? – Веригин сделал шаг к Гектору. – Но позвонил я сам кое-кому, и что же я услышал от информированных людей? Полковника Гектора Борщова, оказывается, отовсюду поперли! Грозный тайный шестьдесят шестой отдел на Лубянке, где он когда-то подвизался, с его подачи прекратил существование. Ты, Борщов, оттуда ушел не просто со скандалом, ты кому-то даже и морду набил. Отдел сразу ликвидировали, все там разбежались, как тараканы от света. А ты не угодил под суд, вышел сухим из воды, тебя, полковник, даже взяли советником – консультировать больших правительственных бонз. Но из советников тебя ведь тоже выперли, да? Видимо, твои комментарии не укладываются в нынешний мейнстрим. Ты сейчас вроде как на лечении и реабилитации после госпиталя. И тебя не трогают лишь потому, что помнят твои прежние боевые заслуги и твои ордена. И жалеют твоего отца – генерал-полковника, неудачника Чеченской кампании, спятившего много лет назад. И ты – изгнанный, уволенный – являешься сюда ко мне в район и начинаешь самовольно вмешиваться в дела, которые тебя никак не касаются.

– Ты меня обличать сюда заявился на ночь глядя или что-то мне запрещать вознамерился? – Гектор лучезарно-светло улыбнулся Веригину. – Давай попробуй – запрети мне интересоваться тем, что здесь у вас творится.

– Уезжай по-хорошему. Я тебя предупредил.

– А то что? Пушку достанешь? – Гектор еще светлее улыбнулся оппоненту и сунул руки в карманы брюк. – Как в Магадане, когда прибежал с берданкой вытаскивать из койки олигарха свою бывшую? И тебя тоже поперли из УВД Магадана? Видишь, и я о тебе кое-что знаю, подполковник.

Невзрачное лицо Веригина покраснело.

– Заткнись, – процедил он.

– А то что? Ну давай, доставай пушку. – Гектор указал глазами на кобуру на поясе Веригина, словно искушая. – У меня ствола нет. У тебя фора. Рискнешь?

Тромбонист Зарецкий внезапно громко чихнул и зажал рот рукой, подавляя кашель, он тревожно переводил взгляд с Веригина на Гектора. Катя тоже испугалась – слишком хорошо ей знакома светлая вызывающая улыбка Гектора, его нарочито расслабленная поза – нога согнута в колене, руки засунуты глубоко в карманы. То, что за всей обманчивой расслабленностью последует, она видела прежде – Маг Цзал, тибетское искусство боя со многими вооруженными противниками. Когда от ударов Гектора кости его врагов ломались как спички. Однако Веригина, некогда в одиночку ликвидировавшего страшного маньяка Кокосова-Кувалду, тоже нельзя недооценивать. И он местный начальник УВД. Он и сам не робкого десятка, и он может вызвать подчиненных в таком количестве, что они толпой справятся с Гектором, бросят в камеру, а у нее при обыске отберут ампулы, шприцы на долгую проверку – не наркотики ли?

– Перестаньте, успокойтесь оба! Прекратите! – Она встала между ними. – Не сходите с ума!

Гектор бережно попытался оттереть ее плечом с пути, но она уперлась и сама подалась назад, отпихивая его подальше от багрового разозленного Веригина, вооруженного табельным пистолетом.

– Вам лучше тоже заткнуться! – грубо бросил ей Веригин. – Забирайте своего наглого бойфренда и вон из моего района! Чтобы ноги вашей здесь…

– Ты как с ней разговариваешь? Что себе позволяешь? – Выражение лица Гектора изменилось, словно его улыбку стерли с губ. – Я тебе дам урок вежливости.

– Гек! Гек!! Перестаньте! – уже надрывалась Катя, потому что она в тот миг реально струсила, представляя себе катастрофические последствия их разборки. – Здесь же больница!

– Выйдем, – кивнул Гектор Веригину. – Не бойся, я в коридоре на тебя не накинусь. У тебя по-прежнему фора. И ствол.

– Гек, не надо! Оставьте его в покое! – Катя вцепилась в Гектора и потащила его к выходу из ординаторской. – Он закон знает. Он не станет в вас, безоружного, стрелять. Он вызовет из УВД подмогу. Пожалуйста, давайте уедем! Я вас прошу!

– Вот-вот, скатертью дорога, и чтобы больше в Кашине я вас обоих не видел. – Веригин тоже несколько сбавил тон и посторонился, отошел к банкетке, на которой сидел Зарецкий. Видимо, он вспомнил печальные последствия для служебной карьеры своей магаданской потасовки.

Катя, собрав все свои малые силы, вытолкнула верзилу Гектора в больничный коридор. Услышала, как за их спиной Веригин обратился к тромбонисту:

– Зарецкий, ваша машина на ходу. Мы ее проверили. Мотор молния не повредила. А колесо мои сотрудники вам поменяли, запаску нашли в багажнике.

– Ох, спасибо вам большое, – прошелестел тромбонист.

– В благодарность сейчас сообщите мне все, что рассказали этим самозванцам. – И Веригин с грохотом захлопнул дверь ординаторской.

В «Гелендвагене» Гектор плюхнулся за руль, затем вытащил из армейского баула бутылку минеральной воды, распахнул дверь и умылся минералкой, остаток вылил себе на голову, на затылок. Тряхнул мокрыми каштановыми волосами.

– Катя, есть моменты, когда вам не стоит вмешиваться, нервы себе портить, – произнес он. – У меня все было под полным контролем.

– Кроме одной вещи – их в УВД черт знает сколько, а вы один! – Катя не могла успокоиться. – Они бы из Чурилова подмогу вызвали и вас победили бы числом, а не уменьем. И отобрали бы лекарства и шприцы!

– Да плевать мне на уколы. Он вас оскорбил.

– Пресс-службу постоянно ругают и гонят в шею. Велят, грозят – убирайтесь вон, никакой информации, ничего вам не дадим. Журналистов, даже ведомственных, в полиции чуть ли не за врагов порой принимают. Я привыкла, Гек, – и к отторжению, и к грубостям. Темная часть работы криминального обозревателя.

– Так было до меня, – отрезал Гектор и глянул на Катю. – А теперь изменилось. Мы же вместе. И я никому не позволю вас, Катя…

– Ну, сломали бы вы ему ногу ударом своим знаменитым или челюсть бы выбили! Подвинуло бы ристалище нас в поиске разгадок чуриловских и кашинских тайн? В расследовании убийств – старого и нового? И самое важное – в вашем лечении? Головой своей буйной подумайте. Трезво рассудите, а не гладиаторствуйте …

– Я должен вас защитить. – Он наклонился к ее плечу и зарылся мокрым лицом в ее волосы.

Его тело обдало Катю жаром сквозь белую рубашку.

– Да вы весь горите. – Катя сжала его запястье и ощутила, как бешено бьется его пульс. – Ох, у вас же температура!

– Я в норме. – Он оторвался от Кати и завел мотор внедорожника. – Когда со стариком-опером в Чурилове беседовали, меня немного знобило. А сейчас ничего. Только жарко, душно что-то. Не берите в голову, Катенька. Я вот о чем подумал… Почему он так вдруг на нас окрысился?

– Веригин? – Катя уже переживала не о разборке в больнице. А о том, о чем предупреждал ее врач в клинике – побочные эффекты от сильных препаратов – высокая температура. Она прикидывала в уме, что предпринять. Возвращаться им сейчас в Москву в такую даль или же…

– Он как с цепи сорвался, – объявил Гектор. – Ему позвонили чуриловцы и все выложили – что мы интересуемся старым двойным убийством и связываем его с убийством Мосиных. Что мы начали копать, встречаться с фигурантами. А в местной больнице у него явно кто-то свой, кто тоже наушничает, докладывает. Настучал, что мы после Чурилова снова махнули к Зарецкому. И Веригин пошел с нами на открытый конфликт. Решил выгнать нас из Кашина.

Глава 18

Кентавр

– Хотя здешний Эй, начааальник! мог всполошиться и по какой-то иной причине, не связанной с убийством мясника-пожарного и его жены, – продолжил Гектор после паузы. – Ясно одно: он не желает, чтобы чужие совались в его район и ворошили здешний муравейник. Веригин мечтает заполучить должность начальника УВД. Его кандидатура пока на рассмотрении в главке. Для него любое ЧП сейчас фатально, любая дрянь, что может всплыть. Тем более если главковский криминальный обозреватель это опубликует в интернет-медиа. Но он нахал! Я его за сегодняшнее не прощу. Катя, а что вообще говорят в главке про Кашин, покойного Варданяна и нынешнего истерика ИО?

– Насколько я слышала, когда мы некролог по Варданяну готовили, на похоронах наши судачили: Кашин всегда был на хорошем счету, в первой пятерке по раскрываемости и по предупреждению преступности. Варданяна на совещаниях всегда хвалили. Веригин в Кашине работает недавно. Я лишь о его прошлом знаю, Гек, я вам уже рассказывала. Веригина как подчиненного Варданяна прежде даже не упоминали никогда. Варданян все на себе фокусировал – и премии, и финансирование, и внимание начальства. Однако его главк жестко проверял – об этом я тоже вам уже говорила, – потому что он назначенец министерства. – Катя вещала спокойно, но все с большей тревогой глядела на Гектора. У того до сих пор «шерсть дыбом» после столкновения в ординаторской. И Веригину он не спустит наезда на нее, Катю.

На висках Гектора выступила испарина, на скулах рдели пятна румянца. Он часто тер глаза ладонью, однако вел машину уверенно на приличной скорости. Явно не желал показать Кате, что чувствует себя неважно.

На темной дороге навстречу им ехал грузовик с сеном – он замигал фарами. Словно азбука Морзе – точка, тире.

– Предупреждает. Гаишник на трассу выполз – впереди затаился, лихачей сторожит в засаде, – пояснил Гектор и сбавил скорость.

Катя сама годами водила машину, но не помнила, чтобы кто-то из доброхотов – встречных водил когда-то предупредил ее миганием фар. Женщина за рулем – этим все сказано.

Гектор внезапно затормозил на обочине.

– Гек, как вы? – Катя совсем всполошилась. – У вас температура растет, доктор предупреждал о побочках препаратов… Гек, нам надо решить, что делать, до Москвы очень далеко, и я подумала, что нам лучше…

– Катя, я в порядке, не берите в голову. Хочу одну штуку сейчас попробовать, раз гаишник сам нам в руки, словно карась, плывет. Прям редкая удача! – Гектор обернулся назад и вытащил из армейского баула свой ноутбук и маленький гаджет.

– Какую еще штуку? Теперь с гаишником? Мало вам скандала в больнице? – Катя понимала: не в гаишнике дело, а в счетах с Веригиным. Гектор, словно в покере, начал поднимать ставки. И теперь его не удержишь.

– Хочу проверить кое-какие свои идеи и пока смутные подозрения, терзающие мой… вот они где, голубчики, спрятаны… – Гектор порылся в армейском бауле и достал оттуда… наручники.

Сердце Кати упало в пятки.

– Катенька, пожалуйста, пересядьте назад, – мягко попросил Гектор, сразу убирая наручники в карман брюк.

Он вышел из машины, обошел «Гелендваген», открыл дверь со стороны Кати и подождал, пока она выберется и пересядет на заднее сиденье. Стоял, оглядывая темный ночной лес, словно охраняя Катю от опасностей даже в столь короткий миг.

– Гек, зачем вам наручники?! Для кого вы их приготовили? – взмолилась Катя.

– Все под контролем. Катенька, вы только сейчас не вмешивайтесь ни во что, ладно? Я вам дам отмашку, и вы тогда мне подыграете. Договорились? – Гектор вернулся за руль. Затем он укрепил сбоку на зеркале заднего вида маленький черный гаджет, который достал из баула вместе с ноутбуком. – Катя уже видела подобные вещи у него. Это была беспроводная микрокамера.

Гектор на ноутбуке настроил программу камеры. Положил открытый ноутбук на сиденье рядом с Катей. А затем достал мобильный и синхронизировал, выводя изображение еще и на экран мобильного. Его он поставил на приборную панель в «гнездо». Обернулся и подмигнул Кате, подбадривая ее.

А она в тот миг вспомнила, что доктор в клинике предупреждал ее не только о высокой температуре, но и о помутнении сознания как побочном эффекте лекарств. Хотя с гаджетами и программой Гектор управлялся лихо, однако наручники…

Гектор сразу взял с места в карьер. «Гелендваген» взревел и, набрав скорость, помчался по сельской дороге. Засаду сотрудника ГИБДД выдал свет фонаря, падавший на его мотоцикл. Полицейский восседал на своем стареньком байке гордо – этакий современный кентавр — получеловек – полумеханический демон федеральных и местных трасс. Гектор демонстративно проигнорировал его повелительный жест – на обочину и остановиться! Он только прибавил газа, и гаишник, естественно, не стерпел – моментально завел мотоцикл и погнался за ними.

– Катенька, обратите внимание – он один. Обычно они всегда вдвоем в патруле, как того требует инструкция. А он в одиночку на охоту вышел. Поэтому шофер грузовика нам сигналил. Ну, я так и думал – дурачок попался на крючок. На хвосте – догоняет, пыжится! – Гектор смотрел на Катю в зеркало заднего вида и словно предвкушал дальнейшее.

Он крутил руль, виляя на дороге из стороны в сторону, а затем начал медленно убавлять скорость, явно давая полицейскому кентавру их догнать. Гаишник, наверное, вообразил, что это он такой крутой и быстрый. Поравнялся с «Гелендвагеном» – полиция! Остановиться! Стреляю по колесам!

Блеф чистой воды – управляя мотоциклом, палить из табельного оружия даже Гектор – спец-профи не рискнул бы.

Гектор затормозил. Опустил стекло со своей стороны. Гаишник подкатил на мотоцикле и заглянул.

– Превышение скорости. Почему сразу не подчинились?

– Командир, я… ну, чесссное ссслово отвлекся… Ну, ладно… ну, бывает… Проссссти…

Язык Гектора заплетался, когда он все это мямлил. Он виновато поник головой. Лицедей тот еще.

– А, вот мы какой! Ужрались! – Гаишник расплылся в плотоядной улыбке. – Ну все, хана тебе, мажор. Прав лишишься на полгода, а может, тебя уже ловили прежде? А? Пробью ведь сейчас по базе.

– Командир… черт… не надо по базе! Зачем?

– А, лишенец! Сразу задергался! – Гаишник слез с мотоцикла, вытащил планшет. – На сундуке дорогом катишь, мажор… Грохнуть его не боишься, пьяный? А кто с тобой? Подружка? Тоже в дугу небось? – Он наклонился, разглядывая сквозь заднее стекло «Гелендвагена» Катю.

Она не ответила. Ей же запрещено пока вмешиваться.

– Командир, я… ну, прояви понимание… ну погуляли… Давай уладим, а? – Язык Гектора все больше заплетался, а сам он, лицедей, состроил такую гримасу! – По-хорошему уладим сейчас к взаимной выгоде… И разбежимся!

– Ты мне взятку, что ли, предлагаешь? – Гаишник прищурился. – Совсем мозги пропил? Да я тебя за это сейчас…

– Командир, ну какая взятка… ты что! – Гектор словно не на шутку испугался. – Просто тихо все уладим. Никого здесь нет, дорога пустая… Ты меня не видел, я тебя не знаю…

Гаишник оглядел темное шоссе. Вроде как колебался – но Катя отлично понимала: раз вышел в ночной рейд без напарника в нарушение инструкции – это означает, что… Гектор сразу его раскусил – сейчас проверяет какие-то свои сомнения и подозрения насчет кашинских дел. И ждет, когда жадность у гаишника перевесит чувство осторожности.

Гаишник распахнул дверь «Гелендвагена» и сел на переднее сиденье. Снова в нарушение инструкций – когда работаешь один на трассе, подобное строжайше запрещено. Катя глянула на черный «жучок» на зеркале заднего вида, укрепленный так, что его не видно с пассажирского сиденья, – теперь гаишник попал в обзор камеры.

Молча гаишник написал что-то в своем планшете и подвинул к Гектору.

– Двести кусков?! – опешил Гектор-лицедей.

– Я тебе что-то сказал? – Гаишник хотел все стереть.

– Нет… привиделось… глюки… а как? Налом или же на карту?

Гаишник смотрел на него.

Гектор заворочался, бормоча:

– Налом? Бумажник… А, вот он где… у меня налом столько с собой нет… Налом сколько есть, остальное щассс скину на карту. – Он сунул руку в карман брюк и…

Дальнейшее произошло молниеносно. Гектор повернулся – левой рукой он рванул запястье гаишника – вверх к подголовнику, одновременно придавливая его своим весом к сиденью и не давая возможности извлечь из кобуры пистолет.

Щелк! Пристегнул наручниками его запястье к одному из двух стальных штырей, которыми подголовник крепится к спинке пассажирского сиденья.

– Ты че творишь?! – Гаишник рванулся, но наручники держали крепко.

Гектор вроде как отпустил его, но в следующую секунду сомкнул пальцы на его горле.

– Рыпнешься – придушу!

– Пожизненно сядешь, мажор! – прохрипел гаишник. – Нападение на полицию… я при исполнении…

– Мы тоже. Катя, предъявите ему свое служебное удостоверение! – изменившимся трезвым командирским тоном велел Гектор.

Отмашка! Настало время Кати вмешаться. Она достала из сумки «корочку» и сунула под нос гаишнику.

– Сейчас прокатимся, – пообещал ему Гектор. – Только не в ваш лягушачий УВД, а прямо в Москву, в областной главк в Никитский переулок, в Управление собственной безопасности.

– Так вы оттуда? – Лицо гаишника посерело. – Что же вы… я ж не хотел… это ошибка!

– Какая ошибка, дорогой? У меня все ходы записаны, – Гектор снял с зеркала микрокамеру и предъявил ему, затем взял в руки мобильный и показал видеозапись. Она отразилась и на ноутбуке – Катя увидела на экране планшет и как в нем гаишник выводит цифру двести тысяч. Гектор включил звук их диалога.

– Пожалуйста… я машинально… я не хотел, я не знал, что вы… – просипел гаишник. Теперь он чуть не плакал.

Гектор отпустил его горло.

– Или нам все сейчас скажешь здесь. И я подумаю, как с тобой поступить. Или расколешься в Управлении собственной безопасности. А утро встретишь в Матросской Тишине. Выбор твой.

– Я… нет, лучше тогда вам… Я не знаю, затмение на меня… Не надо в управление безопасности! – гаишник уже умолял. – У меня жена, двое детей…

– И мать-старушка, да? И никто не заплачет, где могилка моя. Все лишь вздохнут с облегчением, что избавились от идиота. – Гектор-лицедей смотрел на него почти дружески, понимающе. – Ай-яй, двести кусков запросил. Не подавился бы такой суммой, жадюга?

– Я… я сейчас объясню, – гаишник заторопился. – Много, потому что не только себе.

– Начальнику ГИБДД отстегиваешь? – спросил Гектор. – Камера все пишет, учти. Давай продолжай.

– Нет… то есть он тоже…

– Что тоже?

– Ну, у нас так было.

– Взятки на дороге с водил?

– Нет… да… И не только. Мы со всего платили раньше. Со всех дел.

– Когда раньше?

– При прежнем начальнике.

– ГИБДД?

– Нет, при начальнике УВД. При Варданяне.

– Который сам в ДТП погиб? – спросил Гектор.

– Это случайность, – гаишник затряс головой.

– Как понять – со всего платили? – уточнил Гектор.

– Ну, за все – про все. От зарплаты отстегивали каждой, четверть с премий. За отгулы платили, за больничные. За отпуск – четверть отпускных почти отдавали!

– Поборы внутри, со своих? – Гектор закусил губу. – Ну и дерьмо.

– А куда деваться? Такой был порядок при Варданяне. Или на вылет и еще прицепились бы… А работы в Кашине нет. Все за службу держатся зубами.

– Платили Карапету Варданяну? – Гектор поморщился. – Он деньги с вас сам собирал?

– Платили ему. А брали под видом…

– Под каким видом?

– Ну, добровольно вроде все – скидываемся на юбилеи, на дни рождения, на подарки детям новогодние, на лечение… Пожертвования. Всегда только налом.

– А кто деньги собирал?

– Из отдела статистики Маргарита Мосина. У нее башка была как компьютер – всегда все помнила, все недоимки за всеми считала. Никаких же записей… А в УВД коллектив большой. Так она помнила все и про всех. Кто сколько должен, – ответил гаишник.

– А сейчас кто собирает с вас дань?

– Никто. Как Варданяна не стало, все затихло. Вот уже десять дней. Премию квартальную выплатили – никто ничего не забрал, ни копейки.

– А ты все равно на дорогу вышел рубли сшибать, – укорил его Гектор.

– Я машинально… Привычка! Сколько я переплатил за эти годы… От семьи отрывал! – Гаишник жаловался им на тяжелую жизнь свою. – Ради бога, я умоляю вас… хоть на колени встану, прощения попрошу… Не надо в собственную безопасность. У меня семья, дети маленькие. Я никогда больше. У нас ведь вроде все прекратилось. Новый исполняющий обязанности в момент все пресек. Не будет больше у нас поборов с сотрудников!

Гектор молчал. Вроде колебался. Гаишник почти рыдал.

Гектор прокрутил видеозапись в мобильном – дал ему убедиться, что и правда «все ходы записаны». Затем отстегнул наручники.

– Ты мне как свидетель нужен. Анкетные данные твои?

Гаишник, еще не веря, полез в карман форменной куртки и достал визитку. Надо же, какие церемонии в Кашине – визитка в деревне!

– Старлей Петров. – Гектор глянул в визитку. – Будет очная ставка, все на ней подтвердишь.

– С кем очная ставка? – струсил гаишник.

– На ставке узнаешь, – ответил Гектор. – Пошел вон.

Старлей Петров вылез из «Гелендвагена».

Катя наблюдала, как он поплелся к своему мотоциклу. Гектор убрал камеру и ноутбук в баул.

– Гек, вы узнали, что и ожидали? – осторожно спросила Катя.

– Не совсем. Но факты он нам рассказал полезные. – Гектор о чем-то раздумывал. Затем достал мобильный и начал набирать текст – свое обычное «три мейла – два звонка».

Катя глянула в свой мобильный – в будильник. До очередных инъекций оставалось меньше часа.

Глава 19

Гектор, лишенный помощи богов

Схватка с сельским стражем дорог не прошла для Гектора даром. Они отъехали километра два, и внезапно «Гелендваген» резко повело в сторону. Гектор сразу затормозил, внедорожник криво вильнул на обочину.

– Голова закружилась, в глазах совсем темно. Огня! – прохрипел он, даже в такой миг голосом артиста Названова, игравшего короля Клавдия.

Катя пощупала его лоб – огонь под ее ладонью.

– У вас сильнейший жар. Гек, послушайте меня, – она поняла – пробил час ей брать ситуацию в свои руки. – Мы вернемся в Чурилов и заночуем в гостевом доме. Помните отель у кофейни? Давайте поменяемся местами – я сяду за руль, а вы отдохните. Не стоит вам сейчас вести машину.

– Хорошо. Пора вам начинать водить солидные тачки, да? – Гектор улыбнулся, ему было, видимо, совсем худо, но он держался. – С кем поведешься… со мной…

Он вышел из машины. Согнулся, уперев руки в колени, и… внезапно едва не упал. Катя выскочила из «Гелендвагена», подбежала к нему, закинула его руку себе на шею и осторожно повела к пассажирскому сиденью. В салоне Гектор вытер лицо тыльной стороной ладони, откинулся на подголовник.

– Ширяться мне где – здесь сейчас или в отеле?

– Время до уколов еще есть, доедем до Чурилова, здесь близко. – Катя за рулем пыталась разобраться с приборной панелью внедорожника.

Гектор накрыл ее руку своей, и они вместе включили зажигание, он одним пальцем выкрутил руль, чтобы Кате было удобнее выбираться из кювета. Тронулись с места. Катя ехала сначала очень медленно, габариты «Гелендвагена» ее страшили. Затем расхрабрилась. Она напряженно следила и за навигатором, и за темным проселком, чтобы не пропустить поворотов.

Долго ли, коротко ли добирались они в Чурилов – кривая вывезла! В поздний час кофейня, которую миновал «Гелендваген», встретила их тьмой – ни огонька в витрине. Однако в гостевом доме внушало надежу освещенное окно на первом этаже. Столб света от скрытого фонаря падал и в сторону сада, а может, городского запущенного сквера, подступавшего к отелю с торца здания.

Катя хотела помочь Гектору выбраться из машины, когда они припарковались, но он выпрыгнул сам, забрал свой черный пиджак, тяжелый армейский баул и набитый шопер Кати. Закрыл «Гелендваген», не забыв про сигнализацию.

– Я в порядке, – повторял он, не отдавая Кате их багажа, пока они звонили в домофон двери гостевого дома. – Я сам все донесу.

За стойкой на ресепшене их встретил мужчина лет сорока – вылитый отельер из знаменитого фильма «Психо», он разглядывал гостей с пристальным вниманием.

– Есть номера, – ответил он на вопрос Кати. – Вам на первом этаже или на втором? А что с ним? – Он кивнул на прислонившегося к стене Гектора – тот стоял, закрыв глаза. Баул и шопер вот-вот сползут с его плеча, пиджак зажат под мышкой.

– Ничего. Он просто напился, – быстро ответила Катя. Еще миг назад она хотела попросить у отельера градусник, но сразу передумала – плохая идея, он и так насторожен, еще выгонит их, испугавшись, что Гектор болен, заразен. – Нам номер на первом этаже, пожалуйста.

Гектор попытался достать из кармана пиджака карту, чтобы расплатиться, – баул грохнулся на пол. Катя заплатила своей картой, подхватила тяжеленный баул и опять подставила Гектору плечо. Отельер вручил ей ключ от номера. На ее вопрос – есть ли горячая вода в душе – пообещал, что включит бойлер за отдельную плату, расчет за воду утром. Катя попросила у него еще электрический чайник. Отельер ответил, что чайник в номере и даже есть чай в пакетиках.

В номере на первом этаже – большое окно с низким подоконником, выходящее в темный сад-парк. Духота августовской ночи. Кресло и – двуспальная кровать.

Катя усадила Гектора на нее.

– Гек, раздевайтесь, вы весь мокрый, вспотели. Я приготовлю все для уколов. – Она засуетилась – вытащила из шопера упаковки с ампулами, шприцы. Ринулась в ванную – тщательно вымыла руки перед инъекциями.

Гектор снял рубашку. Катя повесила ее на створку окна, которое приоткрыла, чтобы впустить в номер свежий воздух.

– И брюки снимайте, – велела она, – вам надо лечь.

– Брюки нет. – Гектор помотал головой. – У меня там только бинты, перевязка…

Катя сдернула покрывало, легкое одеяло, метнулась в ванную за полотенцами.

– Раздевайтесь, обернитесь полотенцем. У вас высокая температура, надо в кровать. Не пререкаться!

– Постель… и – наша вторая ночь… под одним кровом… Катя… – Он забрал у нее полотенце.

– Что, Гек?

– Вы только не бойтесь меня сейчас.

– Я с вами ничего не боюсь, – ответила Катя. – Я за вами, Гек, как за каменной стеной.

Она разложила на другом полотенце ампулы и шприцы, антибактериальные салфетки. Сигнал зуммера в ее мобильном – пора, график! Гектор разделся. Катя повернулась со шприцем в руках, куда уже набрала лекарство.

Он лежал на кровати – практически полностью обнаженный, если не считать бинтов и узкой набедренной повязки. На внутренней стороне бедер – следы того страшного ожога факелом у боевиков. Все его сильное тело лоснилось от пота, что ручьем стекал по груди. Катя подошла и сделала ему два укола в бедро. Руки ее уже не тряслись, она постепенно набиралась опыта.

– Следующие через два часа, и затем опять через два, – объявила она.

– Я мокрый весь, грязный как чушка, мне надо в душ, потом от меня разит. – Он попытался встать с кровати.

– Нет-нет, вам нельзя в душ при такой температуре. – Катя удержала его. – Я полотенце намочу и оботру вас, подождите… Гек, мы все сделаем.

Она собрала пустые ампулы и шприцы в салфетку и по привычке спрятала в шопер – не выбросила в мусорное ведро в ванной, иначе хозяин отеля может решить, что они наркоманы. Снова метнулась в ванную. Намочила полотенце. Сама разделась и наскоро ополоснулась – из крана текла уже горячая вода, бойлер им включили. Закуталась в банное полотенце, скользнула в маленькую прихожую, где на полу громоздились их сумки, вытащила из шопера чистую футболку. Она всегда возила сменные с собой в шопере, и, к счастью, футболка оказалась длинной, почти как мини-платье.

В комнате окно распахнулось от ночного ветра, шумевшего в листве сада, рубашка Гектора на створке окна колыхалась, словно белый флаг. Гектор повернулся на бок, приподнялся на локте в постели. Они смотрели друг на друга.

Катя подошла к окну и прикрыла створку. Выключила верхний свет и зажгла бра у кровати. Села боком на кровать и начала бережно обтирать Гектора влажным полотенцем.

– Жар сильный, но это не страшно, даже хорошо. Мне доктор говорил, организм борется. Сопротивляется воспалению. Гек, подействует лекарство, я знаю, я уверена! Уколы помогут! И доктор был убежден. Мы справимся, Гек… Мы все вместе преодолеем. Ничего не потеряно! Швы заживут. А побочка – температура такая адская, конечно, тревожит… Ох, да что же это… У вас под сорок, наверное… Не надо только отчаиваться… Гек…

Он наклонился и поцеловал ее голое колено. Затем резко подвинулся на постели, освобождая Кате место. Она забралась в кровать, села, опершись о подушки, в изголовье. Гектор снова рывком подвинулся к ней и лег головой на ее колени. Она обняла его. Запрокинув голову, он смотрел ей в глаза.

– А на «ты» все никак? Даже сейчас? – тихо спросил он.

– С детства мечтала быть на «ты» с Гектором Троянским.

– Какая же ты красивая… Не могу наглядеться… Любуюсь тобой каждую нашу минуту вместе… – повернув голову, он снова поцеловал ее колено.

Уж, какая она была красивая в тот момент – встревоженная до предела его состоянием, встрепанная, со спутанными волосами, совсем без косметики, которую смыла в ванной…

– Прекрасная… Катенька… Нежная… ты такая нежная со мной… Никогда никто не был со мной таким нежным, как ты… Ослепительная… Чистая… Неприступная, как Артемида-охотница… Недосягаемая… Все равно я тебя завоюю… Я тебе докажу! – Он стиснул Катину руку.

Он снова весь покрылся потом. Капли на торсе. Блеск в его глазах – лихорадочный, темный, светлый, отчаянный, нежный… Боль, смешанная со страстью, что сжигала его вместе с температурой.

– Тихо, тихо, Гек, успокойся.

– Скажу тебе сейчас… – Он рванулся к ней, приблизил лицо свое к ее лицу, губы к ее губам. – Ладно… пока я такой… покалеченный…

– Гек, не надо, молчи…

– Пока такой… не как муж, как раб тебе служить буду! – прошептал он страстно, обдавая ее горячим дыханием. – Все для тебя сделаю. Одно твое слово – в огонь брошусь!

– Ты и так весь в огне. И нет никаких рабов, Гек.

– А кто есть? – прошептал он.

– Мы с тобой.

– Ты и я?

– Да, ты и я. Мы вместе. И справимся со всем вдвоем.

Катя обнимала его крепко, словно пыталась забрать его жар, разделить с ним лихорадку – если прочие вещи им испытать вместе пока недоступно. А он от температуры начал бредить. Метался на Катиных коленях, в какой-то момент в беспамятстве повернулся и прижал ее к кровати, страстно шепча, повторяя ее имя, целуя ее ноги, пытаясь сорвать с себя бинты и хирургический пластырь…

Катя громко окликнула его по имени – Гектор! И он сразу остановился.

Затем он впал в полное забытье. И даже не почувствовал, как она дважды за ночь сделала ему новые уколы.

Следующие инъекции – через четыре часа, уже утром. Катя сидела в постели, обнимая Гектора Троянского, путешествовавшего где-то далеко… на границе царства теней в своем беспамятстве, и решала, что делать дальше – если жар не спадет к утру, она заберет его и сама повезет в клинику на Воробьевых горах. В Чурилове ведь нет даже больницы, а в Кашине она такая, что тараканы бегают в туалете и тромбонист Зарецкий, живший в детстве в нечеловеческих условиях в плену у боевиков, не чает, как из нее вырваться.

Она готовилась бодрствовать до утра, но… провалилась в тревожный сон, когда над гостиничным садом брезжила заря и птицы подавали голоса в кустах жасмина. И снова увидела колесницу.

На берегу штормового моря та колесница… Обессиленная Катя наконец догнала ее в марафоне своего ночного кошмара. Гектор, привязанный за ноги, распростерся на горячем песке. В «Илиаде» Гомера он был уже мертв. Но в их собственной «Илиаде», где все еще могло поменяться, он не умер – впал в беспамятство. Песок налип на его окровавленное израненное тело. Песок – в его темных волосах… Песок на его запекшихся губах… песок скрипел на зубах…

Крепкие сыромятные путы, что волокли его за колесницей, способен разрубить лишь острый меч. Но Катя не имела острого меча. Вороные кони, впряженные в колесницу, всхрапывали, косили налитыми кровью глазами, готовые взять с места в галоп… Следовало торопиться…

Катя нагнулась, подняла с песка острый булыжник. Почти рубило из каменного века, которым наши предки разделывали добычу. Она рухнула на колени и начала долбить камнем по сыромятной коже проклятых пут. Вздымала каменное рубило над головой и с силой опускала его. Ее саму опалял жар – солнце пекло, она тоже теперь обливалась потом, но рубила и рубила сыромятные ремни. Освобождала Гектора Троянского.

Кожа пут треснула, но они все еще не поддавались. Катя отбросила камень и схватила облепленные песком ремни. Рванула, но… не смогла справиться с крепкой бычьей кожей. Тогда она впилась в ремни зубами, пытаясь их перегрызть. Словно львица…

Зуммер в мобильном. Катя открыла глаза – она поставила сигнал за четверть часа перед инъекциями. Гектор Троянский был с ней. Теперь он сидел в постели, опершись спиной на подушку изголовья. Он крепко обнимал Катю, которая очнулась у него на груди. Как, когда в своем собственном забытьи она поменялась с ним местами?

А Гектор и не спал.

– Привет, – прошептал он.

Катя повернула голову и прижалась губами к его груди. Кожа по-прежнему влажная от пота, однако того ужасающего жара нет…

– Температура спала часа два назад, – объявил он ей. – Катеныш… а утром мы на «ты»? Или мне пригрезилось ночью?

– Я сейчас сделаю тебе уколы. Пора, Гек. – Катя встрепенулась и… ощутила, как не хочется ей освобождаться, размыкать кольцо его рук.

Глава 20

Ифигения. Дочь своей матери?

Их вторая ночь под одним кровом… За окном в саду пели птицы, сквозь пепельные облака утреннего ненастного неба пробивались робкие солнечные лучи.

– Гек, нам лучше сегодня вернуться в Москву, – сказала Катя, убирая после уколов коробки с ампулами в шопер. – Здесь медицинской помощи не дождешься, а побочка от лекарств очень серьезная.

– Нет, Катенька, мы не уедем. Мы здесь вместе, как одно целое, – ответил Гектор. Он стоял у открытого окна – только что вышел из душа, обмотавшись полотенцем. В душе он сменил бинты перевязки.

– Но мы и в Москве будем вместе, я же делаю тебе уколы по часам.

Он глянул на нее. Ночь вознесла их отношения на новый виток. Единство… особая близость… полная, мощная, всепоглощающая, нежная, уже нерасторжимая, хотя и не связанная пока еще с их плотью, с удовлетворением всех их скрытых желаний.

– А если у тебя снова поднимется температура? – Катя переживала и видела, как он взвинчен, по-мужски порывист, необуздан, поэтому старалась говорить о насущном, чтобы отвлечь его, успокоить его дух и сердце.

– Поднимется – спадет. Это не болезнь, а реакция. Я уже в норме. – Он повернулся и внезапно начал падать почти вертикально ничком…

Катя рванулась к нему, но их разделяла кровать. Он сейчас грохнется в обморок! После такого жара, конечно, он не в силах еще…

Гектор пружинисто оттолкнулся от пола руками, подбросил свое тренированное тело вверх и хлопнул ладонями перед собой, снова приземлился на вытянутые руки и несколько раз отжался от пола, затем мощно оттолкнулся. На спине его бугрились мышцы.

Он встал. Поймал на бедрах едва не свалившееся на пол полотенце.

– Вот так я себя чувствую, Катенька.

Она в изнеможении закрыла глаза, ноги были ватными. Гектор перепрыгнул через угол кровати и подхватил ее на руки, закружил по номеру.

– Мы не уедем. И не бросим наше общее дело. Я не развалина. Не слабак. Я все доведу до конца. Я тебе докажу.

И Катя, голова которой шла кругом, поняла: Гектора Троянского снова не переубедишь. Их «вторая ночь под одним кровом» привела его в состояние, близкое к эйфории, и твердой несокрушимой мужской решительности.

Ее предположения вскоре подтвердились – на гостиничной рецепции Гектор оплатил номер на трое суток вперед. И потребовал, чтобы бойлер не отключали. Еще он попросил дополнительно две чистые простыни и второе одеяло. В кофейне, куда они отправились завтракать, он закупил несметное количество еды – с собой. Кофейню, как оказалось, держал тот же самый хозяин Шапиро, что и отель, его жена предложила Кате отведать свежий фермерский творог – «только что из Кашина привезли». Завтракали просто, по-деревенски, но вкусно. Гектор поинтересовался:

– Что я говорил в отключке ночью? Некоторые моменты смутны…

– Дерзости, – ответила Катя. Вспомнила его страстный шепот и как он в бреду пытался сорвать с себя бинты и пластырь…

– Контроль утратил. Непростительно с моей стороны, минус в карму, да? – Он пил свой двойной эспрессо, смотрел на Катю не отрываясь. – А сейчас у меня с концентрацией большая проблема… Потерялся вконец… У тебя волосы блестят на солнце… волосы твои как шелк…

– Сосредоточься. – Катя улыбнулась ему. Она ела кашинский жирный творог и пила свой капучино. – Насчет минуса в карму – пожалуй, нет. Первый раз прощается. Ночью у тебя часто мобильный сигналил, сообщения приходили.

– А зачем ты волосы подкалываешь? Красиво, конечно, стильно… Но лучше распусти их по плечам, как ночью…

– Гек, сконцентрируйся. – Катя уже смеялась, едва не подавившись капучино без мятного сиропа, потому что шлемоблещущий Гектор имел такой вид…

– Да… сейчас… сообщения… черт их принес. – Гектор очнулся, полез в карман пиджака за мобильным и начал просматривать мейлы.

Наконец-то переключился на их общее дело, которое всего полчаса назад отказывался бросать.

– Скинули данные на Родиона Пяткина – его чуриловские адреса и номер мобильного, однако не все, что я по нему запросил. Мы его сегодня навестим. А здесь что прислали? Надо же… ну и новости… зашибись…

– Какие новости? – Кате не терпелось узнать.

– Наконец-то пришло, что я ждал. Я инфу запросил по родственникам Мосиных сразу после убийства. Ну, вопрос наследства ведь тоже не надо сбрасывать со счетов как версию, правда? Кому их новый коттедж достанется, старая изба не в счет, но мясной магазин! И самое главное – раскрученный бизнес. У Маргариты Мосиной родственников нет. Кстати, ее девичья фамилия Баблоян. А у Ивана Мосина, как здесь пишут мне, имеется единственная родственница с материнской стороны – племянница Лариса Никитична Филатова.

– Она же его молодая любовница в Чурилове пятнадцать лет назад, фельдшер. – Катя вся обратилась в слух. – И она теперь его единственная наследница, которая получает все их имущество.

– По ней имеется еще кое-что весьма серьезное, – продолжил Гектор, глядя в мобильный. – Подростком она состояла на учете в полиции, база данных выдает до сих пор такие сведения, потому что вопрос учета связан с убийством.

– С убийством?

– В двенадцать лет она проходила несовершеннолетним свидетелем с подозрением на соучастие в убийстве отца, совершенном ее матерью. Однако соучастие девочки не было доказано. Но ее все равно поставили на учет. А мать за убийство отца получила срок в десять лет. Суд учел доводы защиты, что убийство было совершено из-за агрессии мужа-алкаша, хотя до самообороны там ситуация, видимо, недотянула. Мать Ларисы зарубила мужа топором.

Катя замерла – они снова подходили к чему-то очень серьезному, важному, скрытому пока еще от глаз завесой тайны многолетней давности.

– И тогда у них дома тоже был или пожар, или поджог, подробности мне в отчете не приводят. – Гектор продолжал читать мейл. Про завтрак он словно забыл. – Пока мать сидела в колонии, над Ларисой оформили опеку ее дед с бабкой и… здесь сказано, ее родной дядя. Затем мать вернулась из тюрьмы.

– Почему в Чурилове те, с кем мы встречались – особенно пенсионер-опер, – даже не упомянули о таких событиях в семье местного фельдшера? В маленьких городах подобное невозможно скрыть. Но нам никто даже не заикнулся, Гек!

– Их семья до убийства жила в Шатуре, как мне написали, – ответил Гектор. – После освобождения матери они переехали в Чурилов. Скорее всего, от пересудов. Возможно, мы сами бы наткнулись на шатурское уголовное дело в архиве, оно же под мой тег подпадало, если бы проверили тома, что еще оставались… Лариса устроилась в Чурилове фельдшером. А ее дядя Мосин к ней регулярно наведывался. А теперь, после его смерти, именно она получит все его достояние. По кашинским меркам, немалый куш.

– Наш Филемон-Мосин не похож на персонаж из мифа, оказывается, он не просто неверный муж, но и кровосмеситель. А Лариса, подобно Ифигении, пережила убийство матерью отца. – Катя раздумывала. – Гек, ты правильно подметил: кашинское двойное убийство в некоторых деталях в чем-то совпадает с делом сестер Крайновых, хотя полного тождества нет. И нельзя говорить о едином почерке убийцы. Но мы слышим дальнее эхо… Как будто все уже было в Чурилове и повторилось в Кашине, правда, иначе… Словно кто-то помнил и воспользовался как калькой… копиркой… Но внес свои изменения. А теперь у нас убийство номер три в Шатуре – где убийца был изобличен и даже наказан. Но имеется очевидец, как и в случае с нашим тромбонистом. В Чурилове мальчик, в Шатуре – девочка, ставшая взрослой женщиной, пережившая страшную семейную трагедию. Можем мы задать себе сложный вопрос?

– Какой?

– Не является ли Ифигения истинной дочерью своей матери?

Гектор глянул на Катю.

– Ясно… надо же… Как ты образы искусно используешь…

– Так же, как и ты миф о Филемоне и Бавкиде, иногда это помогает объяснять ситуацию, – ответила Катя. – Мать-убийца умерла, Лариса куда-то переехала. Прислали тебе ее адрес? Где она живет?

– Поселок Пески, муниципальное образование в Подмосковье. – Гектор перелистал мобильный. – Отсюда всего пятнадцать километров. А из Кашина еще ближе. Так что решим? Кого навестим первым? Ифигению или Пяткина?

– Нам еще предстоит снова заглянуть в магазин к Гарифе Медозовой. Разузнать про парня, о котором нам Женя Зарецкий рассказал, – спасителя ее брата, кто он такой и как его имя. Куда он потом делся? Пяткин и Гарифа оба в Чурилове, мы их здесь разыщем даже вечером. Лучше сейчас отправиться к Ифигении в Песках. – Катя усмехнулась. – Хотя она, возможно, на работе, рискуем не застать…

– Если она до сих пор фельдшер, то в Песках действует фельдшерский пункт, я местную муниципальную страницу открыл в Сети.

– До следующих уколов почти два с половиной часа. – Катя сверилась с будильником в мобильном. – Вернемся из Песков в отель, там и сделаем…

– Катеныш, все будет, как ты скажешь. – Он взял со стола пакеты с едой и повлек Катю из кофейни, не отпуская ее от себя.

До Песков добрались быстро по практически пустой сельской дороге. Рабочий поселок, каких сотни в Подмосковье. Лариса Филатова обитала в серой хрущевке в квартире на втором этаже. Домофон в подъезде был сломан, стены исписаны граффити. На лестнице несло кошачьей мочой. Катя вспомнила новый коттедж Мосиных – Филатова со временем туда переберется, оформив наследство. А продажа мясного магазина и бизнеса даст ей средства достроить свой новообретенный дом. В мифе Ифигения много раз меняла локацию, перебираясь с места на место, путешествуя по миру, и везде ее сопровождали кровь, убийства и смерть…

Так является ли Ифигения истинной дочерью своей матери-убийцы? Не пошла ли она по ее стопам?

Они поднялись на второй этаж, и Гектор позвонил в дверь нужной квартиры. Ответил женский голос – кто там?

Хозяйка, на их удачу, оказалась дома, а не на работе.

– Полиция области, – ответила Катя громко и поднесла к дверному глазку свою «корочку». – Гражданка Филатова Лариса Никитична?

Дверь открылась на цепочку – в проеме полная светловолосая женщина в сиреневом банном халате.

– Полиция? Ко мне?

– В связи с убийством вашего дяди Ивана Мосина в Кашине. И его жены. – Катя шла в наступление. Она официально представилась, назвав себя и показав удостоверение. – Цепочку снимите. Мы на пороге через дверь с вами говорить не станем. Если понадобится, проедем в местную полицию.

– Зачем в полицию? Проходите. – Голос Ларисы Филатовой звучал как-то странно, дребезжал…

Она откинула цепочку. Они зашли в тесную прихожую двухкомнатной хрущевки. Катя глянула внимательно на хозяйку.

