Тарикат

Глава 1

12-й год Хиджры[1]

Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного.

Меня зовут Нурислам аль-Мисбах, что означает «обретенный свет Ислама», и, хотя я еще помню свое прежнее имя, но теперь хотел бы его забыть. То имя было чужим, и говорило лишь о том, что я останусь рабом до скончания веков. Моя мать была рабыней богатого мединского купца, они называли ее Абда, и настоящего ее имени я не знаю. Как не знаю и имени своего отца, и даже того, родился ли я в Медине, или же мою мать продали в рабство уже вместе с ребенком.

Моя мать была болезненной, годы тяжелого труда изнурили ее слабое тело, и однажды, почувствовав приближение смерти, она приняла решение. Все дело в том, что к тому времени мне исполнилось восемь лет, и хозяин дома решил готовить меня в евнухи своего гарема. Моя мать, измученная подневольным трудом, покорная и молчаливая, вдруг взбунтовалась. Я был ее единственным сыном и единственным близким человеком, и сама мысль о том, что я буду искалечен чужой злой волей, лишила ее сна. И тогда кто-то из слуг или пришлых торговцев шепнул ей, что один добрый человек выкупает из рабства тех, кто примет ислам.

Наша жизнь проходила в доме, окруженном высокой глиняной стеной. Я не помню, чтобы когда-нибудь выходил в город. И, конечно, мы знать не знали, что существует какое-то слово, освобождающее рабов. Но тот же добрый человек обещал матери, что сам переговорит о нашей судьбе и потом передаст решение.

Через несколько дней он вернулся и ночью провел какой-то обряд, пошептал что-то, передал ей кусочек шелка с письменами, и велел предъявить его тому, кто придет за нами. «Считайте себя свободными», — сказал он на прощание. Так и случилось.

Однажды в доме появился человек — опрятно одетый во все белое, с рыжеватой бородой и связкой бус в руке. Когда нас обоих позвали к хозяину, матушка, увидев незнакомца, разрыдалась, почему-то решив, что нас перепродают другому господину. И вправду, человек этот заявил, что покупает нас обоих, и даже начертил палочкой, испачканной чем-то черным, знаки на толстой белой пластине, которую здесь называют варак, что означает «лист дерева», но им не является. После этого он предложил нам собираться и идти с ним. Но что нам собирать, мы ничего не имели и могли унести только то, что было на нас надето — рабские лохмотья.

Тогда я впервые попал на шумные улицы Медины...

Я сижу в комнате за низеньким столом. Горит масляная лампа. Резная створка окна открыта в ночной сад, из которого не раздается ни звука. Тяжелая жаркая ночь после знойного дня. Лампа затенена тонкой доской с вырезанными изображениями восьмиконечных звезд, их слабые, подсвеченные огнем силуэты, ложатся на неровную беленую стену прямо над ложем моего учителя. Но даже этот свет слишком ярок для его усталых глаз. Я уже потерял счет этим ночам, которые провожу в одиночестве, прислушиваясь к слабому дыханию больного, и позволяю себе уснуть лишь на мгновение, когда измученная моя душа требует забытья. Но не получаю желанного отдыха, и снова пытаюсь писать, чтобы заполнить пустоту ума и дать работу рукам. Но теперь эта работа перестала приносить мне радость. Я знаю, что должен переписывать Куран снова и снова, пока эта священная книга не окажется у каждого, кто выбрал свой путь. Но сегодня я трижды беру калам и снова кладу его на стол, и предаюсь своим мыслям, потому что невольные слезы застилают мои глаза и не дают увидеть строки. Но я знаю, что последние написанные мной слова на этом листке таковы: «Он Тот, кто сотворил вас из глины, и определил для каждого срок жизни». Я понимаю это, но никак не могу смириться. Не хочу смириться, хотя это похоже на бунт против Аллаха. Но мне слишком мало лет, я еще ничтожнейшее существо из живущих. И поэтому не могу принять неизбежное.

...Тогда я впервые попал на шумные улицы Медины. Новый хозяин привел нас в большой дом, где было много женщин и детей. Мужчины тоже были, но они располагались в другой половине. Дом этот напоминал временное пристанище для тех, у кого нет своего жилья. В первые дни я только ел и спал, и никак не мог почувствовать себя отдохнувшим после сильного потрясения. А через неделю мою мать завернули в белую ткань и положили на табут[2]. Когда ее унесли, я понял, что остался один, несмотря на множество людей вокруг, которые продолжали обо мне заботиться.

Еще через несколько дней меня позвали на мужскую половину, где старик с пергаментной кожей и большой белой бородой показал мне книгу и спросил, умею ли я читать. Такие закорючки и линии я уже видел не раз. И на стенах домов, и на черной доске в кухне, где повар того богатого дома для чего-то их рисовал каждый день. Но я не понимал, для чего он это делал, хотя и находил рисунки красивыми. Поэтому я просто промолчал, и он снова меня спросил: «Ты хочешь научиться читать?» Я только кивнул, потому что старик, по-видимому, предлагал мне научиться разбирать эти рисунки, а это означало, что они кроме красоты имеют и другой, тайный смысл. Именно в тот день я вдруг понял, что в мире, кроме того, что я вижу и слышу сам, существует и еще что-то, чему нужно учиться.

В доме на мужской половине была одна просторная комната, которую называли медресе. Каждое утро надлежало туда являться и несколько часов проводить там за изучением чтения и письма. Со мной учились еще пять мальчиков разного возраста.

Не могу передать своей радости, когда я понял, что красивые закорючки на самом деле слова. И любой человек может записать свои мысли и передать их другому, любому, кого даже не знает.

Чтение и письмо перемежались молитвами и подвижными играми на свежем воздухе. Кроме того, нам прививали любовь к чистоте и опрятности. Я оказался в другом мире, где было место не только монотонной тяжелой работе, но и простору для размышлений, учебе и развлечениям и, самое главное, к осознанию всеобъемлющей любви Аллаха к своим созданиям.

***

Я смотрю в окно. Теперь на черном бархатном небе видна звезда. Маленькие звезды есть всегда, а вот эта — огромная, словно бы двойная — появляется в это время года всегда в один и тот же час. Не очень давно мы с учителем посетили викалу[3], где остановились пришедшие с караваном торговые люди. Он выбирал скромные повседневные вещи для самых бедных мусульманских семей: толстую простую ткань, из которой шьют нижние рубашки, шелковистую — на платья для женщин, и пестрые платки. Но караванщики привозили не только вещи и драгоценности, они везли также и удивительные рассказы о других странах, и новости, и даже книги на неизвестных языках, которые потом специальные люди переписывали по-арабски.

В тот день, ожидая пока учитель закончит все дела, я начал откровенно скучать. Устав от впечатлений, от пестроты выставленных товаров, но по какой-то природной скромности я не решался присесть на расстеленные по всему двору ковры. Поэтому просто прислонился к резному столбу, поддерживающему навес. И тут услышал разговор. Один из караванщиков рассказывал о том, что все наши жизни подчинены движению светил в небе. И что каждая звезда, на самом деле, это мир. Точно такой же как наш. Его рассказ казался таким странным и захватывающим, что я забыл обо всем на свете, и даже не заметил, что рядом стоит учитель. Обернувшись, я понял по его лицу, что он не впервые слышит об этом, и даже кивает, соглашаясь с тем или иным словом. Всегда оказывалось, что он знает больше, чем я могу предположить.

Когда мы уходили, он вложил мне в руку подарок. Специально купленные для меня четки — связку крупных бусин, нанизанных на шелковую нить, переходящую в пышную кисточку в месте соединения. Бусины были выточены из какого-то зеленоватого камня с темными прожилками и довольно тяжелые.

— Перебирай их во время молитвы, — сказал учитель. — Так ты будешь знать счет словам и понимать их ценность, а руки твои не будут пребывать в праздности, напоминая, что кроме небесного, есть еще и земное.

Я смотрю в окно. И яркая двойная звезда напоминает мне о том дне. И четки — вот они лежат на столе, отполированные моими пальцами. И тускло блестят в свете лампы. А мои руки помнят их вес и ощущение от прикосновений, а уши помнят легкий стук передвигаемых бусин. И это обыденность. А звезда — она как была далекой и непостижимой, такой и остается. И поэтому я не могу понять, почему человеческая жизнь может зависеть от этого холодного светила, чуждого моей душе?

***

...к осознанию всеобъемлющей любви Аллаха к своим созданиям. Так прошел год. Я быстро постигал науку чтения и письма. И вскоре мог сходу записать без ошибок любую фразу наставника. Думаю, что стал лучшим учеником в медресе, но там было не принято возносить кого-то над другими. И поэтому мне и сейчас трудно понять, за какие заслуги меня отвели в дом будущего халифа Медины. Я помню то утро. Наставник разбудил меня, сам умыл меня, жестко растерев кожу лица натруженными шершавыми руками и сам помог одеться с особым тщанием. На все мои вопросы он не отвечал лишь отмахивался, но было видно, что он просто сияет от радости.

Мы прошли по бедным глухим улочкам, огороженным по обеим сторонам высокими глиняными стенами. Люди не любят, когда любопытные смотрят с улицы на их жизнь. Ни одно окошко не выходило на улицу, но за стенами виднелись кроны деревьев и крыши домов — иногда повыше, иногда пониже. Над резными деревянными калитками часто была достроена еще одна комната, но и ее окна выходили во двор.

Мы проделали долгий путь и, наконец, вышли к строящейся мечети Ан-Набави, будущему месту захоронения великих мужей Ислама. Но ее стены еще не поднялись настолько, чтобы скрыть черный куб, как мне объяснил наставник — точное, но маленькое повторение Каабы, что находится в Мекке. В настоящей Каабе был скрыт небесный камень, и когда-то возле нее молился пророк Ибрагим. Для здешних мусульман это было временное святилище и внутри был заключен аль-Куран, а не камень. Не знаю, была ли необходимость строить здесь вторую Каабу, но Пророк Мухаммад всегда хранил в своем сердце частицу родной Мекки и пожелал иметь вот такое напоминание о своей молодости и о том дне, когда он пережил одно из самых ярких своих видений. Он же и руководил работами по строительству мечети.

— Возможно, когда-то ты увидишь Пророка, — утешил наставник, заметив мое любопытство. — Иногда он приходит прямо сюда.

И мы направились через базарную площадь к огромному строению из грубо обработанного камня. В этом доме я и должен был поселиться.

Двери нам открыл охранник, и на вопрос наставника ответил:

— Господин ждет вас.

Нас провели по длинным коридорам в просторную комнату с традиционными нишами в стенах, где вместо металлических кувшинов и глиняной посуды громоздились горы пожелтевших свитков и книг. Тут же стояли несколько столиков с письменными принадлежностями и пара резных ширм из драгоценного палисандра, выставленных словно для украшения простой белой стены. «Этот человек богач, раз имеет такой большой дом, — подумал я. — Но почему же тогда здесь нет ни сводчатого цветного потолка, ни позолоты, ни росписи, как принято в других богатых домах»?

Так размышляя, я не заметил, что в комнате появился очень худой и сутулый человек с глубокими, будто бы горящими, глазами. Его седая аккуратная борода была почти одного цвета со светлой кожей лица. Приложив ладонь к груди, он произнес приветствие. Мы с наставником ответили вразнобой. Тогда человек обратился ко мне:

— Ты знаешь меня? Мое имя Абу Бакр.

Я вспомнил своего товарища по медресе — Бакра, и простодушно спросил:

— Ты — папа Бакра?

В его глазах сверкнули искорки, и он тихо рассмеялся.

— У меня нет сына по имени Бакр. Но мои родители думали, что он непременно будет, поэтому меня так и назвали. Но до сих пор ни одного своего сына я так и не назвал Бакром. А как зовут тебя?

— Абд-аль-Фарид, — быстро ответил за меня наставник.

Я резко повернулся к нему и ожег недовольным взглядом. Абу Бакр заметил мое движение:

— Почему тебе не нравится твое имя? — спросил он.

— Это не мое имя, господин, — ответил я. — Это имя того человека, рабом которого я был. «Раб Фарида» — вот, что оно означает. Когда-то у меня было свое имя, но я его не помню.

— Да, «абд» это раб, — согласился халиф. — Но мое второе имя, данное мне Пророком, да продлятся его дни, — Абдаллах.

— Я хотел бы быть рабом Аллаха, но не желаю быть рабом человека! — выпалил я с горечью, и тут же спохватился, решив, что ответил совсем уж невежливо. К тому же, наставник очень чувствительно наступил мне на ногу, дабы прекратить дерзкие речи.

Но мне показалось, что такой ответ Абу Бакру понравился.

— Что ж, — сказал он, — имя поменять нетрудно. Гораздо труднее дорасти до него. Ты умеешь читать и писать?

— Он мой лучший ученик, — заверил наставник.

— Я беру его, — сказал халиф. — Мне нужны переписчики Курана, много переписчиков. И даже если ты не обучил его всему, я буду учить его сам.

С тех пор я и остался в его доме. И хотя все называли его Аль-Сиддик, что означает — «правдивый», я обращался к нему по-другому. Я называл его "муаллим«— учитель. И это скромное обращение было для него ценнее, чем сотни пышных титулов.

***

Я знал, что муаллим был другом Пророка, но, к сожалению, сам я никогда с Посланником так и не встретился. К тому времени он уже был тяжело болен и почти не выходил из дома.

Но только сейчас, в эту душную ночь, я вдруг выныриваю из своего туманного детства и понимаю, что не полностью воспользовался своим счастьем в эти три года. Понимаю, что с трудным дыханием больного задыхается и целый мир, тот мир, о котором будут помнить веками, но никогда-никогда не смогут его воскресить. Будут другие люди, другие последователи, передающие благоуханный цветок веры из рук в руки. Будут и те, кто пожелает исказить учение Пророка к своей выгоде. Но начальные времена получения истины из первых рук никогда уже не повторятся. Почему я не был настойчив? Почему не упросил муаллима отвести меня к Пророку, дабы получить благословение из его рук? И почему я не был настолько внимателен к словам самого учителя? Ведь, как часто, вместо того чтобы слушать его каждое слово, я замирал, глядя в окно на какую-то птицу, которая вдруг привлекла мое внимание. Вот так сиюминутный интерес к чему-то пустому и незначащему, лишает нас иногда драгоценной крупицы познания.

Но учитель ни разу меня за это не отругал. Наоборот, он часто приносил и дарил мне всякие забавные вещицы, привезенные караванщиками из дальних стран. И сам смеялся как ребенок, наблюдая за тем, как длинноногая птичка с прозрачным животом наклоняется к чашке с водой, будто бы пьет. Или вдруг подносил к губам глиняную свистульку в форме верблюда и оглушительно свистел на весь дом. Он утверждал, что «дитя — это радость Аллаха. Люди говорят: „родился ребенок — пришел новый гость в дом“. А гостю положено давать все самое лучшее. Поэтому целых двенадцать лет дитя живет гостем. И только потом становится хозяином».

Но я был к себе гораздо строже, и всякий раз после каждого, как мне казалось, легкомысленного поступка, корил себя за это. И, заметив мое подавленное состояние, учитель рассказал мне известный хадис[4] о своей дочери Аише и крылатой лошади:

«Однажды Аиша играла со своими куклами. И вдруг в ее комнату зашел Пророк.

— Что это? — спросил он, указывая на кукол.

— Мои куклы, — ответила Аиша.

— А кто это в середине?

— Лошадь.

— А что у нее на спине?

— Крылья.

— Лошадь с крыльями? — удивился Пророк.

— Разве ты не знаешь о том, что у Сулеймана[5] сына Дауда, была лошадь с крыльями? — спросила Аиша.

Посланник Аллаха рассмеялся так, что стали видны его коренные зубы».

Аллах не запрещает игры и развлечения, — добавил учитель.

И тем самым снял огромную тяжесть с моей души. Потому что теперь я мог сам выбирать — стремиться ли к истине или терять время в пустых развлечениях, мой выбор уже не зависел от Аллаха, а только от меня самого.

И я прилежно учился, часто забывая даже поесть, и отходил от книги только тогда, когда уже совсем темнело и глаза начинали болеть от напряжения. Я перечитал все книги, какие только обнаружил в доме Абу Бакра. И это были труды не только арабских мыслителей, но и переводы книг и свитков, привезенных из дальних стран. Но несмотря на прилежание, в силу своего возраста я не мог упорядочить полученные знания, и они оставались в памяти лишь обрывками сведений. Многое я просто не мог понять, но за разъяснениями ни к кому не обращался из страха быть уличенным. В чем? Не знаю, но думалось мне, что я делаю что-то не совсем правильное. Но пусть Аллах простит меня за это, ведь он сам определил время труда и время отдыха. А каждый отдыхает так, как ему больше нравится. Но иногда силы покидали меня, и тогда я просто замирал, невидящими глазами глядя в пространство. Помню, что в тот период я плохо спал, и между сном и явью меня посещали таинственные видения. А потом Пророк покинул наш мир, и Медина для меня опустела. Если я еще надеялся когда-то увидеть его, то теперь моим надеждам пришел конец.

Абу Бакр был назначен халифом. И это он объявил по всей Медине трехдневный траур в соответствии с поучениями Пророка. И велел соблюдать приличия — не рыдать в голос, не рвать на себе одежды, потому что это — обычай неверных. В доме тоже был объявлен траур, запрещены любые работы. И чтобы домочадцы не совершили харам[6], и не поддались чувствам, решено было собрать всех вместе в комнате муаллима и вспоминать Пророка с радостью. Три дня учитель толковал суры[7], рассказывал хадисы и притчи. И вспоминал то, что довелось ему пережить вместе с Пророком. Это были спокойные дни, слегка окрашенные печалью. Но и в печали, как повелел Посланник Аллаха, люди должны обретать радость.

До сих пор я помню рассказ учителя о том, как Пророк произнес свою первую проповедь. Это случилось за три года до Хиджры. История не стала хадисом, хотя мы знаем содержание этой первой пятничной проповеди, но в записях не осталось рассказа о том, как это произошло.

Абу Бакр рассказал ее просто как ближайший друг и обычный человек. В тот день он решил зайти в гости к Мухаммаду, и почти возле его дома заметил большое скопление людей.

«Там были люди всех возрастов — и старцы, и дети. Я увидел в центре толпы Мухаммада, он был одет в чистую белую одежду, которую с недавних пор носил только по пятницам. Он всегда утверждал, что Аллах любит белый цвет. Поэтому на фоне разномастной толпы он сильно выделялся, и взгляд любого невольно обращался к нему. Я заметил, что его огромные глаза обращены к небу, и правая рука его тоже поднята в верх и словно бы указывает на что-то невидимое человеческому взору. Он громко говорил, то возвышая голос, то понижая его. И не обращал никакого внимания на тех, кто смеялся над его словами или кричал что-то непристойное. А таких было немало. Но были и те, кто внимательно слушал, впитывая каждое слово.

Когда я пригляделся внимательнее, то понял, что Пророк пребывает в каком-то другом мире. Такое с ним случалось во время тех откровений, которые он получал. В эти моменты он словно исчезал от всего сущего и беседовал с ангелами. В эти минуты он никого не узнавал и странным образом преображался. Так было и в этот раз. Но всегда, где бы такое состояние его не настигало, рядом находился кто-то из своих. Чаще всего Хадиджа, которая в эти минуты охраняла его от любой опасности и лихих людей. Только на ее голос он мог отозваться и только ее руку почувствовать в своей.

Но сейчас он был совершенно один. И, испугавшись за его жизнь, я направился к дому, чтобы привести кого-то из близких.

Калитка была приоткрыта, и войдя, я сразу же увидел Хадиджу, которая во дворе пекла тонкие лепешки. Перед ней стоял над углями перевернутый казан, а темные натруженные руки присыпаны мукой.

— Эй, Хадиджа, — крикнул я, от волнения позабыв обычное приветствие. — Твой муж на улице смущает народ. Он что — решил стать факиром?

Хадиджа подняла на меня глаза и произнесла:

— Ас-саляму алейкум!

— Ва алейкум ас-салям! — ответил я, не обратив внимания на то, что первым должен здороваться вошедший. Мне было не до того.

— Что с моим мужем? — спросила она, не выказав ни малейшего волнения. — Где он?

— Возле дома. Но я боюсь за него.