И внезапно ощутила, как ее бросило в жар.

Она узнала Ларису Филатову. Ифигению из их собственной с Гектором истории-мифа… Они ведь уже встречались прежде – в кашинской больнице, куда в грозовую ночь доставили тромбониста Зарецкого.

Лариса Филатова была тем самым дежурным врачом, с которым они беседовали в приемном покое.

И она их тоже узнала, выражение ее лица изменилось. Она молча посторонилась и пропустила их в комнату. На Катю жилище «Ифигении в Песках» произвело странное впечатление – словно склад новых вещей, еще не распакованных покупок – коробки из интернет-магазинов, пакеты. На журнальном столике и подоконнике уйма флаконов туалетной воды, спреев для тела, ароматических свечек и диффузоров с палочками – их общий аромат тяжелым облаком витал в духоте летнего дня, окутывал, прилипая к коже.

– Так вы приезжие полицейские, – сказала Лариса Филатова. – А в ту ночь в больнице представились обычными людьми.

Что-то сквозило в ее тоне такое, что Катя сразу решила: их собеседница к полиции относится плохо, возможно, детские воспоминания или же нечто иное.

– Ваш дядя Иван Мосин и его жена были убиты в ту самую ночь. – Гектор разглядывал полную Филатову с высоты своего роста.

– Я не общалась с ним много лет. Так что не могу сказать, что очень опечалена его смертью. Конечно, убийство страшное, зверское, весь Кашин только о нем и говорит, столько слухов диких… Его жена довела до беды. Принесла его в жертву, как свинью, тушами которых он торговал. – Филатова села на диван, чиркнула спичкой о коробок и зажгла ароматическую свечку.

Сандал. Как некогда в античном храме курились благовония… Ифигения из мифа в их мгле раздумывала о жертвах и вспоминала свою жизнь…

– Как понять «принесла его в жертву»? – спросила Катя, располагаясь рядом на диване. – Ее же тоже убили.

– Образно. Ей всегда всего было мало. Алчной Марго вечно чего-то не хватало. А люди жлобства не любят и не прощают, – ответила Филатова.

– У вас столь негативное отношение к жене вашего дяди потому, что вы его к ней ревновали, да? – самым нейтральным тоном осведомился Гектор. – Он же ваш давний любовник. И одновременно кровный родственник.

Лариса Филатова глянула на него исподлобья. На ее толстых щеках вспыхнули пятна багрового румянца.

– У полицейских длинная память. Ну да… в связи с его убийством полезет все наше семейное дерьмо изо всех щелей. Чтоб вы знали – он когда-то очень давно, в юности, приставал ко мне, не давал прохода. Он меня совратил в семнадцать лет и жил со мной семь лет, постоянно оглядываясь на свою суку Марго. Таскался ко мне в Чурилов, где я работала фельдшером. А потом я его бросила.

– После чуриловской трагедии, когда в городе убили вашу подругу Полину Крайнову и ее младшую сестру? – Катя задала вопрос навскидку, она не ожидала столь сильного эффекта.

– Нет… то есть тогда… Но нет же. Не из-за Аглаи и Полины! – Тон Ларисы Филатовой изменился, но она сразу умолкла и продолжила после краткой паузы уже хладнокровно: – Я встретила своего будущего супруга и потом вышла замуж.

– Вы теперь наследница имущества дяди, вы единственная родственница Мосиных, – заметила Катя. – А где ваш муж, на работе?

– Он погиб год назад, их спасательный вертолет разбился на Севере, – ответила Лариса Филатова. – Он был врач центра медицины катастроф, мотался по регионам. Мы не жили вместе последние годы с ним, хотя не разводились, чтобы не делить долбаную квартиру. Не могу сказать, что я и по нему скорблю, фактически мы давно чужие. Но мне выплатили все деньги за него как вдове, и квартиру я унаследовала. Так что его жертва была не напрасной, хотя бы для моего благополучия. Теперь я трачу гробовые деньги на шопинг онлайн. Этим я и занята в память о своем благоверном в свободные от больничного дежурства дни… Помните бульварные книжки про шопоголика и «Дневник Бриджит Джонс»?

Было странно слушать, как она вещает про «Дневник Бриджит Джонс» – холодно и монотонно, словно отвлекая их, заговаривая им зубы.

– Вам, наверное, и другие сны снились, – заметил Гектор. – Про убийство.

– Про какое убийство? – Она подняла на него взор голубых мутноватых глаз. Отодвинула на журнальном столике салатник с чипсами, смартфон и зажгла вторую свечу, чиркнув спичкой.

Бергамот. Полынь. Ифигения из мифа швыряла пучки сухих трав в огонь жертвенного треножника в храме…

– Как в детстве на ваших глазах мать зарубила отца топором. Кто устроил пожар – ваша мать или вы, двенадцатилетний ребенок?

– Полиция роется в нашем дерьме, никакого уважения, никакой жалости, никакого снисхождения. Так вы сейчас обращаетесь с людьми. – Лариса Филатова криво усмехнулась. – Не угадали… Или дело не изучили как следует. Это мой папаша хотел сжечь нас тогда зимой – запер в бане и облил ее бензином. Мать выбила окно и выкинула меня голышом на снег – мы же мылись с ней вместе… А папаша-алкаш допился до белой горячки. Осатанел от водки. Мать вылезла в окно из горящей бани, когда он схватил меня голую за горло и начал душить, опрокинул в снег, он даже не понимал, что я его дочка, орал про каких-то бесов, чертей… Пьяный. Мать схватила топор и ударила его, чтобы спасти меня. Она фактически принесла себя в жертву ради меня – села в тюрьму за убийство.

– Старый дом Крайновых, между прочим, тоже подожгли, – продолжал Гектор, хотя по его виду Катя, как по книге, прочла: он поражен историей. – И новый коттедж вашего дяди Мосина, возможно, пытались поджечь – разлили везде спиртовой санитайзер. А ваш дядя сам бывший пожарный. Пятнадцать лет назад он первым оказался на месте убийства вашей подруги Полины и ее сестры. Интересно, что он тогда забыл в Пузановке? Не вспомните через столько лет?

Лариса Филатова молчала.

– А куда вы сами так быстро смотались с дежурства в больнице в грозовую ночь, когда полицейские привезли Евгения Зарецкого? – спросил Гектор. – Женю… мальчика без ноги, на протезе, который тоже пятнадцать лет назад очутился на месте убийства сестер… Только не лгите мне сейчас, что вы его не узнали и вообще ни черта не поняли из его постшокового бреда про убийство топором и пожар… Про его откровения, которыми он перепугал и медперсонал, и больных.

– Я ушла домой, потому что мое дежурство в ту ночь закончилось, а я еще на два часа задержалась с ним… с этим пациентом… Фамилия Зарецкий мне ничего не сказала, но его протез и его, как вы выразились, «откровения»… Ну да, был тогда в Чурилове такой подросток. Женя – дружок Аглаи, гораздо моложе ее. Всюду за ней таскался как хвост. Его Пяткин – местный чуриловский делец, рвавшийся в депутаты, взял из детдома. Мальчик провалился в старый колодец в ту ночь, и его только днем нашли полицейские. Они привезли его сначала к нам в фельдшерский пункт. Я ему обрабатывала ссадины… Вытаскивала занозы, он и тогда был в состоянии постшока. В пункт приехал Пяткин, его полицейские вызвали, звонили они при мне в областную детскую больницу, место искали. Затем туда явился опер, который за моей матерью после нашего переезда в Чурилов осуществлял надзор, как за бывшей заключенной – Купцов. И мальчишку он все допрашивал насчет пожара и убийства сестер. Что тот видел.

Катя и Гектор переглянулись – Купцов, пенсионер-опер не упоминал, что посещал фельдшерский пункт, более того, он утверждал, что толком не помнит даже фамилию Ларисы-фельдшера и ее матери. А сам осуществлял за семьей надзор, то есть знал о них всю подноготную. Забыл ли он все через столько лет из-за пристрастия к алкоголю или намеренно умолчал?

– Мальчик Женя, возможно, видел убийцу. – Гектор смотрел на Ларису. – Вот что интересовало опера, курировавшего вашу мать. И ваш дядя, или, точнее, сожитель, Мосин тоже мог видеть настоящего убийцу.

– Если не сам убил их тогда, – просто и холодно отрезала Лариса Филатова.

Катя слушала ее, наблюдала за ней. Снова мы подходим к чему-то важному, серьезному в деле пятнадцатилетней давности… тайному, непроясненному…

– А какой мог быть мотив у вашего дяди для убийства Полины и Аглаи? – осторожно спросила она.

– Весомый. Полина на него тогда наехала. – Лариса Филатова чиркнула спичкой и зажгла третью свечу.

Ладан. Запах смерти. Ифигения из мифа хранила его крупицы для воскурения жертвенника в особых случаях…

– Из-за чего? – Катя чувствовала, как тяжелые ароматы заполняют собой тесную захламленную покупками из интернета комнату.

– Она решила, что Аглая беременна. – Лариса Филатова глянула на них, на их вытянувшиеся от изумления лица: не ожидали такого, да? – Полина со мной как с медиком постоянно советовалась насчет противозачаточных средств. Она жила с Пяткиным ради денег и мечтала вырваться из Чурилова в Москву, на какое-то долбаное шоу по телику. Я ей сто раз твердила: все развод и обман, ты денег больше на подготовку потратишь и потом вылетишь с кастинга. Голос у нее вроде имелся, но чтобы всерьез выступать на эстраде – нет. Она же не Аглая. Та бы прошла куда угодно со своим голосом, если бы осталась жива. А Полина так… рядовой товарищ. Пела дуэтом и в караоке. Она страшилась забеременеть, потому что Пяткин ее затрахал. И допытывалась у меня, чем и как я предохраняюсь от Ивана. С Аглаей они пришли ко мне вдвоем в пункт незадолго до убийства – Аглая пожаловалась на задержку регул в полтора месяца. И сказала, что подташнивало ее. Я ее стала расспрашивать подробно, но она была в таком психическом состоянии… Огрызалась, злилась, отказывалась отвечать на вопросы. Я велела Полине везти ее к гинекологу, чтобы обследовать. Но Аглая послала нас к черту тогда – убежала из фельдшерского пункта. Никуда они не ездили, ни к какому гинекологу, не успели.

– Полина решила, что Мосин имел с Аглаей интимные отношения? – спросила Катя.

– Она мне заявила – он же тебя трахнул в твои семнадцать. Любителям нимфеток всегда жертв мало… Они ищут новых, моложе. А с Аглаей Иван часто и охотно общался на арт-фестивале. Мы там все вместе вечерами веселились. Иван Аглаю танцевать приглашал. Мог и поиметь пьяную… Дешевое вино там лилось рекой и джин… Взрослые мужики поили нас, девчонок… На Аглаю вино действовало плохо. И еще один важный момент – ей стукнуло шестнадцать только в первых числах августа, насколько я помню. А задержка регул была в полтора месяца, выходит, с ней вступили в половую связь до ее возраста согласия… секс с несовершеннолетней девчонкой…

– Но мы в Чурилове слышали, что в убийствах обвинили сожителя матери девушек – Павла Воскресенского. Это якобы он проявлял к Аглае нездоровый интерес… точнее, она его преследовала, – заметила Катя.

– Мог и он, конечно. Мужики – скоты. – Лариса Филатова пожала полными плечами и глянула на Гектора с нескрываемым презрением. – Как мой папаша-алкаш, который нас с мамой живьем спалить вознамерился. Только Паша, насколько я их семейку помню, был осторожный тип и… трусливый. Он перед их матерью Аллой трепетал. Аглая его троллила так. Точнее, троллила Полину, бесила ее.

– Как понять? Полина ревновала младшую сестру? – Катя уже окончательно запуталась.

– На фиг Паша был Полине нужен, ее только телешоу интересовало и деньги, чтобы в Москву отправиться. Она лишь о славе мечтала, о карьере эстрадной звезды. Шла бы по костям. Аглая ей завидовала… Тому, что Полина взрослая и на «Фабрику звезд», или как там шоу в ящике тогда звалось, отправляется. А она еще в школе должна уроки мурыжить. Сестры вообще соперничали между собой – кто круче и лучше поет. – Лариса Филатова усмехнулась недобро. – Недружно они жили – как кошка с собакой. И все из-за песенок своих, из-за желания славы. Аглая троллила Полину – вот увидит мать, что я за Пашей бегаю – простите за грубость, но это ее подростковый сленг, – обоссытся мамаша! Пашку не выгонит, дорог он ей, а тебя, сеструха, в Москву хрен отпустит. Потому что некомфортно оставаться ей одной со мной, Лолитой-стервой. «Лолиту» Набокова она все цитировала. Дурь, конечно, подростковая, злая бравада. Но троллинг-хейт имел действие. Хотя если все же Аглая залетела – то это уже не троллинг, правда?

Катя и Гектор молчали, переваривали услышанное.

– Аглая на все бы пошла, чтобы не дать Полине уехать в сентябре на шоу в Москву, – продолжала Лариса. – Может, она нам врала насчет задержки регул, симулировала беременность? С нее станется – такая была оторва. А может, именно по той причине и забеременела от кого-то из мужиков – от моего Вани-блудника, или от Пашки – сожителя матери. Подтвердись ее беременность – что бы началось? Скандал. Разборки. Полина тогда бы точно на шоу не отправилась.

– Перебор, – хмыкнул Гектор. – Жесть. Забеременеть назло, чтобы сломать карьеру сестры?

– Женщины порой приносят великие жертвы, – назидательно ответила Лариса Филатова. – Моя мать, например… Аглая, насколько я помню, когда мы разговаривали в фельдшерском пункте, исходила злобой. Ее психическое состояние тогда мне не понравилось как медику. Я списала все на страх беременности и тревожность за будущее.

– Откровения выросшего мальчика Жени после удара молнии ваши воспоминания освежили? – осведомился Гектор. – Так куда все-таки вы отправились в грозовую ночь из больницы?

– Я уже ответила. Домой. И легла спать. Вы что, меня в убийстве дяди Вани и его благоверной подозреваете? – Лариса Филатова покачала головой. – Ну, полиция… Побежала я к ним и сразу за топор, да? В Кашине все теперь от мала до велика знают, что их в магазине зарубили и в холодильник бросили.

«Она неточно, весьма приблизительно описывает обстоятельства гибели Мосиных, – подумала Катя. – Цитирует городские сплетни или же намеренно петляет и запутывает нас все больше и больше…»

– Вас уже допрашивали в полиции по поводу гибели дяди? – спросила она.

– Звонили мне полицейские, сообщили как родственнице. Насчет похорон надо что-то решать. Только я не намерена хоронить Ваню и его суку Марго. Еще бы одного его… ну ладно, все же мы когда-то были близки. Но Маргошу – нет. Земля ей стекловатой.

Лицо Филатовой исказила гримаса, толстые щеки затряслись. И Кате в тот миг почудилось – неужели через столько лет, сама побывав замужем и овдовев в тридцать девять, Лариса до сих пор ревнует своего первого мужчину – родного дядю к его законной жене?

– Одной из первых в списке подозреваемых в убийстве сестер шла подруга Полины Гарифа Медозова, – сказала Катя. – Вы с ней общаетесь?

– А кривая вам что соврала? – усмехнулась Филатова. – Мол, не знаю, кто такая толстуха Ларочка и не помню ее, да? Она регулярно является ко мне на прием как к терапевту, когда у нас выездные дни, в фельдшерский пункт Чурилова по медпомощи населению. И братца своего приводит сумасшедшего. Об убийстве Полины и Аглаи она не упоминает, только о своих недомоганиях, чтобы я их в карту записывала. Ей вставили глазной протез в больнице Гельмгольца. Неудачно.

– А Гарифа много врет? – задал вопрос Гектор.

– Вы ее только слушайте. – Лариса Филатова чиркнула спичкой и зажгла четвертую свечу.

Аромат сладковатый, неизвестный, сложный… Он окутывал Ифигению в мифе во время жертвоприношения, когда кровь стекала по треножнику, а жертва билась в агонии…

– Она угрожала уничтожить Полину за глаз, – произнесла Лариса. – Гарифа ее люто возненавидела. А были времена иные – она с Полиной тесно общалась еще со школы, любила ее, восхищалась, в рот ей смотрела, во всем слушалась. Ревновала, когда Полина со мной, старшей из нас всех, отправлялась в Москву – погулять, прошвырнуться в Манеж, в торговый центр… Тогда еще «Сбарро» итальянский работал. Салат цезарь и равиоли с пармезаном казались верхом гастрономии… С моей зарплаты фельдшера я, правда, могла купить только шарфик на распродаже или трусы. Но Полине ее Пяткин подкидывал бабки, и мы объедались с ней на фуд-корте, все пробовали… Тирамису, суши, пиццу. Гарифа с нами не ездила. Нищая дурочка обещала тогда меня прикончить… Чтобы я не перетягивала внимание Полины на себя.

– Убийства вас словно преследуют, – хмыкнул Гектор. – В детстве ваш родитель, в юности в Чурилове ваша подруга с сестрой. А теперь ваш дядя с женой. Как вы сами к подобным совпадениям относитесь?

– Никак, – холодно ответила Лариса Филатова. – Я медик. У нас профессиональное отношение к таким вещам. И к смерти тоже. Смерть всегда рядом с людьми.

Ифигения из мифа не пускала чужих в свой внутренний мир – слишком много жертв и крови на ее пути. К чему лишние вопросы?

Глава 21

Версии, факты, воспоминания, чувства…

– Я прям обалдел, когда понял, что перед нами врачиха из приемного покоя, которая тромбониста осматривала, – признался Гектор в машине, когда они покинули Пески и возвращались в Чурилов. – Ну надо же… Вот кто, оказывается, толстуха Ларочка из фельдшерского пункта! Она же доктор Айболит кашинской больницы. Естественно, она узнала тогда «мальчика на протезе» по имени Женя, оравшего на всю больницу, как он зрит «в очах своей души» привязанную к стулу ее подружку Полину, когда ее шарахнули топором.

– Я еще удивилась, Гек, что она торопится сдать дежурство, – заметила Катя. – Пусть она переработала в ту ночь, задержалась, устала, но столь необычный пациент! Случай редкий, уникальный – молния ударила или в самого пациента, или очень близко от него, а он выжил и впал в странное состояние – видения, воспоминания, истерика и одновременно полное отключение от реальности. Для врача подобные вещи с чисто профессиональной стороны крайне интересны. А доктор вильнула хвостом, как лисица, и собралась домой, сдала Зарецкого коллеге, не удосужилась даже поместить его в реанимацию. Словно недосуг… куда-то торопилась… Домой ли? Хотя на твой вопрос «куда» она отреагировала спокойно, даже насмешливо.

– Я в больнице ее толком не разглядел, вроде деловая баба, сельский эскулап, а при разговоре дома она мне рептилию напомнила. Смотрит не мигая и свечки свои запаливает. Как тогда ее папаша баню… Как дом Крайновых, как и… Катя, послушай, ваш корифей – патологоанатом Сиваков уверял нас, что коттедж Мосиных санитайзером залили не ради поджога, а ради сокрытия времени совершения убийства…

– Как и трупы в холодильнике, чтобы не установили время смерти ни по состоянию тел, ни по следам крови, – кивнула Катя.

– Но может, все же убийца желал запалить дом по старой памяти, а? Хотя использование холодильника в мясном магазине вроде бы такой версии прямо противоречит. И все же…

– Гек, многие медики отлично разбираются в вопросах судебной медицины. Что надо предпринять, чтобы время смерти не смогли определить даже приблизительно. Лариса Филатова женщина умная, бывалая. – Катя помолчала. – То, что она нам рассказала про мать и отца, ужасно. Жить с таким наследством… У нее психика с детства травмирована, а это чревато разными крайностями. Ты ее с рептилией сравнил – да, она весьма цинично рассуждала о гибели бывшего мужа, без особой жалости и сострадания вывалила нам кучу сведений про сестер Крайновых и остальных. Однако кое на что она реагировала весьма эмоционально.

– Злобно! – подхватил Гектор. – На супружницу дяди-любовника Марго Мосину. Ты тоже это заметила. Катенька, я жажду твоего мнения как профи-полицейского – самые невероятные идеи насчет всего, что мы сейчас узнали.

– Мы снова сталкиваемся с эхом, Гек. – Катя обрадовалась, что он слушает ее внимательно, и пустилась в рассуждения: – Отзвук далекого прошлого – слухи, злые сплетни, личная неприязнь, воспоминания, которые отчасти правдивы, отчасти лживы или вообще сплошное вранье… Какие мотивы для убийства Мосиных могут оказаться у Ларисы Филатовой? Наследство. Однако она уже получила деньги за гибель мужа, квартиру и…

– У нее, кстати, и тачка есть, – сообщил Гектор деловито. – Мне в общей инфе по ней скинули.

– Лариса Филатова прямо намекнула нам, что сестер мог прикончить Иван Мосин, – продолжила Катя. – Абсолютно безжалостный и циничный намек, подкрепленный сведениями о предполагаемой беременности Аглаи. Значит, все долгие годы Лариса подозревала или точно знала, что Иван Мосин – убийца, и скрывала это. А когда тромбонист Зарецкий объявился со своими видениями из прошлого, она – что? Моментально отправилась убивать дядю-убийцу и его жену? Ерунда, правда? Даже если она в тот момент решила, что словами Зарецкого кто-то заинтересуется – ну, например, мы или полиция… И начнут копать, установят, кто такой Зарецкий и где он детство провел, вспомнят старое чуриловское дело… Она сдала дежурство и опрометью бросилась в дом к дяде, чтобы его с женой прикончить, замести следы, надеясь, что убийство свяжут с чуриловской трагедией, где он являлся главным свидетелем? И все ради наследства? Очень сложно… какая-то несуразная схема, Гек.

– Хотя парадоксальная логика присутствует. Мы ведь с тобой связываем эти убийства сейчас, правда? – Гектор усмехнулся.

– Ну, тогда Лариса Филатова – криминальный гений. – Катя покачала головой. – Есть более лаконичное и вразумительное объяснение.

– Какое? – Гектор улыбался – он откровенно любовался ею.

Катя чувствовала это, и ее саму переполняла радость – пусть смотрит Гектор и его серые глаза меняют цвет на аквамарин, лучатся нежностью, а не туманятся болью, отчаянием и бредом.

– Что сама Лариса убила Полину и Аглаю. А ее дядя-любовник, оказавшийся в Пузановке, видел именно ее на месте преступления. И скрыл это от полицейских. Мотив у Филатовой был весомый – она сама нам проговорилась. Аглая ведь вроде как забеременела от кого-то. А если и правда от Мосина? Ревность… месть… злоба… Первой ведь, как установили чуриловские полицейские, убили именно Аглаю.

– И ее труп облили керосином и сожгли. – Гектор кивнул. – Чтобы никто тогда не установил признаков беременности у девочки.

– А в грозовую ночь явления тромбониста Зарецкого Лариса могла от неожиданности насмерть перепугаться, что старая тайна выплывет наружу. Что ее дядя, который постарел и перестал ею интересоваться как женщиной, брякнет кому-то. И Лариса тогда приняла решение убить дядю и его жену.

– Есть одно «но» – если бы Мосин начал болтать про племянницу, сразу выплыли бы его грехи – совращение несовершеннолетней Аглаи.

– Мосин мог не иметь отношения к этому, – возразила Катя. – Аглая забеременела от кого-то другого. От того же сожителя матери Воскресенского. Она же в фельдшерском пункте ни Ларисе, по ее словам, ни сестре тогда прямо ни в чем не призналась и имени своего совратителя не назвала, сбежала из пункта, когда они у нее допытывались. Но Лариса уверилась, что виноват именно Мосин, – она свой собственный опыт имела, знала, какой он. Да и Полина ей твердила: мол, твой Иван – любитель нимфеток. Хотя во всем, что я сейчас тебе говорю, Гек, есть одно грандиозное противоречие.

– Если убийца сестер – сама Лариса, то не только Мосин мог видеть ее тогда, но и тромбонист Зарецкий. – Гектор поднял брови.

– Вот именно.

– Видишь, как мы синхронно размышляем. Как мы едины в нашем мнении, как дополняем друг друга гармонично.

– Очень гармонично. – Катя протянула руку и пощупала ему лоб – нет жара? А то он снова начал «расходиться». Температуры, к счастью, не было.

– Почаще так делай. – Гектор мечтательно закрыл глаза. – Пальчики прохладные, нежные…

– Гек, ты за рулем! Смотри на дорогу! – Катя моментально убрала руку. – И вообще, мы важные вещи сейчас обсуждаем. Если Лариса в больнице, услышав откровения Зарецкого, поняла, что он тоже прямой свидетель происшедшего, – то…

– Почему она Зарецкого первым не убила, а ринулась к дяде? Да? А то бы прямо в приемном покое тромбониста и придушила или вколола что-то. – Гектор усмехнулся. – Женя Зарецкий жив. Иван Мосин мертв. Мертва и его жена Маргарита. И меня, Катя, тревожит не только Филатова как потенциальная подозреваемая. Но и другая ситуация.

– Какая?

– То, что нам поведал гаишник вчера. Его признание.

Катя замолчала. Конечно, она знала, что так просто Гектор от подобных важных сведений не отмахнется…

– Мерзость, что он нам выложил, – поборы внутри кашинского УВД. Поборы многолетние с сотрудников при Карапете Варданяне. – Катя тяжело вздохнула. – Позор для ведомства… Подобные вещи никогда не выносят на всеобщее обозрение. Если что-то всплывает, разбираются внутри. Варданян погиб в ДТП, его к ответственности уже не привлечешь. А самое главное – гаишник же нас уверил – при Веригине поборы прекратились.

– Прекратились ли?

– Помнишь, он сказал: премию выплатили сотрудникам и ничего не забрали. Значит, Веригин, как и. о. начальника УВД, поставил жирную точку в грязной истории.

– Он сколько лет в Кашине работает? – Гектор криво усмехнулся. И Катя поняла: с Веригиным у Гектора личные счеты после столкновения в ординаторской. – Пусть недолго, да? Но… Катенька, он же сам во всем участвовал, не протестовал против жадности и корысти полковника Карапета. Отдавал свою долю или же они – начальство – меж собой поборы делили?

Катя опять не ответила. Позорная, постыдная страница… что скажешь?

– Дань с сотрудников под видом добровольных взносов «на дни рождения и лечение» собирала скромная учетчица Маргарита Мосина. – Гектор покачал головой. – Наши маленькие кавказские друзья, видимо, организовали в УВД свой маленький кавказский трест. То-то Карапет Варданян осчастливил всех своих родичей недвижимостью. А у Мосиных мясной бизнес в гору попер, и дом они новый построили. Но одно полицейское бабло, пусть и продолжались поборы не один год, не принесло бы столь высокой прибыли. Трест бы непременно лопнул. Выходит…

– Что, Гек? – Катя окончательно расстроилась – стыдно слушать подобное про коллег-полицейских. А что сделаешь? Факты.

– В кассу Карапета еще какие-то солидные вливания поступали. Апартаменты его братца в «Вестерхаусе» черт знает сколько стоят. Поборами с кашинских ментов на «Вестерхаус» не наберешь. Что-то есть еще… Ладно, это я отдельно проясню, займусь на досуге… Все же, Катя, первой в доме Мосиных убили именно Марго. И орудие убийства унесли, подкинули монтировку. А Мосин из магазина со своей бензопилой уже на шум выскочил. Как я себе мизансцену представляю.

– Тогда получается, что их убийство не связано с чуриловским кошмаром, – заметила Катя. – А мы с тобой все же уверены в обратном. Да?

– Просто я с трудом верю в совпадения, – ответил Гектор задумчиво. – Все так сплелось. Если бы мы не остановились тогда с тобой на дороге ночью и не напоролись на тромбониста… Не впутали сразу полицию, больницу… Ничего бы не случилось… Да? Или нет? Или же Мосиных прикончили бы все равно? Их уже обрекли? И самое главное непонятно – когда их убили? До того, как Зарецкий начал вещать про топор и пожар? Или уже после? Когда многие в Кашине его слова услышали? В том числе и Лариса Филатова.

– Однако наши прочие фигуранты – я имею в виду чуриловцев – ничего в ту ночь не слышали. Ни Гарифа Медозова, ни Родион Пяткин.

Гектор достал мобильный, беспечно бросил руль и набрал номер в одно касание. Гудки, гудки…

– Пяткин в отказе. Где он? Скрывается от нас, что ли? Слухи дошли, что старое дело снова ворошат. И он залег на дно? Я его из-под земли достану, – пообещал он.

– Мы к нему сейчас, я так понимаю, спешим? – поинтересовалась Катя. – Гек, у нас до уколов еще хватает времени, однако…

– Не пропустим. Я ширнусь, чесссное троянское, я, может, мечтаю о моменте, когда нежные пальчики уколют меня иголочкой.

– Гек, осторожнее!

Управляя «Гелендвагеном» все еще без рук, он опять смотрел на Катю, не вперед. А навстречу по узкой сельской дороге катил бензовоз!

– Спокойствие, только спокойствие. – Гектор крутанул руль и еще прибавил скорости.

Через пять минут гонок они свернули с бетонки и затряслись на ухабах деревенской улицы, вдоль которой выстроились дома.

– Мы где? – поинтересовалась Катя.

– В Жадино, – ответил Гектор. – Здесь обитает Родион Пяткин. Я так понял, что на гребне моды на арт-фестиваль он когда-то воздвиг себе загородный особняк с видом на пейзаж.

– И сюда к Жене в гости приходили Аглая и Полина? – удивилась Катя. – Дальше, чем в Пузановку. Ближе к Змеиному лугу.

– У Пяткина второй дом в Чурилове на улице Первопроходцев, – сообщил Гектор. – Проверим оба, раз он звонки игнорирует.

Особняк из красного кирпича они увидели среди закрытых, покинутых столичными дачниками коттеджей. Особняк тоже пустовал. Видно, давно здесь не появлялся Родион Пяткин, хотя и проживал в родном Чурилове все эти годы. Они погнали назад в Чурилов. Гектор снова позвонил Пяткину. И опять ему никто не ответил.

Катя ощутила внезапную тревогу – почему мобильный фигуранта молчит? Пяткин не реагирует на незнакомые звонки, страшится мошенников? Или же…

Более скромный двухэтажный частный дом, похожий на деревянную зимнюю дачу, они нашли по адресу на улице Первопроходцев – в тупике, уходившем от главной улицы Чурилова в поля. Дом имел более жилой вид, его отделял от улицы высокий зеленый забор. Однако ворота и калитка оказались заперты. И на стук Гектора никто не вышел.

– Снова мимо. Ладно, берем паузу с Пяткиным. Щассс я одну штуку насчет него попробую. – Гектор достал мобильный и начал набирать и отсылать кому-то сообщения. – Если меня посылает, ответит другим. Вроде как он несостоявшийся депутат, однако до сих политик локального масштаба, по слитым мне сведениям.

– Объясни мне, пожалуйста, что ты затеял. Как тогда с наручниками? – встревожилась Катя.

– Все под контролем, Катеныш. – Гектор улыбнулся и снова занялся перепиской. – Три звонка, пять мейлов – и большой шухер. Они его пугнут, он наделает в штаны и сам мне перезвонит на мой номер. Спорим?

– Гек!

– Что? – Он уже торжествовал. – Сейчас-сейчас… сейчас… И еще неоднокраааатно выйдет Пяткин пооогулять… – пропел он, переходя с тенора на бас. – Ладно, пусть стращают. Мы дождемся его реакции.

– Ты порой просто…

– Ну, какой я?

– Запредельный. – Катя с трудом отыскала нужный эпитет.

Гектор убрал мобильный в карман пиджака.

– Пока есть возможности, нужно использовать весь арсенал, – ответил он и внезапно стал серьезен. – Катя, я тебе должен признаться.

– В чем признаться?

– Веригин в ординаторской правду сказал. Я, в общем-то, сейчас уже не консультант и не советник правительственных шишек. Я не был им уже в Полосатово, когда строил из себя перед тобой всесильного полковника Гектора Борщова… Рисовался… А у полковника все в прошлом, Катя. Веригин, гад, не соврал, собрал на меня доносы. Я тебя разочаровал? Да?

– Гек, нет. Ты меня обрадовал, – искренне ответила Катя и заглянула в его помрачневшее лицо.

Он крепко обнял ее за плечи, прижимая к себе.

– Спасибо. Пока еще полковнику Гектору Борщову по старой памяти кто-то пишет, помогает, сливает… Но может все оборваться в момент. Перекроют кислород, и ариведерчи. В моей бывшей конторе на Лубянке ничего не прощают. Они злопамятны. Не все так плохо, есть варианты, я их использую по максимуму для нашего дела.

– Кто-то тебе проиграл крупно в покер и должен? – улыбнулась Катя.

– Типа того… Ты все понимаешь, умница… Как же мне легко с тобой. А порой трудно. Я боюсь…

– Ничего ты не боишься, Гек. Никого.

– Я очень боюсь тебя разочаровать. – Гектор вздохнул. – Ладно, теперь ты в курсе, что я и кто сейчас. Отставной полковник Гектор Борщов, пасынок Отечества на реабилитации после клиники. Приговоренный ширяться по часам в ожидании того, во что моя хирургия выльется…

– Лекарства помогут! – убежденно и настойчиво заявила Катя. – Я знаю, все не зря. И мы вместе справимся, вдвоем! Все зарубцуется, заживет. Но даже если…

– Что? – Он резко остановился. Они шли от дома Пяткина к машине.

– Даже если некоторые ожидания не оправдаются… Гек, это не главное! Для нас с тобой это уже не главное! Поверь мне! – Катя сама сильно волновалась.

– Неужели? – Он стоял прямо, словно навытяжку перед ней. – Ну, договаривай.

– Есть вещи более важные для нас с тобой.

– Катя, я сдохнуть готов, лишь бы снова обрести хотя бы иллюзию нормальности! Чтобы ощущать себя не покалеченным уродом, а мужиком… Чтобы не разочаровать тебя, не оттолкнуть… Не отвратить от себя…

– Не смей! Я запрещаю так говорить! Ты воплощение мужества и доблести. Абсолютно бесстрашный, отважный, сильный.

– Ты добрая, ты не подашь вида… Ты проявишь милосердие, но я же буду знать, чувствовать… Я сдохнуть готов, понимаешь? Еще десять раз лечь под нож хирурга, лишь бы только… завоевать тебя полностью. По-настоящему… Как муж…

На его лице резко обозначились скулы. Он весь дрожал.

– Гек… Гек, – Катя окликнула его тихонько.

Он глянул на нее.

– Знаешь, что мне еще доктор твой сказал? – Катя обращалась к его смятенному духу. – По его мнению, ты называешь себя Гектором из «Илиады» не только из-за имени, ты подсознательно жаждешь быть и героем, и жертвой мук и страданий, что выпали на твою долю.

– Наверное, он прав. – Гектор болезненно усмехнулся. – Он меня всегда считал полным психом. Отговаривал от пластики… А что ты ответила, Катя?

– Что он ошибается. Ты и есть истинный Гектор. Тот самый… Который поразил меня в детстве в «Илиаде»… Покорил меня еще тогда. Ты – Гектор Троянский. Полная реинкарнация.

Гектор медленно опустился на дорогу на колени перед Катей.

Ее пальцы запутались в его каштановых волосах. На улице Первопроходцев города Чурилова, к счастью, не оказалось ни души. А то бы их точно приняли за психов. А им было все равно, весь мир в тот миг мало что для них значил. Они не произносили ни слова, но их захлестывали чувства.

Гектор рывком поднялся, одновременно обнимая Катины ноги, и на руках понес ее в «Гелендваген».

Они добрались до гостевого дома, забрали ключи от своего номера. И в номере Катя сделала ему инъекции в живот.

– Следующие уколы через два часа, затем через пять, – объявила она. – Нам не стоит удаляться от отеля. Гек, давай пока съездим к Гарифе в торговый центр, а? Он рядом. Заодно и шампунь для душа купим и кое-какие мелочи, раз мы здесь остались.

Гектор молчал. Потом кивнул. Он был потерянный и одновременно сосредоточенный, страстный. Катя ощутила сердцем – не разумом, – что они и правда стали одним целым.

Чтобы дать время ему успокоиться, она по дороге в торговый центр снова пустилась в рассуждения, хотя мысли ее разлетались, как стайка птах.

– Знаешь, Гек, какие бы версии мы сейчас ни выдвигали, кого бы ни примеряли на роль убийцы, мы, как в глухую стену, упираемся в серьезные противоречия. Ну, например, – если убийца сестер Мосин, как намекнула нам Лариса, он же – и поджигатель дома. Тогда зачем он спустя короткое время сам вызвал пожарных в Пузановку и позвонил в полицию? Или он настолько профи в своем деле был, что устроил пожар так, чтобы сгорела лишь часть террасы и труп беременной от него Аглаи? То есть главное доказательство его вины. А затем разыграл из себя добросовестного свидетеля, чтобы как сотруднику МЧС присутствовать при тушении пожара самому? И убедиться, что огонь и пена уничтожили улики? Или другое противоречие – если наш тромбонист Женя Зарецкий видел в доме не только убийство Полины, но и самого убийцу, хотя и не помнит этого, заметил ли убийца мальчика? Не он ли – или она – погнался за ним до колодца и столкнул мальчика, обрушив гнилье? Но все нас убеждали, что колодец обвалился сам, и Женя заявил – земля провалилась в сруб. Он так считал долгие годы, но у него проблемы с памятью и психикой. А если он и события у колодца помнит смутно? И убийца пытался его прикончить как свидетеля еще тогда? Ведь про колодец все, с кем мы говорили, знали лишь с его слов или же из городских сплетен и слухов.

Гектор снова кивнул Кате. Он слушал, однако она знала: душой и мыслями он сейчас далеко, все еще погружен в их прежний разговор. Но она продолжала успокаивающе вещать, уже увлекаясь собственными умозаключениями:

– И бутылки из-под шампанского не дают мне покоя. Не вписываются они в картину убийства из ревности, мести или же для сокрытия беременности. Я бы предположила, что убийца намеренно подкинул их в дом, чтобы все запутать. Однако на бутылках следы пальцев не только Воскресенского, еще и сестер. Отпечатки могли появиться позже – убийца приложил пальцы уже мертвых девушек к стеклу.

– Но в крови Полины обнаружен алкоголь, – задумчивый Гектор наконец-то включился в беседу.

– Вот именно. Снова все рушится как карточный домик. Хотя убийца мог насильно влить связанной Полине шампанское в рот… Зачем-то ее ведь привязали веревками к стулу. Я все думаю – а для чего? Топором ее могли ударить без веревок. Ну, конечно, если Пяткин – убийца, то его патологическая страсть к связыванию, как нам сообщила Гарифа, возможно, сыграла существенную роль. Эротические закидоны… Однако в тот момент Аглая уже валялась мертвая на полу… До игр ли? Или мы сталкиваемся с проявлением крайнего садизма со стороны Пяткина? Он маньяк, что ли?

– Как только перезвонит мне сам и я узнаю, где он прячется, наизнанку его выверну, – пообещал Гектор. И Катя обрадовалась – он снова прежний – его сомнения, переживания, отчаяние отступили.

В торговом центре они застали Гарифу Медозову, раздраженно разговаривавшую по мобильному на пороге соседнего с ее хозяйственным магазином «бутика» (именно так значилось на пыльной витрине). В «бутике» на кронштейнах болтались вешалки с пестрой синтетической дрянью, продукцией локальных швейных фабрик и доморощенного дизайна.

– Вы снова ко мне? А зачем? – сухо спросила Гарифа. – Я все вам уже рассказала. У меня через четверть часа приемка товара, водитель подъезжает, надо разгрузиться нам. И соседка моя магазин одежды закрывает, обанкротилась, предлагает оптом со скидкой все купить у нее. Я сейчас по горло занята.

– Вы не все нам рассказали, Гарифа. – Катя старалась не смотреть на ее глазной протез – мертвый, выпученный, с темным искусственным зрачком. Взгляд Медузы, рождавший неприятный холодок отвращения и страха в душе. – Вы осматривайте эти дешевые тряпки и отвечайте на наши вопросы.

– Какие еще вопросы? – Тяжелый взгляд Гарифы уперся в Катю. – Конечно, мы в Чурилове в обносках ходим, дешевки мы провинциальные, не то что столичные. Куда нам до вашего изысканного минимализма. Нарочитой простоты. У нас скоро лапти да домотканые сарафаны в моду войдут.

– Женя Пяткин из детдома, пацан без ноги на протезе. Помните его? – Гектор кашлянул и вмешался в их чисто женский стеб.

– Мальчик-инвалид? Был такой. Приятель Аглаи. Из Чечни спасенный. Пяткин его потом назад сдал в детдом. Отказался от него.

– Женя в тот вечер убийства около восьми часов приехал к сестрам в Пузановку на автобусе. Он нам сам сообщил. И еще он вспомнил поразительные вещи.

– Какие вещи он вспомнил? – Гарифа сдернула с вешалки цветастое платье и приложила к себе, глянула в зеркало. – Нет, это и за три рубля никто не купит. Полный отстой…

– Насчет убийства, он, оказывается, был его свидетелем, – продолжал Гектор. – А еще он нам рассказал удивительную историю о спасении вашего младшего брата Марата. Как он малышом упал в выгребную яму и мог утонуть, а некто проезжавший на мотоцикле… какой-то неместный парень, вроде бывший ухажер Полины, его спас от смерти. И вы стали с ним общаться… Кстати, как его звали?

Гарифа Медозова отвернулась от зеркала, вернула платье на напольную вешалку.

– Алик, – ответила она. – Полина его называла Алик. Ну и я потом.

– Алексей? Он вас разнял во время драки на арт-фестивале, когда вы пытались поранить лицо Полины в отместку? – спросила Катя.

– Он. Заступился за меня. Защитил.

– Вас? От Полины? Но, кажется, именно вы тогда доской с гвоздями размахивали.

Гарифа не ответила.

– Кто он, откуда, куда делся? – Гектор задавал вопросы, словно гвозди вбивал.

– Он учился в Москве, приезжал на арт-фестиваль слушать рок-группы. Ему сначала нравилась Полина, но он ей не подходил. Бедный, не спонсор. А потом он спас моего Марата… Он прыгнул прямо в выгребную яму, представляете? Схватил его на руки. Я растерялась тогда, я медлила, потому что… меня вонь душила… Мой братик тонул, а я только орала, рыдала, махала руками, бегала кругами, но не прыгала в яму… Алик же сразу, как услышал мои вопли, остановил мотоцикл, он случайно возле нашего дома оказался, сиганул через забор и бухнулся прямо в яму. Вытащил Марата. Так мы и познакомились. Не романтично, правда? Шокирующе? Одноглазая уродка и герой-спаситель.

– И что произошло потом? – спросила Катя, как и в беседе с Ларисой Филатовой, ее снова до глубины души поразила рассказанная история.

– Я затопила баню на участке. Он мылся в нашем летнем душе. От него воняло. Ну и от меня и от братишки тоже. Вся наша одежда была в дерьме.

Гарифа внезапно умолкла.

Летний вечер. Ласточки чертят небо. Она таскает из дома ведра горячей воды, греет их вместе с зареванной испуганной происшедшим бабкой на газу. Маленький шестилетний Марат сидит в тазу – на улице среди грядок, потому что в дом его даже нельзя занести. Гарифа поливает его горячей водой, черпая ковшиком из ведра. Братик в силу своего неполного разума, наверное, и не понял толком, что произошло. Он хихикает и брызжет водой из таза на Гарифу. Она хватает другое ведро с горячей водой и несется по садовой дорожке мимо грядок к летнему душу. Черный бак наверху его за день нагрелся от солнца, однако вода едва теплая. За клеенчатой шторой в душе полощется он… Герой-спаситель…

– Третий раз уже намылился, а все разит от меня, – жалуется он Гарифе из-за шторы. – Как пацан?

– Веселится. Он больной у нас. Такой родился. – Гарифа ставит тяжелое ведро на траву. – Я воды согрела. И… спасибо тебе! Если бы не ты… Марат бы утонул.

– Какие благодарности. Сделал что должен. Любой бы на моем месте так поступил. А ты перепугалась. Успокойся, теперь все позади. Я здесь, с тобой, – говорит он просто и без всякого пафоса из-за шторы летнего душа. Голос у него юношеский, мужественный.

– Никогда тебя не забуду. Ты теперь для нашей семьи… для меня родной человек. Мы в неоплатном долгу у тебя. Держи ведро.

Гарифа осторожно отводит в сторону клеенчатую штору душа и пытается просунуть ведро. Штора неожиданно срывается с крючков, и край ее падает вниз.

Он стоит обнаженный в струях льющейся из бака воды. Капли ее блестят на его загорелой коже. Он хорошо сложен. Он сильный, он ее старше на пять лет. Ему двадцать четыре. Их взгляды скрещиваются, словно клинки. Он не смущен, не скован. Он не робок. По-мужски прямо и властно он смотрит ей в лицо, где один глаз живой, а вместо другого…

– Дреды твои похожи на змей. – Он наматывает ее дреды на кулак и притягивает к себе – в душ. – Носи черную повязку на глазу, как пиратка… Такой кайф!

– Хорошо. Как велишь мне, мой господин. – Гарифа уже не помнит ни о выгребной яме, ни о братике, ни о вони, что окутывает их облаком вместе с ароматом вечерней летней свежести и шиповника, что буйно разросся возле душа. Они начинают бешено целоваться. Он через голову стаскивает с нее мокрый сарафан, стягивает трусики. Ласкает языком ее изуродованный глаз. Неужели ее уродство возбуждает и притягивает его?

А затем они перекочевывают в затопленную баню и моются там долго, занимаясь любовью на деревянной лавке и на полу до самого рассвета…

– Куда потом делся этот Алик? – нетерпеливо поинтересовался Гектор.