Она предложила мне присесть, указав на глинобитное возвышение, застеленное ковром.

— Но, Мухаммад... — начал было я.

— Он сейчас вернется, — ответила она безмятежно.

И, действительно, через какое-то время скрипнула калитка.

— Аба Бакр! — радостно вскричал Мухаммад.

Он был необычайно оживлен. Огромные глаза сияли, он постоянно шутил и громко смеялся.

На голос отца из дома выбежала Фатима. Он подхватил ее, подбросил вверх и усадил рядом с собой. Хадиджа невозмутимо продолжала печь лепешки к обеду. И тогда я решился спросить Посланника Аллаха о его публичной проповеди. Ведь до сих пор он проповедовал только для своих, и никогда не пытался обратить в ислам посторонних.

Мухаммад ответил незамедлительно и открыто:

— Дело в том, друг мой, что я теперь — истинный пророк. Было мне сегодня ночью видение. Привиделось мне, что лежу я во дворе мечети, прислонившись спиной к Каабе. И вдруг появляется передо мной Джибриль. А потом я вскочил на Бурака...

— Ты купил лошадь? — удивился я.

Мухаммад опять рассмеялся.

— Его привел Джибриль. И мы полетели в Иерусалим.

— Полетели?

— Да, у него есть крылья — два крыла. Ведь Иерусалим далеко, а нужно было успеть до утра. И там Джибриль провел меня через семь небес. Я встретил пророков Адама, Ису, Ибрахима, Мусу, Яхью, Харуна, Юсуфа, Идриса и провел с ними общую молитву. Я руководил этой молитвой. И сказали мне, что я буду последним пророком на земле и так пророчество закончится.

— А что было потом?

— Потом передо мной снова появился Джибриль. И были у него в руках две чаши — одна с молоком, а вторая с вином. Я выбрал молоко и снова вознесся на небеса, где ангелы вынули мое сердце и омыли его, сделав чистым на веки веков.

Эту историю я потом слышал много раз, и Пророк никогда не менял в ней ни слова, но люди все равно не верили ему. И тогда я решил проверить его правдивость и попросил описать мне Иерусалим, потому что я уже там бывал. Он описал все в точности. Я сказал: «Ты говоришь верно. Я свидетельствую, что ты — Посланник Аллаха». И с тех пор всегда свидетельствовал, что Пророк говорит правду. И за это мне присвоили имя Аль-Сиддик, что означает «правдивейший».

Абу Бакр умолк, словно вновь переживая все, что случилось. А потом вдруг обратился ко мне:

— Нурислам, помнишь ли ты первый аят[8] семнадцатой суры?

Я взволнованно вскочил и, боясь ошибиться при таком скоплении людей, медленно произнес, четко выделяя каждое слово:

— Восславим Аллаха и превознесем Его величие, отвергая от Него все, что не подобает Ему! Это — Он, кто содействовал рабу Своему Мухаммаду совершить путешествие из Неприкосновенной мечети в Мекке в мечеть «отдаленнейшую» в Иерусалиме, где Мы даровали благословенный удел жителям ее окрестностей, чтобы показать ему путем Наших знамений, что Бог один и Он Всемогущ. Поистине, Аллах Единый — Всеслышащий и Всевидящий!

Это было восхваление Бурака. Коня или мула с крыльями, который принял немалое участие в том ночном путешествии Пророка. Потому что истинный мусульманин знает, что к Аллаху обращены все — люди, животные, солнце, небо, растения. Все, что живет и произрастает, все, что есть и будет во веки веков. Ведь даже маленький воробей, обиженный человеком, может воззвать к Аллаху и просить у него помощи. «Все животные на земле и птицы, летающие на двух крыльях, — всего лишь подобные вам сообщества».

Мухаммада похоронили в «комнате Аиши» — пристройке в задней части мечети Ан-Набави. С тех пор это помещение стали называть Худжра ас-Саада — «Комната счастья». Потому что каждый, кто посещал прах Пророка, испытывал счастье, а не скорбь.

***

Из окна тянет прохладой, скоро рассвет. Масло в лампе почти выгорело, и огонек стал совсем маленьким и синюшным. Я размышляю на тем, стоит ли заправлять лампу заново или уже дождаться восхода солнца.

И тут я слышу, что учитель зовет меня, он очнулся и внятно произносит мое имя. И хотя он говорит очень тихо, я вздрагиваю, словно меня застали за чем-то неприглядным. А ведь и правда — вместо того, чтобы заниматься перепиской, я всю ночь проблуждал в воспоминаниях. Но я рад, что учитель очнулся, ведь он уже два дня не приходил в сознание.

Зато теперь можно отвлечься от мыслей о лампе и просто-напросто налить в нее масло. В комнате совсем темно.

Я подхожу к больному:

— Муаллим, подать воды?

И не дожидаясь ответа, приподнимаю его голову и подношу к губам глиняную чашку с подсахаренной водой. Учитель делает несколько глотков и откидывается на подушку. Он очень исхудал и кажется меньше ростом, и необыкновенные, красивые черты его лица кажутся вырезанными из слоновой кости.

— Нурислам, — снова говорит он, — я много думал о том, что будет с тобой после моей смерти. Ты еще ребенок, и несмотря на тяжелое детство, не знаешь, что жизнь бывает очень суровой. Дети воспринимают каждый день как вечность, а старики не успевают подняться с постели, как уже снова пора ложиться спать. Время несется вскачь все быстрее и быстрее, и поэтому ребенка можно научить многим знаниям, а старика — нет. И я передал тебе все, что смог. Остальное ты будешь находить сам, если продолжишь учиться. И не вздумаешь откладывать все на потом. Потому что потом у тебя не останется времени, чтобы выполнить волю Аллаха и отдать людям все то, что ты должен им отдать. Каждый приходит в мир со своей задачей. Садовник растит сад, караванщик путешествует. А ты пришел для того, чтобы распространить волю Аллаха и сообщить людям, что Мухаммад — пророк Его.

Я выслушиваю наставление и думаю о том, что уже не услышу ничего нового. Все это я слышал много раз. С таких наставлений начиналось каждое занятие. И слова эти казались обыденными как журчание ручья или пустынный ветер, пересыпающий песчинки. Но учитель, словно прочитав мои мысли, умолкает.

— Ты сам все это знаешь, — лишь добавляет он.

Он просит воды и, отдышавшись, снова начинает говорить:

— Я рассказывал тебе много чего. И хадисы, и притчи. Но всегда старался как можно меньше рассказывать что-то из жизни Пророка, то, что считается недозволенным. Мы дружили много лет. Вместе ходили с караванами. Делили последний кусок лепешки и последний глоток воды. Мы даже породнились. Впрочем, наша жизнь изначально почти не отличалась от жизни других людей, и только на пороге старости все поменялось.

Однажды в доме Пророка собрались его последователи. Он очень любил принимать гостей, и обычно говорил, что гость является проводником в Райские сады. Каждый мог зайти в его дом с подарками или без них, но в любом случае он встречал радушный прием и обильную трапезу. Конечно, самым интересным в этих собраниях были не жареный барашек или фаршированная тыква — все это было выше всяческих похвал — а долгие умные беседы и мудрые речи самого Пророка.

В тот вечер мы сидели во дворе на деревянном настиле, застеленном коврами с разбросанным там и сям узорчатыми подушками. Нас было немного, все были между собой знакомы, и все были последователями учения Пророка, мир ему и благословение. Происходило все это уже после вечернего намаза, поэтому было почти темно, но в дом заходить не хотелось, и мы продолжали оставаться во дворе, чтобы получить хоть немного прохлады. Хадиджа и Зейнаб постоянно приносили новые подносы с едой и ловко убирали опустевшие. Молча наполняли щербетом кувшины, подносили свежую воду для омовения рук, а потом так же молча и бесшумно исчезали. Хотя на самом деле где-то в тени чутко следили за тем, не понадобится ли что-то гостям. Кое-кто уже поднялся и прохаживался по двору, желая немного размяться. На стене дома были закреплены факелы, наполовину прикрытые металлическими колпаками с прорезанным орнаментом, через который проникал свет. Из-за чего часть двора и белая скатерть казались узорчатыми. Мы могли видеть все, что происходило в их свете, но остальное пространство казалось еще более темным. Особенно мрачными стали деревья и кусты, густо посаженные вдоль забора.

Я тоже хотел подняться, чтобы немного размять ноги, но в это время Зейнаб принесла большое блюдо с хурмой. Это были продолговатые огромные плоды ярко-оранжевого цвета. Она осторожно, стараясь никого из нас не коснуться ненароком, поставила поднос в самый центр, и тут же отошла. Я посмотрел на поднос. Игра света превратила хурму в расписные керамические сосуды, сложенные горкой, гладкие бока которых под сетью черной тени пылали с одного бока нестерпимо ярким оранжевым светом. Живым светом живого огня. Очарованный этим зрелищем, я на некоторое время выпал из общего разговора и даже перестал слышать голоса окружающих. Вид необыкновенной хурмы вызывал едва ли не трепет. И хотя я понимал, что все это лишь иллюзия, но никак не мог перестать смотреть на нее. И тут случилось что-то странное. Ягода, венчавшая аккуратную горку, вздрогнула, повернулась и скатилась вниз. А потом покатилась дальше, словно желала сбежать, но у самого края была подхвачена чьей-то рукой, с пальцев которой свисали четки. Это Пророк, хвала ему и благословение, поймал непослушную ягоду и снова водрузил ее на вершину горки. Тут видение рассеялось, и мне стало стыдно за свою чувствительность. Вместо того, чтобы слушать и внимать божественным истинам, я как сладострастный бездельник любовался формами и изгибами ягод. Может быть, если бы на месте их были танцовщицы, то такое поведение не показалось бы мне глупым. И, наверное, оно не показалось бы глупым всем остальным. И точно, что никто бы из них не спросил меня, как спросили в тот раз: «Абу Бакр, что с тобой? Ты будто грезишь наяву? Ты получил откровение?»

Я принужденно рассмеялся и ответил так же шутливо:

— Красавица хурма свела меня с ума.

— Значит, нужно ее скорее съесть, поэт, — посоветовал Пророк и потянулся к блюду.