– Вернулся в Москву на учебу. Уже после убийства… Лето наше закончилось.

– Фамилия его как?

– Мне было девятнадцать лет, я в те времена фамилиями парней не интересовалась, – отрезала Гарифа. – После убийства Полины и Аглаи в городе многое изменилось, воцарилась очень тяжелая атмосфера…

– И больше вы с Аликом не встречались? – тихо спросила Катя.

– Нет. С кем я, уродина, могла встречаться? – Гарифа вызывающе вскинула голову – взгляд Медузы испепелял Катю, словно пытался обратить ее не в камень – в золу.

– Больше об Алике ничего не вспомните? Мы бы его разыскать хотели, – снова вмешался Гектор. – Не поможете нам в поисках?

– Ищите. Вы полиция. Только зачем вам все это через столько лет? Нет, я сейчас уже не в состоянии вспомнить… Я на работе, занята, водитель с товаром наверняка уже на стоянке…

– Продиктуйте мне ваш мобильный, пожалуйста, – попросила очень вежливо Катя. – Вдруг нам потребуется еще раз с вами связаться? Раз вы сейчас настолько заняты, что не желаете разговаривать предметно.

Гарифа с кривой усмешкой продиктовала ей номер, Катя вбила в контакты.

И в этот момент у самой Гарифы сработал мобильный.

– Водитель здесь, мне надо помочь ему разгрузить машину.

– Три минуты подождите, пожалуйста, – удержала ее Катя. – У вас есть в магазине шампунь? Я бы хотела купить. И еще упаковку ватных дисков и антисептические салфетки. И зубную пасту.

Гарифа нырнула вглубь своего крошечного магазина, ища на полке «все для дома» шампунь и ватные диски.

– В караоке-клубе вы снимали Полину на камеру – клип для кастинга телешоу, – громко сказал Гектор. – Я все хотел спросить – кому видеокамера принадлежала? Вам?

– Полине, Пяткин подарил. Она у него выклянчила. Тогда они недешево стоили. Он сделал ей презент на день рождения. – Гарифа вернулась к кассе с товарами, пробила. – Да, вспомнила, Полина ведь ту дареную камеру против Пяткина в ход пускала. Не только в койке его ублажала и шла навстречу его причудам…

– Со связыванием? – уточнил Гектор.

– Ага, но и на камеру тайком снимала, как они трахаются. Как он ее к кровати привязывает за ноги и за руки. Сама мне признавалась в дни нашей дружбы, что камеру ставит на подоконник. А ему говорит – вместе потом глянем, ну, как домашнее порно. Аглашу она заставляла их снимать – та дверь тайком приоткрывала. Полина те видео хотела в ход пустить, если бы он перестал ее материально поддерживать. А он мог, потому как его не радовало, что она в столицу на шоу рвется. Ему в Москву от жены трудно было бы к ней мотаться. Может, она его и припугнула, шантажировала ради денег теми видео. И он Полину прикончил из-за пленок. Ее, связанную, пытал, бил, хотел дознаться, где она их прячет. И Аглаю заодно – та же знала все про сестрицу и про видеозаписи, сама их снимала.

– Сестры подобные опасные финты с Пяткиным проделывали у него дома на улице Первопроходцев? – недоверчиво уточнил Гектор.

– Наверное, и дома потом. Я не знаю. Но в караоке-клубе точно такое у них творилось – еще до моей травмы. Клубом ведь Пяткин владел, у него имелся кабинет, а там старинный кожаный диван. Он Полину к нему привязывал. Жаловался, что у нее ноги слишком длинные, диван антикварный короток. Укоротить бы ножки – все шутил – или ее прекрасную тупую головку…

– Что? – спросила Катя.

– Отрубить. У него шуточки с языка не сходили. Полина мне сама жаловалась. Конченый оборзевший извращенец.

Глава 22

Прокруст

В ожидании звонка Родиона Пяткина (Катя, честно говоря, слабо верила в подобное, однако не спорила) Гектор предложил пообедать на воле, где-нибудь на холме, с которого открывался бы вид на Змеиный луг, речку Калиновку и поля. И он отыскал подобное удивительное по красоте место. У них с собой было много еды, купленной утром в кофейне. Обошлись без капучино и эспрессо – бутылкой минералки. Инъекции в назначенный час Кате пришлось делать тоже «на природе». Она предпочла бы, чтобы ради уколов они снова вернулись в отель, где можно тщательно вымыть с мылом руки. А в полях у нее были с собой лишь антисептические салфетки. Но Гектора подобные мелочи не волновали.

Они сидели в «Гелендвагене» на вершине холма, куда добрались по целине, съехав с проселка. В открытые двери внедорожника задувал теплый ветер. Серые дождевые облака нависли низко, но их пронизывал солнечный свет, плодя и тени, и яркие пятна на некошеной траве Змеиного луга. Речка Калиновка отливала то свинцом, то серебром, меняя цвет. Пахло цветами и медом, сыростью и речной водой. Катя поражалась, что столь потрясающие места дальнего Подмосковья у границы с соседними областями – по сути, безлюдны, необитаемы. Конец августа, сезон, но нет ни дачников, ни туристов, ни арт-фестиваля, ни инсталляций… Ширь и простор, тишина и ветер…

Катя и Гектор ели сэндвичи из кофейни. Катя, включив громкую связь, позвонила шефу пресс-службы. Рассказала последние новости – убийство Мосиных наверняка связано со старым убийством в Чурилове, но пока никакой конкретики в обоих делах. Она наябедничала шефу, что начальник Кашинского УВД Александр Веригин фактически выгнал ее из Кашина и отказался предоставлять информацию о ходе расследования. Об участии во всем полковника Гектора Борщова и об откровениях гаишника насчет поборов с сотрудников полиции в УВД при Варданяне Катя умолчала. Внутренняя коррупция, поборы – вопрос особый, болезненный, сначала надо собрать больше информации и доказательств, а уж потом сообщать в главк и Управление собственной безопасности через пресс-службу.

Шеф пресс-центра утешал Катю: «А когда нам было легко? Когда нас привечали “на земле”, когда с нами сотрудничали?» Он объявил, что в условиях враждебности «местных зарвавшихся царьков» надеется на профессионализм и опыт Кати как криминального журналиста – мол, нас в дверь, а мы в окно. Дело об убийстве сотрудницы УВД Маргариты Мосиной и ее мужа резонансное, тем более если вырисовывается связь с другой трагедией. Так что необходимо оставаться в гуще событий и работать, работать…

Гектор слушал их переговоры, всем своим видом ясно показывая: ему не по душе, что Катя уделяет столько времени шефу. Он указал на телефон, где бубнил Катин шеф, а затем провел ребром ладони по горлу. Хотел уже что-то брякнуть по громкой связи, дать понять, что Катя не одна. Она состроила ему страшные глаза – только посмей!

И в этот момент у него самого сработал мобильный. Гектор глянул на дисплей, вышел из «Гелендвагена», чтобы Катин шеф его не услышал.

– Полковник Гектор Борщов. А-а-а, наконец-то! – донеслось до Кати – снисходительное и полное скрытого злорадства (лицедей Гектор с ходу импровизировал). – Как это не скрываетесь?! Пяткин, почему не отвечаете на мои звонки? То есть как не знали, что это я звоню?! Не прерррекаться! Да, я вас разыскал. У нас длинные руки. Что? Не пререкаться! Вопросы, вопросы важные у меня к вам и у областных правоохранительных органов. Встретимся – тогда узнаете какие. Вы где? Что? Не мямлите! Только не заливайте, что вы сейчас на форуме в Челябинске. Не в Челябе? Ладно, через час тогда… Да-да, буду лично. И не вздумайте опять увильнуть.

Катя быстро распрощалась с шефом, заверив его, что сделает все возможное как криминальный журналист. Ее уже снедало любопытство. Пяткин, как и было обещано! Ну Гектор! А она сомневалась!

– Родион Пяткин собственной персоной. – Гектор отключил мобильный, вернулся за руль – сама скромность и простота.

– Ты неподражаем! – Катя не могла скрыть восхищения. – Сам он тебе перезвонил! Испугался, да? А все же как ты сумел?

– Пяткин нетерпеливо ждет нас в доме отдыха в Кашине, где поминки по Варданяну справляли. А я еще и крестиком вышивать умею… – Гектор делал вид, что обижен, но серые глаза его уже сверкали.

Они добрались до дома отдыха за четверть часа – Гектор на сельских ухабах выжал скорость под двести. Пролетели перекресток, где появился тромбонист Зарецкий и откуда одна дорога уходила в сторону дома старух-гарпий, а другая в Умново, к домам и магазину Мосиных.

Гектор дал щедрую мзду охраннику на въезде в дом отдыха, и их пропустили на территорию. Поминальные шатры и столы на лужайке давно убрали. Отдыхающих что-то не было видно. Однако ресторан работал. На летней веранде Гектор (он моментально сориентировался в незнакомом месте) и Катя и обнаружили Родиона Юрьевича Пяткина в компании двух мужчин в деловых костюмах.

Пяткин – шестидесятилетний толстяк с пивным животом и лысиной, с заросшими волосами до самых пальцев мощными руками – выглядел крайне встревоженным. Катя вспомнила слова Гарифы про его диван в караоке-клубе, к которому он привязывал во время секса Полину Крайнову, сетуя, что ноги той слишком длинны. Этакий античный Прокруст, укладывавший путников на ложе, выбранное в качестве эталона-мерила. Прокруст в мифе слыл разбойником, маньяком и садистом. А кем являлся родственник Жени Зарецкого, так и не ставший его приемным отцом?

Завидев полковника Гектора Борщова и Катю, вся троица сразу шумно поднялась из-за накрытого стола, словно вспугнутая стая галок.

– Пяткин, у нас к вам приватный разговор, – с ходу объявил Гектор и глянул на мужчин в костюмах. – Кто такие? По какому вопросу?

– У нас деловые переговоры, я хочу приобрести дом отдыха, – ответил Родион Пяткин. – На нашем Чурилове можно крест ставить, город уже не возродится, а здесь, по крайней мере, еще трепыхаются. Хоть какие-то вложения в недвижимость с доходом. Это представители владельца, он эмигрировал в Дубай, а дом отдыха хочет выставить на торги.

– Деловые переговоры пока отставить. – Гектор сделал энергичный жест. – Кстати, как ваш бизнес крутился при прежнем начальнике УВД Карапете Варданяне? Он вас не обижал?

Представители в деловых костюмах переглянулись.

– Он умер. О покойниках либо хорошо, либо ничего, – дипломатично ответил один – явно юрист по профессии, как решила Катя.

– Ясно. Но об этом потом, на досуге. – Гектор сразу светло ему улыбнулся. – Родион Юрьевич, прогуляемся по территории, пока ваши партнеры закончат обедать? Они вам оставят вкусностей, не переживайте.

Родион Пяткин покорно поплелся за ними на лужайку.

– Зачем вы приемную впутали? – плаксиво спросил он. – Приехали бы ко мне сами, что я, отказываюсь на вопросы, что ли, отвечать? А какие вопросы-то?

– Дело пятнадцатилетней давности об убийствах известных вам Полины и Аглаи Крайновых, – ответил Гектор.

– Ох, а я думал, вы насчет финансовой проверки избирательной кампании!

Стоп. Катя увидела, как мгновенно изменился толстяк Родион Пяткин, выпалив фразу. Голос его остался плаксивым, почти комичным, а вот выражение обрюзгшего лица… Оно стало замкнутым и настороженным. «Лжет про финансы, – пронеслось в голове у Кати. – Он знал, зачем мы явились. Слухи городские дошли, что снова всплыло дело сестер и приехали мы по нему в Чурилов».

– Вы, Пяткин, насколько я понял, на госслужбе не состоите, активно занимаетесь политикой. – Гектор разглядывал его с высоты собственного роста.

– А какое это имеет отношение к обозначенной вами, полковник, теме? – ответил Пяткин.

– Там увидим. Ваш родственник Евгений, которого вы мальчиком-сиротой на недолгий срок забрали в семью из детдома, объявился в Кашине несколько дней назад. Мы с ним познакомились. Евгений – прежде Пяткин, ныне Зарецкий, музыкант джаза.

– Да? Он и тогда лабал на пианино. Я с ним с тех самых пор не общался, даже не знаю, как сложилась его жизнь, – сухо ответил Родион Пяткин. – У него не получилось влиться в нашу крепкую семью. Я искренне желал, мы с женой пытались, но он все отторгал. Мы слишком разными оказались. Женя – деструктивный индивидуалист. Конечно, он столько хлебнул в жизни – потерял мать, лишился ноги, террористы над ним в детстве издевались. Я все это учитывал, я ему сострадал… Мое сердце было открыто для него, и моя жена тоже пыталась принять его всей душой и свести с нашими родными детьми. Но он сам не желал стать нашим сыном.

– Я позже тему неудавшегося усыновления Жени обсужу и с вашей супругой, – пообещал Гектор.

– Мы давно расстались. Она проживает в Стамбуле с новым мужем, турком, – ответил Пяткин.

– Развелись из-за скандала в Чурилове, который вспыхнул после убийства сестер Крайновых – вашей юной любовницы Полины и несовершеннолетней Аглаи. Младшая, предположительно, была беременна от кого-то, да? – Гектор надвинулся на Пяткина. – Ну чего вы сразу так встрепенулись-то, вспыхнули как маков цвет?

Толстяк Пяткин не просто вспыхнул, он побагровел. Однако сразу принял вид оскорбленной добродетели.

– В Чурилове меня многие ненавидят. Вам порасскажут про меня массу злобной лжи. Если дознаюсь кто – привлеку через суд по статье о клевете, – заявил он. – Когда я баллотировался в депутаты, провел ряд судебных процессов по защите своей чести и достоинства. Я опытный человек в подобных вопросах.

– Судиться станете со своим родственником Зарецким? – усмехнулся Гектор. – Или с покалеченной Гарифой Медозовой? Или с бывшим фельдшером Ларисой Филатовой? Или со здешними стражами порядка, кто помнит события того августа?

– Вы мне приехали задавать вопросы. Спрашивайте меня. Мне нечего скрывать. Дело прошлое. Полину и Аглаю не вернешь. И я их не убивал.

Стоп. Катя опять насторожилась. Ну, мы же пока не спрашиваем вас, Пяткин, не убийца ли вы. Зачем бежать впереди паровоза? Дело дойдет и до веревок, и до связывания, и до дивана в клубе.

– Точно не убивали? – снова усмехнулся Гектор.

– Я любил Полину. Настоящая красавица – ей девятнадцать, мне сорок шесть. От нее невозможно было оторваться, юная, полная прелести и кокетства… Обаяние молодости. Я считал ее своей жемчужиной, – произнес Пяткин. – Когда ее не стало, свет померк для меня. Можете слушать и дальше лживые сплетни, но мой ответ – я и волосу бы не дал упасть с ее головы.

– На террасе их дома в Пузановке Полину привязали веревками к пластиковому садовому креслу, – сказал Гектор. – Ряд свидетелей, с которыми мы встречались, утверждают: Полина рассказывала им, что вы связывали ее во время интима, к дивану в клубе веревками приматывали.

– Ложь! Клевета! – Родион Пяткин еще гуще побагровел. – Кто так говорит? Эти стервы… Подруги ее прежние – кривая и психопатка-медсестра?! Лариска про меня нафантазировала? Так она сама девчонкой матери помогла отца прикончить! Между прочим, они его топором зарубили! Мать в тюрьму отправилась, а Лариску выгородила, спасла, не показала на нее. Но она с мамашей у полиции под надзором здесь тогда состояла. Мне ли не знать такие вещи.

– Под административным надзором состояла мать Ларисы, – заявила Катя, включаясь в беседу, принимающую все более напряженный характер. – А не она. Вы не на митинге сейчас политическом, не стоит истерить и врать. Нам еще свидетели заявили, что Полина снимала свидания на видеокамеру, подаренную ей вами. И тайком заставляла Аглаю подглядывать и снимать – на видео тогда было все зафиксировано. И связывание тоже. Полина собиралась использовать видео для шантажа, если бы вы вдруг перестали спонсировать ее усилия пробиться на телешоу. У мертвой Полины кроме рубленой раны лица судмедэксперт на теле обнаружил синяки – ей наносили удары, били, возможно пытаясь добиться сведений, где она прячет видеозаписи – компромат на вас.

Родион Пяткин резко остановился. Гектор, глянув на Катю – браво! в самую точку! – мгновенно переместился, чтобы загородить ее от разъяренного свидетеля.

Однако Пяткин недаром провел множество избирательных кампаний, он умел владеть собой и наступать на горло и собственной песне и ярости.

– Меня пятнадцать лет назад дотошно допрашивала полиция, – заявил он. – И речи не шло о подобных клеветнических инсинуациях. Чтобы раз и навсегда пресечь ваши домыслы, открою вам один секрет.

– Какой? – спросил Гектор.

– А такой, полковник: я особо не переживал, что содержание будущей столичной эстрадной звезды Полины Крайновой влетит мне в копейку. Да, она записывала видео на камеру – свои песенки и как они пели дуэтом с младшей. И даже отослала их на конкурс в шоу. Ее пригласили на телевидение в сентябре – чтобы она там живьем выступила. Но как она явилась бы на кастинг, так и отчалила – несолоно хлебавши.

– Почему? – удивилась почти наивно Катя.

– Да потому, что она смухлевала с видео. Я сам по ее просьбе организовал ей запись в профессиональной студии в Электрогорске. В студии на видео, где она пела и играла на гитаре, наложили запись голоса Аглаи. Малышка действительно пела как соловей. А Полина провалилась бы на первых слушаниях. Живьем она бы кастинг не прошла. Я ей объяснял, предупреждал – не надо идти на обман, выдавать голос Аглаи за свой. Но она уперлась – мол, главное, зацепиться за Москву, попасть на кастинг в сентябре, а там уж она сама выдаст такой хит, что все ахнут. Наивная девочка! Она мечтала о шоу-бизнесе, жаждала пробиться, ничего не желала слушать. Рвалась на конкурс любой ценой, даже за счет сестренки младшей.

– Аглая знала, что Полина использует ее голос на видеозаписи? – уточнил Гектор.

– Полина сначала скрывала, но… младшая как-то обнаружила обман, нашла видео, смонтированное в студии. А как утаишь – они же вместе пели, Аглая аккомпанировала на гитаре, сочиняла музыку – три аккорда, два прихлопа, три притопа. – Пяткин презрительно усмехнулся. – Молодежь… Сегодня они тиктокеры, а тогда были «звездные фабриканты». Малышка разозлилась и обиделась. Полина ее пыталась утихомирить, обещала ей, что как сама пристроится на шоу, обретет славу в Москве, так и Аглаю заберет из Чурилова, как только сестра школу окончит. Но она врала. Маленькая моя эгоистка не стала бы устраивать карьеру сестры в качестве певицы в ущерб себе. Она отлично понимала, что с Аглаей в плане голоса ей не тягаться. А насчет нас – Полина вернулась бы ко мне в Чурилов в октябре, приползла бы на коленях – сломленная и разочарованная жестокостью шоу-бизнеса, провалившись с треском. Так что по фигу мне были ее планы насчет предполагаемого шантажа. И вообще, все это клевета, поклеп. Вы не верьте ее бывшим подругам – они отпетые мерзавки. Кривую Гарифу подозревали, что именно она убила Полину из мести за свой изуродованный глаз. А сестру ее прикончила как свидетельницу – та же в Пузановку зачем-то притащилась в тот вечер. А с Лариской, фельдшером, вообще темная история. К ней из Кашина регулярно наведывался любовник, ее дядя – опекун, у которого она жила, пока ее мамаша в тюрьме сидела. Опекун ее совратил школьницей, она Полине рассказывала, а та со мной сплетнями делилась в постели. И на наших глазах на арт-фестивале тот растленный тип – взрослый мужик, клеился и к Аглае, танцевал с ней, обнимал, лапал ее, комплименты на ушко шептал… Лариска его ревновала, я по глазам ее бешеным тогда видел – как она его ревнует и люто ненавидит отвязную несовершеннолетку. Так что не верьте подружкам Полины. Они вам правды не скажут.

– Ладно, Пяткин, давайте снова вернемся к вашему Жене. – Гектор зашел с другого конца. – Он оказался на месте убийства. Хотел пожар потушить в доме Крайновых, но в колодец провалился. Он утверждает, что случайно – сруб гнилой. Но, может, его туда убийца столкнул, имитировав обрушение? Он после больницы жил у вас еще какое-то время, прежде чем вы его отправили назад в детдом, что-то, может, сообщал вам, вспомнил?

– Он со мной почти не разговаривал. Так, сквозь зубы буркнет… И это не после убийства сестер, нет, он изначально меня невзлюбил. – Родион Пяткин нахмурился. – Вот и делай людям добро – потом сто раз пожалеешь. Женя был сложный подросток, детдомовские все непростые, а у нашего Женечки в прошлом еще и Чечня… Что там с ним творили бородачи-террористы в горном ауле? На мине ли он подорвался? Или они ему ногу отрубили, чтобы не сбежал из плена пацан? Я спрашивал, и супруга моя допытывалась – у нас же дети свои, как он на них влиять будет, если останется? Что с ними обсуждать начнет, травмировать их детскую психику. Но он твердил, что почти ничего не помнит из раннего детства. А я однажды подслушал случайно их разговор с Аглаей, когда девушки к нам домой в гости пришли, к Жене на пианино побренчать. Он ей рассказывал, как в ауле боевики казнили наших пленных солдат. Страшно слушать взрослому. Но Аглая слушала внимательно… Я тогда счел, что мальчишка хочет произвести на нее впечатление, – она же была его старше, а он в нее втрескался по уши. Ходил словно мешком ударенный при ней, покорный, таскался за ней всюду. И в Пузановку тогда наверняка к Аглае отправился.

– Вы своим родным детям вряд ли позволили бы на ночь глядя ехать на автобусе в Пузановку в гости, а оттуда на арт-фестиваль на всю ночь к рокерам, – заметила Катя. – Жене вы разрешали.

– Он меня не спрашивал. Детдомовские своевольные и неуправляемые. А он был архинеуправляем. Сущий маленький анархист. Я не в силах был его контролировать. Что мне, на ключ его в комнате запирать? Неуправляемость и оказалась одной из причин, по которой мы с бывшей супругой отвергли идею усыновления. Я только не понимаю, зачем Евгений через столько лет снова приехал… но он же не в Чурилов явился? И вообще, почему все, что было похоронено так давно, вдруг всплыло?

– Вы знаете почему, Пяткин, – оборвал его Гектор. – Не заливайте нам студень. Вы в Кашине дом отдыха решили купить, а весь город только и говорит про убийство сотрудницы УВД и ее мужа-мясника, бывшего пожарного. Опекуна Ларисы, который, кстати, тоже оказался в тот вечер у дома сестер. И проходил как главный свидетель.

– Я не лгу, полковник… ну мало ли что. – Родион Пяткин снова напрягся.

– В Чурилове был один человек, которого мы пока не установили, – продолжил Гектор. – Некто Алик, парень из Москвы, приезжий. Он добивался внимания Полины.

– Что? Полина была мне верна. – Пяткин заволновался помимо своей воли. – Кто вам наплел про мою девочку? Кривая Гарифа?

– Ну, возможно. – Гектор кивнул. – Парень спас ее маленького больного брата, вытащил из выгребной ямы, и они…

– Они с кривой собирались в загс, – выпалил Пяткин.

Катя ощутила знакомый холодок внутри… Дело в который уж раз поворачивалось к ним неизвестной своей стороной!

– Они хотели пожениться? – спросила она.

– А что вам наврала Гарифа? Его же тоже в городе подозревали в убийстве Полины, – продолжал Пяткин. – Гарифа на моих глазах на арт-фестивале напала на Полину, хотела ей доской с гвоздями лицо изуродовать. Этот Алик проявил агрессию, когда их разнимал вместе со мной. Угрожал Полине – мол, она поплатится за то, что с его кривой пассией сотворила, и если еще раз оскорбит и унизит Гарифу, будет иметь дело уже с ним, ее женихом. Тоже неуправляемый тип! Мало того что извращенец, ведь это ж надо – кривую калеку себе в жены захотел взять! Так он еще и угрожал убийством. Гарифа, значит, все скрыла от вас? Вот верьте ей больше, – толстое лицо Пяткина перекосила циничная гримаса.

– Она не особо распространялась про Алика, про Алексея, – ответила Катя. И в третий раз ее до глубины души поразили новости из прошлого чуриловских обитателей. – Парень поступил как герой и мужчина, спасая братика Гарифы. Естественно, она могла влюбиться в него, а он ответил на ее чувства… Некоторых людей не страшат, не отталкивают телесные раны их избранников. У них свой взгляд. Они просто видят дальше.

– Гарифа спустя почти вечность выгораживает бывшего жениха? – произнес Гектор хрипло, он среагировал на слова Кати. – Но они ведь не поженились тогда. Хеппи-энда не случилось. Гарифа живет одна.

– С братом-идиотом она так и кукует и с восьмидесятипятилетней бабкой, – ответил Родион Пяткин. – Конечно, она его выгораживает. Мужчина всей ее жизни – так надо понимать. Он мою Полину мог убить из-за нее. Он же при мне угрожал ей. Аглаю заодно, опять же как свидетельницу. И никакой он не москвич, он в столице только учился в институте. Полина бы с ним никогда уже только по одной этой причине… Замкадник, как и мы все, и нищий. Он приезжал на мотоцикле на арт-фестиваль. Байкер хренов. Его мать вроде работала в нашей городской администрации – простой клерк, однако, по слухам, она была любовницей тогдашнего начальника УВД. Я думаю, она сделала все, чтобы ее сынок не оказался замешан в расследовании – с учебой могли возникнуть проблемы. И Гарифу он поэтому бросил… Ее же тоже в городе потенциальной убийцей считали, чего с такой связываться – кривая уродина, да еще под следствием? В тюрьму не ровен час загремит. Всю жизнь себе и ему сломает.

– Парня могли не дергать в полицию, потому что дело быстро спустили на тормозах, – хмыкнул Гектор. – В убийстве заподозрили сожителя матери девушек. Вы же в курсе… А Павла Воскресенского вы хорошо знали?

– Я с ним почти не общался. Он тогда сглупил – побежал, когда к нему полицейские приехали арестовывать. Надо было сдаться и нанять хорошего адвоката, а он дернулся, болван, дал полиции такой козырь против себя… Знаете, почему дело сразу свернули в трубочку?

– Из-за ДТП во время погони, когда Воскресенский погиб? – бросил Гектор.

– Вот именно! Они стреляли из автоматов по колесам, а пули в него попали. Если он невиновен – ментам нашим тюрьма светила, и тем, кто гнался, и тому, кто приказы отдавал, – начальнику… Ну, а если свалить на Воскресенского двойное убийство, то вроде как убийца погиб при задержании. Взятки гладки. Прокуратура разбиралась во всем. А потом вдруг и архив они свой полицейский спалили! Ну надо же, какие молодцы! – Родион Пяткин цинично усмехнулся.

Катя вспомнила, что майор Арефьев уверял ее, будто причиной пожара в пристройке, где хранился архив, стало попадание молнии. Нет, полной правды никогда не добьешься в Чурилове. Мы по-прежнему слышим эхо – и как распознать, отголосок ли то правды или лжи?

– Насчет Воскресенского вам лучше расспросить моего бывшего охранника и шофера Урбанова Василия, – неожиданно предложил Пяткин. – В друзьях он его ходил, они вместе на футбол мотались и пиво дули в моем клубе. Он уверял, что не мог Воскресенский в тот вечер оказаться в Пузановке. Мол, алиби у него имелось. Но я особо не слушал и не вникал.

– Почему? – спросил Гектор. – Вопрос крайне интересный. Кто же убил… Лору Палмер? То есть вашу Полину и ее сестру? У главного подозреваемого – алиби?

– Я Ваську уволил из клуба. Он зарвался вконец. В моем собственном заведении виски лакал и не платил. Хамил мне. Я его выкинул на улицу, раздолбая. Если желаете – расспросите его про Воскресенского. Только предупреждаю – и ему веры нет, он вконец спился. Безработный опустившийся алкаш.

– Его адрес? – Гектор достал мобильный.

Пяткин назвал – деревня Олимпийская, сообщив, что дом они отыщут сразу сами – он там один обитаем, остальные заброшены, деревня давно призрак.

Глава 23

Дионис

– Пяткин не имел ни жалости, ни сострадания к Жене, – сказала Катя в машине, когда они покинули дом отдыха. – И сейчас преисполнен цинизма, даже когда речь идет о чеченском плене. А Зарецкий в разговоре с нами тоже отзывался о родственнике презрительно.

– Может, парень не нуждался в жалости, а мечтал о любви, – ответил Гектор. – В Чурилове врезался в девчонку старше себя. Вряд ли она отвечала на его чувства. В их возрасте разница в годах слишком большая, она его мелким считала. Она ведь на взрослых мужиков засматривалась уже, пестовала свой вокальный талант, завидовала сестре и соперничала с ней. А Женя, сравнивавший себя с флейтистом Марсием из мифа, споткнулся о первую любовь, окончившуюся так страшно, кроваво. Неудивительно, что он пытался истребить в себе память о Чурилове. Все вместе сплелось и обрушилось на него. Что касается Пяткина, я ему едва морду не набил, руки чесались врезать по сусалам радетелю за дражайшее Отечество. Тебя не хотел огорчать, сдержался. Пяткин нам лгал бессовестно, когда отрицал свои штуки со связыванием в койке, а я врунов учить привык. И еще неизвестно, от кого Аглая-малышка, как он ее обозначил, залетела, правда? Пяткин пожарного Мосина вперед себя выпячивал перед нами. Но Аглая к нему домой шастала, а не к Мосину. И за ним с камерой во время интима с сестрой подсматривала.

– Мы не знаем с тобой наверняка – была ли Аглая беременна или все придумала. И не знаем, точно ли они с Полиной камеру для шантажа использовали. Все лишь эхо, Гек… Мы сейчас к бывшему охраннику Пяткина едем, да? – задумчиво спросила Катя после паузы.

– Деревня Олимпийская, я в мобильном глянул – бывшая Брехаловка, переименована к Олимпиаде в Сочи в целях «облагораживания топонимов». На границе Кашина и Песков. Расспросим Урбанова Василия про его приятеля Воскресенского. Только вспомнит ли он… Но я ему мозги освежу. Гарифа Медозова отшила нас, выгораживает жениха бывшего. Ну, пусть торгует пока своим барахлом, перед закрытием магазина ты, Катенька, ей позвонишь, и мы к ней вернемся в торговый центр, про жениха-спасителя побеседуем уже более предметно. А прежде я сделаю два звонка, три мейла, как обычно – реально установить и без Гарифы через администрацию Чурилова, кто там у них работал пятнадцать лет назад и амуры крутил с прежним начальником УВД, имея взрослого сына, московского студента.

Деревня-призрак Олимпийская оказалась заброшенной, однако весьма живописной – руины деревенских домов, яблоневые сады, заросли аршинной крапивы, обвитые вьюнком кусты бузины, черноплодная рябина, высокий дудник с белыми зонтиками в придорожной канаве. Над одним черным от дождей сельским домом-развалюхой из трубы курился дымок. Во дворе орали пьяные песни хриплые мужские голоса – мат-перемат, хохот, веселье, снова ругань, пьяная декламация «Товарищ Сталин, вы большой ученый… а я простой советский заключенный…» и – песня, исторгнутая из сердца и пьяных глоток: «Постой, паровоз, не стучите, колеса, кондуктор, нажми на тормоза!»

Перед тем как выйти из машины, Гектор повернулся, достал из второго своего армейского баула, из которого торчали боксерские перчатки и кроссовки для бега… бутылку водки.

Катя ни слова не промолвила – вспомнила, каким вдрабадан явился он к ней в их «первую ночь под одним кровом». Водку с собой возит шлемоблещущий! И запас имеет в «Гелендвагене».

– Хозяин, принимай гостей! Нас, дорогих! – громко, развязно объявил он, ногой открывая покосившуюся калитку гнилого палисадника.

– Машка с Дашкой подвалили? Или Ип-п-палит? – заорали из-за кустов пьяные ликующие голоса.

– Пррравоохранительные орррганы! – вальяжно объявил Гектор. – Всем стоять на месте. Мужики, не суетитесь. Где хозяин? Вася где? Давай сюда быстро. Бегом на полусогнутых. Разговор есть.

– Это не Машка с Дашкой! Ментов принесло! – вопреки запрету «засуетились» за кустами, видно, старый дом в деревне Олимпийской-Брехаловке слыл магнитом для всех окрестных алконавтов. – Аппарат прячь на… Самогонку! И не пили мы ничего!

К Гектору и Кате брел, шатаясь, здоровый кудрявый опухший мужик лет далеко за сорок, в спортивных замызганных штанах и футболке. Пьяный-распьяный.

В руках у него был… Катя сначала не поняла – то ли блестящая чаша с двумя ручками, то ли древнегреческий канфар[8] для вина, словно у бога Диониса, который со свитой пьяных сатиров пировал в Олимпийской долине среди руин и зелени.

А затем до нее дошло: это же спортивный кубок!

– Вася, здорово! – Гектор ни секунды не сомневался, что перед ним именно Урбанов. – Пару вопросов к тебе из прошлого у нас. Покойного Пашу Воскресенского, дружбана, помнишь?

– Ты кто такой есть? – мрачно осведомился Урбанов. Когда-то охранник в модном у приезжих креативщиков караоке-клубе, прислужник Родиона Пяткина, в молодости весьма симпатичный парень – ныне он опустился, однако прежнего гонора не утратил.

– Я полковник Гектор Борщов. На твой следующий немой вопрос отвечу – я тебя уважаю, Вася. До такой степени, что привез тебе гостинец типа на Новый год или на День любви и верности – сам выбирай. – Гектор, словно жонглер в цирке, подкинул бутылку водки – она перевернулась в воздухе, Урбанов проследил глазами, как Гектор поймал бутылку.

– И я тебя тогда уважаю, полковник. Ты меня – я тебя. Проходи к столу, будь гостем. Налью первача.

– Мы на службе. – Гектор словно с сожалением покачал головой. – Вася, скажи – дружил ты с Пашей Воскресенским?

– Крепко. Ваши его грохнули, менты. – Урбанов тяжко вздохнул. – Ни за что ни про что. Матери его даже на тело не разрешили глянуть. Мол, разбился в лепешку при аварии, в закрытом гробу хоронить надо. Ну, все понятно сразу… Концы в воду.

– Но его уже в убийстве дочерей сожительницы Аллы Крайновой всерьез заподозрили. И он пытался сбежать от следственных органов, – парировал Гектор.

– Сомневаюсь я… Не стал бы он девчонок гробить.

– Зачем же тогда от полицейских на машине рванул?

– Сдрейфил, наверное, нервы сдали. – Урбанов опять тяжко вздохнул и поднес к губам свой канфар-кубок, запрокинув кудрявую голову, допил, что оставалось на дне. – Он тюряги как огня боялся. У него сосед сидел за аварию, в тюрягу ушел штангистом, а вышел туберкулезником – развалиной с дырками в легких. А менты ваши его всерьез посадить тогда вознамерились. Куча свидетелей же была.

– Свидетелей чего? – спросил Гектор.

– Сикуха та… Аглаша… ну, младшая сеструха, на него напоказ вешалась, чтобы мамаше своей досадить, и та озлобилась бы и Полинку в Москву на шоу не отпускала. Сторожем ее оставила дома при ней, младшей. Я в их салон стричься приходил, мне Пашка скидку устраивал. Так своими глазами видел, как на открытии их второго салона в торговом центре Аглаша Пашку прилюдно при всех парикмахершах обняла и в губы поцеловала. Менты прицепились бы… Мол, совратитель, а значит, и убийца.

– Откуда знаешь, что девочка делала все напоказ? – хмыкнул Гектор. – Может, они правда того…

– Нет-нет, Пашка никогда бы себе не позволил, она ж его падчерица по факту. И Алка его не простила бы, она дочерей любила своих. И потом, мелкая-огрызок его не возбуждала, ему, наоборот, бабы старше нравились, зрелые, с формами, ну, как Алка, мамаша их.

– Откуда знаешь, что Аглая желала, чтобы мать Полину на телевидение не отпустила?

– Паша мне говорил. У сестер разборки шли, кто круче, кто поет лучше.

– А вы слышали, как сестры пели? – Катя решила внести и свою лепту в разговор.

– Нет. На фиг они мне нужны со своей попсой.

– Нам Пяткин, твой бывший босс, поведал, что вроде ты про какое-то алиби Паши знаешь. – Гектор одним движением пальцев свинтил «головку» бутылки.

– На… его, чего вы долбоеда этого слушаете?

– Не выражайся. Босс твой бывший, Пяткин, не подарок, но про алиби-то… ну, вспомни, напрягись. Или все вранье? Не имел Паша на тот роковой вечер никакого алиби.

– А вот имел! – воскликнул Урбанов. – Че я, память, что ли, вместе с ним в землю на кладбище зарыл? Звонил он мне в тот день часов в шесть, может, даже позже. И хвалился…

– Чем хвалился? Откуда звонил? По кнопочному телефону еще допотопному?

– Тогда такими мы пользовались, это сейчас у всех смартфоны… Он мне звонил из Балашихи, из салона своей бывшей автофирмы. – Урбанов взмахнул канфаром-кубком спортивным. – «Бумер» он себе подбирал подержанный. Не такой, как ваш, конечно. – Он кивнул на «Гелендваген». – Признался, что с работы из салона рванул по-тихому, потому как тачка подвернулась подходящая. Не битая, и пробег средний. И самое главное – в кредит «бумер» отдавали, в рассрочку на три года. Спросил еще, помню, смогу ли я ему бабла на первый взнос одолжить, у него финансы пели романсы. Алка, его сожительница, прижимистая баба, не баловала его, все в свой бизнес вкладывала.

Не верилось Кате, глядя на пьяного Урбанова со спортивным кубком, использовавшимся в качестве тары под первач, что некогда он мог одолжить товарищу денег на «бумер». Однако пятнадцать лет назад все складывалось, наверное, иначе – работа охранником в клубе оплачивалась прилично, он не пил горькую, был еще молод, строил планы на будущее, развеявшиеся в дым…

– Не мог он из Балашихи в Пузановку вернуться, когда там пожар заполыхал. Это ж не ночью случилось глухой, а в восемь вечера, все в городе время знали, – объявил Урбанов. – Гонял он на «Шкоде» своей быстро, но от Балашихи до Чурилова двести пятьдесят километров почти. А если завис с «бумером» в автосалоне, то сестриц никак не мог убить. Кто угодно, только не Пашка. Я больше скажу: когда от ваших он рванул тогда, то не с испуга, а чтобы до автосалона в Балашихе добраться. Чтобы они ментам его алиби подтвердили.

– Ты про ваш телефонный разговор полицейским сообщил тогда? – спросил Гектор.

– Не стал я впутываться. Они же его как зайца подстрелили на охоте. Чего я буду лезть? Они все похерили. Начнешь языком трепать – менты его укоротят. Так было, так будет. – Урбанов философски пьяно и горько усмехнулся, кося глазом на Катю. Видимо, предназначалась сия сентенция не полковнику Борщову, а ей.

– Заздравную чашу налей… подставляй тару. – Гектор глазами указал на кубок. – Олимпийские резервы? За победы в спорте? «Динамо» все бежит?

– «Спартак» чемпион! – отчеканил Урбанов и подставил свой кубок.

Гектор вылил туда всю водку до капли.

– Три секунды погоди еще, – попросил он. – Насчет бутылок шампанского. Их на месте убийства в доме нашли – три штуки. И на одной отпечатки сохранились твоего друга Паши.

– Мы шампань оптом с ним брали, затоварились в супермаркете за неделю до убийства. На корпоратив в честь открытия салона красоты Пашка закупался по приказу своей благоверной Аллочки. Я ему помогал, три ящика мы взяли – они на праздник не только клиентов ждали, но и отцов города. Шампань остаться могла. Мы еще тогда и вина купили, испанского, марочного. – Урбанов вздохнул. – Оно тогда дешево стоило, и хоть залейся им.

– Если Паша имел алиби, находясь в тот вечер далеко от Чурилова, в Балашихе, как, по-твоему, бутылка с его пальчиками оказалась на месте убийства? – задал Гектор последний вопрос.

– А … ее знает! Если подкинул кто, чтобы тень на плетень навести и Пашку обвинить, а себя выгородить, а? Шампанское в ящиках и вино мы в салон красоты привезли и оставили в чулане. А потом сеструхи могли сами бутылки шампани оттуда стибрить и приволочь с собой, чтобы втихаря от мамаши нализаться. Я сам их на фестивале с парнями пьяными видел. Ох, как мы отрывались на фестивале! Пели песни, что душа просила. Слушали все группы, всех, кого любили, с кем выросли.

Он поднес кубок к губам и начал медленно осушать. Этакий кудрявый постаревший Дионис, утопивший на дне хмельной чаши ностальгию по временам почти мифическим, легендарным, вольным, канувшим в Лету.

Глава 24

Топор

– Никакое это не алиби у Павла Воскресенского, покойника, – подытожил Гектор, когда они покинули деревню Олимпийскую-Брехаловку.

– Воскресенский мог специально позвонить приятелю и наврать, что он в Балашихе занят осмотром авто. Если бы тогда Урбанов не промолчал, заявил полицейским о телефонном разговоре, алиби бы, конечно, проверили, – согласилась Катя. – А так… опять эхо событий. Призрак…

– Пятнадцать лет назад с расшифровкой мобильных переговоров туго было, – заметил Гектор. – Между прочим, и насчет мобильников Мосина и Марго глухо, я просил негласно пробить номера и расшифровку разговоров хотя бы за последние три дня перед убийством, но отказали – номерами уже занимается Веригин с кашинской ордой и Следком. Они вето свое наложили, не подобраться.

– Они в своем праве, Гек, исполняют, что требуется для расследования. Возвращаясь к Воскресенскому… если его звонок ложный и алиби – выдумка, выходит, что он пытался себя обезопасить, а значит, это именно он убил девушек. И полиция тогда погналась не за истериком, у которого нервы сдали, а за жестоким убийцей. – Катя раздумывала. – Он с поджогом мог не довести в Пузановке дело до конца. Труп Полины ведь не сгорел дотла. Что, если Женя Зарецкий тогда его спугнул? И он сам заметил мальчика, а у колодца решил расправиться с ним как со свидетелем? Хотя, опять же, Женя этого не помнит… Но он ведь наклонялся над срубом, высматривал ведро на цепи, а что творилось у него за спиной? Кто подкрался сзади? Воскресенский?

Гектор внимательно слушал.

– И?

– Мы опять в результате упираемся в серьезное противоречие, – подытожила Катя со вздохом. – Если тогда по горячим следам изобличили настоящего убийцу – Воскресенского, то кто же и за что зверски прикончил в Кашине свидетеля Ивана Мосина и его жену?

Гектор достал мобильный и набрал чей-то номер. Как обычно, в своей манере – без «здрасьте – до свидания» произнес:

– В Кашине дом отдыха загибается, владелец отчалил в Дубай, выставил собственность на продажу. Торгами занимаются топ-менеджер и юрист. Их номера мобильных мне и, если есть, компромат на каждого. Если нет, просто организуй переговоры с любым из них – мол, тот самый полковник Гектор Борщов хочет встретиться приватно. Они меня помнят. Что? Как можно скорее…

Затем он набрал еще один номер.

– Купцов? Добрый вечер, отец. Полковник Гектор Борщов. Да, тот самый… костюм на свадьбу который… Опять банки с огурцами закручиваете? Рецепт прежний – со слезой? Чувствую по бодрому тону. Что? А, ясно, чтобы плесень не завелась.

Катя поняла, что Гектор связался с чуриловским опером-пенсионером, его мобильный он записал себе еще в начале их памятной беседы. Гектор указал ей на телефон, потом с ухмылкой сделал жест рукой, как в цыганочке, вращая кистью, – мол, снова бывшиий опер принял на грудь. И включил громкую связь.

– Отец, помоги. Сплетни старинные я собрал про вашего прежнего начальника УВД, ну, который тогда в кресле сидел. Мне не его фамилия нужна, а имя его любовницы из вашей городской администрации.

– Ну, люди-человеки! Пятнадцать лет! Языки поганые! – вспылил Купцов. – Ты-то откуда все выкопал, полковник? Досужий! Наш-то прежний начальник давно в могиле лежит, хороший был человек, справедливый. А насчет похождений… ну, донжуан, се ля ви… И не гулял он с бабами из администрации. У него Люся – секретарша наша, с ней он в сауне мылся. И в Сочи ее возил летом. Золотое сердце. Люся Шурупова.

– У Шуруповой был сын Алексей. Алик или Леша?

– Нет, – отрезал старый опер. – Какой сын? С кем бы она его прижила, когда она при нашем бывшем Пал Палыче существовала? У нее две дочки, младшая – вылитый он.

Гектор втянул воздух сквозь зубы – «скока я порезал, скока перерезал»… Облом! Но он не сдавался.

– Отец, пожалуйста, вспомни хорошенько, раз он донжуан… Ну, не мог он только с Люсей гулять, се ля ви! Красавиц в Чурилове навалом. И в городской администрации наверняка водились тогда. Она руководящих должностей не занимала, скромный офисный клерк… может, тоже секретарь? Мышка-норушка?

– Ладовская… Надежда. – Опер нехотя вспомнил. – Вроде сплетни ходили, она в отделе культуры, кажется, работала, фестивалем занималась… Тогда у нас все фестивалем жили, работали на фестиваль. Только у них с нашим недолго кружилось. Она ж замужняя баба была, скандал насчет служебного романа, как в фильме, кому нужен? Она по болезни потом уволилась, кажется, умерла вскоре. Насчет сына не знаю, врать не буду.

– Или вспомнить снова не хочешь, отец? – упрекнул Гектор. – Что ж ты утаил от меня Ларочку Филатову, хорошо тебе известную, за мамой которой ты лично осуществлял административный надзор после совершенного ею убийства мужа. Кстати, топором она его приголубила… А ты, отец, – не знаю кто такая… у меня склероз.

Гектор расходился все круче – бывший опер на том конце выжидающе умолк, настолько изменчивый голос Гектора озадачил его – печальный, укоризненный, мягко стелющий и одновременно змеиный… Катя пощупала ладонью лоб Гектору – нет жара? Он сразу поймал ее руку и поцеловал в ладонь.

– Не утаивал я… просто жена дома, все бы услышала про них. Она меня тогда ревновала сильно, скандалила – чего я, мол, к Юлии, матери Ларисы, вечерами наведываюсь. Инструкция требовала, чтобы вечерами проверять местонахождение поднадзорной. А жена мне не верила. И все пятнадцать лет меня ржавой пилой за те походы пилит и пилит… Если б услышала, что я и с вами их обсуждаю, загрызла бы меня, как старый хорек.

Катя подумала: некоторым вещам существуют самые простые и одновременно удивительные объяснения. Отличные в корне от тех, что предполагаешь изначально.

Они возвращались в Чурилов. За окнами внедорожника – вечерние августовские сумерки. Им еще предстояла новая беседа с Гарифой Медозовой, третья попытка. Их путь лежал в торговый центр.

Гектор снова позвонил – как Катя поняла, своему прежнему собеседнику.

– В довесок к дому отдыха. Срочно, прямо горит. Нужна информация на бывшую сотрудницу администрации Чурилова, из отдела культуры, Ладовскую Надежду. Если она на том свете уже, пусть покоится с миром, меня интересует ее сынок Ладовский Алексей, Алик. Кто, где, чем занимается, – бросил он лаконично. – За него отдельно расплачусь. Двойной гонорар. Позарез требуется.

Катя достала свой мобильный и нашла номер Гарифы Медозовой. Пора ей звонить, чтобы не закрыла магазин, дождалась их. Она тоже включила громкую связь, как только Гектор закончил беседу.

– Гарифа? Добрый вечер. Наш разговор с вами дважды прерывался. Вы, пожалуйста, не спешите закрывать магазин. Мы через час будем у вас, – произнесла Катя.

– Я за рулем, – сообщила Гарифа. И она пользовалась громкой связью. – Магазин заперла сразу, как товар отгрузили. К своим еду – бабушке лекарство везу и продукты им с Маратом, я его к себе на работу сегодня не пустила, боюсь, у него обострение началось. Осень скоро… Я почти дома.

– Мы к вам домой подъедем, Гарифа, – вмешался Гектор. – Оба адреса ваших знаем – старый и новый. Пока мы в пути, поразмыслите хорошенько. Не стоит от нас скрывать сведения про вашего бывшего жениха, с которым вы пятнадцать лет назад в загс собирались – Алексея Ладовского. Героя и спасителя малолетних.

– Что? Какого Ладовского? – Гарифа повысила голос. – Черт, меня подрезали… Чуть не въехал в меня какой-то придурок.

– Гарифа, не надо снова увиливать, – оборвала ее Катя. – Не выдумывайте напрасно, лучше расскажите нам всю правду об Алике и событиях того лета. Он же Полине угрожал убийством из-за вас, своей невесты.

– Еще фарами мигает, словно это я виновата! – Гарифа была поглощена или намеренно делала вид, что занята исключительно несостоявшимся ДТП. – Приезжайте, мне нечего скрывать. Я сама на досуге вдруг вспомнила. Может, это и не важно, но… Они тогда ведь были вместе. Я их видела. И не вечером, а гораздо раньше… Черт, он снова меня подрезал! Получили права уроды блатные, водить не умеют!

И она отключила связь.

Гектор махнул рукой.

– Петляет дамочка или время хочет выиграть, прикинуть, что нам выложить, а что скрыть, – объявил он Кате. – Мы ее на месте дожмем. Интересно, каким образом она при своем увечье права получила? Тоже вопросец. Мне скинули вчера ее два адреса. Дом в частном секторе на улице Октябрьской – тот их старый, с выгребной ямой. И квартира однокомнатная, она приобрела ее себе три года назад в ЖК «Авангард» в Ступино. Мотается, видимо, на тачке издалека в торговый центр. Со взрослым ненормальным братом ей – женщине одинокой – жить вместе сложно. Ну а бабуля их не в счет, он на нее не… – Гектор внезапно замолчал. И покраснел, опустил глаза.

Катя вспомнила, как Гарифа орала на Марата в магазине…

Гектор прибавил скорости, однако на железнодорожном переезде у Песков они зависли в ожидании, пока откроют шлагбаум. В Чурилове навигатор определил местоположение улицы Октябрьской на самой окраине. Дом оказался и правда старым, самым обычным деревенским – как две капли воды похожим на развалюху Мосиных в Умнове и Крайновых в Пузановке – одноэтажный, вросший в землю, с маленькой подслеповатой террасой, выкрашенной в синий цвет. Его окружал невысокий забор-штакетник, местами покосившийся. Однако палисадник утопал в цветах – мальва, подсолнухи, разросшийся шиповник. Сквозь штакетник рдели георгины и настурции. В пепельно-прозрачных августовских сумерках к дому ползла сгорбленная фигура – старуха в панаме, брюках и розовой линялой ветровке, катившая за собой туго набитую сумку на колесиках. Она остановилась у калитки, обернувшись на их «Гелендваген», – в этот момент Гектор как раз затормозил на углу палисадника.

Катя поняла, что перед ними бабушка Гарифы. Старуха поставила сумку на колесиках, просунула руку сквозь штакетник, чтобы открыть щеколду калитки изнутри, как делают все деревенские, и вдруг…

Она издала хриплый страшный вопль. Он эхом отозвался на пустой, словно вымершей улице Октябрьской.

– Ааааааааааааааааааааа!!!!

Гектор выскочил из внедорожника. Катя, которую оглушил жуткий крик, последовала за Гектором. Побежала бегом. Старуха продолжала дико кричать, захлебываясь воплем:

– Ты что… ты что… ты что… Ты что наделал?!!

Хриплый всхлип… клокотание… нет, мужской смех… странный, дьявольский… в ответ на ее вопль.

Зрелище, открывшееся перед ними на участке, Катя запомнила на всю жизнь. Перед ними стоял младший брат Гарифы Марат. Всю его одежду – фланелевую клетчатую рубашку, футболку, спортивные брюки, даже кроссовки покрывала алая кровь. Он был в крови с головы до ног. В правой руке он держал топор с окровавленным лезвием.

А левой рукой поднимал за волосы и показывал им, потрясенным, и продолжавшей страшно кричать бабке… человеческую голову.

Голову Гарифы.

Длинные пряди ее черных волос, слипшиеся от крови, походили на змей… Сплетаясь, они свисали вниз…

Голова Медузы горгоны…

– Стой, Катя, не ходи! Я сам с ним, – бросил Гектор.

Он перемахнул прямо через забор – рывком подбросив вверх свое сильное тренированное тело, ухватившись за верх штакетника.

– Брось топор! – крикнул он Марату.

– Бабушка, смотри! – страшно, радостно, ликующе завопил Марат, потрясая головой сестры, – сгустки темной крови падали в траву, на его кроссовки, черные слипшиеся пряди шевелились на ветру, словно змеи сплетались…

– Она уснула в траве, и у нее голова отвалилась! – Сумасшедший Марат захихикал. – Ее башка…

Он поднял голову сестры за волосы высоко вверх – в тот миг он напомнил Кате дикую пародию на статую, изображающую того, кто убил Медузу горгону, только герой мифа не был безумным.

Гектор ринулся к нему. Он помнил, что перед ним психически больной, несмотря на весь ужас ситуации. Псих с топором… Молниеносно он нанес парню одновременно два удара – ребром ладони по предплечью, обездвиживая руку, сжимавшую топор и ногой в колено. Марат повалился на землю. Гектор накрыл его собой, прижимая к траве, и обезоружил. Затем заломил руку Марата за спину и рывком поднял, сам вставая вместе с задержанным. Отбросил топор ногой подальше.

Катя еле справилась с щеколдой калитки. Старуха умолкла, шлепнулась на завалинку у забора, ее сумка на колесиках опрокинулась. Но Кате сейчас было не до нее. Что скрывать – она не просто испугалась, леденящий ужас сковал ее с головы до ног. Медленно она зашла на участок, где Гектор удерживал окровавленного Марата.

Обезглавленное тело Гарифы лежало на садовой дорожке. Вид его был страшен – все в крови, из ворота джинсовой куртки торчал багровый обрубок шеи.

Голову Марат выпустил из рук, когда Гектор сбил его с ног, и она откатилась к клумбе с георгинами. Среди алых лепестков на черной жирной удобренной кровью земле лежала голова в ореоле черных кровавых волос-змей. И взгляд ее, устремленный в вечернее небо… оба глаза – искусственный и настоящий – теперь сравнялись – тусклые, остекленевшие. Мертвые глаза Медузы горгоны. Казалось, в них застыло удивление…

– Это ты сделал? – крикнул Гектор Марату в лицо. – Отвечай мне! Это ты ее убил?! Или не ты?!

– Она уснула… я хотел ее разбудить. – Марат моргал, морщился, корчил гримасы. – А у нее башка отвалилась.

– Ты отрубил голову своей сестре? – тише, глуше спросил Гектор. – Скажи мне!

– Она лежала, она уснула… я хотел ее разбудить…

– Это не ты сделал?! Кто здесь был? – Гектор встряхнул его.

– Ой, больно… больно руку…

– Кто здесь был? Ты кого-то видел?! – Гектор отпустил его заломленную назад руку, схватил за плечи, снова встряхнул. – Что ты видел, Марат?

– Ничего… Я ходил гулять… А она приехала к нам…

Потрясенная Катя впервые оглядела участок – покосившиеся ворота, их створка приоткрыта, а под навесом стоит машина, подержанная серебристая корейская иномарка. Багажник ее открыт, дверь со стороны водителя распахнута. В багажнике полиэтиленовые сумки. Под колесами машины гравий. И – примятая трава до садовой дорожки, словно что-то протащили. Лужа крови на дорожке… обезглавленное тело.

– Тебя не было дома, когда она приехала, да? Что случилось дальше? Отвечай мне! Ты ее убил? Что у вас с ней произошло? Или это не ты сделал, Марат?! – Гектор тряс парня, словно мешок с картошкой.

Лицо Марата искажали гримасы.

– Люди! Помогите! Звоните в полицию! – страшно заорала на всю Октябрьскую улицу справившаяся с первым шоком старуха Медозова. – Убил он ее! Зарубил топором мою Гарифу мой внук!! Я давно знала, что этим у них дело кончится! А психдиспансер мер не принимал, не верили они нам с Гарифой! Полиция! Люди!

Никто не откликнулся на вопли старухи. Соседние деревенские дома пусты – кто покинул Чурилов, кто еще с работы из соседних районов не вернулся. Катя сама вызвала полицию. Патрульные машины с мигалками, сиренами приехали быстро, всю улицу заняли.

Глава 25

Кровь

– Братец весь покрыт ее кровью, – заявил майор Арефьев, прибывший на место убийства вместе с оперативниками и криминалистами. – Три свидетеля – вы и старуха – своими глазами видели в его руке топор. Он принадлежит Медозовым. Топором Марат рубил дрова – у них в доме печное отопление. Он показывал вам отрубленную голову сестры, словно трофей. Каких доказательств его вины в убийстве вам еще нужно?

Он обращался к Кате и Гектору. Оперативная группа проводила тщательный осмотр участка и дома Медозовых, и он продолжался очень долго. Давно стемнело – полицейские машины светили фарами через распахнутые ворота на участок. К этому моменту бабку Гарифы увезли на «Скорой» в кашинскую больницу. Оставлять в доме ее было немыслимо. Марата дотошно допрашивали сотрудники чуриловской полиции, но толку не добились – он бубнил как заведенный то, что лепетал Гектору.

Криминалисты осмотрели садовую дорожку, траву, гравий, на котором стояла машина Гарифы, но кроме следа волочения тела на траве и лужи крови на дорожке ничего не нашли. Судмедэксперт определил по состоянию трупа давность смерти в час-полтора на момент обнаружения. Убийство Гарифы произошло незадолго до того, как Катя и Гектор появились на улице Октябрьской.

– Она приехала домой к своим, сама открыла ворота, загнала машину под навес. Ее бабка отсутствовала, ее ненормальный брат рубил дрова топором, – заявил майор Арефьев. – Он напал на сестру…

– Ее мог убить не брат, – заявил Гектор. – Когда она загнала машину на участок, ворота оставались незапертыми. Убийца свободно зашел. Дома в это время отсутствовала не только старуха, но и Марат. Убийца оказался один на один с Гарифой, он выбрал момент.

Насчет старухи установили все быстро – путаясь и рыдая, она поведала, что в пятом часу отправилась за сахарным песком в палатку на улице Садовой. В свои восемьдесят пять она еще сама регулярно ходила в магазин, не надеясь на внуков. У палатки встретила подруг-старух, и они до сумерек просидели со своими сумками-колясками, набитыми гречкой и сахарным песком, на завалинке у палатки, обсуждая новости и болезни. Момент ее возвращения домой Катя и Гектор видели лично.

А с Маратом сохранялась полная неопределенность – он твердил, что «пошел гулять на пруд», а раньше действительно колол для печки дрова топором и перекапывал грядки. Свою работу грузчиком в магазине сестры он пропустил, потому что она так велела. Дальше его показания были следующими: нашел сестру «спящей в траве, и у нее отвалилась голова». Насчет вопроса про орудие убийства – как топор оказался в его руках – ненормальный вообще ничего вразумительного не отвечал, корчил гримасы, даже порой хихикал. Его реакция на произошедшее пугала.

Пруд – заросшая ряской и тиной лужа – находился на окраине частного сектора. Традиционный деревенский «пожарный водоем», от дома Медозовых до него – примерно полкилометра.

– Тело отправим в областное бюро судмедэкспертиз, потому что случай беспрецедентный, обезглавливание, – сообщил судмедэксперт. – Я считаю, ей голову отрубили уже мертвой, однако… У нее рана сбоку почти у виска. Закрытая черепно-мозговая травма. Думаю, что от обуха топора. Ее оглушили сначала, а голову отчленили, когда она упала – причем тело перетащили на садовую дорожку, на более твердую поверхность, где удобнее рубить. На лезвии топора кровь и темные волосы. Экспертизу, конечно, проведем, но и так ясно, что волосы и кровь – потерпевшей.

– Ее мог убить и не брат, – настойчиво повторил Гектор майору Арефьеву. – Мы ей звонили примерно за час с четвертью до убийства с дороги, она подъезжала к дому и сообщила, что ее подрезали. Какая-то машина. Кто-то преследовал ее, возможно, пытался даже устроить аварию. Надо проверить что за тачка.

– Я проверю, – почти грозно пообещал майор Арефьев. – Я все проверю, коллега. Каждый факт, каждую улику. С тех пор как вы вдвоем появились в Чурилове и подняли со дна старое, в общем-то, раскрытое дело, у нас здесь снова слухи клубятся. И я буду проверять все, чтобы меня никто не упрекнул, как упрекали тогда моих предшественников. Машина ее подрезала? Отыщем, найдем. Только я хочу сказать вам, Гектор Игоревич, ее братец с детства состоял на учете в психдиспансере, это все в городе знали. Ему двадцать один год. Дважды на него нам поступали жалобы от граждан, от женщин за неподобающее поведение в публичном месте. Он постоянно мастурбировал на баб. – Майор Арефьев понизил голос. – Весной в торговом центре вообще произошел инцидент с рукоприкладством – супружеская пара из Тулы посетила магазин Гарифы. И Марат начал мастурбировать при них, супруг полез в драку, он разбил Марату нос. Наши, чуриловские, так остро не реагировали, они жалели его – все знали его историю, его болезнь, поэтому и мы, полиция, закрывали глаза. А что сделаешь? В психбольнице он часто лежал, но затем его выписывали, и он возвращался домой. Гарифа с ним намучилась. Но она же, пардон, тоже баба, он в своем безумии уже и на сестру мог покуситься. Полез к ней, а когда она его отвергла, ударил топором.

– Никаких признаков борьбы или изнасилования нет, – отрезал Гектор. – На нее совершили нападение, когда она вышла из машины и еще не успела закрыть ворота.

– Полковник, Гарифа могла просто затрещину Марату влепить – она его по морде хлестала прилюдно, отучала от мастурбации. Он терпел до поры до времени, до нынешнего вечера, а затем ответил ей – ударом топора.

Катя вспомнила, как Гарифа на их глазах дала пощечину брату в магазине. Что ж… У майора Арефьева свои аргументы. Он уже определился с виновным в убийстве бывшей одноклассницы. А у них с Гектором свой взгляд. Катя не вмешивалась в их спор. Она еще не оправилась от шока, ее всю трясло. Лучше пока помолчать.

Подметила и нечто иное: Гектор не спешил выкладывать майору Арефьеву новость о словах Гарифы – что она о чем-то вспомнила в связи с давним убийством. И не спрашивал его о несостоявшемся женихе Алике – Алексее Ладовском. Видимо, Гектор не может простить ему, что он моментально слил кашинским коллегам информацию об их приезде в Чурилов. И то, что Арефьев выяснял тайком, кто вообще такой полковник Гектор Игоревич Борщов, какие у него полномочия копаться в прошлом города Чурилова.

Словно подтверждая ее мысли, Арефьев довольно резко заявил, что им – ей как представителю пресс-службы и ее «спутнику» (он намеренно определил статус Гектора именно так – неопределенно) больше нечего делать на месте происшествия. Отправляйтесь в УВД – позже вас допросит следователь, а пока оба напишете объяснения как свидетели произошедшего. И радуйтесь, что на месте убийства оказался третий очевидец – старуха Медозова, подтвердившая, что вы появились у дома одновременно с ней, а то бы и вас затаскали… Расследование дело кропотливое, полное бюрократии, вам ли, коллеги, не знать.

В Чуриловском УВД бушевал ночной аврал. Никто не спал, все сотрудники явились по тревоге. Катя отметила, что их заявление насчет неизвестной машины, подрезавшей Гарифу, не пропало даром – дежурная часть занималась рассылкой ориентировки всем постам ППС и ГИБДД о транспорте в районе частного сектора возле улицы Октябрьской и на всем пути от торгового центра. Увы, дорожных камер в Чурилове и на окрестных дорогах не водилось.

Катю и Гектора отправили в свободный кабинет писать объяснения. Едва закрылась дверь комнаты, Гектор сразу спросил:

– Катя, ты как?

– Ничего. Отхожу потихоньку. – Катя глянула в окно: ночь опустилась на Чурилов. До очередного момента инъекций осталось совсем мало времени.

Гектор был предельно сосредоточен, серьезен, собран. Однако вид его Катю снова встревожил – лицо серое, на скулах пятна румянца, испарина на лбу.

– Гек, у тебя температура?

– Кажется, есть немного, но не так, как вчера, терпимо. И сейчас это не важно, Катя. Я должен теперь сам во всем до конца разобраться, раз такие дела пошли… Обезглавливание. – Гектор стиснул зубы. – Из-под земли достану ублюдка, кто такое творит… и раньше творил здесь и в Кашине.

– Они ищут машину, Гек. Хотя майор уверен, что Гарифу убил брат. И если бы не все остальные факты, то и я бы, наверное, так решила. Мы же их видели с тобой в магазине.

– Парень ее не убивал. Пусть он больной, но он говорит правду. Когда он ее обнаружил, она уже была обезглавлена. И топор валялся у тела. Он его поднял и ее голову за волосы… До смерти этого зрелища не забудешь, но… Пусть он псих, безумец, но не он ее прикончил. Я уверен.

Гектор достал мобильный и позвонил кому-то в столь поздний час – гудки, гудки, наконец ответил неприветливый голос.

– Ресепшен дома отдыха? – Он не включал громкую связь, не желал, чтобы его переговоры слышали полицейские в коридоре. – Ресторан ваш работает? Он же круглосуточный. Быстро меня на ресторан переключите. Пррраво-хранительные органы, в момент, я сказал, не пререкаться. Дело уголовное. – Он ждал несколько секунд. – Так, ресторан? Полковник Борщов, я был у вас сегодня вместе с Родионом Пяткиным, вашим будущим владельцем. Без запинки отвечай мне – когда он покинул ресторан? Когда уехал? Днем? Во сколько? После обеда? Спасибо. Гуляйте, наслаждайтесь дальше жизнью.

Он дал отбой.

– Пяткин уехал из Кашинского дома отдыха почти сразу после нас. А нам подкинул свидетеля Урбанова, направив нас на след призрачного алиби его дружка Воскресенского. Услал нас в Олимпийскую-Брехаловку, подальше от Чурилова. – Он уже набирал новый номер. – Алло, приемный покой? Правоохранительные органы вас снова беспокоят. Полковник Борщов. А, добрый вечер, доктор. Вы снова на дежурстве сегодня? На хозяйстве? – Катя поняла, что Гектор позвонил в больницу Кашина и разговаривает с тем самым молодым доктором, сменщиком Ларисы Филатовой. – А коллега ваша что же, доктор Филатова? Вроде ее очередь работать? Нет? Дежурством поменялась на сегодня и завтра? Приболела? А, понятно, спасибо. Нет, у меня к ней пара вопросов в связи с пациентом, Зарецким. Выписали сегодня утром? Он мне говорил. Как вы сами оцениваете то, что с ним произошло? Редкий случай? Отмененная амнезия? Интересно, как вы его феномен обозначили. Метафора? Подходящая весьма. Спасибо, спокойной ночи.

– Слышала, Катя? Лариса Филатова на сегодня и завтра поменялась дежурством. – Он убрал мобильный в карман. – Свободна она была сегодня как ветер. Иди куда хочешь… Делай что задумала.

Катя молчала.

– И есть еще третий фигурант у нас. Пока еще человек-невидимка. Жених Гарифы Алик, которого она выгораживала. Алексей Ладовский, по которому мне пока никаких сведений и не прислали. – Гектор вытер испарину со лба. И снял пиджак. Ему снова было жарко. У него поднималась температура.

Он придвинул к себе лист бумаги, собираясь писать объяснение.

– Катенька, ты профи, журналист, сочини нейтрально, без подробностей. А я у тебя потом спишу, как двоечник у отличницы. – Он улыбнулся Кате мягко, ободряюще. Но она видела: ему снова худо, а он полностью игнорирует и свое состояние, и свой жар.

Она быстро написала объяснительную. Гектор начал чисто по-школьному списывать под копирку. И в этот момент у Кати просигналил будильник в мобильном. Время инъекций!

Она схватила шопер с коробками лекарств, не оставила его в «Гелендвагене» на полицейской стоянке.

– Гек, пора. Пойдем. Здесь нельзя. Камера на потолке.

Они вышли в коридор, и Гектор тихо спросил:

– А куда мы?

– В конце коридора туалет для персонала. В нем точно камер внутри нет. Я там сделаю тебе уколы, – объяснила Катя.

Гектор остановился.

– Катя, в коридоре тоже везде камеры. Выход на дежурку. Они моментально засекут на мониторе, что мы зашли с тобой в туалет вдвоем. Нет, я не могу… я не допущу! Они сразу подумают… менты ж, мужики… начнут болтать невесть что о тебе.

– Плевать на них! Гек, тебе надо немедленно делать уколы.

– Давай лучше в тачке, выйдем на стоянку. Ширнусь там.

– На стоянке сейчас полно полицейских машин, – возразила Катя. – Всех подняли. Они нас увидят во внедорожнике. Решат еще, что ты наркоман. Идем со мной. Не пререкаться. Нам нет дела ни до кого. У нас график.

И она подтолкнула его – смелее вперед по коридору в служебный туалет. Гектор глянул вверх на камеры под потолком. И взял Катю за руку. Она сама крепко сжала его кисть. Рука горячая… жар…

В тесном служебном туалете Гектор запер дверь на задвижку. Катя вымыла руки с мылом, разложила на антибактериальной салфетке ампулы и шприцы. Она сейчас тоже была предельно сосредоточенна, однако странное чувство преследовало ее – голова Медузы горгоны в ореоле змей-волос словно наблюдала за ней… Откуда?

Катя глянула в зеркало над раковиной – никакой Медузы… Позади нее стоит Гектор, словно закрывает ее собой.

Гектор расстегнул рубашку, оголяя живот.

– Гек, здесь все сплошь исколото. – Катя приблизилась вплотную со шприцем.

Он расстегнул пояс своих черных брюк, сдвинул эластичный бинт перевязки. Катя увидела пластырь. Он не прикрывал весь операционный шрам. Вид шрама со швами был иной – теперь Катя могла разглядеть его гораздо лучше, чем фрагмент, который узрела раньше в машине во время инъекций. Ей показалось, что шрам менее воспален, кожа вокруг него утратила пугающий багровый цвет. И никаких следов гноя.

Катя сделала оба укола рядом со шрамом. Гектор обнял ее, крепко прижал к себе. Она уткнулась в его грудь лицом.

– Успокойся… Катенька моя… Я с тобой. Не дам никому тебя в обиду. Урода найдем. Слово даю.

– Следующие уколы через шесть часов, график меняется, – шепнула Катя.

В туалете пахло хлоркой и дезинфекцией. Дверь кто-то дернул снаружи. Они оторвались друг от друга, Катя быстро собрала осколки ампул, шприцы в салфетку, положила в шопер. Гектор умылся ледяной водой. Пригладил мокрые растрепанные волосы. Возле служебного туалета ждал своей очереди зам по тылу, которого майор Арефьев приглашал в прошлый раз, – непосредственный участник давней погони за Воскресенским. Он окинул их весьма красноречивым взглядом, когда они появились из туалета вместе. Однако от замечаний воздержался, узрев выражение лица Гектора, сулящее любопытному немалые проблемы.

– Машину нашли, – лаконично сообщил он.

Гектор снова взял Катю за руку и повел за собой по коридору к дежурной части, возле нее собрались оперативники, возглавляемые майором Арефьевым. Прицел камер сыграл свою роль – полицейские словно по команде обернулись, наблюдая, как «парочка» приближается по коридору. Однако от стебных комментариев чуриловцы тоже воздерживались, их отпугивал вызывающий дерзкий вид полковника Гектора Игоревича Борщова.

– Что за тачка подрезала Гарифу Медозову? – громко бросил Гектор в лицо всей чуриловской компании.

– «Рено», серебристый «Логан», старый, – ответил ему майор Арефьев.

Гектор и Катя резко остановились. «Рено»… Катя вспомнила грозовую ночь и машину с распахнутыми дверями… «Рено Логан», инвалидка с ручным управлением тромбониста Зарецкого, которого утром выписали из больницы… «Рено», чудом не спаленный ударом молнии… Ему лишь поменяли переднее колесо – подполковник Веригин в ординаторской сам об этом тогда объявил.

– Водителя задержали? – Гектора новость на мгновение выбила из колеи.

– Уже везут в управление. Да вон они. – Майор Арефьев указал глазами на монитор дежурной части с выводом внешних уличных камер. Возле УВД как раз затормозила патрульная машина.

Голоса, шум…

Катю новость тоже несказанно поразила – тромбонист… Женя Зарецкий и Гарифа?!

– Их несколько – задержанных, – произнес майор Арефьев.

В УВД зашли патрульные, а с ними трое… подростков в замызганных спортивных костюмах. От них разило пивом.

– Мальчишки? Так это они? – не сдержалась Катя.

– Третий раз уже попадаются. Вождение без прав. Живут все недалеко от Гарифы, «Рено» принадлежит родителям одного из них. Надуются пива, крадут у предков ключи и айда кататься. Как вы сказали, что Гарифу вблизи от дома подрезали, мы сразу на них подумали – первые кандидаты аварии устраивать. Или гонки без правил. – Майор Арефьев повысил голос.

– Мы ниче плохого не делали! Какие аварии? Мы просто решили пошутить! Прикололись! – бубнили подростки. – И пива мы не пили. А она… кривая… сама правила нарушила! Еще послала нас из тачки своей. И права она по блату получила за взятку! В городе все это знают!

– Какие еще тачки были на дороге, кроме вашей и ее? – спросил Гектор подростков. – Быстро, вспоминайте, ну!

– Пилили… вроде внедорожник сзади, потом отстал. И еще какие-то… белая тачка, корыто. И другие. – Подростки вспоминали нехотя и вразнобой.

Задержанных повели в кабинет – оформлять езду без прав. Гектор и Катя вернулись к объяснительным. Гектор пролистал присланные сообщения и файлы в своем навороченном мобильном.

– Внедорожник… У Пяткина «Лендкрузер» черный. А Ларисе Филатовой принадлежит белая «Киа», ранее зарегистрированная на ее покойного мужа.

Катя кивнула. И пожала плечами – ах, если бы все было так просто. Но нет простоты в страшном и кровавом деле.

Глава 26

Мидас

Из чуриловской полиции Катю и Гектора отпустили только в половине восьмого утра, после приезда следователя. Тот допросил их как свидетелей происшедшего и перекочевал спозаранку в кашинскую больницу – допрашивать старуху Медозову. Марата тем временем отправили не в следственный изолятор, а под конвоем в психиатрическую больницу, с последующим проведением ему комплексных судебно-психиатрических экспертиз.

– Мы со следователем солидарны во мнении насчет нашего главного подозреваемого, – сообщил со скрытым торжеством майор Арефьев Кате. – Если вы продолжите и дальше настаивать, что убийство Гарифы связано с нашей старой трагедией, обросшей за столько лет домыслами и слухами, учтите мои профессиональные возражения – гибель пожарного Мосина в Кашине еще можно с натяжкой связать с нашим делом, потому что он проходил свидетелем. Но Гарифа Медозова тогда сама считалась главной подозреваемой в убийстве. Только не говорите сейчас, что Гарифе кто-то отомстил за смерть Полины и Аглаи.

– А если все же ее брат невиновен? – возразила Катя. – Неужели вам, майор, самому не хочется отыскать истинного убийцу одноклассницы, вашей первой школьной привязанности?

– Ложь, – отрезал майор Арефьев. И покраснел. – Гарифа про меня вам сказала? Она вечно сочиняла небылицы, как в нее все когда-то влюблялись. Компенсация за уродство, за одиночество и неустроенность. У нас с ней… с Медозовой ничего никогда не было. А что касается сплетен насчет получения ею по блату водительских прав, тоже вранье. Ей сделали исключение ввиду того, что у нее на руках сразу два инвалида – брат и бабка, и сама она инвалид. А бизнес ее требует мобильности.

Мрачный Гектор слушал их перепалку молча.

– Брось, Катенька, его сейчас не переспоришь. Он для себя все уже раскрыл и назначил виноватого, – шепнул он. – Помощи доблестной чуриловской полиции мы не дождемся. Айда в отель, дух переведем и подумаем, что нам дальше предпринимать. Самостоятельно. Сепаратно от майора Арефьева.

В гостевом доме в их номере Катя сделала Гектору уколы – как раз время подоспело. И наконец-то хорошие новости: температура у него к утру спала, а вид шрама и швов (по крайней мере, тот фрагмент внизу живота, который Гектор обнажил во время инъекций) был почти нормальным, воспаление здесь практически сошло на нет. Обрадованная Катя пылко заверила Гектора, что уколы помогают и лекарства действуют! И попросила его осмотреть себя в душе – есть ли изменения на месте пластики в лучшую сторону? Затем она сама проверила состояние его осколочной раны, сняла пластырь, там все было хорошо. Пока он мылся и перебинтовывался, Катя позвонила шефу пресс-центра. И сообщила, что в Чурилове убили Гарифу Медозову, связанную с их расследованием, но местная полиция уже обвинила ее сумасшедшего брата, хотя она, Катя, сомневается. Шеф, как всегда, поверил Кате – работай дальше, как считаешь нужным в Чурилове и в Кашине, делай что должно как криминальный журналист. Катя поинтересовалась у него: а что нового по кашинскому убийству, по которому ей отрезали все официальные каналы информации через местную полицию? Как его подают в главке с точки зрения версий и подозреваемых? Шеф пресс-службы ответил, что резонансное убийство тоже позиционируют как почти раскрытое: в нем обвиняют рабочих – строителей, мигрантов, с которыми у Маргариты Мосиной и ее мужа произошел накануне серьезный конфликт. Их личности кашинские полицейские установили и теперь ищут, они все объявлены в розыск. Но, возможно, успели уехать из страны.

Гектор вышел из душа в полотенце на бедрах.

– Вроде лучше, – тихо сообщил он, глянул на Катю.

– Будем продолжать уколы, мы на середине курса с тобой. Лекарства сильные. Гек, они помогут! Я уверена, все будет у нас с тобой хорошо! Следующий раз снова через шесть часов. Видишь, интервалы увеличиваются. Так и должно быть! Уже не требуются столь частые дозы, через два часа. И отлично! – Катя снова дико волновалась, потому что видела, как он по-мужски переживает. Чтобы отвлечь его, поведала, что сообщил ей шеф.

Потом отправилась в душ. Долго стояла под горячими струями. Гнала от себя страшные видения – голову Медузы… Когда вышла, закутанная в банное полотенце, вытирая мокрые волосы, увидела, что Гектор так пока еще и не оделся – полуобнаженный, занят своим навороченным мобильным. А на подоконнике лежат грязные бинты. Он отложил мобильник и завернул перевязку в свою рубашку, пропотевшую насквозь, испачканную кровью во время задержания Марата.

– Давай сюда осколки ампул и шприцы завернем, а то у тебя в сумке полно битого стекла. Все выкинем в мусорный бак, – произнес он. – Сейчас мейл скинули – устроили нам рандеву с юристом компании, владеющей домом отдыха, что покупает Пяткин. Юрист нас ждет к одиннадцати. Успеем еще кофе выпить и позавтракать.

Гектор надел под пиджак белую футболку, которую достал из своего армейского баула. А рубашку с бинтами и осколки ампул они выбросили в контейнер у кофейни.

– Нам необходимо срочно снова встретиться с Женей Зарецким, – заметила Катя, когда они сидели за столиком. – Вдруг еще о чем-то расскажет? У меня из головы не идет Гарифа – она же что-то вспомнила… Еще произнесла – не знаю, важно ли это… Теперь, после ее убийства, Зарецкий в опасности, хотя… Знаешь, Гек, что бы я сейчас ни предполагала, какие бы конструкции-версии ни строила, все обрывается. Я не могу протянуть логически безупречную линию между убийством пожарного Мосина и его жены и убийством Гарифы, в прошлом главной подозреваемой. Цепочку, в которую укладывались бы все факты и сведения. В нашем деле есть какой-то подвох… Или изъян. Очень существенный. Но от нас он ускользает.

– Подвох в неизвестном нам до сих пор фигуранте. Алексее Ладовском. Нет по нему ничего, – ответил Гектор. – Если ставить на него, то… Гарифа могла вспомнить что-то о нем важное.

– Но откуда Алексею стало известно, что старое чуриловское дело вновь всплыло в связи с появлением Жени Зарецкого в Кашине и его откровениями? – Катя пожала плечами. – Не забывай, если Алик-невидимка был женихом Гарифы, ей не надо «что-то вспоминать» о нем, она, возможно, и подозревала, что это он убийца, и хранила тайну много лет. Ее же не трогали. Нет, Гек, все время не сходятся концы с концами.

– А может, и не знала наверняка, что он убил сестер тогда. Сомневалась. А сейчас вдруг вспомнила какие-то существенные факты. Катенька, мы тромбониста непременно навестим, я и сам планировал, но после встречи с юристом. – Гектор достал мобильный и набрал номер. – Женя, здравствуй. Полковник Гектор Борщов. Узнал? Отлично. Я тебя не разбудил? Как самочувствие? Прекрасно. Ты парень крепкий. Ты, насколько я в курсе, дома уже. Нам надо с тобой сегодня встретиться. Некие новые обстоятельства возникли. Что? Репетиция джаза? Где? Хорошо, мы подъедем прямо на репетицию. До встречи.

Катя отметила: в ординаторской подполковник Веригин помешал Гектору закончить беседу с тромбонистом, и Гектор не брал у Жени контакты – ни адреса, ни телефона. Значит, узнал по своим каналам.

– У него в Москве, в клубе на Пятницкой, репетиция оркестра в двенадцать, чуть позже мы его там навестим, – сообщил Гектор. – В Москву, в Москву… Домой. Однако сначала по плану крючкотвор.

Встречу с юристом крупного холдинга, владеющего загородными домами отдыха и ресторанами, пусть и выставленными на продажу, Катя представляла себе совершенно иначе. А в реальности – никаких офисов и кабинетов. Они по навигатору направились из Чурилова прямо в поля. На берегу речки Калиновки у деревянного моста ждал, скрывшись в тени, пыльный внедорожник. За рулем сидел мужчина в летах, который встречался с Пяткиным в сопровождении компаньона в ресторане. Но сейчас он был один.

– Полковник Борщов, – он высунулся из окна внедорожника, стекло которого опустил, как только узрел их «Гелендваген». – Боже мой, что вам нужно? Такой наезд на меня среди ночи устроили, угрозы… звонки…

– Мы вас слегка напугали, да? Прижали? – Гектор состроил озадаченную, печальную мину. – Ну пардон, наверное, переборщили орлы… Перестарались! Дело-то щекотливое – касается коррупции и здешней полиции. Вы правовед, человек осторожный, калач тертый. Вряд ли вы мне выложили бы просто за красивые глаза столь опасные сведения. А когда компроматом запахло, сразу все люди сговорчивые и понятливые. И собственный интерес чтут. И вы, коллега…

– Да какой компромат! Какой мой интерес! Дикий произвол! Наезд! Ложь и клевета и еще угрозы! – Юрист негодовал, но явно трусил.

Катя видела: Гектор использовал какие-то тайные связи и механизмы и сорвал банк, как обычно. За юристом холдинга водились грешки. И, грубо говоря, Гектор его через кого-то – с кем он общался по мобильнику – действительно прижал, шантажируя и добиваясь информации.

– У меня к вам всего пара-тройка вопросов, – объявил Гектор миролюбиво. – Отвечаете мне на них без обиняков, и мы расходимся – вы меня не знаете, но помните, что есть такой полковник Гектор Борщов… и я вас стараюсь забыть, ну почти. – Гектор обаятельно улыбнулся юристу. – И какой компромат на такого положительного, честного профессионала, как вы? Да? Или нет?

– Спрашивайте по существу, достаточно хейта и хайпа, – сухо оборвал юрист.

– Как жили при покойном начальнике УВД Кашина Карапете Варданяне? – спросил Гектор.

– Плохо. Собачья жизнь, – ответил юрист.

Катя слушала внимательно. Снова всплыл полковник Варданян. Нет покоя его душе.

– Бизнес здешний ему отстегивал? – задал новый вопрос Гектор.

– Регулярно. Как только он появился в Кашине, возглавил полицию, организовал такие наезды, такую показуху, что все сразу поняли: этот пришел, чтобы брать. Он обладал редким талантом царя Мидаса все вокруг одним прикосновением обращать в золото. – Юрист помолчал. – Деловые люди поняли: или он нас всех разорит, выживет бизнес из района, из области. А то и посадит по сфабрикованному обвинению. Или мы от него откупаемся.

– Как делали откаты ему за покровительство?

– Только налом. Никаких банковских переводов. Никаких счетов. И наш холдинг, и остальные – играли по его правилам.

– Кто?

– Агрохолдинги, фермеры. Строители. Перевозчики. Поставщики. Все. Регулярные взносы. Крупные суммы.

– Он лично налом собирал дань? – Гектор вроде как удивился.

– Не сам, конечно. Он же полицейский. Он улик на себя не множил. У него имелись доверенные лица. Посредники.

– Кто? Они же и к вам приезжали?

– Супруги. Его сотрудница, только она не полицейская, а мелкий клерк. Некая Маргарита. И ее муж. Владелец магазина в Кашине, мясник. Он являлся с ней вместе под видом поставок или закупок мяса в агрохолдинги, вроде как закупаться для своей лавки. – Юрист снова помолчал. – К нам в ресторан заглядывал под видом поставки тушек гусей к праздникам… И правда привозил свежий товар. Так что комар носа не подточит. На вид – все легально.

– А что они забирали?

– Деньги, наличку. В сумках, в портфеле. От миллиона до трех. Смотря какая у нас выходила маржа. Карапет Варданян был отлично осведомлен о наших делах и доходах. Маргарите он всецело доверял. Только ей. Она ж его соплеменница. Я думаю, в этом заключалась тайна их союза. Она являлась его главным гонцом и посредником. Муж только для ширмы, как прикрытие. И он ее охранял. Она забирала нал. Она передавала от Карапета «приветы» и «просьбы».

– Так это у вас называлось? – хмыкнул Гектор.

– Всегда хладнокровно, настырно. Предприимчивая дама, несмотря на ее скромную должность в УВД, обладала мертвой хваткой и феноменальной памятью на долги и недоимки.

– Ее девичья фамилия Баблоян, – сообщил правоведу Гектор. – Собирательница бабла, дани.

– Если говорить о «мафии бессмертной», то Карапет именно к подобной категории людей и принадлежал. Все тихо, подковерно, очень серьезно и жестоко. И все подчинялись. Потому что он обладал колоссальными связями и никто не хотел от него лиха. А кроме наличности он любил еще и подарки.

– Какие именно?

– Как истинный Мидас – золото. – Юрист усмехнулся. – У него же имелись сестра и молодая любовница, ему подносили ювелирные украшения.

– Их тоже забирала Маргарита?

– Она. И еще более солидные презенты.

– Квартиры родственникам? – уточнил Гектор.

– Агрохолдинги такое бы не потянули, не говоря уж о нашей фирме, находящейся на грани банкротства. Карапет Варданян не стремился отобрать все. Иначе кого доить? Нет, подарки иного сорта. Но дорогие, солидные.

– Мидас сдох, – объявил Гектор. – Какова сейчас ситуация? Кашинская полиция продолжает его прибыльное дело?

– Нет. Самое парадоксальное – все на паузе. Позавчера как раз был день квартальных откатов… Но никто никому не звонил, никто не являлся и ничего ни у кого не требовал. Может, они сами пока разбираются с его наследием – кому теперь и как брать? Или же…

– Что? – Гектор изучал усталое, покрытое морщинами лицо юриста, смирившегося с положением дел в городе Кашине.

– Или же со смертью Карапета Варданяна все закончилось. Его посредников тоже отправили на тот свет. Хотя они были только пешки, шестерки. В Кашине уверены, что их убили строители-таджики, которым они не заплатили денег. Вполне в духе сквалыги Марго. – Юрист брезгливо поморщился. – Она жадная хищница, но Карапет особо ее не баловал – так, подачки. Они же… восточные люди… У них мужик всему голова, а женщина – просто инструмент на вторых ролях.

– Местный бизнес тоже считает, что Маргариту с мужем убили строители-мигранты? – уточнил Гектор.

– Да. Если бы Варданян был жив, все бы решили: это он ее убрал, потому что она его перестала устраивать как посредник и опасный свидетель. Но Варданян погиб в ДТП. Несчастный случай, хотя сначала мы все думали, что его прикончили. Но нет. Ему не повезло на дороге. А убийство Марго и ее муженька просто стечение обстоятельств. Им не следовало крохоборничать с шабашниками. Они ж тоже с востока, а восток – дело тонкое. Непредсказуемое.

Глава 27

Весь этот джаз

– В Кашине при Варданяне процветала коррупция – откаты бизнеса и поборы с сотрудников полиции внутри УВД, – мрачно подвела итог Катя, когда они держали путь в сторону федеральной столичной трассы. – Кашинский Мидас набивал карман. Однако при Веригине все прекратилось.

– Да? Прекратилось? – хмыкнул Гектор. – Честный благородный подполковник Веригин?

– Нам уже второй свидетель твердит, считая гаишника, что поборы разом закончились. – Катя не хотела пускаться в пустой спор насчет морального облика подполковника Веригина. – Более того, смерть Марго Мосиной и ее мужа вообще поставила крест на возможном расследовании злоупотреблений и взяточничества. Нет больше прямых доказательств для выдвижения обвинений, да и сами обвинения некому предъявлять – и организатор коррупционной схемы, и пособники-посредники мертвы. Даже если служба безопасности главка получит информацию, которую отыскал ты, Гек, никакого внутреннего расследования не будет.

– Мидас сдох, а убийство Мосиных обрывает нить к тому, что происходило при нем в Кашине. – Гектор глянул на Катю.

– То, что мы сейчас узнали от юриста, не имеет никакого отношения к зверской расправе над Гарифой. Да и со старым убийством сестер не связано тоже. Все, что мы узнали о поборах в Кашине, на Чурилов вроде не влияет. Хотя… может, и здесь какой-то подвох? Но мы с тобой его не видим. Мы сейчас едем к Зарецкому. Следует ведь всех подозревать, да? Значит, и его. Когда в полиции ночью задержали «Рено Логан», такую же, как у него, я…

– У него инвалидка, Катя, – ответил Гектор. – Подростки подрезали Гарифу, в этом нет сомнений, потому что они сами признались и детали обозначили. А потом, я тебе говорил уже насчет него. Чем он отличается от остальных подозреваемых. Но он был в Пузановке и видел воочию, как убили сестер. У него и пожарного Мосина схожие ситуации – они оба оказались на месте преступления, только что и кого они видели – неизвестно.