Но тут верхняя ягода опять вздрогнула, шевельнулась и покатилась вниз. И снова Пророк подхватил ее. Поднес к глазам и застыл, как случалось с ним в минуты бесед с ангелами. Все замерли, опасаясь помешать ему даже слишком громким дыханием. Усман даже палец к губам приложил.

Ягода в руке Пророка, между тем, наливалась цветом, казалось, что она даже светится ярче, чем огонь. Но Пророк не отбросил ее и не стал дуть на пальцы. И тогда я подумал, что мне все только кажется. Я был во власти каких-то иллюзий, и даже видел, как оранжевый плод пульсирует на его ладони словно сердце, только что извлеченное из чьей-то груди.

И тогда он сказал:

— Эта хурма предназначена для мусульманина Джалаладдина, который родится на шестьсот лет позже меня. Кто из вас передаст эту ягоду хозяину?

Мы все — я, Умар, Усман, Али, Билал, мы промолчали, потому что никто из нас и придумать даже не мог, как прожить еще шестьсот лет.

И тут из темноты выступил человек. Я не мог вспомнить, был ли это кто-то из приглашенных. Кажется, я его ни разу не видел. Одежда, в которую он был одет, казалась тоже незнакомой и странной. Среди нас предпочтением пользовались белые, черные и серые одеяния, а этот был закутан в ярко зеленую абу[9] с золотой тесьмой, неуместную в это время года, под которой скрывалась ослепительно белая рубашка. Край абы покрывал голову, являя взору пряди длинных седых волос. На ногах незнакомца сияли расшитые золотом индийские моджари с загнутыми носками — такого же зеленого цвета, как и плащ. По одежде трудно было определить, из какой страны прибыл незнакомец. И его иссеченное морщинами темное лицо, и его седая борода тоже не вызывали никаких догадок.

Человек этот обратился к Пророку, не произнеся положенных формул вежливости и даже не поздоровавшись. Говорил он с сильным акцентом, происхождение которого я тоже не смог определить.

К нашему удивлению, Пророк поднялся с места и спустился с настила на землю. Он поклонился незнакомцу, прижав правую руку с плодом хурмы к груди. Словно желал, чтобы пульсация ягоды передалась его сердцу.

— Я ждал тебя. Возьми этот плод и передай его мусульманину Джалаладдину Мухаммаду Руми. Ведь его существование через шестьсот лет — подтверждение того, что ислам будет жив и тогда. Я в этом уверен, но мои последователи и ученики тоже должны знать наверняка, хотя сомнение часто посещает их головы, сбивая с пути. Потому что нет в мире человека, которого нельзя было бы переубедить оставить истину и направить по ложной дорожке.

С этими словами он передал ягоду незнакомцу. Тот почтительно принял ее и спрятал в складках одежды. А потом снова отступил в тень, которая сделалась вдруг настолько густой, что я не смог разглядеть, куда он направился или как исчез.

Учитель умолкает, но я, привыкший во всем искать тайный смысл, жду продолжения. Его рассказ не похож на хадис, а больше на сказку из тех, что рассказывают на ночь маленьким детям. Но она без конца, хотя я точно знаю, что каждая сказка должна иметь конец. Чтобы ребенок понял, о чем она и чему учит. Но Абу Бакр молчит, и тогда я спрашиваю сам:

— Муаллим, а что было дальше?

Он приоткрывает глаза:

— Ничего. Я так и не узнал, кем был тот человек и почему Пророк доверил ему это дело. Почему он не выбрал кого-то из нас? А, может быть, в том и был замысел Аллаха? Я ничего не знаю... И не знаю того человека...

Голос его прерывается. Взгляд блуждает, словно он меня не видит или не понимает, где находится. А потом совсем тихо просит позвать к нему родных, чтобы проститься.

Я поклонился и вышел из комнаты, чтобы выполнить его просьбу. И больше никогда не увидел его живым. Только на другой день, когда шел вместе с остальными за его табутом, я понял, что теперь остался совершенно один. Когда я был младше и тоже терял близких людей, меня никогда не посещало такое острое чувство тоски. Тогда все происходило словно бы не со мной, а теперь я стал старше и испытывал чувства гораздо более сильные, чем раньше. Ведь как говорил мой учитель: «Большая мудрость приносит большие страдания». Наверное, я становился мудрым. И понимал не только то, что остался без поддержки — в конце концов, у меня в руках было ремесло, и я уже мог постоять за себя — но меня исподволь начинала занимать и другая мысль: а что, если я стал преемником земной жизни муаллима и теперь должен что-то сделать. Но что? Я вновь и вновь проговаривал в голове наш последний разговор, но никак не мог ухватить истину или получить ответ. Но у меня было впереди еще много лет жизни, хотя мусульманин должен всегда помнить о смерти, но мне не хотелось пока об этом думать. «У меня впереди еще много лет жизни», — повторял я беззвучно, понимая, что ответ найдется сам, или я его найду собственными силами.

Примечания

[1] Хиджра — переселение мусульманской общины под руководством пророка Мухаммада из Мекки в Медину, произошедшее в 622-м году. От Хиджры ведется отсчет в исламском лунном календаре (лунная хиджра), а также в иранском солнечном календаре (солнечная хиджра).

[2] Табут — погребальные носилки в исламской традиции.

[3] Викала (араб.) — торговый двор, в котором размещались купцы и их товары, проводились сделки купли-продажы и прочее.

[4] Хадис (араб.) — рассказы очевидцев и современников о поступках и словах пророка Мухаммада, затрагивающие различные религиозно-правовые стороны жизни мусульман.

[5] Сулейман ибн Дауд — исламский пророк, третий еврейский царь и правитель объединённого Израильского царства в период его наивысшего расцвета. Сын пророка Давуда (Давида). Отождествляется с библейским царем Соломоном.

[6] Харам (араб.) — запретные деяния для мусульман.

[7] Сура (араб.) — части (главы), на которые делится Коран.

[8] Аят (араб.) — наименьший смысловой отрывок Корана, оканчивающийся рифмой, составная часть суры.

[9] Аба — шерстяной или из грубой ткани плащ с укороченными рукавами.

Глава 2

15-й год Хиджры

Сук аль-ислам, крупнейший рынок в Медине, был похож на огромный гудящий улей. Он начинался у дома молитвы аль-Ид и тянулся до древних могил Бану Саадат, что близ горного склона аль-Вида к северу от города. Это место, называемое Джарар Сад, Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, повелел сделать частью рынка, значительно расширив его границы.

Обширное пространство, напрочь лишенное строений и даже навесов, было битком набито разношерстной толпой. Среди чистейших белых одеяний взрослых мужчин то тут, то там виднелись красные камисы[1] мальчишек, еще не достигших совершеннолетия. Среди головных уборов преобладали чалмы, чаще черного цвета, хотя иногда попадались и желтые. Некоторые жители Медины предпочитали бурнусы[2], чем резко отличались от асхабов — сподвижников Пророка.

Торговцы раскладывали свои товары прямо на земле. Среди продуктов особо выделялись горы фиников, мешки с пшеницей, сосуды с молоком и творогом. Чуть далее аль-баззаза предлагали одежду и ткани для различных домашних потребностей. Для лошадей и прочего домашнего скота на Сук аль-ислам был предусмотрен особый отсек, известный как Баки аль-хайл.

Торговцы Медины, когда пришел Посланник Аллаха, были худшими из людей в вопросах меры. Они часто обвешивали и обманывали покупателей, чем наживались на их нужде. Однако ниспосланный Аллахом аят «Горе обвешивающим» заставил их быть более сознательными в этом вопросе.

Пророк нередко сам появлялся на базаре, что-то покупал, общался с асхабами и возносил дуа[3], чтобы их торговля была благодатной. Наряду с этим он вместе с мухтасибами инспектировал рынок. В обязанности проверяющих входило следить, чтобы торговцы не обвешивали и не обманывали покупателей, соблюдали чистоту и не нарушали общественный порядок.

Протискиваясь в разгоряченной толпе, я бросал быстрые цепкие взгляды по сторонам и чутко вслушивался в какофонию звуков. Нищий-сектант мог объявиться где угодно, и я не имел права его упустить.

Накануне вечером Хасан ибн Аббас, мой благодетель и наставник, повелел явиться в его покои.

— Аллах милостив к тебе, Нурислам, — сказал Хасан, и его взгляд проник в самую душу. — Он дарует тебе возможность доказать свою любовь и верность Ему.

— Почту за честь отдать жизнь во имя Всеблагого, — я поклонился наставнику.

— Твоя жизнь в руках Всевышнего, — неодобрительно покачал головой Хасан. — И лишь Он в праве распоряжаться — жить его рабам или умереть.

— Склоняюсь перед волей Аллаха.

Учитель на мгновение прикрыл глаза, складки на его лбу разгладились, а тон смягчился.

— Совет старейшин братства решил, что ты готов к испытанию.

Я продолжал молча глядеть на благодетеля, стараясь сохранять хладнокровие, хотя внутри меня рождались противоречивые чувства.

— В Медине недавно объявился нищий старец. Он ходит по рынку в разгар дня и сеет смуту среди правоверных своими речами. Его грязный язык называет нашего праведного халифа Умара узурпатором, а власть его — незаконной и противной Аллаху. С каждым днем этот лживый пес собирает вокруг себя все больше народа и старейшины опасаются возможных волнений. Тебе выпала честь покарать безумца-еретика, возвысив себя перед ликом Создателя, и доказав преданность нашему священному долгу. После благополучного завершения дела ты станешь полноправным членом братства — карающим клинком Аллаха.

Я даже перестал дышать, внимая каждому слову наставника.

— Вот твое оружие, — Хасан извлек из-за пояса джамбию в ножнах из темной, местами потертой кожи и протянул кинжал мне.

Я трепетно, с большим почтением принял клинок. Рукоять из слоновой кости, потемневшая от времени, идеально легла в мою ладонь. Я медленно, с замиранием сердца, вытащил джамбию из ножен. Тусклый свет масляного светильника отразился в витиеватом волнистом узоре клинка.

«О, Владыка, да это же аль-димашик!» — словно завороженный, я не мог оторвать взгляд от причудливых линий на темной стали.

— Будь осторожен, лезвие пропитано смертельным ядом, — нарушил молчание наставник. — Достаточно одной царапины, чтобы жертва, терзаемая жуткими мучениями, скончалась в течение нескольких минут.