– К тому же пожарный сам покойник. Ты прав, Гек, – у них в чем-то схожие ситуации. И оба пытались помочь потушить пожар – Мосин вызвал коллег из пожарной части, а мальчик Женя поспешил к колодцу за водой. Зарецкому было тогда всего тринадцать, а Мосину за сорок. Женя – калека, ты говорил, что невозможно справиться одноногому на протезе с двумя старшими девушками. К стулу жертву привязать во время борьбы, сопротивления… Я согласна, подобное за гранью реальности. И еще – в убийстве свидетеля Мосина уж никак не обвинишь Зарецкого, который сперва был с нами, а затем полицией доставлен в больницу и помещен в реанимацию. Вывод какой?

– Мы с тобой не в классическом детективе. Мы в запутаннейшем лабиринте. Катеныш, умница моя, тебе надо поспать. – Гектор улыбался Кате.

– Слишком много говорю, лучше помолчать, да? – Катя погрозила ему пальцем.

Гектор повернулся к ней и обнял рукой за плечи, властно притягивая к себе.

– Тебе тоже отдых необходим, – улыбнулась ему Катя.

– Я привык, бывало и хуже. На транквилизаторах неделями сидел. Ночью самая работа, профессиональная бессонница. Поспи, до Москвы еще далеко. А на обратном пути ты сядешь за руль, а я часок подремлю. Договорились?

– Ага. После Зарецкого заедем ко мне домой? – попросила Катя. – Как раз время уколов настанет, сделаем инъекции у меня, и я кое-что заберу из вещей, переоденусь.

Гектор кивнул и коснулся губами ее виска. И она уснула, удобно откинувшись в кресле.

Пробудилась она от сигнала мобильного Гектора, когда они уже достигли улицы Пятницкой в Замоскворечье и сворачивали в тихий переулок у метро «Третьяковская» – к джаз-клубу.

Гектор прочел мейл и мрачно хмыкнул.

– Снова полный облом. Сбросили наконец сведения по Надежде Ладовской. Действительно, трудилась она в администрации Чурилова сто лет назад. Сейчас жива-здорова, эмигрировала в Германию. И у нее нет никакого сына Алексея. Только дочь. Единственный ее ребенок.

Катя смотрела в окно машины на здание клуба, у которого они затормозили, – купеческий особнячок, нарядный, как пряник… ядовито-розового цвета… «Мы никогда не найдем этого человека… Бывшего жениха Медузы горгоны, спасителя ее брата… Убийцу?» – пронеслось у Кати в голове.

В клубе, несмотря на заявленную репетицию джаза, царили тишина, полумрак и полное запустение – верхний свет выключен, никаких охранников на входе, бар закрыт.

– Мы всего час репетировали, – сообщил им Зарецкий, которого они нашли в пустом зале в компании миловидной девушки в мешковатом черном платье и сандалиях на толстой платформе. – Это Ника, наша новая пианистка, мы с ней в Гнесинке учились, я ее к нам в оркестр переманил. А мы завтра опять на похоронах играем. Ну, все же доход нам, музыкантам, – его лицо с мелкими чертами осветила печальная улыбка.

– Женя, беседуйте, а я тебя на улице в машине подожду, – произнесла Ника столь вежливым тоном, что Кате и Гектору стало ясно: между молодыми людьми нечто большее, чем учеба в Гнесинке.

– Я ей рассказал про Кашин, а то она с ума сходила, куда я пропал на три дня, не звонил ей, на сообщения не отвечал. У меня смартфон разрядился, а зарядка в машине осталась, – сообщил Зарецкий. – Она считает чудом то, что я не погиб от удара молнии. А я ей – чудеса со мной что-то слишком часто происходят. Она заботливая и добрая. Ей не внушает отвращения моя культя.

– Женя, присядем. – Гектор смотрел на тромбониста. Катя знала, о чем он думает.

– Что-то случилось? – тревожно спросил Зарецкий.

Они сели за столик в зале.

– Да. Нечто очень серьезное. – Гектор кивнул. – Я тебе в больнице сказал, что в ту ночь убили «дядю Ваню», как ты его назвал, – пожарного. Но нас Веригин внаглую прервал. Что он от тебя хотел?

– Потребовал рассказать все, что я вам говорил. И я подчинился. А как иначе? Они, полиция, мне машину отремонтировали.

– Ты куда поехал после выписки? Сразу домой в Люберцы? Или куда-то заглянул по пути? – первым делом спросил Гектор.

– Я в сервис рванул в первый попавшийся рядом с Кашином. Мало ли что полиция сказала – я сам должен был убедиться, что с моей машиной все в порядке. Ну, они по «Рено» не спецы, но осмотрели. Вроде все нормально. Я после поехал домой. Спать. А что произошло?

– В Чурилове убили Гарифу, – сообщил Гектор.

– Ту одноглазую девчонку?

– Она уже взрослая женщина. Ты ее все девушкой девятнадцатилетней помнишь.

– Но за что?!

– Местная полиция обвиняет в убийстве ее сумасшедшего брата. Того самого, спасенного из выгребной ямы. Но мы подозреваем, что смерть Гарифы может иметь отношение к старым делам, которым ты свидетель, Женя. Я тебя прошу – будь сейчас предельно осторожен. Мало ли что…

– Но я же никого не видел. Никакого убийцу. То, что наговорил в шоке, сам узнал только от врачей, вас и полиции. Я объяснял уже!

– Еще что-нибудь не вспомнил, нет? – Гектор словно упрашивал его.

– Я думал, мозги сломал. Только этим и занимался и в больнице, и дома. Нет. Я не хочу фантазировать, врать. А реально ничего в памяти больше не всплывает.

– Ладно, давай попробуем иначе. Уже помогало. – Гектор вздохнул. – Колодец деревенский гнилой. Сосредоточься на нем. Ты к нему ковылял в темноте и…

– В траве в крапиве запутался протезом. – Зарецкий наморщил лоб. – Едва не грохнулся, оперся о сруб. Наверное, под моей тяжестью он и обрушился.

– Но сначала ты нагнулся проверить, есть ли ведро в колодце на цепи.

– Да, я крутил ворот, наклонился и не увидел ведра. Его не было там.

– Ты смотрел вниз. А в это время кто-то мог подкрасться к тебе сзади и столкнуть в колодец. Вспоминай, что ты слышал… какие звуки… Шаги, возможно…

– Никто ко мне не подкрадывался, я слышал шорох… земля посыпалась, треск и… бревна колодца обвалились, и я упал.

Катя не вмешивалась – что толку? Что бы они ни пытались узнать, снова и снова наталкивались на стену. Зарецкий не оказывал внутреннего сопротивления им – он искренне пытался вспомнить. Его никто не толкал в колодец, никто не преследовал… Он упал сам.

– Хорошо. С колодцем проехали. Еще вопрос важный. Только честно – в прошлый раз ты сказал «нет». Сейчас подумай, взвесь – все же, когда Аглая являлась к тебе в гости в дом Пяткина, вы же с ней не только на пианино и гитаре играли.

– Что вы имеете в виду? – тромбонист внезапно густо покраснел.

Катя вспомнила слова Пяткина – мол, мальчик был влюблен в Аглаю.

– Видеокамеру. Полина уединялась с Пяткиным в спальне. Аглая их тайком снимала на камеру? Да или нет? Женя, это очень важно. Вспоминай.

– Я при этом не присутствовал, – отрезал Зарецкий. – Может, она когда и прокрадывалась наверх за ними… Я не знаю, что она там делала. Видеокамера была, да… Я не отрицаю.

– Следующий вопрос. Тоже подумай хорошо. Аглая не говорила тебе, что беременна?

– От кого? – Зарецкий резко придвинулся к Гектору.

– От взрослого мужчины, парня. – Гектор изучал его. – Вряд ли от тебя, пацана тринадцатилетнего.

– Да вы что?!

– Тихо, тихо… Чего на свете не случается, а?

– Если бы она залетела, она бы мне призналась. Мы же дружили с ней. Нет, нет и еще раз нет.

– Но она, как мы выяснили, в те дни была вся на нервах, встревоженная чем-то, возбужденная.

Катя слушала их диалог – мужчины, что они понимают в беременности и признаниях… Тонкая материя…

– Ее заедала зависть к Полине, что та отправляется на кастинг шоу.

– Полина смошенничала с клипом, который послала на телевидение. В студии на ее запись наложили голос Аглаи. И твоей подружке стало об этом известно, – заметил Гектор.

– Аглая мне ничего не говорила, я про это первый раз слышу. И какой смысл? Во время прослушивания обман бы сразу открылся.

– Ну, Полина считала, что главное – попасть на конкурс. А там бы она уже действовала по обстановке.

– Она умом не блистала, глупенькая красотка, – ответил Зарецкий. – Куда ей было до одаренной младшей сестры. Но я о подмене голоса вообще ничего не знаю. Аглая со мной не делилась.

– Еще у меня вопрос. Пяткин подслушал, как ты рассказывал Аглае о казни наших пленных солдат боевиками в ауле… Было такое?

Тромбонист Зарецкий молчал.

Затем оперся локтями о столик и спрятал лицо в ладонях.

Выражение лица Гектора тоже изменилось. Катя чувствовала: они с тромбонистом сейчас оба далеко… вместе… у подножия покрытой снегами горы под названием Тебулосмта.

– Ты рассказывал ей, – тихо, утвердительно произнес Гектор. – Видишь, братан, кое-что ты все же помнишь, хотя и твердишь – нет, нет… Такое до конца жизни не забудешь. Как ни старайся. По себе знаю.

– Я самой казни не видел. Их убили в яме, в подвале, где держали. Когда наши войска подошли к аулу, мой хозяин вытащил из ямы их головы… И водрузил на ограду из камней против танков, которую на улице построили пленники. – Голос Зарецкого сорвался и стал похож на тот, которым он говорил ночью во время грозы – надтреснутый, тонкий. – А Пяткин, значит, нас подслушивал? Его что же, не только Полина интересовала, но и… Аглая?

Они все какое-то время молчали. Затем Гектор спросил:

– Парень, что спас брата Гарифы из ямы… Мы никак до него не доберемся. Любая информация важна. Вспомни о нем все, что можешь. Пожалуйста, Женя.

Тромбонист отнял руки от лица.

– Я его видел пару раз – только на тусовках на фестивале. Когда Гарифа и Полина схлестнулись… но я говорил вам… Старше нас всех. Ему было лет за двадцать. Такой крепкий… не очень высокий, но спортивный. Меня на Змеиный луг Аглая привезла на багажнике велика, а он привез Гарифу на мотоцикле – она сидела сзади… Мы на дороге с ними поравнялись. Это я помню. Гарифа его обнимала. У нее глаз прикрывал черный платок, как у пиратов. А ноги свои голые загорелые – она была в шортах – закинула ему на бедра, как байкерши. Но она же не была байкершей… Я думаю, жест напоказ… Ну, они, наверное, были уже близки. В интимном плане.

– Она его называла Алик, как и Полина. Но его полное имя… – Гектор уже хватался за соломинку.

– Я не знаю его имени. Алик? Никогда не слышал.

– Где у вас похороны завтра?

– На Троекуровском кладбище, а затем в ресторане поминки.

– Ника-пианистка с тобой поедет? В Кашин она не ездила, – отметил Гектор.

– В Кашине рояля для нее не нашлось. А завтра мы вместе на моей машине поедем, – ответил Зарецкий.

– Не разлучайтесь с ней, – посоветовал Гектор. – Лучше тебе с девушкой сейчас быть вместе. Большая просьба у меня – прояви максимум осторожности, Женя. У тебя теперь есть номер моего мобильного. Звони в любое время, если что.

Зарецкий смотрел им вслед, выйдя из клуба их проводить. Поднял руку и робко помахал им.

Глава 28

Жертва

– Наш Женя Зарецкий пережил контузию, когда в колодце сверху на него посыпались бревна и он получил удар по голове. Истоки его проблем с провалами в памяти в том колодце. Я контуженых видел, – заметил Гектор, когда они распрощались с тромбонистом. – В момент удара молнии в зонт он заработал вторичную контузию. И она снова сыграла роль, но как бы наоборот – он бессознательно вспомнил, что видел, но забыл после падения в колодец. И не сбрасываем со счетов его минно-осколочную травму в раннем детстве – он ноги лишился, и тогда тоже могла быть контузия при взрыве мины. Потому что он не помнит ни взрыва, ни того, что случилось с ним дальше. Его мозги получили в течение жизни мощную встряску. Удивительно, что он вообще нормальный, рассудком не тронулся. Ресурсы организма велики… Тромбониста военным медикам следует изучать как феномен.

Катя соглашалась с ним. Она жалела Женю Зарецкого до слез – как помочь ему? Слишком много всего для одной судьбы… Его сравнение себя с античным флейтистом Марсием – жертвой страшных мук, насилия и крайней жестокости – свидетельствовало, по мнению Кати, о глубокой незаживающей ране в его душе. Как ни старался, он не мог свою рану скрыть. Точно содранная кожа на обрубке ноги, она саднила, болела, кровоточила, а он терпел…

Заметив, что она расстроилась, Гектор бодро предложил пообедать в известном мексиканском ресторане на Пятницкой. Но Катя отказалась – до инъекций осталось мало времени. Перед возвращением в Чурилов надо еще домой заехать, как и намеревались, – поэтому лучше будет взять мексиканскую еду с собой и спокойно пообедать дома и…

– Ширнуться! Пальчики нежные. – Гектор мечтательно закрыл глаза, словно предвкушал.

В мексиканском ресторане он назаказывал такос – с креветками и авокадо для Кати, с мясным фаршем себе, а также фахитос, запеченные перцы, сальсу, гуакамоле, домашний лимонад. Они забрали увесистые пакеты с едой и бутылки.

Дома на Фрунзенской Катя спокойно, без суеты сделала ему уколы – она приобретала все большую сноровку и радовалась, что уже не трясется как овечий хвост, перед тем как «кольнуть». Хотела было позвонить эксперту Сивакову – обезглавленное тело Гарифы доставили в областное бюро судмедэкспертиз, как и трупы супругов Мосиных. Однако Гектор попросил ее подождать с «корифеем-потрошителем». Сначала обед. «А то от подробностей прозекторской ты опять аппетита лишишься».

И они устроили пир. Лимонад решили прихватить в дорогу, а такос и фахитос запили кофе. По уже сложившейся традиции, Гектор, деловито воцарившись на кухне, приготовил в кофеварке мятный капучино для Кати (гостинец-сироп снова сгодился), а себе двойной эспрессо.

Пока мексиканская еда разогревалась в духовке, Катя привела себя в порядок, переоделась, отправив в бельевую корзину и свои пыльные льняные брюки, футболку и рубашку. Достала из шкафа в спальне другие льняные брюки – черные, свободные, натянула серую футболку, надела поверх чистую белую рубашку. Сунула в шопер льняную куртку в тон брюкам, легкий жилет-пуховичок непродуваемый, сменную футболку, чистое белье, а также флакон миста-дымки для волос и тела, белые шелковые шорты и топ – дань легкомысленному кокетству (живучему, непотопляемому) даже в столь непростой ситуации. Они ведь делили с Гектором Троянским один номер в чуриловской гостинице.

Пока она переодевалась и собирала сумку, Гектор смаковал вторую порцию двойного эспрессо в комнате. С чашкой в руке он стоял перед маленьким бюстом греческого героя в шлеме на подоконнике (нареченного Катей тоже Гектором) и что-то внушал ему, гипсовому.

– Будешь внаглую пялиться на нее, когда меня здесь нет, – выкину в форточку.

– Сам себе угрожаешь? – поинтересовалась Катя. – Это ты.

– Я ему адски завидую. Он здесь постоянно. С тобой. – Гектор так смотрел на нее, что она мигом схватилась за мобильный – звонить Сивакову, а то…

– Вскрываю потерпевшую Гарифу Медозову, в процессе как раз. – Патологоанатом Сиваков монотонно и бесстрастно начал общение с Катей по громкой связи. Она сразу тоже включила громкую связь в своем мобильном для Гектора. – Утверждаю определенно: обезглавливание, точнее, большая кровопотеря вследствие его и стала причиной ее смерти.

– А чуриловский судмедэксперт сказал на месте убийства обратное – что ее обезглавили уже мертвой, – вспомнила Катя. И содрогнулась – страшная смерть Медузы… Ее и в мифе лишили жизни через обезглавливание…

– Специалисты, эксперты не застрахованы от ошибок. Довольно частое явление в судебной практике. А в результате кардинально меняется вся картина событий на месте происшествия, – ответил Сиваков назидательно. – Человеческий фактор… его никто не отменял и в нашей профессии. Чуриловский коллега ошибся и еще в одном утверждении – что рана в височной области нанесена потерпевшей обухом топора. Нет. Не обухом топора. Он бы проломил кость черепа, а потерпевшую ударом сбоку просто оглушили, сбили с ног.

– Какой же предмет использовали? – осторожно спросила Катя.

– На месте убийства фигурируют дрова… Но я исключаю полено. Нечто другое, достаточно весомое и утолщенное на конце.

– Мы напрямую связываем убийство в Чурилове с гибелью супружеской пары в соседнем Кашине, по которому мы к вам приезжали. – Катя подбирала слова. – Хотя полиция дел не объединяет и ведет отдельные расследования, мы…

– С полковником Гектором Игоревичем Борщовым? – уточнил Сиваков. – После вашего визита я навел дополнительные справки. М-да, ну и напарник у вас. Будьте с ним осторожны. Полковник человек рисковый, крутой, он постоянно за красные флажки рвется и… Весьма противоречивые мнения я о нем услышал. И восторженные, и крайне негативные. Он бывший элитный спецагент вроде как. Ну, со всеми вытекающими… Он нас слышит сейчас?

– Да. – Катя не стала врать.

– Большой Брат. – Сиваков хмыкнул. – Я даже бывших с Лубянки на дух не переношу. Профессионально.

– Он в Конторе больше не служит, – ответила Катя. – А меня он спас, закрыл собой во время взрыва. И вообще, чтобы вы не расспрашивали разных злобных кретинов, а знали лично от меня, Гек… он…

– У него четыре ордена Мужества и больной отец генерал-полковник Борщов. – Сиваков помолчал. – Ладно, вам, молодым, виднее, что нам, старикам, вас учить… Так вы с полковником объединяете оба убийства в единую серию, а полиция нет?

– Так точно, коллега, – подал голос Гектор (лицедей выбрал из своей палитры низкий бархатный баритон). – Большой Брат здесь и внимает. Берет на карандаш. И советы, и незаслуженную критику, и наветы зоилов[9].

– Предмет, которым, по вашему мнению, оглушили Гарифу Медозову, полиция на месте убийства не нашла. – Катя решила продолжить деловую тему, не позволяя Гектору Шлемоблещущему снова «разойтись» по полной. – Схожая картина и на месте убийства Мосиных в Кашине – предмет, которым били в лицо Маргариту Мосину, убийца тоже забрал. Могло это быть одно и то же орудие?

– Мужа потерпевшей зарубили топором – рана туловища, живота и отрубленная кисть. Топор и в Кашине, и в Чурилове, и некий другой предмет, который убийца уносит с места преступления. Да, в чем-то орудия похожи, возможно, и тождественны. Хотя Маргариту Мосину этим предметом убили, то есть удары были смертельными, а Гарифу оглушили – либо предмет другой, либо сила удара не та. Точнее пока сказать вам не смогу.

– У нас еще третье дело пятнадцатилетней давности об убийстве двух сестер Крайновых в Чурилове. И тогда тоже фигурировал топор. А Гарифа и Мосин проходили по тому делу, – сообщила Катя.

– Увязываете с нашими событиями? – Сиваков снова помолчал. – Ну, пятнадцать лет… Большая давность. Насчет топора – по статистике, почти четверть убийств по стране совершается именно с его использованием. Особенно в сельской местности. Самый доступный и грозный инструмент в обиходе. Всегда под рукой во всех домовых хозяйствах. Да, важное насчет топора и обезглавливания – у Гарифы Медозовой не ярко выраженная рубленая рана шеи.

– Как понять, не ярко выраженная? – насторожилась Катя.

– Чуриловский коллега и здесь допустил досадный просчет – сделал первичный вывод, что Медозовой в положении лежа нанесли удар топором сверху вниз по шее, отрубая голову. А я вижу сейчас – края раны и форма свидетельствуют о том, что топор использовали иначе, учитывая тяжесть его наточенного лезвия. Его приложили к шее, сильно надавили и начали пилить лезвием, отчленяя голову. Такой способ обезглавливания требует большой силы и сноровки.

– Женщина могла подобное сотворить? – Катя содрогнулась.

– Вот именно – женщина. Могла. А нанести рубленую рану топором с последующим обезглавливанием – для обычной женщины крайне сложно.

Сиваков помолчал. Затем продолжил:

– Мне звонил начальник полиции Чурилова майор Арефьев. Топор они мне привезли. Он у меня. Как сказал майор, на рукоятке топора отпечатки пальцев психически больного брата потерпевшей.

– Они его обвиняют в убийстве. А мы с полковником Борщовым сильно сомневаемся, – сказала Катя.

– И правильно делаете. Потому что на обухе топора нет вообще никаких отпечатков пальцев. – Сиваков хмыкнул. – А при способе обезглавливания, который я вам описал, когда убийца надавливал на лезвие, на обух – пальчики там должны остаться. Братца – если это он пилил. Но следов нет. Отсюда выводы: или убийца не тот и он использовал резиновые перчатки, или ненормальный стер свои отпечатки с обуха, однако оставил на рукоятке. Что тоже в принципе не исключено: больной разум вне всякой логики.

Катя слушала Сивакова и думала: и здесь все призрачно, иллюзорно. Даже в такой области, как судмедэкспертиза. Факты можно повернуть и так и эдак. А выводы разные. Противоречивые.

Гектор внимал их беседе и о чем-то думал.

В машине, когда они покинули квартиру Кати, он объявил:

– Мы на перепутье. В неопределенности. Я все прикидываю – кто, кроме Гарифы, мог располагать сведениями о ее дружке Алике? Полина. Она мертва. Пяткин – он нам вывалил кучу сведений, и все оказалось либо враньем – он нас намеренно запутывал с Надеждой Ладовской из администрации, – либо сам заблуждался. Кто у нас остается?

– Лариса Филатова. – Катя вздохнула. – Выбор невелик.

– Мы отправимся в Пески, а потом вернемся в Чурилов, – решил Гектор. – В прошлую нашу беседу дамочка и половины правды нам не открыла. Я на нее наеду. Катенька, только ты не вмешивайся и не удерживай меня. Потому что при политесе мы от Ифигении… как ты ее назвала, дочери убийцы, ни черта не узнаем. Так что я на нее наеду. Ты уж потерпи мои финты. Корифею Сивакову и так про меня ужасы рассказывают – мол, какая жестокая дрянь бывший элитный спецагент. Ну, значит, играю в своем репертуаре. Надо поддержать репутацию.

– Гек, прекрати. Ты мне обещал на обратном пути поспать немного. Тебе необходимо сейчас. – Катя коснулась его, усмиряя. – Насчет Ифигении в Песках – неизвестно еще, дома ли она.

– Дамочка отпрашивалась с дежурства на два дня. Если она не убивала Гарифу Медозову, а действительно занедужила, то вряд ли вечером куда-то сорвется. Ей работать завтра сутки. А если она орудовала топором на улице Октябрьской, то… тем более она сейчас дома. Ей же надо поддержать легенду о своем плохом самочувствии. Ифигения сидит в Песках, Катя… Не сомневайся. Насчет поспать – принято, твое слово закон.

Он притормозил на обочине, и Катя с опаской снова заняла место за рулем «Гелендвагена». Гектор пересел на пассажирское сиденье. Откинулся на подголовник и закрыл глаза. Только Катя всю дорогу гадала, спит ли он на самом деле…

До Песков добрались в пепельных августовских сумерках. Остановились возле дома Ларисы Филатовой. «Гелендваген» был слишком приметным – во дворе парковались лишь машины жильцов хрущевки. Гектор – он пробудился, потянулся всем телом и моментально указал Кате на белую «Киа». Машина Ларисы Филатовой. Похожее авто заметили чуриловские лихачи-подростки, подрезавшие Гарифу, правда, был еще и внедорожник…

Гектор и Катя вышли из машины, не подозревая, что Лариса Филатова наблюдает за ними из окна сквозь задернутый тюль.

Она думала о жертве.

В том, что эти двое вернутся, она даже не сомневалась.

Она вспоминала момент в своей жизни, когда испытала острое желание… нет, потребность, необходимость пожертвовать… принести жертву…

Та душная летняя ночь пятнадцать лет назад. Арт-фестиваль в самом разгаре, палатки, молодежь.

Аглая поет и аккомпанирует себе на гитаре – Мерещится то ли большая, то ли малая Медведица[10]… Слова известнейшего рок-хита «Мумий Тролля» звучат в ее интерпретации особо – пронзительно и нежно.

Аромат нагретой полыни…

Стрекот ночных цикад…

Лариса смотрит на девочку-подростка с гитарой. И на Ивана Мосина – своего первого и единственного пока что за столько лет мужчину. Они пришли вместе на тусовку на Змеиный луг. А он не сводит с поющей Аглаи глаз – на его лице чисто мужское восхищение. И еще нечто… Лариса знает, о чем он думает. Так когда-то он глядел и на нее. Но ей теперь двадцать четыре года. Она сильно поправилась, раздобрела, обабилась. И она беременна от него.

Да, именно в тот жаркий день накануне ночи на Змеином лугу она все узнала про себя точно – она забеременела.

Денег на аборт у нее нет…

В свете луны и костров Лариса видит, как Иван подходит к Аглае и что-то говорит ей, улыбаясь. Хвалит ее голос и манеру исполнения песни. Льстит ей. Он взрослый мужчина и умеет обходиться с женским полом, Лариса знает по себе. Аглая откладывает в сторону гитару – все равно все танцуют на Змеином лугу и ее некому слушать. Лариса видит, как Иван протягивает ей руку, кланяется и щелкает каблуками стоптанных ботинок, шутливо приглашая на танец, а она смеется, качает головой, но он настойчив.

Он слегка пьян…

Лариса ненавидит девчонку всеми фибрами души. За то, что она слушает его и смеется вызывающе, дерзко, так противно-нагло. За то, что она юна и талантлива. За то, что судьба подарила ей голос, с которым, в отличие от бездарной сестрицы Полины, она, возможно, когда-то прославится на всю страну. И он, Иван, поймет, насколько она лучше ее, Ларисы…

У Аглаи все впереди. А у нее, Ларисы, в ее двадцать четыре – роковая беременность!

Ларису терзает мысль о жертве, которую следует принести, и страх… Почти благоговейный, первобытный ужас…

Она жаждет смерти Аглаи.

Иван Мосин тем временем срывает в качестве награды за пошлый мужской анекдот смех девчонки. И согласие на танец. Они танцуют медляк, его руки сомкнуты вокруг талии Аглаи, он шепчет ей что-то на ухо. Однако музыка обрывается. Над Змеиным лугом луна, гул голосов и опять звуки гитар.

И ее посещает мысль: если она не принесет жертву, для нее будет все только хуже… Гораздо хуже…

– Что вам опять нужно?

Лариса Филатова, как отметила Катя, встретила их сразу в штыки, едва лишь открыла дверь на настойчивый звонок Гектора.

– Правду, – ответил он, вваливаясь и тесня ее из маленькой прихожей в комнату, увлекая за собой стремительно и Катю.

– Какую еще правду?

– С какой целью вы ездили вчера вечером в Чурилов на улицу Октябрьскую?

– В какой еще Чурилов? Я второй день больна! Дом не покидаю!

Лариса Филатова повысила голос. Катя наблюдала за ней внимательно. На Ифигению начался наезд, но она, судя по ее решительному виду, не даст никому спуску. Дочь своей матери – убийцы. Истинная Ифигения, да? Или нет?

Внешне у нее никаких признаков простуды или гриппа. И от Гектора это не ускользнуло.

– Не похожи вы на больную, доктор Лара, – объявил он. – Ни насморка у вас, ни кашля и глаза не красные, как у кролика.

– У меня радикулит. Поясницу прихватило. А вы как смеете со мной так разговаривать?

– Смею, потому что вчера вечером на Октябрьской убили Гарифу Медозову. Топором – как и Полину с сестрой. Как и дядю Ваню. Как и вашего папашу ваша мать. И вы с ней за компанию. – Гектор наступал на нее, снова теснил – к дивану, к свечам на журнальном столе. – А ваш белый «Киа» очевидцы засекли вчера возле улицы Октябрьской.

– Какие очевидцы? Вы к чему снова меня приплести пытаетесь? – Лариса Филатова рухнула на диван. Взгляд ее выпуклых тусклых глаз впился в Гектора, затем она глянула на Катю. – Вы что? Обалдели оба? Какая улица Октябрьская? Никуда я не ездила! Я из-за спины даже за руль сесть не в состоянии! А за что ее… за что убили кривую?

– Вы нам скажите. – Гектор наклонился к ней с высоты своего роста. – Хватит заливать про радикулит. Его никак не проверишь. Только ваши слова. А вы врач. Любые симптомы симулируете профессионально.

– Да пошел ты! – Лариса в гневе резко поднялась с дивана.

Довольно легко для больной радикулитом, как отметила Катя.

– Ага, сбросила маску. – Гектор усмехнулся. – Ненадолго политеса у тебя хватило.

– Пошел ты на …! – Лариса Филатова выпрямилась. Тусклые голубые глаза ее налились кровью и мрачным огнем. – Выметайся вон из моей квартиры! А то заору, соседей всполошу, свидетелями они станут!

– Свидетелями чего? – жестко бросил Гектор. – Как ты начала истерить, комедию ломать по примеру тюремной мамаши, когда жареным запахло?

– Каким жареным, что ты несешь, мент? Решил на меня убийства повесить? Не выйдет у тебя ни …! – Лариса Филатова стиснула кулак. – Я за себя буду насмерть сражаться. Не отправите меня в тюрьму, оболгав, приговорив безвинно. А таких, как ты, я с детства ненавижу, понял? Насмотрелась девчонкой на вас, ментов, – как вы мать мою унижали, запугивали, в грязь втаптывали. Никто из вас тогда даже слушать не хотел ее доводов и оправданий! Ненавижу вас! Ничего тебе не скажу! Можешь убить меня, хоть до смерти забей, ничего не узнаешь! Ненавижу!

Катя смотрела на нее – да, Ифигения – истинная дочь своей матери… Сейчас, в порыве бешенства и гнева, бывший фельдшер, а ныне доктор Кашинской больницы – та, настоящая, которую она сама скрывала от окружающих долгие годы. И возможно, тайное прорывалось в ней и прежде вместе с яростью, насилием, отчаянием и жаждой крови.

– Твоя мать была убийцей. И получила свое, – объявил Гектор. – Трогать тебя никто не собирается. Брось тюремные мамины сказки, я не куплюсь на них. Потому что я не мент.

– Не мент?! А кто ты, подонок? – Лариса Филатова резко дернула руку со сжатым кулаком вверх, словно хотела сама ударить Гектора. Он с его мгновенной реакцией в этот раз даже не двинулся, не отклонился. Словно ждал.

– Лариса Никитична, он не полицейский, – быстро вмешалась Катя. – Это я сотрудник полиции Московской области. Ваши оскорбления и гнев адресуйте мне, а не ему.

– Тебе? – Лариса круто к ней обернулась и… опустила руку. – А чего он тогда вяжется ко мне?

Катя глянула на Гектора – мрачен Шлемоблещущий. Наезд не удался. Метод, на который он рассчитывал, тот, что срабатывал у него неоднократно, выбивая результаты и признания, с Ларисой Филатовой не дал результата. Она не сломалась моментально, а значит, уже не сломается под угрозами и дальше. Она борется за себя.

– Вы умный человек, Лариса Никитична, у вас бурная жизнь, трагическое детство, – сказала Катя тихо, спокойно, понижая градус эмоций. – Вы врач – лечите людей. Наверное, в пандемию от ковида многих спасли, себя не щадили. Оцените трезво ситуацию, в которой вы сейчас оказались. Слишком много людей из вашего окружения – в настоящем и прошлом – были убиты. Этим вы отличаетесь в негативную сторону от всех других подозреваемых. Именно вы получаете прямую выгоду в виде немалого наследства от смерти Ивана Мосина и его жены. По убийству Полины и ее сестры вы проходили вскользь, косвенно, но лишь потому, что дело тогда быстро закрыли. А то бы докопались, что вы, как нам рассказали свидетели – даже через пятнадцать лет их память не подвела, представляете? – ревновали Мосина к Аглае. Нам же вы в прошлый раз сами прямо намекнули, что она могла забеременеть именно от него, вашего любовника. Какой напрашивается вывод, а?

– Да пошла ты. – Лариса Филатова снова села на диван. Голос ее звучал уже иначе. Хотя она по-прежнему их ненавидела, однако взяла себя в руки. Дотянулась до коробка и зажгла свечу.

Аромат розы. В мифах и жертвенные, и свадебные венки плели именно из роз. Ифигения свой свадебный венок растоптала в пыли. Но венок жертвенный, розовый, увенчал ее голову.

– Отниму у тебя спички, – пригрозил Гектор. – Ты, Лара, может, еще и пироманка?

– На, подавись. И заткнись. – Она глянула на него и швырнула ему коробок. Гектор поймал его на лету. – Я с ней буду говорить, не с тобой, наглецом. – Она кивнула на Катю. И спросила: – Тебе кто выложил, что я ревновала Ваню к мелкой? Кривая?

– Гарифа тоже мертва, как и девушки, как и ваш дядя с женой. А машину, похожую на вашу, действительно видели вчера недалеко от улицы Октябрьской. – Катя как можно спокойнее (хотя ей давалось это с трудом) делилась фактами.

– Где их старая хибара? Но я туда не ездила. Я кривую не убивала. На черта она мне сдалась? Какая мне выгода от ее смерти? Да ее саму все тогда обвиняли!

– Да, и она жила с грузом подозрений много лет, – согласилась Катя. – Пыталась поставить психологический барьер – ну, если не она убийца, как-то защитить себя, постараться все забыть… Может, ей даже и удалось на время. Но потом она вдруг кое-что вспомнила.

– Кривая многое могла вспомнить. – Лариса Филатова недобро усмехнулась. – Лживая уродина.

– Что-то очень важное… в отношении вас. И вы ее убили. – Катя следила за ее реакцией.

– Да пошла ты! – Лариса отвернулась, ее щеки вспыхнули.

– Слушай, прикуси язык, – вмешался Гектор. – Я человек терпеливый. Меня можешь трехэтажным обкладывать. Но если еще раз позволишь себе грубость в отношении нее…

– Аа-а-а, ты при ней, – цинично усмехнулась Лариса. – Пристегнутый в упряжку. Как я раньше не догадалась-то. Глядишь на нее потерянно… Стараешься выпендриться перед ней. Из кожи вон лезешь. Что, никак тебе не даст?

Гектор наклонился, схватил ее за грудки, за рубашку пижамы и рванул с дивана.

– Ну, ударь меня, ударь. – Она таращилась на него снова с ненавистью. – Меня мой бывший бил смертным боем… Чуть что, сразу кулаком в морду. А вы, наверное, удивились, чтой-то я его не оплакиваю. Нет, я веселая вдова! И денег мне за него отвалили! – И она рассмеялась.

Смех Ифигении истинной…

– Гек! Отпусти ее! – велела Катя. – Прекратите оба!

Он отшвырнул Филатову на диван. Она забилась в угол, поджала ноги. Следила за ними взглядом. Катя поняла: она ни в чем им не признается. Даже если убила их всех. К ней нужен особый подход.

– Честно признаться, мы приехали к вам, Лариса Никитична, не с тем, чтобы вас уличать или изобличать голословно, – сказала Катя. – Мы это непременно сделаем, как только у нас окажутся веские неоспоримые доказательства против вас.

– Не дождетесь. Там, где нет ничего, искать нечего. Вы бы лучше другими занялись.

– Мы и занимаемся. – Катя села с ней рядом на диван. – Одного никак найти не можем. А он тоже большие подозрения вызывает.

– Кто? Кого вы не можете найти? Пяткина, что ли? Он же в Чурилове. – Лариса хмыкнула. – Вы бы лучше поинтересовались оба – отчего это он столько раз в депутаты пролезть пытался и ни разу не прошел. Вы поинтересуйтесь почему. Вдруг обнаружите что-то насчет наших прошлых чуриловских историй.

– Сделаем, спасибо за наводку, – поблагодарил Гектор. – Нас интересует некто Алик. Приятель Гарифы тех далеких времен. Даже вроде как ее бывший жених. Она нам не успела ничего про него толком рассказать, кроме того, что он спас ее брата из выгребной ямы.

Лариса Филатова глянула него.

– И ее убили, как только вы им заинтересовались? – спросила она.

– Да. Сразу. – Катя придвинулась к ней. – Возможно, именно о нем она что-то вспомнила. А не о вас. Но мы не знаем, кто он. И где он сейчас.

– Не докопались еще? – Лариса снова расхохоталась – почти весело, издевательски. – Ой, не могу, менты… Мама моя мне твердила: дураки они набитые, тупые твари… жизнью ушибленные… Какой же он, к черту, Алик?

Она все смеялась визгливо.

– Вы знаете его имя? Знаете, кто он? – Катя была ошеломлена. Они так долго плутали по дороге к невидимке-фигуранту, а оказалось, что он почти рядом, стоит лишь задать вопрос – не Медузе горгоне, ныне мертвой, недосягаемой для них, а Ифигении!

– Полина, проказница, его по-своему переименовала. Потому что Шурик ей казалось слишком банальным. Она называла его Алекс. Гарифа – татарка, Алекс превратился у нее в Алика.

– Алекс… Саша… Александр? – быстро спросил Гектор. – Он…

– Саша Веригин, наш новый главный мент в Кашине. – Лариса Филатова оборвала свой смех. На лицо ее легла тень.

ПАУЗА.

Катя и Гектор – оба пытались собраться с мыслями. Новость оглушила их.

– Откуда, спросите, я все знаю? Ну, тогда он был просто Алекс. Он гонял на старом мотоцикле, приезжал на фестиваль из Кашина. Сначала вроде к Полине. А затем кривая его отбила. Как – не знаю, для меня всегда это было загадкой. Как ей удалось его охмурить с одним глазом. Он учился в Москве, в школе полиции. Его ветром сдуло из Чурилова, как только расследование началось. Намного позже, когда время прошло, годы миновали, мне Иван рассказывал…

– Мосин? Он еще тогда работал в МЧС, у них свои каналы информации, – хрипло произнес Гектор. – А вы с ним не порвали, выйдя замуж, да?

– Прекрати меня подлавливать. Я тоже, как ты, не куплюсь. А насчет моего Вани… он обожал сплетни. Как-то брякнул мне завистливо, что юный Алекс из Чурилова, столь быстро слинявший тогда, это Александр Веригин, полицейский, его земляк, который продвинулся по службе, карьеру успешную сделал. Ване-то с карьерой в МЧС не повезло, его Марго подавляла, мешала ему развернуться. Ну, он и завидовал. Алекса Веригина где-то много лет носило, но внезапно он вернулся в Кашин. Проштрафился, что ли, в Москве – и домой, раны зализывать? – Лариса Филатова и сама пристально, остро наблюдала за ними.

Катю в тот миг посетило странное чувство: Ифигения истинная не просто открыла им некую тайну, но кинула наживку. И они оба ее проглотили. Они у нее на крючке.

– Теперь он наш главный городской мент. А Ваню с его Маргошей убили в ночь, когда одноногого психопата… того мальчишку на протезе, провалившегося в колодец, внезапно принесло к нам. Вот и делайте теперь свои выводы. Если мой Ваня оказался в Пузановке в ночь убийства сестриц, если не сам он их порешил, кого он мог видеть там? И что утаила от вас, а затем вдруг вспомнила кривая Гарифа, которую тоже прикончили? Эй, красавец, – она обратилась к Гектору.

– Слушаю тебя внимательно, – ответил он.

– А слабо тебе наехать на нашего главного городского мента Алекса Веригина так же храбро, как ты сейчас издевался надо мной – одинокой беззащитной вдовой врача-героя, спасшего десятки людей в катастрофах и катаклизмах? – с издевкой произнесла Лариса Филатова.

– Не слабо. – Гектор швырнул ей назад коробок спичек. – Забирай свои игрушки. Не спали только дом, пироманка.

Глава 29

Авгиевы конюшни. Кашин

– Катя, мы сейчас едем в Чурилов. И ты останешься в отеле. С Веригиным я сам побеседую. Один, – заявил Гектор в машине, когда они покинули Пески.

– Как это я останусь в отеле? – опешила Катя.

– Подождешь меня, пока я сам полностью закончу с ним. – Гектор был серьезен, он что-то обдумывал и направлялся, судя по навигатору, именно в Чурилов – не в Кашин. – Ты разговорила Филатову, узнала бесценные сведения – именно ты. А я облажался. Ты вмешалась и исправила ситуацию. Благодаря тебе мы нашли Алика, Алекса. Теперь я должен сам с ним разобраться.

– И речи быть не может, чтобы я осталась в отеле и отпустила тебя одного, – отрезала Катя. – Гек, поворачивай в Кашин.

– Катя, он тот, кого мы так долго искали, – он убийца. Он явился тогда на перекресток ночью в грозу к тромбонисту. Может, сразу он не просек, кто перед ним и о чем идет речь. Но он быстро соображает, наш герой подполковник Алекс Веригин. После дома полоумных старух он уже догадался обо всем, узнал выросшего мальчика-сироту на протезе из Чурилова и понял, что старое убийство снова может всплыть. Он моментально слинял тогда. Вопрос: куда? А наутро обнаружились трупы свидетеля Мосина и его жены.

– Гек, я согласна, многое сходится на нем, но все равно масса нестыковок!

– Алекс сам внесет полную ясность и поведает мне… сначала мне… Затем и ты все узнаешь. Он полицейский, он изучал криминалистику еще с юности в «вышке» – школе полиции, он в курсе, как заметать следы – достаточно разлить санитайзер в доме и швырнуть трупы в холодильник мясника, и никто не установит даже примерное время убийства. Достаточно поджечь хату, как было в Чурилове, и все улики сгорят. На его совести несколько жертв. И он вооружен, Катя. Я думаю, с момента появления Зарецкого в Кашине наш Алекс не расстается с пушкой. И спит наверняка с ней под подушкой. Он нас выгнал из города, отсек от расследования, потому что в момент понял, как мы ему опасны.

– Но он не убил Зарецкого! Такого важного свидетеля. Он отпустил его из Кашина. Даже по его приказу полиция поменяла парню колесо.

– Отпустил. – Гектор кивнул. – А что ему оставалось делать? Женя Зарецкий долго орал про ходики, желтые обои и связанную жертву с топором в голове. Его десятки людей слышали в больнице и полицейские. К тому же Алекс все от него узнал в ординаторской – тромбонист ему все выложил. И Алекс понял: Зарецкий не помнит, что видел именно его в доме сестер Крайновых.

– Гек, возможно, и так. – Катя волновалась. – Но я слышала о Веригине раньше только хорошее. Он спас свою жену, пусть она потом и бросила его. Он один справился с маньяком Кувалдой. Мой шеф даже статью о нем писал. Именно он спас Марата из ямы. Он заступался за Гарифу! Защищал ее!

– И убил двух девчонок, заступаясь за нее, кстати, он на ней так и не женился. А затем прикончил ее, спасая уже свою шкуру, потому что она многое могла о нем порассказать. Она ведь вспомнила что-то о нем. Катя, мы не будем с тобой сейчас спорить об Алексе, ладно? – Гектор прибавил скорость. – Сначала я его возьму один на один. Сведу на минимум угрозу с его стороны.

– Я не останусь в гостевом доме, Гек, – ответила Катя. – Я тебя одного не отпущу. Мы вместе – ты сам сказал. К тому же скоро у тебя время инъекций.

– Я ширнусь, ты мне оставишь ампулы и шприц. Катя, послушай меня – он… этот герой, которого ты защищаешь, не задумываясь пускает в дело все, что оказывается под рукой. Топор – зверски и страшно… Ствол… Он застрелил Кувалду, он пытался убить в Магадане любовника своей жены. Он законченный психопат и садист – что он сделал с Маргаритой, а как убил Гарифу! Если ты отправишься со мной, он сразу поймет, где мое уязвимое место, – первой его целью станешь ты. Я не могу подвергнуть тебя опасности. Ты – самое дорогое, что у меня есть в жизни.

– В Староказарменске, когда вы с Вилли Ригелем брали стрелка, засевшего в доме с карабином, ты сказал мне – понадобятся все. И я участвовала. Тогда я еще не стала самым дорогим для тебя в жизни? – Катя глянула на него.

– Уже стала. С первой минуты, как я увидел тебя в Староказарменске. – Он тоже смотрел ей в глаза, был очень серьезен. Непоколебим – как казалось в тот миг Кате. – Но тогда я понял, что на тебя можно положиться в трудный момент.

– А что изменилось сейчас? Момент опять непростой. Снова стрелок с пистолетом. А ты меня – как балласт за борт. Но я не останусь в отеле, Гек. Мы вместе. Мы начали дело вдвоем, так и закончим.

Он все смотрел на нее, оценивал степень ее решимости – колебался…

– Хорошо. Но ты делаешь все, как я скажу.

– Конечно! Ты командир, я подчиняюсь, не пререкаюсь! – Катя еще сильнее заволновалась и… увидела, что они по-прежнему направляются в Чурилов, точнее, уже подъезжают к гостевому дому.

– Гек! Отвлек меня, а сам…

– Нет, Катеныш. – Он улыбнулся ей мягко, почти печально. – Вьешь ты из меня веревки… Я и сам расстаться с тобой на полчаса не в силах. Мы в Чурилове арендуем сейчас тачку, «газель» Шапиро, хозяина отеля. Я ему заплачу.

– Зачем нам «газель»? – Катя недоумевала.