Мое сердце бешено заколотилось. Я знал, что аль-димашик — это легендарный клинок, изготовленный из чрезвычайно редкой стали, обладающей невероятной прочностью. Но яд — это было уже слишком. Моя готовность к испытанию слегка ослабла, так как никогда раньше я не сталкивался с таким опасным оружием. Если не буду осторожен, то могу стать жертвой своего же клинка. Но это была хорошая возможность доказать преданность вере и самому наставнику. Поэтому я лишь ответил:

— Я буду осторожен, наставник. И не дам ему одержать верх.

Насилу оторвавшись от созерцания кинжала, я аккуратно вложил клинок обратно в ножны и заткнул за пояс.

— Кара Аллаха должна настигнуть подстрекателя прилюдно, чтобы каждый убедился: Всевышний не прощает тех, кто сомневается в наследниках Его Посланника, продолжателях его великой миссии.

Я склонил голову в знак того, что всецело понял и принял наставления Хасана.

— А это, — учитель положил передо мной темный шарик размером с нут, — на случай, если тебя поймают.

Я перевел недоуменный взгляд с горошины на Хасана, ожидая пояснений.

— Мы не можем предать гласности существование и миссию нашего братства. Есть вещи, которые должны оставаться тайной для простого народа. Если поймешь, что тебе не сбежать, и секреты братства будут под угрозой — просто раскуси алмут алфори[4], и Аллах заберет тебя к себе — в Дар аль-мукама[5].

Я шумно, почти со стоном вздохнул, решив зашить пилюлю в ворот риды[6] поближе к горлу, чтобы в случае чего, было легче до нее дотянуться ртом.

— Иди, сын мой, и да пребудет с тобой милость Аллаха! — сказал наставник, давая понять, что встреча окончена.

Запахнув полог покоев Хасана, я направился в уединенную каморку, где, по обычаю, мне следовало провести сегодняшнюю ночь. И уж точно я не мог услышать слов учителя, произнесенных тихо в полном одиночестве:

— Надеюсь мы еще свидимся, мой мальчик... ИншАллах.

***

Я лежал на жестком матрасе, застеленном покрывалом из верблюжьей шерсти, и тщетно пытался заснуть. Тело и душа трепетали от волнения, которое нарастало с приближением испытания. Три долгих года я ждал этого дня. Мечтал, грезил наяву и во сне, как наставник накидывает на меня риду члена братства и вручает джамбию, изготовленную специально для меня. Я — карающий клинок Аллаха, разящее копье гнева Его, посланник смерти и ужас грешников! Аллах велик!

Тело словно горело изнутри, жажда поглощала все мысли. Я протянул руку и нащупал в темноте глиняный кувшин. Пил долго и жадно, словно измученный путник в пустыне, наконец добравшийся до оазиса. Насытившись, я откинулся на покрывало, положил руки под голову и погрузился в воспоминания.

После того как Умар ибн аль-Хаттаб совершил погребальный намаз, а тело муаллима завернули в кафан и опустили в могилу в комнате Айши рядом с усыпальницей Пророка, я почувствовал, что внутри меня что-то оборвалось.

Я бродил по улицам Медины не зная, куда идти и что делать, и чувствовал себя потерянным и одиноким.

«Почему, Аллах, ты забрал его у меня?!» — спрашивал я, поднимая глаза к небу. Но небеса молчали.

Опомнился я, слоняясь по рынку, — малолюдному в тот траурный день. Взгляд зацепился за лотки с одеждой и тканями, и я, не задумываясь, приблизился, чтобы получше рассмотреть товар. Мое внимание привлекли шерстяные аба — редкое одеяние среди асхабов. В памяти всплыл образ муаллима, облаченного в свою любимую фадакийю[7], которую праведный халиф носил постоянно, чем выделялся на фоне сподвижников Пророка и был везде узнаваем.

— Ас-саляму алейкум, юноша, — голос торговца застал меня врасплох, вырвав из цепких лап воспоминаний.

— И тебе мир, господин, — рассеянно произнес я, глядя на мужчину, который, казалось, появился из ниоткуда.

Хищные черты лица, орлиный нос, густые вздернутые брови и пронзительный взгляд глубоко посаженных темных глаз придавали ему отнюдь не торгашеский вид. Я несколько раз моргнул, чтобы удостовериться в реальности стоящего передо мной человека.

— Вижу, тебе приглянулась эта аба, — продолжал торговец с известной долей лукавства. — Шерсть лучших верблюдов Аравии, да будет мне Аллах свидетелем! Бери, не пожалеешь!

— У меня совсем нет денег, — смутился я, — простите. Я лишь вспомнил своего наставника, который носил точно такую же фадакийю...

— Погоди, неужто твой учитель — сам Абу Бакр ас-Сиддик, да будет доволен им Аллах?

Имя муаллима, произнесенное вслух, заставило меня вздрогнуть и на мгновение погрузиться в пучину скорби. Но голос торговца вновь вернул меня к реальности.

— Твой учитель был великим человеком и, я уверен, Аллах приготовил для него достойное место в раю, — совершенно другим тоном произнес мужчина, пристально глядя на меня, от чего мне вдруг стало не по себе. — Я многим обязан ему, — продолжил торговец после небольшой паузы. — И почту за честь, если ученик праведного халифа согласится принять сей скромный дар в память о своем учителе.

Мужчина протянул мне аба, которую я рассматривал минуту назад.

— Я не...

— О, Всевышний, неужели ты позволишь этому юнцу обидеть почтенного человека?! — то ли в шутку, то ли на полном серьезе воскликнул торговец. — Повернись, я помогу тебе примерить фадакийю, поглядим, как она сидит на тебе.

Не дожидаясь ответа, мужчина с силой развернул меня спиной к себе и накинул на плечи аба. Расправляя складки, он незаметно для меня коснулся пальцем какой-то точки на шее. Я почувствовал, как меня затошнило, и голова закружилась. Мир перед глазами поплыл, а затем и вовсе исчез.

***

Очнулся я от нежного прикосновения. Два огромных черных глаза взирали на меня с близкого расстояния, вызывая трепет и волнение. Смуглая кожа лица, аккуратный чуть вздернутый нос, красивой формы губы, застывшие в полуулыбке. Пышные темные локоны склонившейся надо мной девы ниспадали на мою грудь, приятно щекоча кожу. Прекрасная незнакомка ласково и неспешно гладила мои волосы, отводя непослушные пряди со лба, и смотрела на меня с таким обожанием и преданностью, что я сильно смутился и заерзал на своем ложе.

— Где й-йя? — еле слышно произнес, отводя взгляд от завораживающих очей красавицы.

Незнакомка лишь загадочно улыбнулась в ответ и неожиданно позвала:

— Амина, неси скорее розовое вино для нашего господина, он пришел в себя!

Едва различимый шорох одежд и в мое поле зрения впорхнула еще одна девица с золотой чашей в руках. В отличие от черноволосой с огненным будоражащим взглядом, Амина выглядела воплощением простоты и скромности. Темно-русые волосы, убранные в косу, открывали безупречно гладкую светлую кожу лба. Длинный ровный нос и выразительные скулы придавали облику девушки некую царственность, а спокойный открытый взгляд серых глаз вмиг смыл чувство неловкости и тревоги в моей душе.

— Твое вино, мой господин, — протянула мне кубок Амина. — Оно придаст тебе сил и прояснит разум.

— Кто вы такие и почему называете меня своим господином? — я принял кубок, однако не торопился пробовать напиток.

— Мы жены, ниспосланные Аллахом за твою праведную жизнь и служение Ему, — тем же теплым, полным нежности, тоном ответила девушка. — Я — Амина, а это...

— Айна, мой добрый господин, — перебила Амину черноокая. — Мы призваны Всевышним, чтобы услаждать твою жизнь, любить и заботиться о тебе, — горячо промолвила красавица.

— Быть верными и преданными спутницами и хранительницами очага твоего, — добавила рассудительная Амина. — Испей же вина, мой господин, чтобы узреть истинный облик этого райского места.

Второго приглашения я не ждал. Сладкие речи и неземная красота этих созданий вскружили мне голову. Опьяненный, я жадно припал к чаше и стал пить вино, надеясь погасить пожар, охвативший мое тело. Вкус вина был для меня неразличим, будто это была самая обычная вода. Однако я продолжал пить, не чувствуя насыщения и не в силах оторваться от кубка. А потом вдруг мое тело стало ватным и непослушным. Я выронил из рук чашу и завалился на спину. Что-то мягкое и теплое приняло мое обессилевшее тело. Веки мои вдруг стали невыносимо тяжелыми и закрылись сами собой. Я провалился в абсолютную черноту.

Сознание вернулось ко мне во время прогулки. В сопровождении своих прекрасных жен я шел по удивительной местности. Повсюду — куда ни глянь — изумрудная зелень причудливых растений переливалась в ласковых лучах солнца. Воздух, наполненный новыми, незнакомыми мне запахами, был удивительно свежим. Я остановился и вдохнул полной грудью, прикрыв глаза от удовольствия. «Милостивый Аллах, как же хорошо!»

Джаннат, а девушки уверяли, что мы и впрямь находимся в Райском саду, был поистине исполинских размеров. Мы часами бродили его тропами, наслаждаясь великолепием растительного мира, и ни разу не забрели в одно и то же место.

По пути мы встречали животных, в том числе и хищников, но они не обращали на нас никакого внимания, занимаясь своими делами. Птицы непрестанно заводили свои трели, и поразительно, что все это многообразие голосов выстраивалось в приятную, ласкающую слух мелодию. Воистину, все здесь устроено безупречно согласно воле Вседержителя!

Айна развлекала меня веселыми историями о жизни мнимых праведников, коих постоянно уличали в непристойностях. Мы с Аминой смеялись так, что я думал, нас хватит удар.

Напившись из ручья, мы сели передохнуть. Амина достала саламийю и, лукаво взглянув на меня, приложила к губам. Божественные звуки флейты унесли меня так далеко, что я потерял всяческую связь с этим миром. Я парил высоко в небесах, наблюдая за проплывающими мимо облаками. Воздух, плотный и мягкий, словно вата, удерживал меня словно пушинку. Легкое дуновение ветра укачивало, погружая в сон. Чарующая мелодия саламийи звучала отовсюду: я различал ее в тихом шепоте ветра, и в лучезарном смехе солнца, в притворном ворчании грома где-то далеко на горизонте, и в прохладных каплях дождя, нежданно пролившегося надо мной.