– Наш «Гелендваген» Веригин в момент засечет, если рванем за ним. Его надо брать в пути между работой и домом… где-то на дороге, где пусто и, если он устроит пальбу, не окажется случайных жертв.

В Чурилове Гектор моментально договорился с владельцем отеля насчет его старенькой «газели». Заплатил картой за аренду, пояснив, мол, им срочно надо перевезти вещи на «снятую дачу». Катя поражалась: вот она не заметила, что у чуриловского отельера имеется грузовичок, а от Гектора ни одна деталь не ускользает. Отельер за щедрую плату даже не стал спрашивать, почему они собрались перевозить вещи на дачу на ночь глядя. Гектор забрал из «Гелендвагена» армейский баул. К задержанию он приготовился за пару минут уже по пути в Кашин. Достал из баула резиновые перчатки и наручники, сунул в карман брюк. Извлек ноутбук и свою микрокамеру.

Время близилось к половине десятого вечера – Катя тревожилась: застанут ли они Веригина в УВД? Хотя при аврале нераскрытого резонансного убийства все пашут обычно с утра до поздней ночи, однако…

– На месте Веригин, свет в окне его кабинета на первом этаже, – сообщил Гектор, когда они достигли наконец Кашина, медленно проехали мимо здания УВД. Гектор намеренно не остановился. – Делает вид, что ловит шабашников-мигрантов, на которых он убийство пытается повесить. Подождем, когда на хаус двинет.

Он затормозил на углу соседней улицы. Выйдя из машины, скинул пиджак и установил микрокамеру на забор одного из неосвещенных частных домов. Вернувшись в «газель», настроил программу слежения на ноутбуке – так же, как делал в случае с поимкой нечистого на руку гаишника.

– У камеры теперь максимально дальний обзор – как раз на полицейскую стоянку. Не пропустим мы Алекса, – пояснил он.

И они ждали в «газели». Катя не пыталась сейчас вновь бросаться в спор о нестыковках. Не тот момент. Она занималась другим – приготовила ампулы и шприцы. До инъекций оставалось четверть часа.

Гектор следил за камерой с экрана ноутбука, затем вывел изображение на мобильный.

– Связь плохая, встали мы неудачно.

– Гек, пора. Повернись и расстегни пояс, освободи мне место, я сделаю укол в бедро, в живот уже нельзя. – Катя набрала в шприц лекарство из первой ампулы.

Гектор расстегнул пояс брюк и…

– Вон он! Вышел, идет к стоянке, – объявил он хрипло.

На экране ноутбука с камеры тусклая серая картинка – человек в штатском, не в полицейской форме. В темной ветровке и брюках карго. Александр Веригин. Он направился к черному внедорожнику на стоянке.

– А вот и черный внедорожник, – хмыкнул Гектор. – «Форд Эксплорер», старичок – винтаж… Не то что «Лексус» Варданяна. Но внедорожник – вездеход! А мы-то, Катя, гадали, чью тачку засекли подростки возле улицы Октябрьской.

Александр Веригин сел в черный внедорожник.

Гектор включил зажигание.

– Гек, укол… я не могу на ходу… трясет. – Катя кляла себя, что растерялась в столь ответственный момент, опять испугалась колоть его.

– Инъекцию сделаем потом! Мы за ним.

– Нет, уколы сначала!

– Он оторвется, мы его упустим. Мне еще камеру забирать.

– Если ускользнет сейчас, ты пробьешь его адрес. Для тебя пара пустяков. Мы дождемся утра. Ты его задержишь утром по дороге из дома на работу. Мы не можем пропускать время инъекций! Я не допущу! – Катя повысила голос и сделала ему укол.

Гектор втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Помотал головой – ну, Катеныш…

Катя сделала второй укол ему в бедро так быстро, как сумела.

Гектор нажал на газ, доехал до места, где оставил камеру. Выскочил из «газели», застегиваясь на ходу, сдернул ее с забора, вернулся за руль и сразу рванул с места. «Газель» завиляла на дороге. Они увидели красные габаритные огни внедорожника Веригина далеко впереди. Гектор преследовал его, однако пока не приближался – не грузовичку, прыгающему жабой по ухабам, тягаться с «Фордом Эксплорером», пусть и старым. Он выбирал момент, когда придется выжать из грузовичка максимум и нагнать внедорожник в тихом безлюдном месте.

Они ехали по улицам Кашина – огни в домах, частный сектор… Гектор прибавил скорость. Казалось, уже решился, однако…

– Гек, а куда он едет? – Катя указала на навигатор. Они в тот момент уже оставили частный сектор позади. – Дальше нет домов.

– Наверное, у него дом в деревне, он же кашинский уроженец. – Гектор еще прибавил скорость.

– И деревень нет поблизости, и поселков. Лес, смотри. – Катя кивнула на подступающие к сельской дороге ели и сосны хвойного бора.

– Построила его семейка дачку в лесу. – Однако Гектор колебался. – Ладно, пока у него на хвосте болтаемся, узнаем, куда его несет ночью.

И они следовали за внедорожником Веригина. Лес остался позади, а подполковник все ехал и ехал. За окном потянулись темные поля – владения кашинских агрохолдингов. Веригин на своем «Форде» свернул с проселочной дороги во тьму.

– На навигаторе вообще ничего. Никаких путей, – объявила Катя.

Однако неуказанная навигатором дорога все же существовала – узкий, весь в ямах проселок, заросший травой. Гектор теперь намеренно сильно отставал – в подобном месте нельзя преследовать фигуранта вплотную. Маяк – красные габаритные огни «Форда».

Впереди что-то темнело. Строения – низкие, приземистые, похожие на конюшни или ангары…

Александр Веригин затормозил возле одного. Гектор моментально тоже остановился.

– Дальше мы пешком, – объявил он. – Катя, твоя обязанность – ноутбук. Забирай его. Камера нам пригодится. Я его показания потом запишу. Ну, начали. Его задержание я посвящаю тебе. Увидишь сейчас. Пух и перья от героя-спасителя полетят.

Катя созерцала иное: Гектор Троянский в своей привычной стихии. Она накинула на себя черную льняную куртку, в карман которой спрятала камеру, потащила из «газели» шопер, запихивая туда и ноутбук.

– Брось сумку здесь! – велел Гектор.

– Нет, наши лекарства не оставлю ни за что. – Катя вытряхнула из шопера все свое барахло прямо на сиденье, оставила лишь коробки с ампулами и ноутбук Гектора.

Они побежали к строениям. Вблизи «конюшни» оказались полуразвалившимися ангарами-гаражами для ремонта сельскохозяйственной техники – место было давно заброшенным. Электричество отсутствовало. Лишь желтые пятна фар «Форда» Веригина. Ангары зияли, словно пещеры, ворота их давно сгнили. И только в одном строении, которого меньше остальных коснулись разрушение и время, имелись ворота – новые, крепкие, металлические. Веригин возился с замком, отпирая.

Гектор и Катя достигли ангаров и спрятались за одним из них. Гектор приложил палец к губам – тихо. Ждем.

Веригин открыл замок ангара. Катя вспомнила, как он убил чудовище – маньяка в заброшенном гараже в Одинцово, где к столбу была прикована цепью, словно Андромеда, его будущая жена. «Кого он держит в своем ангаре под замком? Кого он сам запер?! Неужели в этом страшном деле есть кто-то еще, про кого мы даже не слышали до сих пор? И он пленник Алекса Веригина?» – пронеслось в голове у Кати.

Оставив ворота распахнутыми, Веригин скрылся внутри.

– Оставайся здесь. Не выходи, что бы ты ни увидела. Я в гараж. Как раз то, что надо. Редкая удача. Я там его задержу. – Гектор уже хотел ринуться в ангар, как вдруг…

Сразу одномоментно произошло несколько событий.

Начал накрапывать мелкий дождик.

В ангаре послышался звук заработавшего автомобильного мотора.

А в темноте окрестных полей мелькнули желтые фары машины – она приближалась к ангарам по бездорожью. Кто-то еще спешил сюда.

Гектор остановился. Из ангара медленно выкатилось роскошное авто. Цвета бургунди, сияющее лаком, с коваными хромированными дисками…

– «Астон Мартин», – шепнул Гектор. – Ни черта себе… Его тачка?

За рулем «Астон Мартина» сидел Веригин. Он выгнал шикарную машину прямо под моросящий дождь. Вышел и закурил сигарету, наблюдая, как желтые фары другой машины приближаются. Это тоже был черный внедорожник. Он подъехал к ангару, затормозил. Из него вышел невысокий полноватый мужчина в штатском. В свете фар сразу трех автомобилей его можно было хорошо разглядеть – лысый, лет за сорок…

– Кто еще такой? – шепнул Гектор озадаченно.

– Да это же кадровик их! – Катя (она отличалась хорошей зрительной памятью на лица) вспомнила, где видела незнакомца: в Кашинском УВД, когда она беседовала с девицами из отдела учета и регистрации, подчиненными Маргариты Мосиной. Начальник отдела кадров… Он тогда вышел из кабинета, едва услышав, как девицы упомянули, что Маргарита собирала «взносы на дни рождения и юбилеи» – а это были поборы с сотрудников полиции… Кадровик быстро заткнул болтливые рты.

– Забирай ее, владей, – произнес Александр Веригин и протянул своему кадровику ключи от «Астон Мартина». – Только не светись.

– Понимаю, Саша. Я в Ростов перегоню, потом во Владикавказ. Там оформим, у меня родственники, казачки, – ответил кадровик, обходя роскошную машину, любуясь ей. – И в Чечню. Покупатели уже есть. Жаль, конечно, что не нам с тобой, Саша, ездить на таких тачках. Но и не ему… Карапету. И не ей.

– Да, – Веригин кивнул. Отдал ключи.

Кадровик повернулся к нему спиной, намереваясь сесть в салон «Астон Мартина», чтобы опробовать его самому, завести и…

Веригин выплюнул сигарету, сунул руку во внутрь своей расстегнутой ветровки. Быстро достал какой-то предмет – Катя в свете фар увидела, что это короткая дубинка с утолщением на конце – палица, нет… этакая мини-кувалда!

Веригин нанес удар кадровику по затылку. И тот, даже не вскрикнув, осел мешком на землю.

Гектор выскочил из укрытия и помчался к ним. Веригин его увидел. Разжал руки – палица-«кувалда» упала на тело поверженного кадровика, покатилась в траву. Веригин выхватил пистолет – он был у него за поясом под ветровкой. Из боевой стойки он, не целясь, дважды выстрелил в сторону Гектора.

Тот рухнул на землю. Катя… у нее потемнело в глазах…

– Гек! – забыв о своем обещании, забыв обо всем, она бросилась к нему.

Бах! Веригин, обернувшись на крик, выстрелил в нее.

– Катя! На землю! – крикнул Гектор, поднимаясь. – Алекс! – загремел он, отвлекая Веригина на себя.

Катя шлепнулась в траву, задев коленкой о какую-то железяку. Бах! Прогремел новый выстрел. Веригин палил снова в Гектора. Тот сделал сальто в траве, как акробат, – его ноги мелькнули в воздухе. Он прыгнул, снова сделал сальто, уходя от пуль и… стопой достал Веригина в грудь, сбивая с ног. Не давая опомниться, рванул руку, обезоруживая. Пистолет отлетел к багажнику «Астон Мартина». Однако Веригин, собрав все свои немалые силы, сам ударил Гектора ребром ладони в шею, и тот при столь близком контакте не мог отклониться. Он нанес Веригину удар кулаком в челюсть.

Нокаут.

Веригин обмяк. Гектор схватил его за ветровку, подтащил к машине и пристегнул обе его руки наручниками к спицам хромированного диска. Быстро обыскал, проверяя, нет ли у Веригина еще оружия под одеждой.

Катя встала, поспешила к ним.

– Красиво, а? – Гектор вытер лицо ладонью от капель дождя. – Стрелок он, к счастью, фиговый. А Катенышу двойка за непослушание.

– Я испугалась, что он в тебя попал, когда ты упал. – Катя осматривала Гектора, помня прошлое дело в Полосатове, когда он даже не заикнулся ей про свою осколочную рану. – Ты точно в порядке?

Он кивнул. Они подошли к поверженному кадровику, склонились. Гектор пощупал пульс. Кадровик был жив.

– Оглушил коллегу, как и Гарифу. – Гектор указал на валявшуюся в траве палицу-«кувалду» с утолщением. – Не касайся ее, для экспертов сюрприз готов. Ваше светило Сиваков наверняка узнает предмет, которым до смерти забили Марго Мосину и забрали с места преступления, подкинув монтировку. Наш герой в конец свинчатку залил – дешево и сердито, укоротил ручку, чтобы под одеждой носить незаметно. Профи.

Он отыскал в траве у багажника пистолет Веригина, но тоже не стал до него дотрагиваться, встал так, чтобы отсечь пистолет от кадровика. Тот не шевелился, еще не пришел в сознание.

Гектор забрал у Кати камеру, прикрепил ее на дверь «Астон Мартина», чтобы только Веригин попал в кадр. Под моросящим дождем камера могла работать, а вот ноутбук нет. Гектор достал из кармана брюк резиновые перчатки, надел их и лишь после этого положил ноутбук на сиденье «Астон Мартина». Однако пока камеру не включал.

Приблизился к Веригину и врезал ему ногой по ребрам.

– Хорош косить. Давай, Алекс, продолжим наш разговор, который мы не завершили в ординаторской. Столько вопросов накопилось у меня к тебе, дружок.

Веригин пошевелился, открыл глаза. Его нос и губы были разбиты. По лицу текла кровь. Катя ощутила, что сердце ее полно жалости к нему… несмотря ни на что! Он – бывший коллега, полицейский, он избавил когда-то красавицу от страшной смерти, он спас тонувшего в выгребной яме ребенка, словно герой Персей, в молодости он совершал подвиги и добрые дела… Что за метаморфоза случилась с ним? В античном мифе именно Персей обезглавил Медузу горгону. А в кашинско-чуриловском мифе что произошло на самом деле?

– Давай колись, как ты их всех кончал, – продолжил Гектор. – Нападение на подчиненного мы видели воочию.

– Ничего я тебе не скажу, – процедил Веригин и выплюнул выбитый зуб. Он дернул руками, проверяя крепость наручников и спиц диска.

– Ладно. Твой выбор, – неожиданно легко согласился Гектор. – Тогда я тебя пристрелю сейчас.

– Сам сядешь.

– Нет, Алекс. Сядет плохой мент – твой кадровик. Потому что я представлю, что это он тебя порешил в схватке за дорогое корыто, что вы с ним не поделили. – Гектор кивнул на авто. – Можешь ничего мне не говорить, я и так знаю, что ты их всех убил – сестер Крайновых пятнадцать лет назад… Да-да, то самое убийство в Чурилове, про которое вспомнил в шоковом состоянии тромбонист на протезе. Ты же просек, о чем идет речь, и узнал его в ту ночь. Ты прикончил Ивана Мосина, потому что он, бывший пожарный, видел тебя у дома сестер, и его жену как свидетельницу. Ты убил Гарифу, ведь именно тебя она подозревала в убийствах девушек.

– Ты спятил, Борщов? – Веригин снова сплюнул кровь. – Ты все на меня одного хочешь повесить?

– Многое недоказуемо, ты сам знаешь. Поэтому я тебя, бешеную лживую тварь, в живых не оставлю. Я не полицейский, к официальному правосудию отношения не имею. Считай, что я приговорю тебя «по понятиям». Ты обо мне справки наводил – я ведь тоже убийца. – Гектор показал ему руки в резиновых перчатках. – Может, мне зачтется на небесах, что тебя ликвидирую за все, что ты натворил.

Он нагнулся и поднял пистолет, осмотрел.

– Как раз два патрона. В отличие от тебя, я не промахнусь. Пушка ведь не твоя табельная. Ствол – переделанная для стрельбы травматика. Правильно, ты же не дурак – светиться со своим оружием. А этот паленый, нигде не значится. Два выстрела – в руку и в сердце. Кадровик твой в отключке. Он нас не видит, не слышит сейчас. Я оставлю его отпечатки на стволе. Получится картинка такая – вы поссорились, ты за дубинку, он за ствол, выстрелил с расстояния тебе в руку, ты его ударил дубинкой, он, падая, выстрелил уже в упор при близком контакте, попал тебе прямо в сердце. И никакой моей ДНК от нашей схватки на твоих тряпках – дождик, на удачу, все смоет. Кроме пальчиков. Ну, поехали… Готов? Три, четыре… Ариведерчи, Алекс!

И Гектор вскинул пистолет, даже не целясь.

– Постой! – крикнул Веригин.

Катя стиснула зубы. Надо пережить Великий Блеф Гектора Троянского. Который сейчас безжалостно ломает противнику ментальный хребет. Он проделывал подобное с террористами, с боевиками. Надо подыграть, чтобы Веригин поверил. Однако Катя холодела от мысли, что произойдет у ангаров, если Веригин не сломается.

– Я не убивал девчонок в Чурилове! – выкрикнул Веригин. – Ты зациклился на чуриловском деле, полковник. И на сумасшедшем музыканте… Я его потом узнал, да… Одноногий пацан… И не я убил Гарифу. Я прочел о ней только в сводках утром!

– Как скучно. Ты виляешь. Не хочешь умирать? – Гектор не опускал пистолета. – Но я жажду тебя грохнуть, Алекс. Ты посмел покуситься на нее. – Гектор кивнул на Катю. – Ты в нее стрелял, чтобы убить. Я тебя не прощаю.

Выражение лица его изменилось. Наверное, лишь в бою он был такой… страшный…

И Веригин понял, что они на краю…

– Не стреляй! Я все тебе скажу!

Гектор словно колебался… медленно опустил оружие. Наклонился и снова положил его на траву.

– Всем публично расскажешь, – объявил он, подошел и включил камеру. – Кого ты прикончил, Алекс?

– Мосиных, – хрипло ответил Веригин. – И это никак не связано с чуриловскими делами. У меня была другая причина.

– Когда ты их убил?

– За два часа до того, как появился, на мое несчастье, одноногий псих со своим бредом. Я ушел тихо с поминок в ресторане, потом вернулся.

– Кто был твоей главной целью? Мосин? Или…

– Она… Марго. – Веригин на секунду закрыл глаза. – У меня не осталось выбора. Она представляла для всех нас угрозу. Мужик ее – свидетель. Они всегда действовали вместе, заодно во всех делах.

– Карапета Варданяна? С поборами внутри УВД и откатами с бизнеса? Парочка негодяев-посредников. Я в курсе, – сказал Гектор. – Дальше давай.

– Тогда проще, меньше мне объяснять. То, что Карапет творил пять лет, я сразу прекратил. Я хотел, чтобы все закончилось. И мы начали с чистого листа.

– Кто – мы?

– Кашинская полиция. Я ведь возглавил управление. Я хотел очиститься от скверны. Разгрести кучу дерьма, наши авгиевы конюшни, наследство Карапета Варданяна. И я не встретил сопротивления – все, все наши тайно желали, чтобы прошлая жизнь закончилась. Но только не Марго. Я ее вызвал на второй день, как стал исполняющим обязанности начальника УВД. Объявил: лавочка закрыта. А ей лучше от пересудов тихо уйти на пенсию. Она согласилась, но потребовала откат.

– Марго Мосина? Посредник? Откат? С тебя? – Гектор усмехнулся криво.

– За молчание. И как бонус за проделанную при Карапете работу. А Марго ты совсем не знал… Да и я тоже, пока не столкнулся с ней лоб в лоб. Баба с железными яйцами. Она объявила, что на пенсию она не проживет, а у них с мужем магазин прогорает, стройка дома, кредиты. Карапет ей обещал бонус, и я ей его выплачу. Иначе она начнет распускать слухи, намеки… Дойдет до главка, пришлют комиссию, кто-то из наших проболтается. А ей – простой учетчице, вольнонаемной – ничего не будет, даже похвалят, что вскрыла коррупционную сеть. Правдорубка. Уголовного дела, конечно, не возбудят, Карапет гикнулся, но начнется внутренняя разборка – а я ведь два года работал при Карапете и… короче, никто меня на должность при таком скандале не назначит. Пришлют начальника со стороны, не замешанного в нашем дерьме.

– А ты мечтал о кресле начальника УВД?

– После Магадана у меня все рухнуло. И если бы не сложилось и в Кашине, я бы уже не поднялся никогда. Вся жизнь, вся служба насмарку. Я сказал Марго, что денег у меня нет. Не из фондов же УВД ей платить. И тогда она потребовала себе тачку.

– «Астон Мартин»? – Гектор кивнул на авто.

– Да.

– Не ври. Маргоша-учетчица – и тачка Бонда?

– Клянусь. Тачка – подношение Варданяну от двух агрохолдингов. Она нигде не числится, приобретена по серому импорту, не растаможена. Варданян не успел ее оформить на себя. Она – бесхозный призрак. Марго договаривалась насчет нее в качестве подарка Карапету, забирала от нее ключи, поэтому все знала. Я пытался ее образумить, но она стояла на своем, требовала, угрожала. Она не кататься по Кашину на ней собиралась. Опасность состояла в том, что она вознамерилась сбыть ее с рук в Москве через каких-то своих знакомых армян. Это разве скроешь? Сто человек бы сразу узнали, в том числе и наши… и твои бывшие кураторы. И я решил…

– Ее с мужем убрать?

– Момент представился как раз – они затеяли склоку со строителями дома. Я хотел представить все так, что обманутые рабочие их убили и ограбили. Накануне в управлении я пообещал Марго привезти ключи от машины вечером после похорон. Мосин ее заболел, температурил, и она за ним ухаживала, не отправилась, как все наши, на похороны и поминки. А может, намеренно желала избежать пересудов. Ключи я обнаружил в сейфе Карапета, заняв его кабинет. Я приехал к Мосиным, когда последние гости направлялись в ресторан, была суета, неразбериха. Никто не заметил, как мне казалось, что я отсутствовал. На въезде в дом отдыха камер нет, и охрана отсутствовала, потому что комплекс закрыли для поминок. Я приготовился, переоделся в машине. Хотел им обоим по-тихому башку проломить.

– Дубинкой со свинцом, а на место подкинуть монтировку, якобы работяги их грохнули? – уточнил Гектор.

– Именно. Но все сразу пошло вкривь и вкось. Мосин не спал в спальне наверху, несмотря на болезнь, в своем магазине свиные туши расчленял. Я врезал Марго дубинкой по морде, как только она мне открыла дверь… она завизжала, упала. Он услышал ее вопли, выскочил из магазина в холл с бензопилой, как в фильме. Марго уже испустила дух, а он бросился на меня, но бензопилу заело, и он попятился назад в магазин. Там у него был еще и топор. Но я его опередил. Его бензопила заработала, и, считай, это я от него в тот момент отбивался топором. И я его грохнул. Ты представил все верно патологоанатому из бюро – мы созванивались с ним, и он сообщил, что полковник Гектор Борщов реконструировал картину убийства. Умный ты, подонок. – Веригин смотрел на Гектора и снова попробовал крепость наручников и спиц диска, дергаясь всем телом. – Все было в крови, полно моей ДНК… Мне надо было искать выход, как обезопасить себя, и я его нашел.

– С санитайзером и холодильником?

– Я действовал по обстоятельствам, потому что мой прежний план не удался. – Веригин стиснул зубы. – Потом я отправился в ресторан. По дороге снова переоделся в костюм, в котором был на похоронах. Выбросил окровавленную одежду и кроссовки в лесу. Когда ночью меня патруль вызвал на перекресток, где молния шарахнула в музыканта… жаль, не убила на месте… Мосины были уже мертвы три часа.

– А кадровик твой? Как его фамилия, кстати? – спросил Гектор. – Вы с ним не поделили бесхозный «Астон Мартин»?

– Я тачку планировал сжечь. Ее легализовать без объяснений, откуда она взялась, нереально. Фамилия кадровика Бородавченко. Он не являлся посредником, как Марго. Однако именно он по приказу Варданяна перегонял «Астон» из Москвы сюда в его тайный схрон. Бородавченко связал концы – смерть Мосиных, ее заявление на пенсию, которое я у нее, по сути, вытребовал… Тачку… Он не видел, как я отсутствовал на поминках, но заподозрил меня. И явился шантажировать – теперь он потребовал тачку себе. Я снова пытался его образумить – уговаривал, убеждал, что мы покончили с поборами, унижениями и позором… Что мы не крепостные, отстегивающие барину оброк. Что мы – полиция, а не воры… Мы сами разобрались и поставили точку. Мы освободились. – Веригин задыхался, рубил фразы. – И теперь все будут молчать, потому что… у всех рыло в пуху. И со временем наш общий позор забудется. Но если вдруг всплывет столь дорогая заметная тачка, поднимется дикая волна зависти, злобы, столько дерьма сразу выплеснется, дойдет до главка, начнется внутреннее расследование. Но…

– Пустил слезу, что должность начальника УВД от тебя навсегда уплывет? – холодно хмыкнул Гектор.

Веригин лишь глянул на него. Затем продолжил:

– Но кадровик уперся. Уверял, что все провернет тихо. В отличие от Марго, он планировал сбыть «Астон Мартин» с рук подальше от столичного региона – на Кавказе, у него родня – казаки и связи у них. Тачке цена шесть лимонов, а в Чечне еще больше дают. Он ослеп от жадности. Придурок меня шантажировал. У меня снова не осталось выбора.

– И что ты собирался сделать с ним?

– Убить и сжечь труп вместе с проклятым корытом. Отогнал бы подальше, в соседнюю область, я присмотрел уже место – овраг. Кадровик Бородавченко просто пропал бы без вести. А обугленный труп в овраге и сгоревшую машину никто бы никогда с ним не связал. Я бы позаботился все подчистить.

Катя не вмешивалась. Веригин делал признание на камеру, и она не желала, чтобы и ее голос светился на записи. Дело снова поворачивалось совершенно новой, неизведанной стороной.

– Лжешь ты все, Алекс, – отрезал Гектор. – Взял на себя даже не половину, одну треть вины. И все потому, что есть выжившая жертва – кадровик очухается и не станет молчать. Поэтому ты признаешься в убийстве Мосиных. Но не в остальных преступлениях. Так тебе дадут лет пятнадцать, а за все сядешь пожизненно.

– Я не убивал Гарифу и сестер в Чурилове. Я всегда знал, что и Гарифа не убивала девчонок, – ответил Веригин.

– Она тебя убедила?

– Да я с ней был в тот вечер! И всю ночь! – выкрикнул Веригин, у него сдали нервы. – Мы не расставались до утра, любили друг друга, занимались сексом, целовались как безумные! Я заехал за ней домой вечером в начале седьмого – она вернулась со склада, смена ее закончилась. Забрал ее, и мы на мотоцикле махнули на речку Калиновку, я поставил палатку на берегу. Мы провели там всю ночь и утро до полудня.

– С какого еще склада она вернулась? – недоуменно спросил Гектор.

– В то лето торговый центр открылся в Чурилове, где она потом арендовала место под магазин. Гарифа устроилась работать на склад. Она сказала вам? Нет? Работа тяжелая, дневная смена с шести утра до пяти. Через день. Но ей деньги требовалось зарабатывать для семьи, после того как мать Полины ее из-за глаза уволила из своего салона красоты.

– Сочинил себе алиби сейчас на тот давний вечер? На ходу придумал? – бросил Гектор. – Если ты не виноват, чего же сразу, как расследование началось, ты сделал ноги из Чурилова?

– Я оставался с Гарифой до конца августа. В сентябре в «вышке» в Москве начались занятия, я же был курсантом, следовало вернуться в казармы. Я вообще хотел тогда все бросить… Я влюбился в Гарифу. Несмотря на ее глаз. Так случается лишь в юности – сначала тянешься к красоте, жаждешь ее, но вдруг в один миг словно что-то замыкается в сердце, ты загораешься огнем… и твои глаза открываются широко. Иные вещи доступны взору, более важные, чем смазливая мордашка и точеная фигурка. Но Гарифа сама настояла, чтобы я уехал. Понял, Гектор? Или тебе не дано нас с ней понять? Она оберегала меня. В городе ее продолжали подозревать, шептались за ее спиной, хотя мне сразу было ясно, что полиция шлепнула во время погони как раз того, кого надо – сожителя мамаши сестер. Гарифа меня хотела спасти. «Если все же арестуют, – твердила она, – что станется с твоей учебой в “вышке”, с твоей мечтой работать в полиции?»

Катя слушала Веригина – так-то он претворил свою мечту быть полицейским в жизнь?

– Я уехал продолжать учебу в Москве, – продолжил Веригин. – Настала осень, зима, весной и летом у нас шли сборы – старших курсантов постоянно кидали на разные массовые мероприятия, охранять правопорядок… Отпуска не предвиделось. Мое чувство остыло. Так тоже случается в юности. Да мне было-то всего двадцать четыре! Жизнь только начиналась.

– Нет, ты ее бросил. С глаз долой – из сердца вон. – Гектор кивнул. – Ты прожженный карьерист, Алекс. Ты юнцом смекнул, что с подозреваемой в убийстве в качестве жены карьеры в полиции не построишь.

– Думай как хочешь, жизнь нас в молодости развела. Об убийстве Гарифы я прочел в сводке происшествий. Там значилось, что убийцу задержали по горячим следам, ее брат сотворил дикость в припадке безумия.

– Которого ты когда-то спас. Да ей голову топором отчленили. – Гектор повысил голос. – Ты… ты хоть представил себе, циник, какой страшной смертью умерла твоя бывшая? Что же ты мигом не оказался в Чурилове, чтобы помочь коллегам, самому разобраться? Ради ее памяти хотя бы?

– Марат психбольной, – ответил Веригин. – Ему не тюрьма светит, психушка. В чем мне разбираться? Ты, полковник, зациклился на том, чего нет. Что не существует в реальности, а лишь в твоих свихнувшихся в горячих точках мозгах.

– Мои мозги не твоя забота, Алекс. Ты считаешь, что сестер Крайновых убил Павел Воскресенский, как я понял. Но Гарифа в разговоре с нами не была столь категоричной. Что такого она могла вдруг вспомнить? И ее тут же убили. Если это не ты и не ее брат… Ну, прояви свои способности. Окажи содействие расследованию – суд примет во внимание твой новый порыв.

– Я не знаю, что она могла вспомнить через столько лет. В Чурилове тогда плодились слухи как мухи навозные. А сейчас все превратилось в городскую легенду, в страшилку. Единственное, что у меня в памяти осталось, – Гарифа упоминала про неудавшийся аборт.

– Чей неудавшийся аборт? – спросил Гектор.

И Катя вся обратилась в слух – снова, снова, снова… Возникают, как фантомы, в их деле обстоятельства, о которых они не имели понятия, хотя насчет беременности речь шла, однако лишь предположительно…

– Шестнадцатилетней Аглаи? – нетерпеливо задал новый вопрос Гектор, потому что Веригин молчал, вроде вспоминал или же… придумывал на ходу, запутывая их все больше и больше?

– Младшей Крайновой? Нет, кому она нужна была? Страшненькая. У нее лишь голос имелся, пела она громко, – поморщился Веригин. – Гарифа упоминала подругу Полины – Лару. Толстую девицу. Вы с ней пересеклись недавно, насколько я в курсе, она доктор в нашей больнице. Незадолго до убийства сестер Гарифа ездила к частному гинекологу в Шатуру, после того как мы с ней… Ну, я же у нее оказался первым. Ей потребовалась консультация и таблетки. Она рассказала мне, что в клинике видела Ларису, та приехала к другому гинекологу. А врач заболел. И Лара скандалила, потому что сдала все предварительные анализы платные, а ее некому оперировать. Она приехала сделать аборт, но ее переписали на другой день, и она шумно требовала пересдать анализы бесплатно, а врачи не соглашались, до лампочки им, что Лариса – коллега, фельдшер, медик.

Они ждали, что Веригин выдаст еще. Но он замолчал. Кровь засохла на его подбородке. Кадровик Бородавченко застонал и пошевелился, сознание к нему возвращалось. Гектор отключил мини-камеру, снял ее с «Астон Мартина». По мобильному позвонил майору Арефьеву в чуриловский отдел полиции – именно ему, а не в Кашин, начальник УВД которого был пристегнут наручниками к автопризраку. Катя одновременно с ним позвонила своему шефу. А тот после ее сообщений, ошарашенный происшедшим, сам связался с приемной начальника главка и со службой собственной безопасности.

Глава 30

Эхо. Аркадские пастухи

Явилась полиция.

Поздно ночью прибыла сводная оперативная группа из главка с представителями службы собственной безопасности. Вместе с группой приехало высокое начальство.

Все находились в подавленном настроении. Нет триумфа, когда в роли убийцы – коллега.

Александра Веригина забрали на допрос. Кадровик Бородавченко, придя в себя в присутствии полицейских, устроил истерику – орал, обвинял Веригина, ничего не собирался скрывать. Однако его сначала из-за травмы головы отвезли в больницу – не в Кашин, подвергнутый остракизму и недоверию, а в «нейтральную» Шатуру.

Катю и Гектора подробно допросили (в который уж раз) и отпустили из полиции лишь в четвертом часу утра.

По дороге в Чурилов, в отель, Катя задала очень важный для нее вопрос:

– Если бы он не признался?

– Катя, он в тебя стрелял. – Гектор глянул на нее – сразу понял, о чем она.

– Он стрелял. А ты бы убил его?

– Нет.

Словно камень свалился с Катиной души. Однако рано она возликовала.

– Не при тебе, – бесстрастно продолжил Гектор. – Никогда не допустил бы, чтобы ты стала свидетельницей чего-то подобного. И у него к тому же были руки скованы. Я бы его забрал, и мы с ним отъехали бы подальше. Я бы снял с него наручники и даже пушку-травматику ему швырнул. И мы бы один на один выяснили, что быстрее – его выстрел или мой удар.

– Гек, полиция никого не казнит. – Сердце Кати сжималось.

– Неужели? Скажи это духу покойного Паши Воскресенского, ликвидированного во время погони. Возможно, даже не виновного ни в чем. В отличие от Алекса, на руках которого кровь.

Он ждал ее ответа. Наверное, даже гневно-патетическую отповедь, что, мол, «полиция так не работает, закон есть закон». Но Катя хранила молчание. И Гектор Троянский не выдержал:

– Он бы признался. Подобные ему карьеристы-демагоги всегда ломаются.

– То есть ты блефовал? – спросила Катя.

– Он в тебя стрелял, – мрачно повторил Гектор.

Так она и не узнала, как бы он поступил, если бы…

Гектор припарковал «газель» у отеля, они разбудили звонком в дверь сменную горничную, дежурившую в гостевом доме ночью вместо хозяина. В номере Катя сразу сделала Гектору две инъекции – они еле успели по графику, хотя интервал увеличился уже до восьми часов.

– Отбой и отдых. Катя, тебе надо выспаться, – объявил Гектор.

Катя не перечила, она валилась с ног от усталости. Мысли ее путались – столько событий… Однако она ощущала скованность, видя, как Гектор на нее смотрит. И чувство это усиливалось, пока она принимала душ, переодевалась в шелковые шорты и топ.

Когда она вышла из ванной, Гектор успел уже задернуть шторы, чтобы утренние лучи не развеяли полумрак в их номере. Он разделся, обмотался полотенцем. Покрывало с кровати он бросил на пол, расстелил простыню и положил одну из подушек.

– Не переживай, – заявил он глухо. – Я на полу лягу.

– Гек…

– Что? – Он смотрел на нее. – Я же знаю, о чем ты думаешь.

– Гек, вся гостиница пуста, давай снимем второй номер, я туда пойду спать, а потом вернусь делать тебе снова уколы. – Катя направилась к двери. – Горничной скажем и…

Он одним прыжком махнул через угол кровати и преградил ей путь.

– Катенька, нет, нет… подожди… Пожалуйста, останься со мной… Зачем нам второй номер, мы же вместе… Я на полу, у твоих ног… И ничего не страшись, волосу не дам с головы твоей упасть… Он, подонок, в тебя стрелял… Я сейчас боюсь глупостей натворить непоправимых, испугать тебя, оттолкнуть… Ты прекрасна, такой соблазн… Я могу сорваться. Я что-то сделал ведь той ночью, когда бредил… Я понял по твоим глазам утром. Что-то непозволительное. Ты простила мне. Но что больному прощается, здоровому – нет. А я могу контроль потерять… Поэтому я на пол. Я столько раз спал на полу, на земле, я привык. Главное, что мы вместе – пусть пока так… Что ты со мной рядом… здесь… моя…

Катя вспыхнула, залилась краской. В душе ругала себя последними словами за неуместное кокетство, за чертов шелковый топ, слишком открытый, за шорты. Врач же ей говорил про его обостренную чувственность, уязвимость, израненную мужскую гордость… Он и сейчас точно в бреду, в лихорадке, хотя температуры у него нет.

– Хорошо. Не нужен нам второй номер, Гек, – произнесла она.

Они легли – она на широкую двуспальную кровать, он на пол рядом. Лежал на спине, повернув голову, устремив взор на Катю. Серые его глаза, меняющие цвет на ярко-голубой, затем на сапфировый. Он словно вбирал ее всю в себя взглядом. Катя решила, что в таких обстоятельствах ни за что не уснет, несмотря на дикую усталость. И… сразу провалилась в глубокий сон. Не видела ни колесниц, ни моря, ни кораблей, ни стен Трои. Ни страшной окровавленной головы Медузы горгоны…

Пробудилась она от сигнала мобильного без четверти одиннадцать. В номер сквозь задернутые шторы заглядывало августовское солнце. Скоро осень…

Гектор спал на своем спартанском ложе. Его дыхание было ровным. До инъекций еще оставалось время. Катя выскользнула из кровати, тихонько приготовила все необходимое – ампулы, ватные диски, антибактериальные салфетки, шприцы. И решила наскоро принять душ, вымыть голову шампунем.

Вышла из ванной с тюрбаном из полотенца на голове – пусть видит ее такой. А-ля натюрель. А то он все про соблазн! Гектор был уже на ногах – в руках шприц с набранным лекарством. Он вручил его Кате, опустил полотенце, оттянул бинты, оголяя бедро и сбоку пах. И Катя увидела, что и там воспаление спало – цвет рубцов уже не багровый. После уколов он поднял, как фокусник, с кровати свою подушку, которую вернул уже на место, – и… под подушкой оказался фен.

– Решил, что может тебе понадобиться, – объявил он. – После душа. Горничная шлепала по коридору, я ее попросил принести. Катенька, можно я сам сейчас тебе волосы высушу?

Катя села на кровать, он устроился рядом, позади, забрал фен. Но сначала Катя проверила его пластырь на ребрах, прикрывавший осколочную рану, – и обнаружила только шрам, Гектор уже снял пластырь. Она, правда, и сама в эти дни не бинтовала руку, но широкий хирургический пластырь на свой шрам наклеивала.

«Значит, у нас так с ним… Доктор предупреждал: не как у всех, иначе, намного сложнее, – пронеслось вихрем в ее голове. – Но это тоже не важно. Главное для нас с ним другое. А с этим мы справимся».

Гектор включил фен, начал сушить ей волосы, перебирал пряди, не удержался и поцеловал ее в шею. Она обернулась через плечо – третья их ночь под одной крышей не прошла для Гектора даром. Он плыл, он жаждал…

– Гек. – Катя, выспавшись и обретя новые силы, решила действовать немедленно.

– Что?

– Предположим, Веригин сказал правду – он не убивал ни сестер Крайновых, ни тем более Гарифу.

– Что? Каких Крайновых… а, их… Да… Нет. – Он словно очнулся. Фен шумел.

– Гек, горячо. – Катя испугалась, что, хотя имеет в виду фен, фраза звучит как-то двусмысленно…

– Так лучше? – Он убавил мощность фена и… снова не удержался, поцеловал ее между лопатками. Провел ладонью по спине, по шелку топа, лаская.

– Мы теперь точно знаем, что убийство Ивана Мосина не связано с делом сестер. Пусть фантастически невероятное, но это всего лишь совпадение. А так как убили еще и Гарифу, совершенно ясно и другое: не Мосин ее прикончил, некто другой, и поэтому не Мосин убил в Чурилове девушек. Пожарный действительно тогда оказался просто свидетелем – случайно проезжал мимо Пузановки по дороге, увидел дым и огонь и выполнил свой профессиональный долг, вызвал подмогу. Благодаря ему вообще что-то осталось на той террасе, а не сгорело дотла.

Катя вещала, как пифия на треножнике, – намеренно настойчиво, монотонно, отвлекая его, настраивая на деловой лад. Слушал ли он ее – загадка, продолжал сушить… точнее, ласкать ее волосы. Фен гудел.

– Я снова и снова вспоминаю последние слова Гарифы по телефону, – продолжала Катя. – Она вспомнила какие-то факты, детали. Что видела кого-то вместе, и… это произошло, как она говорила, «не тогда, а гораздо раньше». Со слов Веригина мы знаем, что в день убийства сестер Гарифа с раннего утра до пяти вечера трудилась на складе в торговом центре. Затем направилась домой на улицу Октябрьскую. Что-то увидеть она могла лишь по пути, потому что затем они с Алексом занялись друг другом – влюбленные… Ну, если он нам правду сказал. Значит, нас интересует временной отрезок с пяти до шести или чуть позже, до половины седьмого. И она видела кого-то не в Пузановке, а в самом городе. Гек…

– Слушаю тебя затаив дыхание. – Он выключил фен, но продолжал перебирать пряди ее волос, словно расчесывал их пальцами, гладил. – Не закалывай шпилькой своей стильной, оставь так, ладно?

Выспался Шлемоблещущий – окрылился, духом воспрянул. И – командует.

– Кого могла видеть Гарифа? – строго спросила его Катя. – На младшую Аглаю она особо не обращала внимания, ее всегда интересовала – даже в период вражды – только подруга Полина. Думаю, она видела Полину с кем-то. Что нам Веригин еще сказал? Несостоявшийся аборт. Лариса Филатова, оказывается, была беременна – и это не предположение, а факт, потому что Гарифа столкнулась с ней в гинекологической клинике. Лариса забеременела от Ивана Мосина. И знала, что от ребенка надо избавиться по многим причинам – они кровные родственники, он женат, скандал на службе… Нам она о своем аборте даже не заикнулась. Скрыла. Переключила наше внимание на Аглаю и Мосина. Представляю, в каком психологическом состоянии она сама находилась в тот момент, к тому же аборт откладывался, у нее, сельского фельдшера, с деньгами было туго… И теперь вопрос: обманула ли она нас, говоря о беременности Аглаи, скрывая свою? Я думаю, нет. Хотя, как мы выяснили, не Мосин убил девушек, но на сам факт предполагаемой беременности это не влияет. К тому же Аглая могла все сочинить назло сестре Полине. А беременная Лариса приняла ее ложь за чистую монету. Какую ненависть она испытывала тогда к шестнадцатилетней сопернице – тоже, предположительно, беременной от Мосина? Какое бешенство… почти преддверие аффекта…

– Ты считаешь, что в тот вечер между пятью и половиной седьмого…

– Лариса могла встретиться с Полиной, но ее главной целью была именно Аглая. Лариса задумала недоброе, но скрывала до поры до времени свой замысел. Возможно, предложила по-женски обсудить ситуацию с беременностями. А сама готовилась убивать. В эту версию, Гек, вписывается как раз то, что вылетало у нас почти каждый раз.

– Бутылки из-под шампанского?

– Именно. Посидеть в тихом месте, в старом доме, на семейной стройке вечерком вдали от любопытных глаз и ушей, обсудить по-женски беременности, решить, как быть… Выпить шампанского в складчину, понимаешь? Бутылку принесла с собой Лариса, две другие – сестры прихватили из дома или салона красоты, поэтому на одной сохранились отпечатки Воскресенского, который приобретал шампанское.

– Отпечатков самой Ларисы на бутылках не нашли. – Гектор, судя по тону, заинтересовался Катиной версией.

– Сестры разливали шампанское в начале посиделок, их отпечатки стерли следы рук Ларисы. Или она сама украдкой их стерла еще до поджога. И потом, не забывай про пожарную пену, она что-то сохранила, что-то смыла с бутылок. Сестры с Ларисой не собирались сидеть долго – Аглая ведь позвала Женю к восьми, чтобы вместе ехать на велосипеде на Змеиный луг слушать рокеров. Может, и Полина планировала тоже отправиться с ними на концерт, не зная намерений беременной подруги. Насчет Гарифы… Лариса могла заметить, что Гарифа их тогда вместе с Полиной видела…

– И поэтому через столько лет она ее зарубила топором? – Гектор покачал головой.

– Гарифа же знала еще и про аборт! Когда с появлением Жени Зарецкого всплыло старое дело, когда мы вмешались, Лариса вспомнила, что есть еще косвенный свидетель. Наша Ифигения – истинная дочь своей матери, в опасной для себя ситуации действует быстро и безжалостно. Кстати, она бездетна, аборт она тогда сделала, как он повлиял на ее женское здоровье? На ее травмированную психику в довесок к трагедии детства?

Гектор помолчал.

– Айда завтракать, или уже обедать, – объявил он после паузы. – Только я в душ на пять минут.

На ресепшен он вернул ключи от «газели» хозяину отеля, занявшему место за стойкой. И по пути в кофейню произнес, скромно потупив глаза:

– А я в душе стих тебе сочинил.

Катя ожидала нечто в стиле страстного древнего грека – снова про «заходящие плеяды», однако Гектор непередаваемым тоном булгаковского Бегемота продекламировал:

– Куда с Катенышем вдвоем мы с позднего утра? Конечно, завтракать идем часа на полтора! Омлет румяный, толстый блин. Варенье! Мятный капучин!

«Мятный капучин» сразил Катю наповал. «Толстый блин» тоже, она рассмеялась и нервозное напряжение начало потихоньку ее отпускать… И тьма кашинская, ночная, беспросветная, уходила прочь.