Я открыл глаза от прикосновения чьей-то мягкой и теплой руки к моей щеке.

Лучащийся заботой взор Амины нашел мои глаза:

— Трапеза готова, мой господин.

— БисмиЛлях! Да благословит Аллах пищу сию! — прочел я положенный дуа.

Стол был уставлен изысканными кушаньями, ранее мною не виданными. Грозди зеленых и синих ягод свисали из круглого блюда на высокой ножке. Круглые оранжевые плоды излучали приторный аромат, когда девушки очищали их от кожуры. Тонко нарезанные головки козьего сыра в сочетании с орехами и тягучей сладкой жидкостью, которую девушки назвали медом, были просто изумительны. Виноградное вино прекрасно дополняло трапезу, расслабляя тело и веселя душу.

Поблагодарив Аллаха за пищу, я откинулся на подушки — сытый и довольный. Девушки вдруг разом уставились на меня, затем переглянулись и Айна, сладко потянувшись, поднялась и по-кошачьи, качая бедрами, неспешно направилась к центру шатра. Одновременно с этим раздались звенящие звуки рика, который вдруг оказался в руках Амины. Девушка стала ритмично стучать в бубен. Тело Айны живо откликнулось на мелодию, и девушка начала танец.

Грациозные плавные движения ее гибкого тела, едва прикрытого полупрозрачной шалью, вызывали во мне доселе незнакомые чувства. Меня резко бросило в жар, сердце забилось чаще, а внизу живота возникло напряжение. Ритм бубна постепенно ускорялся и тело Айны, казалось, связанное с инструментом незримыми узами, тут же подстраивалось. Игриво двинув обнаженным плечом, Айна бросила на меня взгляд. Мне почудилось, будто из-под ее длинных густых ресниц вырвалась молния и поразила меня в самое сердце. Кровь сильнее прилила к голове и низу живота, щеки полыхали, дыхание сперло. Я привстал с подушек и уставился на девушку немигающим взором, боясь пропустить хоть малейшее движение, ловя каждый ее вздох и взгляд. Рик выбивал уже какой-то безумный ритм, Айна кружилась подобно пустынному вихрю — лишь мелькали всполохи ее темных волос и розовой шали.

В следующий миг этот ураган налетел на меня и уронил на подушки. Айна прижалась ко мне своим гибким горячим телом и стала осыпать мое лицо и шею поцелуями. Вдруг девушка отстранилась, сползла с меня и пристроилась справа, лукаво улыбнувшись. Что-то коснулось моей левой щеки. Я повернул голову и поймал взгляд Амины — холодный, величественный и манящий одновременно. Девушка приблизилась и мягко коснулась губами моего лба. В отличие от горячих дурманящих разум губ Айны, от ее поцелуя веяло свежестью и прохладой. «Лед и пламя», — мелькнула мысль, прежде чем эти божественные гурии целиком заполонили мой разум и тело, вознеся меня на вершины блаженства и неземных наслаждений.

Одному Аллаху известно, сколько дней — а может быть, лет? — провел я в райском саду, вкушая все сладости бытия, о которых только может мечтать человек. Я ощущал себя птицей в руках Господа Миров, которой не нужно заботиться ни о дне насущном, ни тем паче будущем. Телесные и душевные муки были мне неведомы в этом благословенном месте. Прошлая жизнь со всеми ее тяготами и страданиями, радостями и свершениями постепенно стала меркнуть, растворяясь подобно утреннему туману в первых лучах солнца. Я даже стал забывать себя... Единственное, что имело значение: я есть!

Провалы в памяти, когда я вдруг ловил себя на том, что не помню, как оказался в том или ином месте, либо заставал себя за действиями, которых не планировал совершать, участились. Но и они не трогали меня... Ровно до тех пор, пока однажды, пребывая в очередном забытьи, я не встретился с муаллимом. Его взгляд, как и прежде, лучился добротой и мудростью. А еще он словно прорвал плотину в моей душе и прошлое хлынуло все сметающим потоком, увлекая меня за собой.

— Уч-ч-читель... — горячие слезы потекли по щекам, — Н-но как?

— Аллах милостив, мой мальчик, — Абу Бакр отер соленую влагу с моего лица. — А ты здорово возмужал!

Я глядел на муаллима, не в силах поверить в это чудесное пришествие и даже боялся лишний раз вдохнуть — вдруг наваждение рассеется?

— У нас мало времени, Нурислам, — взгляд и тон учителя резко переменились. — Слушай внимательно и запоминай.

Никогда прежде я не видел муаллима таким — зловеще серьезным. Я кивнул, поежившись от его пронизывающего взгляда.

— Аллах по великой милости своей дал тебе вкусить райских плодов, чтобы не только разумом, но и телом ты знал, что ждет благочестивого мусульманина за порогом смерти.

— Но... разве я не...

— Не перебивай! — грозно прервал меня Абу Бакр, так что у меня волосы на затылке зашевелились. И тут же продолжил совсем спокойно. — Дарующий вскоре призовет тебя обратно в мир, чтобы продолжил ты служить Ему. И даст тебе проводника, который научит и направит, дабы не сбился ты с пути истинного и порадовал Господина нашего. Всемилостивый открыл мне его имя: Хасан ибн Аббас. Повтори, чтобы я убедился, что ты верно запомнил, — муаллим требовательно посмотрел на меня.

— Хасан ибн Аббас, — неуверенно проблеял я.

— Так ты ценишь милость Аллаха?! Четче и громче!

— Хасан ибн Аббас! — от назойливости муаллима я начал закипать.

— Еще раз!

— Хасан ибн Аббас!!! — в сердцах выпалил я, сжав кулаки и зачем-то закрыв глаза.

А когда открыл их, с удивлением обнаружил себя сидящим на ватном матрасе. Рядом валялось покрывало из верблюжьей шерсти. Я стал осматриваться в надежде понять, где же я оказался. Тщетно. Грубые стены, покрытые смесью глины с соломой, одно крохотное окно, сквозь которое пробивались солнечные лучи и плотный темно-синий полог, закрывающий вход — все это я видел впервые в жизни. Рядом с лежанкой стоял ибрик[8] и глубокая емкость для омовения, глиняная кружка и еще несколько закрытых сосудов неизвестного мне назначения.

Только я надумал подняться и выйти на улицу, как полог решительной рукой был отодвинут, и в комнату вошел мужчина. Я ахнул, признав в нем торговца с рынка, который подарил мне аба.

— Ты звал меня, Нурислам? — он оскалился словно хищник, отчего по моей спине пробежал холодок.

— Й-йя...

— Ты кричал мое имя, словно муэдзин во время намаза, — расхохотался мужчина. — Неужели не помнишь?

Образ муаллима и его требовательный голос, призывающий меня повторить имя проводника, яркой вспышкой озарили сознание.

— Так ты...

— Хасан ибн Аббас, — опередил меня торговец. — Отныне я твой наставник и покровитель, — мужчина внимательно глядел на меня немигающим взором. — Ты готов послужить Аллаху?

***

Надрывающийся голос с дребезжащими интонациями вернул меня из воспоминаний обратно в шумный, галдящий мир.

— ...да ниспошлет Всевышний кару на головы узурпатора Умара и его приспешников, что отняли власть у Али — брата и вернейшего соратника Пророка, мир ему!

Я решительно пошел на голос.

На небольшом пятачке, свободном от лотков с товарами, стоял нищий в зеленой потертой риде с множеством заплаток, грязно-серой небрежно повязанной чалме, босой и скрюченный. Старец опирался на сучковатую палку, активно жестикулируя при этом свободной рукой.

— Доколе будем терпеть сие бесчестие, вопрошаю я вас?! Или нет среди вас достойных мусульман, преданных рабов Господина нашего? — продолжал выкрикивать старик, срываясь на визг.

Толпа обступила нищего плотным кольцом. Я змеей проскользнул в первый ряд и занял место напротив своей жертвы. На земле у ног старика стояла глиняная миска, куда время от времени кто-то из сочувствующих опускал несколько монет. Я кожей ощущал витавшее в воздухе напряжение — семена нищего, похоже, нашли благодатную почву. Малейшая искра и полыхнет кровавым заревом. Наставник предупреждал, что нельзя этого допустить. Ладонь непроизвольно легла на рукоять кинжала под плащом.

Нищий распалялся все больше, бешено сверкая глазами и брызжа слюной:

— ...да будет Аллах свидетелем, что истину говорю я вам, братья и сестры, и за правое дело стою и стоять буду до самой смерти!

«Недолго тебе стоять, проклятый еретик», — злорадно ухмыльнулся я, шагнув в сторону нищего. Мир подернулся легкой дымкой, лишь ярко-зеленое пятно мишенью застыло перед глазами. Миг назад я стоял среди толпы, и вот я уже в шаге от цели. Старик не удостоил меня и взглядом, продолжая подстрекать народ.

— А вот и твое подношение, — я схватил нищего за плечо и воткнул джамбию аккурат между его ребер, ощутив, как клинок прошил мягкие ткани и пронзил сердце. — Гори в аду, проклятый еретик!

Прервавшись на полуслове, старик раскрыл рот, будто рыба, выброшенная на берег. Смесь ужаса и боли читалась в его взгляде. В попытке устоять нищий судорожно схватился за меня. Отстраненно и безучастно я наблюдал, как мутнеет его взор и жизнь утекает из тела.

Внезапно губы нищего расплылись в улыбке. Глаза перестали безумно вращаться и уставились на меня. Снисхождение и лукавство излучал его взгляд, а вовсе не предсмертные муки. А еще в их глубине я заметил пляшущие зеленые искорки.

— Я уже заждался тебя, Нурислам, отчего ты медлил? — тихим мягким голосом промолвил старик.

— Откуда тебе известно мое имя? — удивился я.

Старец закатил глаза, издав изумленный вздох.

— О, Всевышний, и это все, что интересует тебя здесь и сейчас, на пороге вечности?