– В твоей версии есть один нюанс – если только Веригин сказал нам правду. Ключевое слово – если, – заметил Гектор в кофейне, после того, как заказал им обильный завтрак. – Позвони потом Сивакову, признавшемуся в грандиозной нелюбви ко мне. Ему уже доставили из Кашина главный вещдок. Спроси его про палицу Веригина со свинчаткой.

И Катя позвонила Сивакову после завтрака, когда они покинули кофейню и сели в «Гелендваген», где она включила громкую связь.

– Именно этим предметом убили Марго Мосину, нанеся ей удары в лицо и по черепу, – ответил Сиваков на ее вопрос. – У меня нет ни малейших сомнений. Но… какой ужас… подполковник Веригин… мы с ним созванивались, обменивались информацией… Кто мог предположить, что он сам замешан…

По его голосу Катя поняла, что даже непробиваемый эксперт Сиваков, повидавший на своем веку многое, потрясен до глубины души событиями и задержанием в Кашине.

– Веригин объявил себя невиновным в смерти сестер из Чурилова, и в убийстве Гарифы Медозовой он также не признался, – сообщила Катя. – Меня в связи с этим интересует: предмет, которым оглушили Гарифу, может оказаться той самой палицей со свинцом? Да или нет?

– Да. Это тот самый предмет, – расстроенно ответил Сиваков.

Гектор поднял брови, развел руками – а что я тебе говорил? А ты верить отказываешься мне…

– Но Веригин не признался, – настаивала Катя. – И у нас… то есть у меня, сомнения…

– Я считаю, что была использована палица, как и при нападении на Маргариту Мосину. Во всяком случае, предметы, которыми наносили обеим женщинам удары по голове, во многом схожи. Оба имеют характерное округлое утолщение на конце обтекаемой формы.

– Однако в прошлый раз вы, упоминая топор и отсутствие отпечатков пальцев на его обухе, утверждали, что в роли убийцы могла выступать женщина, – не сдавалась Катя.

– Вы собираетесь уличить меня в профессиональной ошибке? – обиженно осведомился Сиваков. Он не терпел, когда его заключения ставились под сомнения. – Ну конечно, я не гений-провидец, а самый обычный патологоанатом-эксперт. Ваш коллега полковник Гектор Игоревич Борщов подобным способом покушается на мой авторитет в ваших глазах? Знаю я их методы работы.

Гектор криво усмехнулся – без вины станешь виноватым. А Катя сразу прекратила разговор – вежливо поблагодарила и распрощалась, портить отношения с Сиваковым не входило в ее планы.

– Ну и как теперь мы, Катенька? Верим признаниям доблестного Алекса Веригина? – подлил Гектор масла в огонь, снова криво усмехаясь. – Верим в какой степени – наполовину, на треть, частично, фрагментарно, иллюзорно? Или не верим ему?

Катя молчала. Затем призналась:

– Я в потемках, Гек. Я вижу только одно: в обоих случаях убийца проявил дикую жестокость. Однако причина того, что Веригин у Мосиных схватился за топор, крылась в бензопиле, ее как оружие неожиданно использовал против него Иван Мосин. Ты сам реконструировал мизансцену в их доме и, как всегда, оказался прав. И Веригин это подтвердил. Он сказал, что планировал изначально замаскировать убийство Мосиных под нападение шабашников-строителей. Инсценировка разбойного нападения с жертвами ему требовалась, чтобы себя обезопасить. Остальное уже пошло не по его плану, спонтанно, хаотично. Он убил Маргариту ударами в лицо своей палицей. Что помешало ему и на Октябрьской этой же палицей прикончить и Гарифу? Но нет – ее лишь оглушили, а затем обезглавили. Зачем ему потребовалось обезглавливание бывшей любовницы – лишнее время, проведенное на месте убийства? Когда все можно было закончить с ней еще одним сильным ударом палицы по голове?

– Алекс сам потом расскажет, что им двигало на Октябрьской. Что за психоз им овладел. Расколется до конца – спорим? Как там у Пушкина – «нежного слабей жестокий, и страх живет в душе, страстьми томимой», – Гектор продекламировал «Пир во время чумы» голосом Смоктуновского, однако выражение его лица было отрешенным, бесстрастным. Холодным.

Катя поняла: он вспоминает сейчас выстрел Веригина в нее. Сожалеет, что… Ей не хотелось думать, о чем он жалеет…

И в этот момент у нее зазвонил мобильный. Она решила: Сиваков оттаял и что-то еще хочет им рассказать, однако звонил Катин шеф из Москвы.

– Сейчас в пресс-службу из Кашинского УВД обратились насчет тебя, – сообщил он мрачно. – Ты им вдруг потребовалась. Мы после задержания Веригина крайне осторожны сейчас с любыми контактами из Кашина, сама понимаешь. Они просили твой мобильный, я начал выяснять, зачем он дежурному потребовался. Он ответил, что тебя разыскивает какая-то свидетельница.

– Свидетельница? – Катя снова насторожилась.

– Она в Кашине позвонила 102, попала на дежурного и назвала твою фамилию, просила твой номер – у нее к тебе какое-то срочное дело. Они не знали твоего мобильного, дежурный связался со мной. И я ему тоже не стал давать твой номер. Но я узнал у него, с какого номера прошел звонок. Некая Лариса Филатова тебя разыскивает в Кашине.

– Я в Чурилове, – ответила Катя. – Спасибо большое, это очень важно. Диктуйте номер, я ей сама перезвоню.

Гектор сверился со своим мобильным, едва услышал первые цифры номера:

– Городской кашинский. Наша тетя Ифигения звонит из больницы, из приемного покоя. Я сам туда обращался, помнишь? Она ведь сегодня вышла на дежурство после двух дней отсутствия. Дай-ка я с ней потолкую, а?

– Нет, Гек. Я сама, она меня искала. – Катя боялась, что он все испортит.

Набрала номер приемного отделения кашинской больницы. Ей ответила Лариса Филатова.

– Что случилось? – спросила Катя. – Зачем вы искали меня?

– Есть дополнение к нашей памятной беседе, милочка. Менты все местные в прострации, толку не добьешься, – тихо прошипела в трубку Лариса Филатова. – Веригина арестовали. Слухи такие, что… Это он моего дядю Ваню, да?

– Теперь вы меня допрашиваете, Лариса Никитична? – оборвала ее Катя.

– Значит, правда он… А вы все меня подозревали, душу из меня вынимали. – В голосе Ларисы Филатовой сквозило торжество. И горечь. И страх. – Нет, я не из-за Ивана вам звоню. По другому поводу.

– По какому?

– Пяткин приезжал в больницу. Только что убрался. Расспрашивал про Зарецкого. Про своего родственника, хотел повидать его. – Лариса Филатова говорила уже шепотом. – Меня он проигнорировал. Общался с медсестрой, нянечкой и с дежурной в регистратуре. Сказали ему, что пациента нет, он выписался. Наши здесь, в больнице, ни за что не признаются – но он ведь им денег мог сунуть, чтобы адрес узнать. Адрес в карте указан. Я вот думаю – чего он вдруг здоровьем парня озаботился? Зачем одноногий ему понадобился? А?

– Лариса Никитична, спасибо, что известили меня. Действительно, очень важная информация. – Катя старалась не показать, как сильно ее встревожила и зацепила новость.

И еще ее поразило, что Лариса… словно ночная бабочка «мертвая голова», сама летит к ним на огонь… Только ведь о ней речь шла в разговоре с Гектором, а она тут как тут…

– Гек, что, по-твоему, происходит? – спросила Катя.

– После ареста Веригина они зашевелились все. Словно черви в яме. – Гектор раздумывал лишь секунду. – Она делает ход конем. Снова переключает с себя наше внимание, как и в вопросе беременности, когда подсовывала нам вместо себя Аглаю. Теперь Пяткин.

– Но он разыскивал Зарецкого в больнице. Гек, а если он узнал его адрес в Люберцах?

– Женя сегодня днем с джазом на поминках играет. До вечера он в безопасности. Если ты это имеешь в виду. А дальше будем решать, как и что с ними. Филатова нас призывала поинтересоваться, отчего Пяткин так и не избрался в депутаты. Давай попытаемся выяснить. Момент подходящий. – Гектор набрал номер на мобильном. В своей манере, без «здрасьте – до свидания» бросил кому-то: – Полковник Гектор Борщов. Узнали? Узнали меня, я польщен. Предлагаю встречу. Прямо сейчас. Вопрос срочный. Как это вы сейчас заняты? Вы меня снова отфутболиваете, коллега?

Его собеседник пустился в судорожные объяснения.

– Слушайте, у меня горит, – оборвал его Гектор. – Хотите, чтобы и у вас заполыхало? Нет? Тогда встречаемся через полчаса на старом месте… Что? Далеко? Ладно, мы подъедем к вам. Не на территорию, конечно. Нет смысла мне засвечивать вас, дружище.

Он закончил голосом Мюллера-Броневого – устало-снисходительно и угрожающе.

– Тряхнем опять юриста из холдинга по продаже Кашинского дома отдыха, – сообщил он притихшей Кате. – Пяткин – покупатель, они – продавцы. Насколько я успел изучить местных аборигенов, они все имеют друг против друга камень за пазухой. Юрист нам помог с установлением истины в аферах Варданяна и компании, а теперь, думаю, способен пролить свет и на деятельность своего потенциального покупателя.

– А где мы с ним встретимся? – спросила Катя.

– В кашинских лопухах. – Гектор плотоядно улыбался. – Не любит он меня, как и Сиваков ваш. А что дурного я ему сделал? Ну, потрепались по душам тогда, он все сразу мне слил… Он в доме отдыха над документами для продажи пашет в поте лица, делопут. Нас там видеть категорически не желает, опасается, что кашинские френды его стукачом сочтут.

Катя не стала даже спрашивать, а где «лопухи»? Она чувствовала, что окончательно запуталась.

«Лопухи» оказались заброшенным хутором в трех километрах от дома отдыха. Внедорожник юриста уже ждал их на обочине сельского безлюдного проселка возле пустыря – двора и развалившихся сараев. Кругом ни души.

– Вы опять за свое, полковник Борщов! – простонал юрист, высовываясь из окна своей машины. – Что? Ну, что опять? Вы же обещали мне тогда! Когда же вы оставите меня в покое?!

– Пяткин – ваш покупатель, – протянул Гектор, выходя из «Гелендвагена» и застегивая черный пиджак. – Редкий гад, прям мрак, да? Нет? На меня произвел отвратное впечатление. А на вас, коллега?

– Что вам нужно о Пяткине? Он час назад приехал к нам снова в дом отдыха.

– Он мечтал о политической карьере. Но тщетно. Что с ним не так?

– Он потерпел фиаско в выборах пятнадцать лет назад на волне слухов из-за убийства, потрясшего Чурилов. Вы знаете, что я имею в виду, вы же им активно интересуетесь, насколько я сам слышал. – Юрист пристально глянул на Гектора, затем на Катю в «Гелендвагене». – Из-за слухов об убийстве двух юных девушек и еще потому, что отослал назад в детдом приемного ребенка, которого хотел вроде как усыновить. Приезжала разбираться областная комиссия. Пяткин тогда объяснил, что мальчик очень сложный, что они не смогли поладить, несмотря на все его усилия. Все с годами улеглось в Чурилове, и он снова решил баллотироваться. И опять неудача.

– А что стало причиной?

– Согласно упорным слухам – донос.

– На Родиона Пяткина? Чей? – хмыкнул Гектор.

– Я ничего не утверждаю наверняка. – Прожженный юрист покачал седой головой. – Слухи… Его бывший шофер и вышибала в клубе караоке, которого он уволил…

– Василий Урбанов? Алкаш? – Гектор был поражен.

– Тогда он еще не совсем спился, не стал законченным люмпеном. Он не мог простить Пяткину, что тот выкинул его на улицу, лишил хорошего заработка и дармовой выпивки в клубе, которой он злоупотреблял. Вышибала затаил злобу и написал бумагу в партийную приемную, где упоминал о компрометировавших Пяткина видеозаписях порнографического характера, где вместе с Пяткиным фигурировала его любовница – одна из убитых девушек. Старшая сестра. Он ее якобы во время секса привязывал к дивану прямо в своем кабинете в клубе, истязал, творил непотребство. Урбанов в доносе намекал, что видеозаписи существуют. И могут всплыть. И еще ходили в Чурилове слухи, что, когда он работал у Пяткина шофером, однажды ночью уже после убийства девушек перед самыми выборами осенью они приехали в Пузановку, где все и случилось, и вместе обыскали руины деревенского дома, пострадавшего от пожара. Пяткин не говорил, что ищет, но Урбанов потом в доносе намекал, что все дело в пленках, видеокассетах. Порнозаписей было несколько, не одна.

– А не ходили слухи, что записи-компромат делали сами сестры Крайновы? – спросил Гектор. – И это стало причиной их убийства?

– Официально Пяткину никто никаких обвинений никогда не предъявлял. Дело положили под сукно, потому что полиция, по слухам, во время погони застрелила человека, которого они подозревали, однако официально он находился еще в статусе свидетеля. Вы понимаете, что это такое для силовиков? Сколько бы голов полетело? – Юрист печально усмехнулся. – Никто не желал никакого шухера. Мертвеца превратили в обвиняемого. Через несколько лет в полиции вдруг вообще сгорел архив… Ну, и финита ля комедия. А Пяткина фактически лишили статуса, он уже не мог играть роль серьезного публичного политика. Не та репутация. Однако он же весьма состоятельный человек, от его денежных пожертвований никто не отказывался.

Гектор очень вежливо и серьезно поблагодарил юриста. Они с Катей смотрели, как внедорожник их столь осведомленного информатора скрывается из виду. Гектор был задумчив, он вновь что-то взвешивал, прикидывал. Катя размышляла о том, что после визита в больницу, где Пяткин не застал Зарецкого, он не стал действовать впопыхах. Возможно, узнав за деньги его адрес, не ринулся сразу к Жене в Люберцы, а решил выждать – поехал в дом отдыха… Необходимость завершить сделку или же расчет, план… Какой?

Гектор на что-то решился и тронул машину с места – следом за вихрем умчавшимся юристом.

– Мы сейчас к Пяткину в дом отдыха? – спросила Катя. – Ты его станешь выворачивать наизнанку?

– Он опять выкрутится, солжет, – ответил Гектор. – Насчет тех видео расхохочется нам в лицо. Доказательств-то у нас нет. Слухи он о себе и так знает. По поводу больницы – ответит, что захотел навестить родственника. Разве запрещено? Нам надо подождать его главного хода. Лариса Филатова свой сделала – донесла на него. Какой ход теперь сделает Пяткин? У меня в арсенале имеется один маячок-маркер. Черный «крузак» Пяткина сейчас на стоянке в доме отдыха. Я ему поставлю маяк на тачку. Проследим за ним сегодня – особенно ночью, что он предпримет, куда навострит лыжи, если не завалится спать.

Через десять минут они уже въезжали на территорию дома отдыха. «Мы в ресторан обедать», – объявил Гектор охраннику на воротах, давая деньги.

На стоянке он моментально сориентировался – указал Кате на черный «Тойота Лендкрузер», сверившись с присланными данными на авто Пяткина в своем мобильном. Извлек из армейского баула маленькую вещицу, похожую на крупную пуговицу, – маячок. Вышел из машины, передал Кате свой ноутбук, она положила его в шопер. Гектор тенью скользнул к «Лендкрузеру» Пяткина, быстро нагнулся и пристроил маяк-магнит к днищу.

В ресторане они сели на пустой веранде. Катя оглядывалась по сторонам, Пяткина нигде не видно. Скорее всего, он решает свои дела с менеджментом дома отдыха внутри здания. Юриста тоже нет, а то бы его инфаркт хватил. Гектор открыл ноутбук на столе и начал настраивать программу маяка и синхронизировать его с мобильным.

– Айтишник-ботаник у станка, пара минут, миссия выполнима. – Он ослепительно улыбнулся подошедшей к ним официантке. – Какой у вас самый вкусный десерт? «Павлова» есть? С клубникой? Будьте добры. Мятный капучино… нет мятного… тогда двойной капучино и эспрессо двойной, чайник лучшего китайского чая, а мне суп, пожалуйста. Обалдел я на сухомятке. Куриная лапша? Домашняя? Я восхищен! Лапша! Катенька, а ты будешь суп?

– После «Павловой» с клубникой? – Катю и десерт сейчас не манил. К тому же они не так давно завтракали. Но надо было подыграть разошедшемуся Гектору Троянскому. Для всех в доме отдыха, в том числе и для Пяткина, они ведь «просто приехали обедать». Сорокалетняя официантка таяла от улыбки Гектора а-ля Джерард Батлер, да и ее товарки-официантки на них глазели. Гектор Шлемоблещущий никого не оставил равнодушным.

Он закончил с программой, перед тем как закрыть ноутбук продемонстрировал Кате – на экране на крупномасштабной карте Кашина мигала алая точка – маячок на машине Пяткина.

В ресторане они новости от юриста не обсуждали. Гектор с наслаждением уплел свой куриный суп и попросил добавки. Умильно созерцал десерт «Павлова», и Катя скормила ему ягодку клубники из своих рук. Идиллия…

Однако в машине они оба вернулись к суровой реальности, что преподносила им все новые сюрпризы.

– Видеозаписи не выдумка, они существуют, – убежденно сказал Гектор. – Один намек на них лишил Пяткина публичной политической карьеры, однако он не стал полным партийным изгоем. Но что бы произошло, если бы Полина, шантажируя его, предала видео огласке? С Пяткиным было бы вообще покончено. Веский повод для убийства. Возможно, самый веский из всех.

– Согласна. Однако, Гек…

– Но алкаш из Брехаловки-Олимпийской! Урбанов! Я в шоке! Я ж думал, он все нам выложил, простец. А он самое главное скрыл. Они все здесь лжецы. Вот тебе и деревня… Аркадские пастухи… Как там, помнишь? «И я бывал в Аркадии…» Нахлебался аркадского вранья досыта.

– Мы должны быть с тобой готовы к неудаче, – тихо произнесла Катя. – Может случиться, что дело ограничится задержанием Веригина. Остальное так и останется тайной. Через пятнадцать лет мы не сможем установить наверняка, что же случилось на самом деле.

– Нет. Я не отступлюсь. – Гектор покачал головой. – Я тебе докажу. Я должен. Я не сдамся. И потом, у нас свежее убийство Гарифы Медозовой. На чьих руках ее кровь?

– Полиция предъявит обвинение Марату. Гек, понимаешь, есть вещи за пределами даже твоих выдающихся способностей. Мы столько узнали про всех за эти дни. Но сумерки лишь сгустились. С Пяткиным ведь тоже многое не сходится, – возразила Катя.

Она собралась по привычке пуститься в рассуждения, раскладывая все по полочкам, хотя пока еще сама не до конца представляла, что же именно не сходится и настораживает ее, как вдруг…

Они ехали из дома отдыха в Чурилов сельским проселком, вившимся по краю пустынного Змеиного луга. На холме справа деревня Жадино. Проселок вильнул и вывел их к подножию другого холма, к заброшенным домам Пузановки, где когда-то находилась автобусная остановка, сгинувшая во мраке времен…

И внезапно они услышали ЭТО.

Дикий нечеловеческий вопль донесся с холма.

Эхо подхватило его, разнесло по Змеиному лугу.

Глава 31

Коза Амалфея

Душераздирающий вопль повторился. Следом послышался грохот, звон металла – что-то рушилось в Пузановке!

– Падение дома Эшеров? Что еще стряслось? – Гектор дал газ, и они на большой скорости въехали на холм.

И первое, что увидели, – трактор. Он волок на тросе из кустов в сторону дороги груду ржавой металлической сетки-рабицы с обрывками линялой ленты. Катя узнала ограду обвалившегося колодца.

– Кто орет? – крикнул Гектор из машины трактористу. Однако тот из-за шума мотора и грохота не расслышал, указал на кусты и заросли крапивы.

И в этот миг снова раздался нечеловеческий жуткий вопль, подхваченный эхом. Он доносился со стороны колодца.

За кустами и крапивой на приличном удалении от груды гнилых бревен и остатков сруба двое мужчин в джинсах, футболках и бейсболках – один лет сорока, а второй молодой паренек лет шестнадцати, – они, споря, разбирали спутанную веревку. Из зарослей крапивы на Катю глазели еще два существа – внушительного вида белый козел с бородой и могучими рогами и пятнистая коза абсолютно альпийского вида. Они меланхолично жевали, созерцая аврал вокруг колодца.

– Привет, что у вас творится? – спросил Гектор мужчину. – Помощь нужна?

– Ох, спасибо! Наша коза провалилась туда, – мужчина показал в сторону гнилых бревен. – В чертову яму. Сколько раз уж требовали у городской администрации засыпать старый колодец – все денег у них нет. Я фермер из Жадино, а это мой сын, – он кивнул в сторону подростка, тот распутал конец и начал обвязываться веревкой вокруг пояса. – Мы с друзьями держим сыроварню. Но козы – хулиганье, открывают мордой щеколду загона и в пампасы на волю. Других, нубийских, мы на лугу сейчас отловили, вернули на ферму. А эта троица с козлом убрела далеко. Коза в колодец упала! А она у нас дамасской породы, охренительно дорогая, как крыло от «боинга»! Андрюша, не смей! Я тебя в чертову яму не пущу! Это очень опасно! – Он подошел к сыну и начал отнимать у него веревку.

– Я легче, чем ты, папа, под тобой земля провалится! Она погибнет там! – Парень упирался.

Из колодца опять истошно завопили, взывая о помощи – блеяние, хрип, стон…

– Погодите, не суетитесь. – Гектор снял пиджак и вручил его Кате. – Оставайся здесь, к колодцу не приближайся. Я сам сейчас гляну, что с вашей розой Дамаска, – обратился он к фермерам-сыроварам.

– Гек. – Катя схватила его за руку. – Хотя бы сам веревкой сначала обвяжись!

– Спокойствие, только спокойствие. Друзья, одолжите мне веревку, юноша, вы меня подстрахуете. Вы альпинизмом занимались? Нет? А я в вашем возрасте увлекался, – обратился он к парню.

Фермер моментально стащил с сына веревку и набросил на Гектора, явно обрадованный, что незнакомец берет на себя спасение его дорогущей дамасской козы. Гектор неспешно приблизился к бревнам, обходя их кругом. Затем так же медленно подошел к остаткам гнилого сруба и заглянул в колодец.

– Маленький сирийский камрад, как ты там? – позвал он участливо. – Вижу ноги козы и копыта. Она рухнула вниз башкой. Вижу бревна, она не достигла дна, застряла.

Коза в колодце опять заорала, заблеяла. Сердце Кати сжалось, хотя ситуация отдавала почти комедией.

– Катенька, принеси мне, пожалуйста, веревку из багажника и трос захвати, – попросил Гектор, бросая издалека ей ключи от машины. – Я спущусь и обвяжу козу поперек туловища, мы ее вместе вытащим.

Катя поймала ключи на лету и помчалась к «Гелендвагену», забрала из багажника все что нужно.

– Кидай веревку, не подходи ко мне, – велел Гектор, когда она вернулась.

Брошенный Катей моток веревки он повесил себе на плечо, снова обошел колодец, выбирая место между гнилыми бревнами, сел на землю, спустил в провал ноги.

Оба фермера и Катя вцепились в свободный конец веревки, страхуя его, и он плавно скользнул вниз – во тьму колодца.

– Сруб сохранился, – сообщил он, голос его звучал глухо. – Воды внизу почти нет, пересохла. Сирийский камрад, малыш, только не лягайся… ах ты, падла… куда ты метишь своим копытом? Я ж тебя спасаю!

Козий вопль! Услышав его, козел с бородой выскочил из крапивы, наклонил голову с рогами и встал в боевую стойку, собираясь наконец постоять за свою пассию. Он высоко подпрыгнул и… ринулся прямо к Кате, крайней в списке «дедка за репку, бабка за дедку…». Катя с визгом спряталась за мужчин. Сын фермера бросил веревку, замахал руками, отгоняя козла.

– Вира! Тащите! Я ее зафиксировал! – крикнул Гектор, выбрасывая конец второй веревки из колодца.

Козел кружил, нацеливаясь для атаки, сын фермера схватил с земли ветку, пытался его отогнать. Фермер удерживал веревку – страховку Гектора, а Катя, вцепившись в другую веревку, тащила козу. Но разве могла она одна осилить подобное?

Гектор до пояса показался из колодца, выбирался сам, освобождая козе путь.

– Катя, постой, видишь липу? Закинь свой конец веревки на сук, получится рычаг! – крикнул он, уперся руками в землю и рывком выбросил свое сильное тело из провала.

Катя страшилась, что грунт каждую минуту под ним может осыпаться – однажды ведь такое уже случилось. Она размахнулась что есть мочи, закидывая конец веревки на сук липы. Гектор уже спешил к ним, отряхивая брюки.

– В чистку все теперь, блин… Ну, землепашцы, вы мне бутылку поставите! Козла к черту гоните! И – раз, два – взяли!! Дружно!

Он забрал у Кати конец веревки, перекинутой через ветку, мощно дернул, коза затихла, затем начала орать что есть мочи, все громче, страшнее, он потянул веревку двумя руками – над гнилыми бревнами показались сначала ее задние ноги, туловище, заросшее шелковистой шерстью палевого цвета, передние ноги, шея, ржавое ведро…

Освобожденная коза повисла вниз головой над колодцем. Морда ее утонула в ржавом ведре, видимо, сверзаясь вниз, она ткнулась в него. Коза дернулась всем телом, мотнула головой, сбрасывая ведро, – и…

Ржавое ведро покатилось по траве к ногам Кати.

Она в тот миг была поглощена созерцанием животного – подобных коз она не видела никогда в жизни. Дамасская коза имела огромные длинные уши, свисающие вниз, словно у таксы. И весь ее облик говорил о древней породе, зародившейся в античном Средиземноморье – наверное, так выглядела коза Амалфея из мифов…

А затем Катя перевела взгляд на Гектора и…

Он неотрывно смотрел на ржавое ведро.

Катя тоже его детально разглядела – дырявое днище, коричневая ржавчина, на ручке – обрывок цепи, за которую ведро некогда крепилось к обрушившемуся вороту… Судя по виду, ведро провело в заброшенном колодце многие годы.

– А он нам говорил, что в колодце не было ведра, – тихо промолвил Гектор.

Катя знала, кого он имеет в виду.

– Внизу еще какая-то железка, я толком не разглядел. – Гектор передал конец веревки фермеру. – Освободим вашу розу Дамаска, и я снова вниз спущусь.

– Зачем? Такой риск? – Фермер недоумевал. – Я завтра куплю самосвал грунта, и мы с компаньонами лопатами закидаем чертову дыру, чтобы никто никогда больше…

Козу опустили на траву. Сын фермера отогнал козла от нее и занялся беглянкой, осматривая, не сломала ли она себе передние ноги. К счастью, нет.

Фермер и Катя страховали веревкой Гектора, а тот снова спустился в колодец.

– Ниже, ниже! – командовал он. – Здесь бревна гнилые… железка торчит на дне из лужи… я дотянусь… Есть! Вира!

Он что-то забрал со дна колодца, и руки у него были теперь заняты. Фермер и Катя с усилием тащили его за веревку.

– Эй, берегись! – крикнул он и что-то выбросил на траву, освобождая руки для подъема. Ржавую палку – загогулину, как показалось сначала Кате.

Голова Гектора появилась над краем ямы, и вот он уже выбрался сам, поднялся на ноги и забрал с травы ржавый предмет.

Это была кочерга.

Катя ощутила, что ее словно накрывает волной. Фермер с сыном наперебой благодарили их за помощь, фермер тряс руку Гектора, просил мобильный – «бутылка за мной, лучший коньяк… А вы сыр козий с плесенью любите? Только скажите – килограмм привезем!» Коза Амалфея блеяла потрясенно-счастливо…

Но Катя не слышала ничего.

Ведро. Кочерга. Сколько лет они прятались от людских взоров в заброшенном колодце?

Гектор забрал ведро и кочергу в «Гелендваген». Они с Катей долго хранили молчание. А затем он произнес хрипло:

– Он нам солгал.

Катя глянула на него.

– Помнишь, в полиции Чурилова нам сказали, что Аглаю на террасе убили первой и не топором, а каким-то другим предметом, который полиция в полусгоревшем доме так и не нашла. – Гектор указал на ржавую кочергу.

Но Катя не ответила. Горячая, удушливая волна… она не схлынула, гул ее почти оглушал, словно прибой в ее ночных кошмарах.

– Тромбонист… Женя Зарецкий был на месте убийства сестер. А нам он лгал. – Гектор провел рукой по лицу. – Ну, братан… кавказский пленник… А я-то его считал своим… А он тоже, как и все они, лжец… И не только лжец, Катя, он же… Ну, что ты молчишь?

– Гек, ты говорил, что Зарецкий в силу своих физических увечий и малого возраста никогда бы не смог справиться один с двумя девушками намного старше его. Правильно, так оно и есть, – медленно произнесла Катя. – Существует лишь один способ для калеки… Если ему кто-то помогал и у него имелся сообщник. Однако мальчишка в тринадцать лет не мог играть главную роль в убийстве. Нет, Гек… не у него имелся сообщник, это он являлся чьим-то сообщником в ту роковую ночь. Их было двое.

– С кем же был Женя? – спросил Гектор. Изменчивый голос его дрогнул.

Глава 32

Келены

– Я бы могла сразу назвать фамилию. Но давай действовать методом исключения, Гек, – ответила Катя, когда они сели в «Гелендваген» и отъехали от колодца, спустились с холма, оставив фермеров ждать подмогу – компаньонов-сыроваров и грузовик для коз. – Встречи Зарецкого с Веригиным и ночью во время грозы, и в ординаторской прошли на наших глазах. Ночью Зарецкий был неадекватен, а в ординаторской он на Веригина никак не отреагировал. И было то не притворство – он его даже не мог вспомнить, узнать. Если не Веригин, то, значит, и не Гарифа, потому что они в тот вечер находились вместе далеко от Пузановки. Я с трудом представляю себе, как Лариса Филатова могла заполучить тринадцатилетнего Женю в сообщники. Они ведь даже не общались. У нас остается только…

– Родион Пяткин. – Гектор кивнул. – Вот теперь на нем все сходится в одну точку. Несостоявшийся приемный отец. Не забывай – они хоть и дальние, но кровные родственники. А кровь дело великое. Какие на самом деле между ними были отношения пятнадцать лет назад, нам еще предстоит выяснить – у них самих. Но… сначала кого-то из сообщников надо поймать с поличным.

– И еще, Гек, очень важное. – Катя подбирала слова. – В отличие от всех прочих фигурантов, тринадцатилетний мальчик Женя не имел никаких самостоятельных мотивов для убийства сестер Крайновых. У всех остальных мотивы были, у него – нет. Он находился под влиянием взрослого расчетливого сообщника, у которого имелся веский мотив.

– Видеозаписи девчонок. Шантаж Полины. Участие во всем Аглаи… Любовница-шантажистка и ее сестра – сообщница, свидетель. Если убивать, то, конечно, их обеих. – Гектор смотрел на мобильный, укрепленный в держателе, на алый датчик-маяк на карте. – И бутылки шампанского вписались. Шофер-охранник Урбанов помогал грузить шампань Воскресенскому, мог и себе прихватить тогда бутылки, забрал в караоке-клуб. Пяткин их тайком позаимствовал, а мог подготовить все специально с пальчиками Воскресенского. Мальчишка был ему нужен для прикрытия, чтобы сестры не заподозрили худого. Аглая же тогда на концерт собиралась вечером. Пяткин мог и Полину пригласить на Змеиный луг, и приехали они с пацаном… Кто заподозрит приемного отца и сына-мальчишку? Только не глупые самонадеянные юные барышни. А Гарифа видела Пяткина с Полиной между пятью и шестью вечера – он договаривался с ней насчет посиделок с выпивкой вдали от посторонних глаз. Пикник на старой даче перед музыкальной ночью… Девчонки клюнули, повелись. Пяткин при встрече с нами сделал свой ход конем – отвлек наше внимание на Урбанова, хотя, в общем-то, рисковал, если учитывать, что Урбанов знал про видеозаписи и даже писал доносы. Пяткин с Полиной в клубе забавлялся, охранник мог подглядеть и Аглаю заметить, снимавшую тайком… Но Пяткину надо было срочно увести нас из Чурилова, потому что его тревожила Гарифа. Если она видела его с Полиной в городе, то и он мог заметить ее. Пяткин садист… скрытый истязатель, как раз и это вписывается в чудовищную сцену обезглавливания…

– Он все еще в доме отдыха? – спросила Катя.

Гектор кивнул, указал глазами на маяк – алая точка не двигалась с места.

– Торчит как пришитый. Он ждет ночи, чтобы добраться до Люберец к тромбонисту без помех, – объявил Гектор. – Лариса ошиблась, Пяткину не нужно подкупать персонал больницы, адрес сообщника для него не секрет. Я думаю, он все годы с той ночи не упускал его из вида. Но он Зарецкого не трогал. Потому что это сразу бы поставило его самого под удар, все бы всплыло и полиция нашла бы связь… возможно, не сразу, но докопалась бы… Понимаешь, в ту ночь никто не мог предположить, что старый колодец рухнет, Женя провалится в сруб и получит временную контузию, ставшую причиной амнезии. Однако насколько полная амнезия? Что он действительно забыл? Этот вопрос не давал Пяткину покоя с самого начала – помнишь, Лариса сказала, что он днем, когда мальчишку достали из колодца, сразу примчался в фельдшерский пункт? Узнавать… Возможно, ночью он счел Женю погибшим в колодце, его самого спугнул Иван Мосин… После удара молнии, когда тромбонист получил вторичную контузию, он проговорился в беспамятстве о вещах, о которых либо забыл, либо… – Гектор замолчал. – Про ведро-то в колодце он помнит, и он нам солгал. И про кочергу тоже. Он ведь побежал к колодцу не за водой, чтобы пожар тушить. Пяткин ему приказал избавиться от улики – от кочерги. Таким образом он его убирал из горящего дома, берег, ему не нужен был третий труп там… труп своего приемыша, потому что тогда он снова первым бы оказался на подозрении у полиции. Кочергой Пяткин убил Аглаю, а Полину зарубил, и топор застрял в ее черепе, поэтому он его не смог вытащить сразу… А может, все там полыхало из-за разлитого керосина, и он надеялся на пожар, который скроет следы. Но пламя помешало ему все тщательно обыскать, Полина ему могла признаться, назвала место – он же ее бил, связанную, пытался узнать… Но появился Мосин, а затем приехали пожарные. Пяткин срочно убрался. А днем узнал, что мальчишка-сообщник в фельдшерском пункте и с ним беседуют полицейские. Он не мог уже его убить. Так бы он подписал себе самому смертный приговор. Он отослал контуженого Женю, с его амнезией, подальше от Чурилова. Именно поэтому и не состоялось усыновление, несмотря на то, что Пяткин знал: подобный поступок способен поставить крест на его депутатских амбициях.

Катя слушала очень внимательно.

– Что-то не дает мне покоя, – призналась она. – Почти все сходится теперь у нас, но… Я не знаю, мы так долго гонялись с тобой за призраками. И есть факты, которые все равно не вписываются…

– Полной правды мы добьемся лишь от них обоих. Поймав за руку либо одного, либо другого. – Гектор размышлял. Глянул на наручные часы.

Шесть часов вечера. Над Змеиным лугом багровело августовское закатное небо – столь великолепное, что дух захватывало.

– В семь у нас уколы. – Катя даже в такой момент не забывала о самом главном.

Гектор отыскал в мобильном номер. Катя ждала – кому он позвонит – Пяткину или же…

– Женя, добрый вечер, – бросил дружелюбно и спокойно Гектор собеседнику. – Закончили с поминками? Прости, я за рулем, плохо слышу, – объяснил он громкую связь.

– Здравствуйте, Гектор Игоревич. Уже домой собираемся с Никой. Народ почти весь ушел из ресторана, ну и наш оркестр свободен. Что-то снова случилось?

Голос Евгения Зарецкого звучал как обычно – в меру встревоженный и заинтересованный. Интеллигентный голос музыканта джаза. Катя не заметила, чтобы он всполошился.

– Пяткин сегодня утром вдруг нагрянул в больницу, разыскивал тебя, – сообщил Гектор.

– Родион Юрич? Какая забота, надо же. – Зарецкий усмехнулся. – Вот уж кого вообще никогда не хочу в жизни видеть…

– Женя, Гарифу убили, осознай текущие события. – Гектор изменил тон на менторский. – Вспомни, о чем я тебя предупреждал. Девушка Ника у тебя сегодня останется?

– Нет… мы… то есть… я не знаю, мы с ней…

– Уговори ее остаться, – уже совсем дружески, но одновременно настойчиво повторил Гектор. – Я же предупреждал, что вам сейчас лучше не разлучаться, держаться вместе.

– Хорошо… я ей скажу, но у нее родители строгие, – Зарецкий мямлил.

Катя слушала, затаив дыхание. Что ложь, что правда в его словах?

– Ну и чудненько, – подвел итог Гектор довольным голосом. – Вы замечательная пара с ней. Значит, на созвоне мы с тобой, на связи… Ох, черт, чуть не забыл. Еще новость, зашибись!

– Какая? – спросил Зарецкий.

– Старый колодец в Пузановке. Незабвенный. Сегодня мимо проезжали, работяги бревна разбирать начали, хотят очистить сруб и поставить новый короб, современный. Так что старый колодец возродится. Но сначала работяги намереваются вытащить из сруба всю дрянь, что накопилась за столько лет. Завтра чистить начнут с утра.

Зарецкий молчал.

– Ника подошла, – произнес он. – Меня маэстро зовет для расчета. Нам налом платят на поминках сейчас, он мне деньги должен отдать.

– Ну, пока. На связи, – повторил деловито Гектор.

Отбой.

Гектор развернулся, и они снова поехали в сторону колодца. Фермеры с козами и подмогой на грузовике уже отчалили. Гектор глянул на маяк-датчик на машине Пяткина, но картина не менялась.

– Что ты собираешься делать? – спросила Катя.

– Воткну микрокамеру у колодца, – ответил Гектор. – Тромбонист в ресторане в Москве. Если он все же вспорхнет… ну, не разорваться же нам между ними – если Пяткин отправится ночью в Люберцы, мы последуем за ним. Он важнее. А тромбонист… я ему сказал про колодец. – Гектор глянул на Катю. Она кивнула – крючок заброшен. – Хотя что он может предпринять в такой ситуации со своим протезом, а? Но камера все равно не помешает.

У колодца он отыскал место на липе, на развилке сучьев укрепил микрокамеру и уже в машине настроил новую программу на ноутбуке.

– Остается только ждать, – объявил он. – Может, и ничего у нас не выйдет. Если не получится так – будем дальше думать, как ловить рыбу в столь мутной воде.

– Гек, инъекции, – снова напомнила Катя.

– Мы сейчас вернемся в отель, – Гектор обернулся к ней. – Ты отдохнешь, ночка предстоит аховая. Купим еды в кофейне и поужинаем в номере. Если тромбонист сорвется в Пузановку… ему ехать два с половиной часа, да еще от девчонки избавляться… к родителям ее сбагривать. Раньше полуночи события с места не двинутся, с Пяткиным, думаю, аналогично. Так что времени у нас в запасе много, Катенька.

Они так и сделали. Купили в кофейне выпечку, сэндвичи с омлетом, кофе в картонных стаканах. В номере Катя сделала Гектору уколы. В последних двух коробках препаратов оставалось по две ампулы. Катя испытывала беспокойство – курс заканчивался. Что ждало Гектора впереди?

Они поужинали. После кофе пили еще чай – электрический чайник в номере пригодился и коробка с чайными пакетиками. Чурилов окутали вечерние сумерки. Где-то далеко полыхали зарницы. Гроза приближалась…

– Приляг, – мягко сказал Гектор. – Я подежурю.

Катя легла на кровать, он устроился в кресле, положил ноутбук на подоконник.

– Мы должны помнить, что Женя – жертва войны, – тихо произнесла Катя. – Он был пленником, фактически рабом у боевиков. Затем жил в детдоме. Родиона Пяткина он мог воспринять как своего избавителя, человека, который обещал полностью изменить его жизнь, подарить ему надежду. Все, что позже дал Жене его приемный отец, музыкант Зарецкий, все, чем Женя дорожит, – он в свои тринадцать, возможно, мечтал получить от Пяткина. Он ему служил… он ему подчинялся… он хотел угодить… Гек, ему было так мало лет тогда!

– Согласился бы с тобой. Если бы не смерть Гарифы. – Гектор смотрел в темное окно.

Катя закрыла глаза. Ей показалось, лишь на миг.

Удар грома! Молния!

Ей померещилось, что они с Гектором снова перенеслись в ту ночь… Или это сон? Но она уже пробудилась. Над Чуриловом бушевала гроза – последняя за летний сезон. Ливень хлестал в окно.

И вдруг…

– Пяткин зашевелился! – громко объявил Гектор, он был уже на ногах. – Датчик фиксирует движение. Я так и знал, если решится, то на ночь глядя – сейчас почти одиннадцать.

– Он едет в Люберцы?

– Ему не миновать Чурилова, здесь ближний выезд на федеральное шоссе, из Кашина намного дальше, я его перехвачу, и мы последуем за ним.

Забрав снаряжение, укрыв его от влаги, под ливнем они добежали до «Гелендвагена». Гектор передал ноутбук Кате, врубил скорость, и они двинулись через город в направлении выезда на шоссе. Дворники не справлялись с потоками воды на лобовом стекле. Видимость была близка к нулевой. На экране ноутбука алая точка медленно перемещалась куда-то вбок – Катя следила за ней глазами. Гектор тоже глянул и сбросил скорость.

– Он не к федералке мчит, – сообщил он.

– А куда же он?

– Той же дорогой чешет, что и мы из дома отдыха. Катя, он едет в Пузановку.

– К колодцу? Но откуда он узнал?!

– Я же говорю – нам неизвестны их отношения тогда и сейчас. Я ведь Жене… братану чеченскому… сказал про колодец.

– Зарецкий, по-твоему, сразу связался с Пяткиным и сообщил ему новость?

Гектор молча начал разворачиваться. Они помчались в Пузановку – благо до нее рукой подать. Катя видела, что расстояние между ними и маяком стремительно сокращается.

Сельская дорога тонула в хляби небесной, раскисала под ливнем. Впереди возник темный холм – Пузановка. И вдруг Гектор, глянув в ноутбук на Катиных коленях, резко затормозил. Струи дождя барабанили по крыше машины.

– Черт, куда он?

Катя напряженно всматривалась в экран. Маяк повернул в сторону от Пузановки и теперь полз по экрану… И тоже остановился.

– Где Пяткин? – Катя совсем растерялась. За окном – ни зги. Тьма.

– В Жадино, – ответил Гектор. – У него ведь там особняк.

Какое-то время они ждали. Затем Гектор снова развернулся у холма и направился в Жадино. Под стихающим ливнем в сполохах молний они проехали по деревенской улице. Лишь в паре домов горел свет. А вот в особняке Пяткина окна первого этажа были освещены. Из-за отсутствия ограды они смогли разглядеть и «Тойоту Лендкрузер» Пяткина. Он припарковался возле дома.

– Заявился домой, но поближе к Пузановке. Мы тут оставаться не можем, мы здесь как на ладони, он нас засечет. – Гектор вырулил на какой-то совсем разбитый размытый проселок, усеянный ямами.

Без навигатора они бы точно заблудились, однако вскоре снова выбрались на дорогу, ведущую к Пузановке. Гром рокотал над Змеиным лугом, его раскаты глохли, гроза оказалась скоротечной.

Во тьме на проселке, вьющемся по краю луга, которым они уже ездили, мелькнули желтые фары – машина приближалась к холму. Гектор моментально направил внедорожник на целину, они укрылись в темноте и остановились.

Гектор выключил фары.

Шум машины. Желтый свет.

По проселку ехала легковушка, в сполохе молнии ее крыша и капот серебрились.

– «Рено Логан», – объявил Гектор. – Пропускаем и двигаем за ним. За нашим Женей. Пешком.

Катя видела, как он изменился в лице. Словно до самого последнего момента, даже сам объясняя ей все, выстраивая версию, не до конца верил… И вот убедился…

Катя завернула ноутбук в дождевик Гектора после того, как он проверил программу – пишет ли камера на липе. Сама она тоже натянула черный дождевик. Гектор остался, как был, только в футболке и брюках. Они быстро преодолели расстояние до колодца, взобрались на холм.

Серебристый «Рено Логан» они увидели в кювете у зарослей – он был припаркован капотом к колодцу, желтый свет фар выхватывал из тьмы крапиву и гнилые бревна. Гектор поднял руку в предупреждающем жесте, и они с Катей замерли в темноте.

Женя Зарецкий сидел на мокрой траве под дождем, одетый лишь в шорты и непромокаемую ветровку. Рядом с ним на траве – два мотка крепкой веревки. Он не слышал их шагов в шуме дождя, он был занят – возился с протезом, стаскивая его с культи. Протез – современная конструкция, металл, пластик – словно нога робота с кроссовкой, надетой на футуристическую ступню.

Зарецкий снял его и положил на траву. Сидя, обвязался одной из веревок вокруг пояса, перевернулся и на четвереньках очень быстро, опираясь о землю руками, коленом и культей, пополз к машине. Он двигался сноровисто, ловко, привычно, подобно ящерице. Его ветровка блестела от влаги в свете фар. Он просунул свободный конец веревки под бампер «Рено».

– Приехал забрать кочергу из колодца, братан? – Гектор выступил вперед из темноты.

Женя Зарецкий резко обернулся.