— Ты что, совсем ума лишился? Что за ерунду ты несешь?! — я попытался оттолкнуть старика и высвободить свой плащ, который он сжимал цепкими пальцами, но хватка его была железной.

Он уставился на меня так, что душа ушла в пятки: зрачки старца полыхали изумрудным пламенем. Его жуткий нечеловеческий взгляд словно держал меня за сердце, отсчитывая каждое биение.

— Шайтан! — в ужасе воскликнул я, но не услышал звука собственного голоса.

Не в силах больше смотреть в его отвратительное лицо, я отвел глаза в сторону. Пожилой мужчина в белой риде и черной чалме наклонился поднять монету с земли — да так и замер в неудобной позе. А вот мальчуган в алом камисе тянул за плащ рядом стоящую женщину, видимо, пытаясь привлечь ее внимание — и тоже застыл, будто вкопанный. И куда ни глянь — одна и та же картина. Мир остановился в безмолвии, будто некто могущественный щелчком пальцев остановил течение времени.

Я медленно повернул голову в сторону нищего. Выражение его лица совсем не изменилось: все тот же ироничный взгляд горящих глаз и легкая улыбка на губах.

— К-т-то ты? — и снова не услышал произнесенных слов.

— И опять неверный вопрос, — губы старца оставались неподвижными, но его голос звучал в моих ушах. — Абу Бакр воспитал на редкость глупого ученика.

Я уже не удивлялся осведомленности нищего, понимая, что передо мной не человек. Аллах мой заступник, Ему вверяю жизнь свою и склоняюсь перед волей Его...

— Хм, а ты не так безнадежен, мальчик. Хоть братство и сделало из тебя слепое орудие, но им не удалось погасить пламя любви в твоем сердце. Хвала Господу Миров!

Я все еще не понимал, к чему клонит старец, поэтому просто замер в ожидании.

— Ты спрашивал, кто я? Если угодно, я тот, кто указует тарикат[9], которым тебе суждено пройти.

С этими словами нищий протянул ладонь, на которой покоилась небольшая косточка от хурмы. Сквозь ее тусклую оболочку пробивались искры, словно она светилась изнутри.

— Это аманат[10], вверенный тебе Создателем, — пояснил старец. — Ты должен хранить его пуще жизни и, когда придет время, передать мусульманину Джалаладдину. Такова воля Господина нашего.

— Но кто этот почтенный господин и где мне его искать? — спросил я, раздраженный манерой нищего говорить какими-то загадками.

— Я — лишь указующий путь, а пройти его ты должен сам. Для этого у тебя есть сердце. Всевышний дал тебе сердце: все ответы внутри, нужно только научиться его слышать.

Я осторожно, затаив дыхание, взял косточку и крепко зажал ее в кулаке, чтобы — не приведи, Аллах! — не выронить. От косточки исходило приятное обволакивающее кисть тепло.

— Вахат Макфия... — услышал я неразборчивое бормотание старика, — неисповедимы пути Твои, Мудрейший!

— Ты что-то сказал? — обратился я к нищему, который стоял с отрешенным взором, улыбаясь собственным думам.

Взгляд старика тут же стал осмысленным, он лукаво подмигнул мне и, склонившись, прошептал:

— Беги, Нурислам, беги! — и с силой толкнул меня в грудь.

Я отлетел на несколько локтей и плашмя приземлился. Резкая боль пронзила спину, перед глазами заплясали яркие всполохи.

И тут мир ожил, заполняя звенящую пустоту в моей голове. Первое, что я услышал, были изумленные возгласы, переходящие в вопли:

— О, Аллах!

— Он зарезал старика!

— Убийца!

— Хватай его!

В мгновение ока я, непонятно как, вскочил на ноги, с трудом удержав равновесие. В нескольких шагах от меня в луже крови замерло тело нищего. Рукоять кинжала, вся в кровавых отпечатках, торчала у него из груди. Но все взоры были прикованы отнюдь не к этому страшному зрелищу. Толпа глазела на меня. Их ужас, негодование, осуждение, гнев — все это кипело и переливалось через край. А несколько самых воинственных мужчин уже приближались ко мне.

Пульсация аманата в правой руке привела меня в чувство. Краем глаза я заметил брешь в толпе и молнией ринулся туда, позабыв о боли в спине. Смел прочь выскочившего наперерез мужчину, перевернул стоявший на пути лоток с финиками, и нырнул влево, огибая вереницу всадников на верблюдах.

Я бежал так быстро, что временами казалось — вот еще немного и сердце просто выскочит из груди. Тело и разум сделались одним целым, и я со скоростью мысли менял направление и обходил преграды, неосознанно выбирая самый короткий путь. В сознании пульсировала одна мысль: «Выжить!» Не ради себя, но ради великой цели, которую доверил мне Создатель.

Я увидел, что через Северные ворота в город входит караван. Затеряться среди бесчисленного множества людей и животных — было лучшим решением в этой бешеной гонке. Я сбавил темп и быстрыми шагами направился в их сторону. Каких-то пятьдесят шагов — и ловите ветер в пустыне...

Но тут что-то просвистело у меня над головой, и гибкая плеть крепко стянула грудь и плечи, остановив меня на бегу. Рывок — и я оказался на земле. «Сейчас меня до смерти иссекут плетью», — обреченно подумал я. Но это был кожаный хабил, меня просто поймали, как норовистую лошадь. И протащили по земле. Я не мог видеть, кто меня тащит, но когда попытался встать, то следующий рывок вновь повалил меня на землю.

Когда я все-таки сумел поднять голову, то увидел над собой чернобородого бедуина на вороном жеребце, который внатяжку держал этот проклятый хабил, лишая меня свободы передвижения. А другие всадники, тем временем, заезжали с боков, видимо, намереваясь зажать меня в кольцо.

"Зарба!«[11]

И тут передо мной встал образ Хасана, протягивающего мне черную горошину:

«Братство должно оставаться в тени, лучше смерть, чем разоблачение!»

Я потянулся к вороту риды, стараясь сделать это незаметно. И нащупав языком небольшое утолщение, впился в него зубами. Алмут алфори легко смялся под тканью и ядовитые крупицы просочились через редкие волокна, наполнив рот нестерпимой горечью, а сердце страхом.

К тому же, нестерпимый жар опалил ладонь, в которой я сжимал косточку хурмы.

«Передай аманат Джалаладдину», — раздались в голове слова нищего.

Раздираемый противоречиями, я лишь крепче сжал кулаки и выкрикнул в бездонное небо:

— Иду к тебе, Аллах!

Горечь распространилась на весь рот, и я судорожно глотал ее, надеясь на легкую смерть. Яд начал расползаться по телу, и я чувствовал, как немеют руки и ноги. Следом пришло удушье. Я силился вдохнуть, но комок в горле не давал мне этого сделать. Хотелось разорвать себе горло, чтобы впустить живительный воздух, но руки не слушались. Мелкая дрожь сотрясала тело, постепенно набирая силу. Глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит. Мир закружился и стал меркнуть, пока не погас вовсе.

Примечания

[1] Камис (араб.) — мужская рубаха.

[2] Бурнус (араб.) — плащ с капюшоном.

[3] Дуа (араб.) — мольба, прямое обращение к Аллаху. В отличие от намаза произносится в свободной форме на любом языке.

[4] Алмут алфори (араб.) — мгновенная смерть.

[5] Дар аль-мукама (араб.) — обитель вечного пребывания. Одно из названий рая в исламе.

[6] Рида (араб.) — плащ, накидка.

[7] Фадакийа (араб.) — аба, которую носил Абу Бакр ас-Сиддик — первый праведный халиф. Название, возможно, связано с местностью Фадак, которая расположена в ста пятидесяти километрах от Медины.

[8] Ибрик — кувшин для омовения.

[9] Тарикат (араб.) — дорога, путь. Так же назывались и братства суфиев (суфийские ордена).

[10] Аманат (араб.) — вверенное на хранение Аллахом или людьми.

[11] Зарба (араб.) — не очень грубое эмоциональное восклицание, аналогичное русскому «дерьмо».

Глава 3

595-й год Хиджры

Солнце поднялось уже так высоко, что барханы перестали отбрасывать тень. Скоро она начнет появляться с другой стороны камней и людей, и это будет означать, что день заканчивается. Но до этого еще очень далеко. А пока солнце палило нещадно, словно желало и вовсе сжечь маленький караван из двадцати верблюдов. Но если животные были привычны к таким условиям, то люди, сопровождавшие караван, испытывали на себе все прелести середины летнего дня в пустыне. Тень у барханов узкая и жидкая, но Азиз мечтал хоть бы и о такой, потому что уже два часа испытывал невыносимую усталость и боль в лодыжках. Еще ранним утром он знал, что сегодня они пройдут по самому тяжелому участку пути — по Черным пескам. И хотя он радовался, что до Мерва оставалось всего несколько дней, но передвижение по пескам вызывало муки, от которых конец пути казался намного дальше, почти недостижимым. Грустные мысли — они как камень: повиснут на плечах и тащи их.

Отец говорил, что они прибудут домой через пять дней. Конечно, он не впервые шагал по этому пути и знает, что говорит. Он же караван-баши и всегда все знает лучше остальных. Его младшие братья — близнецы дядя Хасан и дядя Хусан — тоже шли не в первый раз. Они не так хорошо знали дорогу и пророчили, что раньше, чем через неделю никто никуда не доберется. Но дядья были простыми погонщиками, хоть и вооруженными длинными ножами, поэтому Азиз им не верил, ведь он тоже погонщик, хоть и без оружия. А это значит, что ему и знать положено все то, что знают эти двое.

Конечно, ему всего тринадцать, и это его первый торговый поход. Но ведь он без помех добрался со всеми до Багдада, и живой-здоровый возвращался теперь домой. Если, конечно, во второй раз преодолеет эту пустыню.