– Кочерга у меня. И ведро тоже. А ложь при тебе. – Гектор направился к парню, скорчившемуся на траве.

Катя двинулась за ним.

Взгляд Зарецкого… Лихорадочно блестящий, отчаянный, испуганный, исполненный жгучей ненависти и угрозы…

Все дальнейшее произошло в считаные секунды. Ни Гектор, с его подготовкой, ни тем более Катя не ожидали от калеки подобного.

Зарецкий прыгнул, словно огромный кузнечик с оторванной конечностью, – в сторону Кати. Он схватил ее за лодыжки обеими руками и дернул, сбивая с ног. Катя упала на спину, а он, словно клещами сдавливая ей щиколотки, рванул ее на себя. Затем повернулся, опираясь одной рукой о землю, на четвереньках, словно зверь, устремился прямо к колодцу, таща за собой Катю.

– Не подходи ко мне! – его голос сорвался на визгливый фальцет, на тот самый полудетский истерический крик, что и после удара молнии. – Если мне конец, то и ей тоже! В колодце нас обоих похоронишь! А может, только ее одну!

Он опередил Гектора буквально на секунду – хотел затормозить у самого края ямы, прикрываясь сбитой с ног Катей как щитом и угрожая, однако поскользнулся коленями на раскисшей глине и… сверзся в сруб, увлекая Катю за собой во тьму.

Запах плесени. Запах тлена. Запах мокрой земли. Поперек сруба застряли гнилые бревна, Катя ударилась о них боком, бедром.

Гектор бросился к колодцу, рухнул на колени, наклонился, сам почти падая, и… схватил Катю за дождевик. Посыпалась земля. Пласт у сруба в любой момент мог провалиться…

Могучим усилием Гектор рванул Катю вверх, она свободной ногой ударила Зарецкого по руке, вцепившейся в ее щиколотку. Гектор тянул их обоих наружу – двойной вес.

Земля снова зашуршала, посыпалась… Мокрый ком шлепнулся на дно колодца со всплеском – ливень добавил воды в пересохшие колодезные лужи.

Гектор снова рванул их вверх, сцепившихся намертво между собой. Катя что есть силы лягнула ногой и попала в лицо Зарецкому, тот глухо, болезненно, жалобно вскрикнул от боли и… ослабил хватку.

Гектор, низко наклонившись над ямой, быстро вытащил Катю из колодца, вырывая ее из рук Зарецкого, одновременно прижимая коленом, удерживая стремительно скользящий по мокрой траве конец веревки, которую тот так и не успел закрепить за бампером.

– Катя, прочь! Здесь все рухнет сейчас!

И она, задыхаясь, поползла от колодца в сторону. Земля снова зашуршала, посыпалась в яму… Но Гектор не дрогнул на краю.

– Теперь выбирай, братан: или сдохнешь в знакомой могиле – на дне, когда все обвалится, или скажешь правду – и я тебя вытащу! – крикнул он. – Мы все равно все уже знаем! Ты не свидетель, ты сообщник, соучастник убийства сестер! С кем ты был в ту ночь? Говори, если хочешь жить!

Зарецкий не издавал ни звука, лишь хрипло дышал.

С треском в сруб рухнуло одно из гнилых бревен.

– Бревна тебя накроют и будет уже не спасти! Говори, ну? – Гектор намотал конец веревки на кулак и на локоть, удерживая Зарецкого в срубе на весу. – С кем ты был? Кто убил Аглаю и Полину?

С края ямы начала сыпаться земля, бревна стронулись с места…

– Кто убил сестер? Твой сообщник – твой родич Родион Пяткин?

В ответ на крик Гектора из колодца донесся вопль, от которого кровь Кати заледенела – дикий, первобытный, в нем безысходность смешивалась с такой ненавистью, яростью…

– Аглая! – заорал Зарецкий что есть мочи. – Она убила Полину! Свою сестру! А потом ее убил я!

Гектор мощно потянул веревку на себя, выволакивая его наружу, схватил за шиворот, потащил и… швырнул на траву подальше от колодца.

Зарецкий ткнулся лицом в мокрую землю, он лупил кулаками по траве и выл, словно волк.

Гектор отпрянул от колодца. Он успел в самый последний момент.

Бревна сдвинулись, надавливая весом на пласт земли, и все с грохотом и шумом обвалилось вниз, хороня под собой яму, сруб и его старые тайны.

Напуганные шумом из кустов вспорхнули в ночное небо мокрые птицы.

Шорох земли…

Глухие стоны…

Зарецкий истерически рыдал.

Он сидел на земле. Из разбитого носа у него текла кровь. Оглушенная его признанием Катя увидела, что и кожа на обрубке его ноги в крови – содрана. Видно, он поранился, когда падал, или, может, она его задела, сражаясь с ним за свою жизнь, била его ногой вслепую…

– Как это Аглая… Почему Аглая? За что?! – Гектора тоже ошеломило признание. – Она же первая тогда умерла! Да что такое ты плетешь?!

– Правду! Вы же правды от меня хотели! – сквозь слезы простонал, нет, прорычал Зарецкий. – Аглая зарубила сестрицу Полину топором! И заявила мне: «А это не я, это ты ее убил!» И тогда я врезал ей кочергой… я ее прикончил! И я ничего никогда не забывал, ясно вам? Я всегда все помнил! Мне это снилось в кошмарах каждую ночь!

Дождь прекратился. С мокрых деревьев падали капли.

В наступившей тишине все звуки отдавались эхом в голове. Или то лишь казалось Кате?

– Говори! – приказал Гектор. – Всю правду выкладывай!

– Я до самого конца понятия не имел, что Аглая задумала сотворить с сестрой! И со мной, пацаном! – истерически выкрикнул Женя Зарецкий. – Она возненавидела Полину. И ненависть к сестре завладела ее душой. Сначала она завидовала ее красоте, успеху у парней. Да, она помогала ей записывать видео с песнями, сама ее снимала для ролика на кастинг, но только потому, что она не верила всерьез, будто у Полины что-то получится на телевидении. Аглая сама мне призналась. И потом, они же пели дуэтом на некоторых записях, Аглая надеялась, что отборочное жюри заметит именно ее голос. Но она же по возрасту пролетала… А затем Полина вдруг получила приглашение на кастинг в Останкино в первых числах сентября. И Аглая взбесилась. Она пыталась любыми способами не пустить сестру в Москву. Специально злила мать, напоказ приставая к ее сожителю, а затем выдумала финт с беременностью.

– Так Аглая не была беременна? – спросил Гектор.

– Нет, фейк ее очередной. – Зарецкий опустил голову. – Она со мной делилась всем, потому что была бесконечно одинока и… вообще не воспринимала меня, мальчишку, всерьез, в грош меня не ставила – ну вертится под ногами одноногий малолетка… А я… я на все тогда был ради нее готов. Она меня заворожила, покорила сразу, как только мы познакомились в Чурилове в то лето. Я ничего подобного ни раньше, да и после, уже взрослым к женщинам не испытывал, таких сильных, преданных чувств… Ей было шестнадцать, мне тринадцать, я влюбился в нее. Я хотел что-то сделать для нее, совершить подвиг…

Они молчали.

Подвиг…

– Аглая пыталась тянуть время со своей ложью о беременности – мол, семейка всполошится, но, пока все выяснится, Полине мать запретит уезжать. Она мне твердила: «Я совру, прикинусь, что залетела, пока то да се, мать первым Пашку Воскресенского заподозрит, начнутся дома скандалы, по врачам мы поедем, мать Польку в Москву не отпустит, в такой ситуации семья должна вместе держаться». Глупо, конечно, по-детски… Но в то же время цинично. Аглая вообще была не по возрасту циничной.

– Дальше! – приказал Гектор.

– Но у нее ни черта не вышло с враньем о беременности. Полина рылась в ее вещах и обнаружила спрятанное белье… трусы с менструацией, которые, наверное, Аглае выбросить было жаль, а стирать пока невозможно. Аглая при мне злобой исходила – мол, сеструха шпионка, сволочь… В отместку она сама начала рыться в вещах Полины и обнаружила ту видеозапись… копию…

– Где Полине в музыкальной студии наложили голос сестры на ее выступление? – спросил Гектор. – Ты прошлый раз нам и об этом лгал.

– Теперь не вру. Наверное, это и стало для Аглаи последней каплей – ее ненависть уже не знала границ. Она обвинила сестру, что та «на ее горбу хочет въехать в рай». Между ними вспыхнула ссора. Но затем Полина попыталась утихомирить Аглаю, стала ей обещать помощь: «Если прорвусь на шоу, то и тебя не оставлю, ты подрастешь, закончишь школу, а я к этому моменту стану звездой и помогу тебе тоже пробиться на эстраду». Но Аглая в тот момент, наверное, уже решилась на крайность, потому что обещание сестры стать звездой лишь подлило масла в огонь… Я клянусь вам, я еще ничего о ее намерениях не знал! Даже не подозревал, во что это все выльется! Аглая мне просто объявила: «Проучим сестрицу-мошенницу, запомнит она меня надолго. И уж теперь-то после обмана, подлога точно ни на какой кастинг она не поедет. Я ей не дам. А ты, Женечка, мне поможешь, ты же мой рыцарь, верный паладин, да?» Я сразу согласился, еще подумал, что Аглая наставит сестрице фингалов, испортит ей всю красоту, синяки же долго заживают на лице. Может, так она и планировала сначала – просто избить сестру, проучить ее жестоко… За помощь Аглая мне обещала…

– Что девочка тебе обещала? – спросил Гектор.

– Что поцелует меня. И мы с ней… Ну, у нас будет все как у взрослых… мы переспим.

Катя смотрела на Зарецкого. На его лицо, искаженное гримасой. Странное выражение – ненависть и… почти блаженство. Он вспоминал обещание шестнадцатилетней Аглаи. Убийца грезил об убийце?

– Аглая притворилась, что хочет помириться с сестрой. Она утащила из салона красоты бутылки шампанского, которые оставались после презентации. Три бутылки. Сказала – никто и не заметит. Шампанское она дома не хранила из-за матери, отдала мне, я спрятал у Пяткина – я ведь жил в его большом доме в Чурилове. Аглая объявила Полине, что им надо поладить по-хорошему, обсудить ситуацию, договориться как сестрам, самым близким людям. Она позвала ее посидеть перед концертом на арт-фестивале в Пузановке, в «избушке» – она так называла старую дачу рядом с их стройкой. Воскресенский в те дни на стройке отсутствовал, потому что искал новых шабашников вместо уволенных и занимался собственными делами – Аглая про него все знала… В тот день она заехала за мной в дом Пяткина на велосипеде, я забрал бутылки шампанского.

– Твоих отпечатков на бутылках не нашли, – напомнил Гектор.

– Потому что Аглая дала мне бутылки в сумке полиэтиленовой, – Зарецкий не поднимал свой взор. – Я сел на багажник велика, обхватил руками пакет, и мы поехали в Пузановку.

– Вдвоем с Аглаей? Во сколько?

– В шесть вечера. Мы ждали Полину, та наводила красоту в салоне, она постоянно там торчала. Она приехала в Пузановку на велосипеде около семи. Но не из салона, сказала, что еще домой смоталась переодеться и «пожрать перед ночным концертом». Мы устроились втроем на террасе. Аглая начала доставать бутылки шампанского – «сюрприз, сеструха»… Две достала, а из третьей вдруг вылетела пробка и часть шампанского с пеной вылилась прямо в сумку. Аглая отдала ее в пакете Полине – мол, пей скорей, а то все выльется…

«Та самая бутылка, на которой не нашли отпечатков сестер, а лишь отпечатки Воскресенского, покупавшего шампанское, – пронеслось в голове у Кати. – Бутылка оставалась в сумке, отпечатки Аглаи и Полины были на ней, а она сгорела… пластик…»

– Мне они пить не давали, – продолжал Зарецкий. – Полина из жадности, она обожала шампань. Выдула всю бутылку из горла сразу… Аглая заявила мне: «Ты еще маленький, Женечка, а то скажут, что мы тебя, сироту, калеку детдомовского, спаиваем, совращаем». Они ржали надо мной вместе, вдвоем. Вроде помирились… Аглая тоже выпила шампанского, и оно ей в голову ударило. Она на выпивку – я и раньше замечал на арт-фестивале – плохо реагировала, контроль теряла. Они пили и балаболили – и правда вроде как сестры друг с другом, как близкие люди, обсуждали будущее. Полина пьяно извинялась за подлог с голосом на пленке, клялась, что не оставит сестру, поможет во всем, если только устроится в Москве. Она выпила гораздо больше Аглаи за разговором – прямо из горла сосала шампань, две бутылки. Аглая тоже пила из горла, там ведь все было пыльное, грязное, на той заброшенной террасе, где много лет никто не жил. И в какой-то момент Полина так сильно опьянела, что отключилась. «Помоги мне ее связать, – шепнула мне Аглая. – Ну, сейчас будет потеха, повеселимся, Женечка!» Она и веревку приготовила и с собой прихватила! И мы вместе с ней примотали веревкой Полину к креслу садовому из пластика… А затем…

Зарецкий сделал уже знакомый Кате жест – закрыл лицо ладонями. Словно спрятался.

– Аглая наотмашь ударила связанную сестру по лицу: «Гадина! Рвань! Будешь меня век помнить за свой обман!» – Он выкрикнул это вновь тем самым фальцетом, высоким, визгливым, полудетским – то ли передразнивая Аглаю, то ли снова погружаясь в пучину собственной истерии. – Полина очнулась. Аглая начала ее бить без всякой пощады – кулаками по лицу, по туловищу – в грудь, в живот… Полина закричала и начала рваться из пут. Вопила пьяно: «Что ты делаешь, тварь?» И матом… Орала: «Ты сама обманщица, под беременную косила, да кто на тебя позарится, кому ты нужна, страшилище? Думаешь, голос твой всех заворожит? Да мужикам на шоу сиськи нужны и жопа, как у меня, а голос свой засунь себе в задницу!» И снова матом на Аглаю… Оскорбляла ее. И та в бешенстве…

– Что сделала Аглая? – спросил Гектор.

– Схватила топор, он валялся у двери. Она с размаху ударила Полину топором прямо в лицо. – Зарецкий отнял ладони и глянул на них. – Она разрубила ей лицо почти надвое… Столько крови… Фонтан… Полина рванулась со стула в агонии, задела головой цепочку от часов – ходиков на стене… желтые обои в цветочек… Стул опрокинулся, и она рухнула на пол вместе с ним. Умерла с топором в черепе… А я… я… я…

Он начал плакать – жалобно, как ребенок, и страшно, как мужчина, давясь слезами, хрипом…

– На меня попала ее кровь во время удара – на рубашку, лицо… Я вытер лицо и увидел, что у меня руки в крови… Аглая смотрела на меня. Я до конца дней не забуду ее взгляд. «Что ты наделала? – спросил я. – Ты ее убила». А она все пялилась на меня, а затем… Она мне улыбнулась. «Нет, Женчик, нет, дорогуша, – произнесла она. – Это не я. Это ты ее убил. На тебе ее кровь. Посмотри на свои руки, пацан… Я всем, всем скажу, что это ты… Что на тебя накатило внезапно, вспомнил плен из детства в Чечне, как убивали пленных солдат на твоих глазах, про которых ты мне столько рассказывал… Объявлю, что ты полный псих. Больной на голову. Эй! Кто-нибудь! На помощь! Он ее зарубил топором! – Она рванулась мимо меня к двери, хотела выскочить на улицу и все орала благим матом. – Он убил Полину! Мою сестру! Он псих!» И я… я понял, что она меня предала. Подставила. Использовала. И я не смогу оправдаться. Потому что весь в крови Полины, а она нет… Я испытал такую ярость, ненависть к ней в тот миг… Поднял с пола кочергу и ударил ее по голове в висок.

Пауза. Капли с мокрой листвы – кап… кап… Шумное хриплое дыхание Зарецкого…

– Я схватил керосиновую лампу. Мы ее зажгли в сумерках на посиделках. – Голос Зарецкого дрожал. – Швырнул на тело Аглаи. Я хотел ее уничтожить, испепелить за предательство и обман. Керосин выплеснулся, все вспыхнуло разом. Я забрал кочергу – ведь я же до нее дотрагивался… И выскочил из горящего дома. Я спешил к старому колодцу, мы его видели, когда приезжали в Пузановку, я хромал на протезе – мне надо было как можно скорее смыть с себя кровь и бросить в колодец на дно кочергу. Чтобы никто ее никогда не нашел. Я начал крутить ворот, набирая ржавое ведро воды. Я выбивался из сил – огонь могли заметить, хоть деревня была безлюдной, но по дороге ездили постоянно. И тут колодец обрушился. И я упал вниз.

– Тебя оглушило бревном? – спросила Катя. Она наконец-то собралась с духом, чтобы задать ему вопрос.

– Нет. Ничего меня не брало, никакие бревна, хотя в тот момент я подумал, что умер или умираю… Да я и желал смерти. – Тромбонист Зарецкий глянул на нее. – Но я не сдох в колодце. И сейчас с тобой мы там не сдохли. Что за сила меня бережет?

Катя не знала, что ему отвечать. Выдерживать его взгляд было невыносимо.

– Я бухнулся в воду, – продолжал Зарецкий уже тише. – Думал, что тону, но сразу нащупал ногами старые гнилые бревна. А те, что упали вместе со мной, застряли поперек сруба, осыпавшаяся земля понизила уровень воды. Я выбрался на бревна. Сначала закричал от страха… от ужаса… инстинкт сработал… А потом вспомнил – я же убийца… Я перестал орать. Сидел в колодце, слышал пожарную сирену, полицейскую сирену, голоса, запах дыма, шум машин… Пожарные не воспользовались колодцем, потому что он обвалился. Я решил, что никогда не поднимусь наверх, умру в темноте… Мой протез во время падения ободрал культю, отстегнулся, я его пытался нащупать на дне, еле нашел. Я сильно замерз… Но сознания не терял ни на одну минуту, хотя жаждал отключиться. На рассвете пожар, видимо, потушили и все убрались из Пузановки. Я не слышал сирен и голосов. Я понял, что умирать в заброшенном колодце буду долго – у меня ведь имелась вода, и я ее пил. Пройдут недели, прежде чем я загнусь… Ужас охватил меня, и я решил – позову на помощь, чтобы меня спасли, но сначала надо дождаться утра, света – осмотреть себя, смыть кровь, если она еще на мне осталась. И придумать историю о том, что я невиновен. У меня было достаточно времени в запасе. И я сочинил свою историю. Настал белый день, я осмотрел себя, рубашку, замыл ее, порвал, уничтожая ту часть на груди, где были пятна крови. И вдруг снова услышал полицейскую сирену и голоса людей. И я позвал на помощь. Полицейские меня вытащили из колодца. А я им потом рассказал то, что придумал, сидя в срубе.

Катя внимала его речам почти со страхом – череда событий из жизни тринадцатилетнего подростка-убийцы, сравнившего некогда себя с Марсием – жертвой из мифа. Если он – Марсий, то страшный колодец, в котором и она едва не погибла, тот, что показывали некогда в античных Келенах[11]…

– Полицейские купились и поверили мне, что я многое забыл из-за падения в колодец. Потерял память. И все мне поверили. Все меня жалели, – продолжал Зарецкий. – А я помнил каждую деталь и жил в постоянном кромешном ужасе, что меня разоблачат. Но проходили дни, дело полиция быстро закрыла, они решили, что убийца – Воскресенский, погибший в бегах. Пяткин говорил с женой насчет меня – она категорически не желала, чтобы я оставался с ними. Чета Пяткиных считала меня свихнувшимся после колодца – ну, раз у меня амнезия. Мадам Пяткина боялась за своих деток, которые должны были возвращаться с отдыха. Из-за несогласия семьи Пяткин сдал меня назад в детдом, он тоже счел меня психом. Хотел от меня избавиться навсегда. Долгие годы я жил под страхом того, что вдруг все откроется и меня арестуют. Но ничего не происходило. И только в ту проклятую ночь на дороге во время грозы… Я не знаю, что со мной случилось. Клянусь, я не помню! Только это единственное я и не помню – что болтал вам и всем после удара молнии. Оказывается, я сам… сам кретин… идиот… проговорился о вещах, о которых дал себе слово молчать до конца своей жизни. О террасе, о связанной Полине на стуле, о топоре, о луже крови, о ходиках с кукушкой… Если бы я сам в беспамятстве не проболтался, ничего бы не произошло. Все так и осталось бы похороненным и забытым. Такова моя правда.

– Не вся правда, Женя, – ответил Гектор. – А Гарифа?

Зарецкий втянул голову в плечи.

– Почему ты ее убил? – Гектор шагнул к нему. – Отвечай! Она ж тебя видела…

– С Аглаей, – прошелестел Зарецкий. – Как мы ехали с ней на велосипеде, я на багажнике с пакетом в руках. И бутылки в пакете звякали. Гарифа шла домой с работы как раз мимо нашего проулка, где дом Пяткина. И Аглая едва на нее не налетела на велике, но вовремя отвернула руль. Еще злилась – одноглазая, мол, по сторонам не смотрит, сама под колеса лезет. Я лишь потом, намного позже, уже в детдоме осознал, что Гарифа – свидетель. Сначала-то в горячке дней из головы у меня вылетело… Но Гарифа сама не придала значения тому, что видела нас с Аглаей, и полиции ничего не рассказала. Может, проболталась бы, если бы ее арестовали как подозреваемую, но дело-то закрыли. Пятнадцать лет минуло. Я проговорился сам, идиот, тупица, и вы начали копать, отправились в Чурилов, нашли ее. Я понял, что вы близко подбираетесь. И что Гарифа вспомнит – дело лишь во времени. Она все вспомнит. У меня не оставалось выбора – она бы меня выдала, погубила.

– Ты отправился ее убивать утром, как выписался из больницы? – спросил Гектор. – Давай колись. Насчет поездки в автосервис – все ложь?

– Нет, я не соврал, я из больницы двинул в автосервис, но провел там менее часа, у них все равно запчастей нет, даже если бы нашли неполадки с машиной. Потом я вернулся в Чурилов и караулил Гарифу, она торчала в своем магазине в торговом центре, а затем отправилась к братцу и бабке в старый дом. А не в свою новую квартиру.

Катя удивленно глянула на него.

– Откуда ты знаешь про ее новую квартиру? – спросила она. – Ты же говорил нам в больнице, что никогда не бывал в Кашине и…

– В Кашине – нет, а в Чурилов многие годы, с юности, я ездил тайком. По нескольку раз в год – весной, летом, даже зимой. Меня словно магнитом тянуло. Заглядывал в Пузановку на пепелище. – Зарецкий впервые криво усмехнулся. – И колодец проверял, как он… И папашу Пяткина я не упускал из вида. И Гарифу… Она обычно по пятницам после новоселья ездила к своим на Октябрьскую с продуктами и лекарствами, ритуал семейный. А в тот день как раз и была пятница. Я трясся, словно в лихорадке, меня терзал страх, я должен был покончить с ней как можно быстрее. Ехал за ее машиной от торгового центра. Раздумывал по пути, что делать – если только бабка дома, я прикончу их обеих и подожгу дом… Вспомню старое. Огонь все скроет. Но если и брат там, с троими я, конечно, не справлюсь на своем протезе. Придется ждать утра, когда Гарифа отправится в магазин, и кончать ее по дороге – одну. Гарифа по пути чуть в аварию не угодила с какими-то придурками, но все обошлось. Остановилась у дома, открыла ворота, загнала свою тачку под навес. Я затормозил у ворот. Надо было проверить – кто из семьи дома. Но никто не вышел ее встречать. Она возилась с сумками одна под навесом. И я решил – пора.

– Чем ты ее оглушил? – спросил Гектор.

– Протезом.

– Не лги. Ты бы его в такой момент не рискнул снять.

– Я всегда вожу запасной. Он в багажнике. – Зарецкий снова смотрел на них с ненавистью. – Сами проверьте.

Гектор кивнул Кате – давай. Сам он стерег Зарецкого. Катя открыла багажник «Рено Логан». Среди дорожного скарба лежал протез – футуристическая нога робота с удлиненным овальным утолщением наверху из металла, чтобы с помощью вакуумной помпы надевать на культю. Если схватить за металлическую щиколотку и замахнуться, можно использовать как увесистую… палицу.

– Я вышел с протезом в руках. Окликнул Гарифу. Она повернулась и глянула на меня, на протез… Мы не виделись вечность, я же не попадался ей на глаза, когда следил за ней. Но она меня узнала. Шагнула ко мне из-под навеса. Хотела что-то сказать, но я сразу ударил ее в висок. Как Аглаю кочергой… Однако попал чуть выше, не убил, а лишь оглушил.

Пауза. Зарецкий словно собирался с духом, чтобы продолжить.

– Она рухнула на землю, я хотел ударить ее снова протезом, но… понял, что придется бить ее по голове, прежде чем она умрет, это же не дубинка и не молоток. Она очнется от боли, закричит, переполошит всех своим криком, ее домашние могут вот-вот нагрянуть… И тут я заметил топор, торчавший из обрубка дерева, словно из плахи, возле поленницы дров на участке. Я оттащил Гарифу подальше от ворот, пошел за топором и… В тот момент я думал не об Аглае-убийце… В рабстве в ауле на моих глазах обезглавили нашего пленного солдата. Я соврал вам, что не видел казни. Наш хозяин, боевик, заставил в назидание смотреть всех – и своих жен, и домашних, и нас, рабов, даже детей малых… Я в свои шесть лет все запомнил. Он сначала использовал дедовскую саблю, но не умел с ней обращаться, схватился за топор. Он добил, обезглавил пленного, уже поверженного на землю, истекавшего кровью. Использовал топор как пилу. Не рубил, резал. Я бы не смог снести голову Гарифе одним ударом топора, я не силач и не мясник. К тому же при ударе кровь могла запачкать меня, как уже случилось, на мою беду, пятнадцать лет назад. Я боялся крови, поэтому орудовал как тот боевик. Кровь Гарифы текла на землю, а не на меня… А чтобы отпечатков моих на топоре не нашли, я использовал свой носовой платок, обвязал вокруг обуха. Платок я затем выбросил по дороге домой.

Гектор наклонился, сгреб его за грудки, рванул вверх, приподнимая с земли, почти держа на весу.

– Как ты мог? – процедил он, задыхаясь. – Что ты сотворил с ней? Как посмел уподобиться им… этим зверям?! Палачам?! Ты сам хлебнул кровавого дерьма полной мерой… Тебя изувечили, мучили… А ты стал как они! Превратился в ублюдка! Падаль!!

– Гек! Оставь его! Он калека! – закричала Катя.

Гектор отшвырнул Зарецкого от себя. Стиснул кулаки. Он еле сдерживался.

– Убийство Аглаи, как ни страшно это звучит, можно понять… объяснить по-человечески и даже простить. – Катя обратилась к Зарецкому. – Но Гарифу тебе никто никогда не простит. Это, Женя, за пределами добра и зла.

– За пределами добра и зла? – прошипел Зарецкий. – Ты… сволочь… чистюля… читаешь мне мораль? Ты сама-то видела зло? Какое оно – на вкус, на цвет, на запах… Вот он, братан. – Он резко ткнул в сторону Гектора. – Он видел. Он воевал. А что видела ты в своей гребаной полиции?! Что ты знаешь о жестокости, о муках, которым нет конца? И ты меня презираешь? Да не было дня… ночи… часа, минуты, чтобы я сам себя не презирал, не казнил… Всю свою жизнь я каждым нервом оголенным чуял, ощущал, что есть истинное зло. С меня словно заживо содрали кожу, и я корчился от каждого прикосновения к себе, к своей душе, истерзанной страхом!

Он отвернулся от них, потянулся к своему протезу и начал прилаживать его на обрубок ноги, покрытый кровавыми ссадинами, скрипя зубами от боли.

– Постой, – тихо молвила Катя. – У нас в машине антисептик. Надо сначала обработать, а то нога загноится.

Глава 33

Апофеоз. Если он возможен

Не получилось триумфа и торжества, хотя истина восторжествовала. Все, что произошло в Чурилове, Кашине, Песках, Пузановке, отдавало горечью, болью и слезами…

Апофеоз – какой есть. Если он возможен… Без прикрас.

Катю и Гектора снова надолго задержали в Чуриловском УВД, вызванные ими к колодцу полицейские в первые минуты аж растерялись. Гектор передал майору Арефьеву файлы с камеры с признанием Евгения Зарецкого. Того забрали в управление, снова среди ночи приехал следователь, началась рутинная процессуальная работа, документирование… Катю и Гектора опять подробно допрашивали. Все затянулось до рассвета. В итоге инъекции по графику пришлось делать ночью прямо в машине на стоянке УВД – чему Катя прежде противилась. Но выбора не оставалось. Лечебный курс заканчивался.

В отель они с Гектором вернулись только в шестом часу утра. Вымылись, привели себя в порядок. Гектор кое-как оттер от глины брюки – в чистку костюмчик. В сухую футболку – последнюю из своего армейского баула – он переоделся еще во время уколов в машине. Катя тоже сменила футболку и хлопковую рубашку, хотя ее одежда (кроме льняных брюк) испачкалась меньше, на ней же ночью был дождевик. Они вскипятили воду в электрическом чайнике и заварили крепкий чай. Пора было прощаться с Чуриловом, их миссия завершилась. Они сдали ключи от номера, Гектор расплатился с заспанным отельером Шапиро, и они отправились в Москву. Катю ждал пресс-центр – собранные материалы требовали немедленной консультации с шефом, литературной обработки и запуска в виде сенсации в СМИ и на интернет-каналы.

Когда они уже достигли Москвы, в восемь часов утра Гектору позвонила медсестра. Он включил громкую связь. Медсестра сообщила, что ему необходимо явиться к половине десятого в клинику – снова сдать кровь и провести повторное обследование после окончания курса препаратов. А на шесть вечера она запишет его на прием к врачу – как раз будут готовы все результаты.

Гектор изменился в лице. Ответил: «Хорошо, согласен». Катя ощутила, как ее снова с головой накрывает горячей душной волной. Они представляли себе финал лечебного курса, внутренне готовились к нему, но звонок медсестры все равно поверг их обоих в великое смятение.

– Пресс-центр подождет, Гек. Я сейчас поеду с тобой в клинику, – сказала Катя.

Ничего не важно, не нужно, главное – он, его состояние, его здоровье!

– Нет, Катенька, тебе надо завершить наше общее дело. Твоя работа – великая вещь, я так считал и считаю. Я хочу, чтобы ты это знала, я горжусь тобой. – Гектор был спокоен и серьезен. – Все под контролем у нас. Я сдам анализы, потом обследование, ты разберешься с пресс-службой. Ну, а вечером к шести тогда…

– В пять заедешь за мной в главк! В больницу только снова вместе! – Катя дико волновалась за него, однако отказалась от спора – Гектор Троянский сейчас сам решает. – Я уверена, все хорошо! Не становилось же хуже в последние дни, препараты действовали! Я видела, и ты сам свидетель! Мы справимся вместе, что бы ни случилось. Гек!

– Что? – Он смотрел на нее. Был рядом и вместе с тем где-то далеко…

Катя тоже не отрывала от него взора. Мойры сплели свои нити… Соединили ее и Гектора навсегда. Они принадлежат друг другу. Они не расстанутся никогда. В радости и в горе, что бы ни случилось. И даже Мойры не силах их разлучить…

– Гек, я с тобой, – просто, искренне, страстно сказала Катя.

– А я тебя никому и не отдам. И не отпущу, – так же просто, очень серьезно ответил он.

До главка оставалось рукой подать, они ехали по Садовому кольцу.

– В Чурилове пятнадцать лет назад эксперты-криминалисты во время осмотра сгоревшего дома совершили роковую профессиональную ошибку, объявив, что Аглая погибла первой. – Гектор после паузы, заметив, насколько Катя переживает и тревожится за него, сам решил переключить ее внимание. – Ее труп почти полностью сгорел, ничего проверить фактически они не могли, вывод о ее смерти делали навскидку.

– И это кардинально изменило всю картину на месте убийства сестер, – согласилась Катя, хотя ей было сейчас не до Чурилова и его тайн. – Сиваков нас предупреждал, помнишь, что и с Гарифой чуриловский эксперт тоже допустил крупные просчеты, построил неверные гипотезы. Конечно, он – другое поколение, но, видно, у них ошибки в ЭКО не редки.

– Кадровый голод. Что здесь скажешь, аркадские пастухи. – Гектор (снова внешне вроде прежний) усмехнулся. – Может, они бы тогда, пятнадцать лет назад, и сделали бы верные выводы, но пожар лишил их шансов. Что ж, случается и такое. Запомним на будущее, да, Катенька?

Они расстались у главка в Никитском переулке, чтобы в пять встретиться вновь. Катя трудилась прилежно, как пчела, но, по сути, не могла полностью сосредоточиться на работе. Пальцы ее печатали на клавиатуре ноутбука, голова вроде соображала – она писала статью, машинально правила, вносила изменения, беседовала с шефом, рассказывала ему подробно детали, однако мысли ее занимало то, что ждало их в клинике на Воробьевых горах, а душа и сердце были переполнены Гектором. Она ощущала почти физическую боль оттого, что в такой момент – пусть и ненадолго – они разлучились. Что они не вместе сейчас, когда, возможно, решается его дальнейшая судьба.

Без четверти шесть они рука об руку вошли в клинику на Воробьевых горах, поднялись снова на второй этаж. Медсестра встретила их на рецепции. Попросила подождать у кабинета врача в холле. Они сели в кресла. Гектор наклонился, сцепил руки в замок. Внешне он снова выглядел спокойным, однако Катя видела, как побелели костяшки его сильных пальцев, как он стискивал их в замке, как обозначились – резко, скульптурно – скулы на его лице.

Катя подумала: «Даже если самое плохое сейчас объявят – не сдадимся. Я не допущу, чтобы он страдал. Свет клином не сошелся на этой больнице, найдем других врачей, другую клинику, добудем лучшие лекарства, сколько бы они ни стоили… Я возьму отпуск, сейчас не до сенсаций… Я останусь с ним…»

Дверь кабинета открылась, на пороге возник доктор.

– Здравствуйте, вы снова вместе приехали. Прекрасно! Заходите, – пригласил он.

Они переступили порог кабинета. Бюст Асклепия на подоконнике взирал на них надменно, с олимпийским бесстрастием – так показалось в тот миг Кате.

– Вы сплоченная, преданная друг другу пара, – объявил доктор. – Вы вместе примете то, что есть у нас на текущий момент.

Гектор опустил голову. Он весь напрягся. Катя ощутила, что земля уходит у нее из-под ног… неужели все напрасно?!

– Ну, это же совсем другое дело! – воскликнул врач. – Прогресс налицо. Я всегда верил в препараты на основе цилагицина! За ними великое будущее, они идут на смену антибиотикам.

Старик Асклепий явно был склонен к театральным эффектам – он наслаждался мизансценой.

– Гектор, завтра можешь снять бинты, – продолжил он деловито. – Пластырь пока оставим, но, думаю, на следующей неделе и в нем отпадет нужда. Сколько осталось по графику инъекций?

– Две, доктор, – за Гектора ответила Катя. – У меня коробки с собой, в каждой по одной ампуле. Мы сделали уколы ночью, и теперь интервал увеличился до двадцати двух часов.

– Умница какая, – похвалил врач. – Наизусть все выучила. Я так и предполагал – вы возьмете бразды лечения в свои хрупкие руки. Гектор, хотя и хвалится порой, что у него все под контролем, ничего бы не соблюдал, никакого графика. Пустил бы на самотек. Значит, сделаете еще вечером попозже два укола и завершите курс полностью. Процесс регенерации вернулся в норму, налицо значительный прогресс и улучшение по всем показателям. Остается подождать совсем немного.

Их реакция на услышанное от врача…

Сказать, что они обрадовались, – значит не сказать ничего. Они были потрясены. Счастье – ведь тоже порой потрясение.

Они покинули клинику. Последние искры заката освещали Воробьевы горы, парк, где в конце августа уже начала желтеть листва.

– Это ты меня вытащила из ямы, из моего бездонного колодца. Твоя забота, твоя нежность, – хрипло произнес Гектор. – Доктор прав, я бы в штопор сорвался. Отчаялся… Катя, ты меня спасла.

– Нет, ты бы не сдался, Гек! – Катя изо всех сил пыталась не разреветься от радости (что же такое, а? – у нее теперь постоянно глаза на мокром месте, не распускайся, соберись!). – Я и не сомневалась, что уколы помогут. И доктор в прошлый раз мне сказал – не если, а когда, понимаешь? Ты сам боролся изо всех сил. Собой рисковал! Врач в одном прав: ты себя не жалеешь, не бережешь. Ты вечно один против целой армии, но один против самого себя – совсем другое… Очень трудно с собой справиться. Нужно, чтобы кто-то помог. Был рядом. Ты ведь сам для себя – сильный, могучий противник.

– Ладно, каждый при своем мнении, но мое главное. – Гектор обнял ее. – Отметить надо такие дела, а? На Воробьевых горах ресторан есть с видом. Махнем сейчас прямо туда?

Катя кивнула. Им не столько надо отметить, сколько успокоиться обоим. Осознать: худшее позади.

Они сидели на летней веранде в сгущающихся сумерках при зажженных официантом греющих свечах. Из ресторана и правда открывался потрясающий вид на Москву, на университет, Катину альма-матер. Но они не замечали пейзажа – настолько были поглощены друг другом.

– Возьми завтра выходной. Увезу тебя к нам в Серебряный Бор, катер арендую, сплаваем по Москве-реке. – Гектор не сводил с Кати глаз, не отпускал ее руку. – Пока катаемся на катере, сиделка с горничной, старушки, всего наготовят, напекут. И устроим пир.

– На весь мир. Да, Гек. – Катя тоже не могла на него наглядеться.

– А сегодня… Катя, я с ума схожу по тебе… делай что хочешь со мной, я не могу с тобой расстаться даже на час!

– И не нужно, – ответила Катя. – У нас же последние уколы в два ночи. А у меня на кухне твой мятный сироп для капучино. И стоически спать на полу не придется, у меня в гостиной два дивана. Любой на выбор.

Гектор шумно выдохнул, словно вынырнул из моря. Поцеловал руку Кати в ладонь, в запястье. Крепко сжал ее пальцы.

– Катенька…

– Слушаю тебя? – Она улыбалась, ликуя, что Гектор Шлемоблещущий сияет – явно в ударе, снова окрылился.

– Ну, скоро диван станет лишним. Не возникнет в нем надобности. Если только для разнообразия локации.

– Дерзите, парнишааа, – среагировала Катя, – с кем поведешься, от того наберешься! – голосом типичной Эллочки Людоедки.

Но Гектор не шутил. Она видела по его взгляду.

– Завтра расскажу твоему отцу о твоих свершениях в Кашине и Чурилове, – объявила она. – Как ты нашел и обезвредил убийц. И как все шло непросто, опасно. Я еще после Полосатова хотела рассказать о твоих подвигах Игорю Петровичу, чтобы он знал, какой у него сын.

– Катя, но он же… отец меня много лет даже не узнает, – ответил Гектор.

– Но он же не перестал тебя любить, Гек. Он отрешился от реальности в результате болезни, а не своих желаний. А что у него на сердце? С ним надо разговаривать, общаться, рассказывать ему о нас. Ты его окружил заботой, сиделка за ним смотрит, но он нуждается в тебе. Все, все ему выложу завтра! – Катя шутливо погрозила пальцем левой руки – правую Гектор так и не отпускал, целовал теперь ее пальцы. – Он как старый Приам. У Гектора в «Илиаде» были отец и брат Парис – пусть не близнец, как твой Игорь, но такой же красавец…

– Катя, у Гектора была жена. – Он смотрел на нее. – Единственная женщина его жизни, обожаемая… прекрасная… Смысл, средоточие всего его… моего настоящего и будущего.

На летней веранде заиграл джаз. Ясное ночное небо – бездна, полная звезд…

В Кашине и Чурилове августовскими красотами не особо любовались. Там все еще сгущался мрак, царствовали призраки, блуждали тени – в ночи, в душах, в умах.

Прокруст… Родион Юрьевич Пяткин восседал в кожаном кресле за столом в кабинете своего особняка в деревне Жадино и пялился в ноутбук. В изменившейся реальности Прокруст внезапно открыл для себя новые возможности. Его затаенная злоба и скрытый садизм нашли применение. Многие годы он мечтал поквитаться со своими недругами – теми, кто некогда наложил негласное вето на его публичную политическую карьеру. Прокруст вечерами тщательно мониторил социальные сети и аккаунты своих более удачливых соперников, выискивая малейшую оплошность, неосторожное слово или пост, чтобы моментально сделать скрин, и тут же послать его вместе с заявлением в «компетентные органы» с требованием проверки.

Персей… подполковника полиции Александра Веригина (скоро, наверное, бывшего) – его привезли из Матросской Тишины в Чуриловский (не в кашинский) ИВС для следственных экспериментов. Он сидел в одиночной камере, смотрел на лампочку в сетке под облупленным потолком. Вспоминал своих женщин – Гарифу и Асю… Несостоявшуюся невесту и бросившую, предавшую его жену. Медузу горгону и Андромеду – первую вскользь, с жалостью и, несмотря на ее страшный трагический конец, с острым желанием поскорее вычеркнуть ее из памяти, забыть уже навсегда… Вторую со страстью, что не затухала в его душе, а лишь усиливалась, вопреки ее коварству и изменам. Да, он не лгал Гектору Борщову о том, что в юности – глупой и самонадеянной – мы порой словно прозреваем и начинаем в порыве слепой мальчишеской страсти или благородства ценить вещи, более важные, чем внешняя привлекательность. Но лишь на какое-то время. Потом порыв гаснет, и все возвращается на круги своя.

Он думал о том, что красота его жены стала для него и подарком судьбы, и проклятьем… А то, чего он пытался добиться в Кашине, – вещи несбыточные, нереальные, полная туфта… Убийствами и кровью, насилием все равно не искоренишь метастазы алчности, проросшие насквозь – в душах, в умах, в устремлениях, надеждах, мечтах… Следовало принять сложившуюся в Кашине систему ценностей и забить, забить на все… Наплевать на должность начальника полиции в вонючем родном городишке, из которого он всегда мечтал выбраться, забрать себе бесхозный «Астон Мартин» и махнуть на нем к Асе, бывшей жене… Может, она уже получила отставку у своего крабового короля, у которого десятки телок, – и скучает по нему. А он тут как тут перед ней на роскошном «Астон Мартине»…

Ифигения… доктор кашинской больницы Лариса Филатова дежурила свою смену. Но мысли ее вертелись вокруг наследства дяди Вани Мосина. Она планировала как можно скорее съездить к нотариусу на консультацию. Хотя пройдет еще немало месяцев, прежде чем она окончательно вступит в права наследства, следовало суетиться, не пускать все на самотек, как и в ситуации после гибели ее мужа. Их обоих – двух мужчин своей жизни – она не жалела. Наоборот! Она винила их в том, что из-за них приносила жертвы всю свою жизнь. Сделала аборт, который оставил ее бесплодной… Разве это не великая жертва для женщины? А все потому, что ее любовник дядя Ваня струсил, когда она все же призналась ему, запаниковал из-за жены, из-за страха огласки и принудил ее… А она ведь колебалась тогда – пожертвовать ли ребенком, первенцем, или родить, несмотря ни на что…

Бывший муж, хотя и сам врач-спасатель, на протяжении их супружества попрекал ее бесплодием, унижал, а когда она огрызалась, не церемонился, не проявлял ни жалости, ни сострадания, лупил ее без пощады под пьяную руку. И она терпела домашний ад – разве не жертва? Терпела не потому, что любила его, а потому, что они не могли развестись и разделить крохотную захламленную квартиру в хрущобе в Песках – оба сразу превратились бы в бомжей, вырученных денег не хватило бы на жилье для каждого. Поэтому они жили, отравляя друг другу существование оскорблениями и попреками. Годы она влачила жалкое, недостойное свободного человека существование. Разве то не великая жертва, достойная античной драмы?

Коза Амалфея… Если имелся в Чуриловской Аркадии хоть кто-то довольный судьбой – то это она – красотка дамасской породы. Ее уже подоили вечерком вручную аркадские пастухи – фермеры. Коза Амалфея жевала клок сена из кормушки. Страхи колодца остались давно позади, она уже и не помнила ничего… Ум козий, как девичий, короток. Коза, блея, радовалась ощущениям после дойки, вымя ее не болело, его не распирало жирное молоко. Если опустошенность – аналог блаженства и покоя, то именно коза Амалфея была близка к состоянию полного абсолютного счастья. Сено в ее кормушке пахло полынью и медом – горечь и сладость… Как и в реальной жизни – всего понемногу.

Примечания

1

Подробно о расследовании дела Мегалании Коралли и ее воспитанников рассказано в романе Т. Степановой «Великая иллюзия».

2

В античном мифе растущие из одного корня липа и дуб – символ супругов Филемона и Бавкиды.

3

Гомер. «Илиада». Пер Н. Гнедича.

4

Древнегреческий поэт Асклепиад Самосский. Пер. Л. Блуменад.

5

Обули – на полицейском жаргоне обманули.

6

Подробно о расследовании дела об отравлении рассказано в романе Т. Степановой «Великая иллюзия».

7

Древнегреческий поэт Мелеагр Гадарский. Пер. Л. Блуменау.

8

Канфар – чаша-сосуд для вина в Древней Греции.

9

Зоил – греческий философ, оратор, литературный критик IV века до н. э. Сейчас зоил – нарицательное имя завистливого, язвительного, злобного критика.

10

Песня «Медведица». Слова и музыка И. Лагутенко.

11

Келены – город во Фригии, где находился исток реки Марсий, по преданию, бравший свое начало в древнем колодце. В районе Келен происходило действие мифа о флейтисте Марсии.