Тонкие подошвы кожаных сапог полностью погружались в песок, а он так нагрелся, что казалось, будто прожигает пятки насквозь. Отец шел далеко впереди и вел первого верблюда. Оба дядьки шли в хвосте каравана, и только Азиз топал в середине, ведь ему доверили самый ценный груз — семилетнюю сестренку Айгюль. Она удобно устроилась между горбов верблюда под маленьким шатром. Для нее выбрали самое спокойное животное, и теперь этот сын Бактрии гордо переступал жилистыми ногами. На его морде застыло презрительное выражение, впрочем, как и у всех представителей его племени. Перед тем как сделать шаг, он раздвигал оба пальца на лапе и осторожно опускал ее на песок, при этом вздымая фонтанчик пыли, и Азизу очень нравилось наблюдать за спокойными движениями верблюда, ведь тот, казалось, не чувствовал ни жары, ни усталости.

Самому же Азизу чудилось, что еще немного и он просто упадет и останется лежать среди этих нескончаемых барханов. Невыносимо хотелось пить, но пить нельзя. Иначе солнце начнет выжимать из человека всю воду и тогда можно умереть. Это главное правило в пути — не пить, а только освежать рот водой из тыквы-горлянки, привязанной к поясу. Азиз отвязал горлянку и набрал в рот воды, но не удержался и проглотил ее, противную почти горячую. На зубах заскрипел вездесущий песок. Быстроглазая Айгюль тут же это заметила и крикнула матери:

— Ое, Азиз пьет воду!

— Ничего я не пью. Просто промочил рот, — запротестовал мальчик. Он перевязал головной платок так, что остались видны только глаза, закрыв нос, рот и даже брови. Дышать стало тяжело, но хотя б песок не попадал в нос и не оседал на языке. Платок обычно использовали для того, чтобы из-под тюбетейки не стекал пот и не заливал глаза, но он видел арабов-караванщиков, которые повязывались по-другому, вот как он сейчас. Через несколько шагов оказалось, что через платок почти не проникает воздух — до такой степени он засалился во время похода. Азиз раздраженно стянул платок с лица и захныкал от разочарования.

Сапарбиби-опа ехала следом за дочерью, укрытая точно таким же многоцветным шатром. Она быстро опустила на лицо волосяную сетку от пыли и выглянула наружу:

— Потерпи немного, сынок. Скоро дойдем до сардоба[1], там и напьешься, и отдохнешь. Я дам тебе яблоко.

Хорошо этим женщинам говорить. Они весь путь проделали как царицы. Азиз тоже хотел бы влезть на верблюда и немного подремать под монотонное покачивание. И съесть это обещанное яблоко в тишине и покое. Но животные тащат тяжелые тюки с товарами, и никто не позволит нагружать их еще больше.

Мальчик представил себе сумрачную прохладу сардоба, куда солнце проникает лишь через маленькое окошко в куполе. Хорошо бы там расстелить курпачу[2] и подремать часок. Но сначала нужно открыть воду, чтобы напоить верблюдов, потом в огромном казане накипятить воду для людей, и только после всего можно будет выпить чаю и перекусить лепешкой с вяленым мясом. И сразу же опять в дорогу, чтобы к вечеру дойти до караван-сарая. Нет, не дадут ему отдохнуть.

По обе стороны верблюда, на котором ехала сестренка, тоже висели тюки, но в них находились припасы для их маленького каравана и вода для омовения в бурдюках. Иногда лицо начинало щипать под платком от пота и пыли. Тогда кто-нибудь умывался из своей горлянки, а потом наполнял ее вновь. Мыть руки и лицо полагалось и во время намазов, которые в пути проводились быстро, чтобы не терять драгоценное время.

Весь захваченный горькими мыслями о судьбе младшего ребенка в семье, Азиз продолжал идти, бездумно переставляя ноги, но вдруг почувствовал, как натянулась веревка, привязанная к верблюду, и больно врезалась в ладонь.

Караван внезапно остановился, прервав размышления Азиза. Верблюды встали как вкопанные и одновременно повернули головы в одну сторону, вытянув шеи. Откуда-то раздалось громкое пение птиц и пахнуло свежестью. Издалека доносились удивленные крики караван-баши и его понукания.

— Что случилось, отец? — крикнул Азиз, стараясь перекричать птичьи крики. — Почему мы остановились? — он озирался в надежде увидеть, откуда доносится птичье пение, но увидел совсем иное.

— Буря идет! — услышал он слова отца и тут же увидел огромное желтоватое облако, закрывшее горизонт. Оно было настолько густое, что даже очертания ближайших барханов исчезли, словно те растворились или слились с небом. А издалека приближались три песчаных смерча, огромных будто джинны, черные в центре и темно-коричневые по краям.

Верблюды сорвались с места и со всей доступной им скоростью понеслись в ту самую сторону, куда секунду назад указывали их морды. Люди побежали с ними, не выпуская из рук поводья, которыми управляли животными. Но то, что может верблюд, — не всегда умеет человек. Бежать по песку было трудно. Азиз упал и его протащило еще несколько шагов.

А потом вдруг все остановилось. И когда мальчик поднялся, то увидел, что между барханами расцвел райский сад. Буквально в десяти шагах от него серо-желтый песок резко сменялся на изумрудную зелень весенней травы и начинались заросли какого-то кустарника. А за ним высились огромные чинары с такой густой листвой, что под ними было почти темно. Вот туда, в эту самую зелень, степенно теперь заходили верблюды, и первые из них уже словно утонули в бушующей листве. Птицы сновали в ветвях и пели так громко, что трудно было расслышать что-то еще. Все это было немыслимо, потому что никогда еще на этом месте не было никаких оазисов. Наоборот, это был самый мертвый участок пути, где и скорпиона-то не встретишь.

Азиз обернулся. Три смерча упорно продолжали преследовать караван, и тогда он побежал вслед за всеми в неведомый оазис, в густоту зелени, среди которой там и сям вдруг начали появляться невиданной красоты цветы. Огромные разноцветные и оживленные бесконечно снующими над ними в воздухе шмелями и пчелами.

Как только нога последнего верблюда ступила на траву, так сразу же умолк рев песчаной бури, словно кто-то опустил прозрачную завесу между пустыней и оазисом, по ту сторону которой безумствовали смерчи, крутился песок, способный иссечь тело любого живого существа. А здесь не шевелился ни один листок, ни одна травинка, лишь продолжали распевать птицы, жужжать насекомые и где-то тихо звенела вода, словно выливалась из серебряного сосуда.

Животные чувствовали себя прекрасно и тут же разбрелись, ухватывая по пути травинку-другую. Некоторые устремились в заросли на звук воды, другие уселись на траву, поджав под себя передние ноги.

— Нужно пока снять с них поклажу, — решил караван-баши. — Кто знает, сколько времени нам придется оставаться в этом странном месте?

Он не казался озадаченным или испуганным, чего нельзя было сказать обо всех остальных. Азиз помог спуститься на землю Сапарбиби. Хасан снял со спины верблюда и поставил на землю Айгюль, которая была в восторге от неожиданного приключения. Она говорила без умолку, задавала вопросы, на которые никто не мог ответить, и звонко смеялась, с любопытством разглядывая все вокруг. Остальные молча переглядывались и только разводили руками.

— Пойдемте же, посмотрим, что здесь еще есть, — закричала Айгюль и схватив за руку брата, потащила его по тропинке, ведущей вглубь удивительного оазиса. Они протиснулись между кустов, усыпанных красными ягодами, и вышли к большому водоему из белого мрамора, наполненному прозрачной водой, которая, журча, вытекала из нескольких проемов в стенках. Несомненно, это были природные ключи, питавшие все вокруг. За водоемом открывался вид на цветник, состоявший из одних только роз, благоухающих так, что начинала кружиться голова. А чуть дальше стоял шелковый шатер, блестевший атласными боками в свете солнца. Возле шатра располагался очаг с установленным на нем огромным казаном.

— Здесь живут люди, — удивился Азиз. — Мы пришли в чей-то дом?

— Пойдем поздороваемся, — предложила Айгюль. — Познакомимся.

— А если здесь живет Алмауз-Кампыр[3], которая ест маленьких девочек? — припугнул Азиз. — Вот что ты тогда будешь делать?

— Ну-у-у, — протянула Айгюль. — Со мной же ты. И потом недалеко папа и дядя Хасан, и дядя Хусан. У них есть ножи.

Но ни в шатре, ни вокруг него никого не оказалось. Лишь стояли стопки керамической и серебряной посуды. Да горка углей возле очага.

Они пошли обратно. Взрослые снимали поклажу с верблюдов и складывали тюки на траву. Все были заняты делом, а, как известно, труд отвлекает от мрачных мыслей. Да и какие мрачные мысли могли бы посетить путника в таком благословенном месте?

— И, все-таки, где мы? — не унимался дядя Хасан. — Может быть, мы уже умерли, нас убила буря и теперь мы в раю?

Тут дядя Хусан больно ущипнул его за руку.

— Ай, больно!

— Значит, ты жив. И мы не умерли, а спаслись от смерти. Погляди, в пустыне черно. Так ведь, Карим?

Отец повернулся:

— Мальчики, — сказал он укоризненно, — помогите разобрать вещи, а потом так и быть, я расскажу вам о том, где мы сейчас оказались.

— Расскажи, — обрадовались братья. — Ты всегда был самым умным в семье.

— Потому что я старший. Это место караванщики называют Вахат Макфия. Скрытый оазис или тайный оазис. Он является только тем, кто оказывается в смертельной опасности в пустыне. Ну и, конечно, только тем, — он сделал паузу и многозначительно посмотрел на братьев, — кто является благочестивым мусульманином и никогда не насмехается над старшими.

— Ата, — Обратилась Айгюль к отцу и ее огромные светло-карие глаза с длинными ресницами, казалось, сделались еще больше. — Ата, мы видели мраморный водоем и шелковый шатер. А еще там росли деревья, и на них висели яблоки, гранаты, груши, айва. Но Азиз сказал, что все это может быть отравленным, и тогда мы побежали к вам. Неужели кто-то мог все это отравить?

— Азиз-джан правильно тебе сказал, дочка. Сначала мы должны все проверить. Но посмотри — верблюды до сих пор живы, а ведь они уже успели и попить, и поесть.

Буря все не утихала, хотя заметно стемнело. День клонился к вечеру и поэтому было решено заночевать здесь. И оставаться до тех пор, пока оазис не исчезнет или не отпустит их всех.

— Один день или два, — говорил Карим, — что это изменит? Главное, что все живы.

Стоит ли говорить, что все караванщики неплохо поужинали у шатра? А потом Сапарбиби расстелила курпачи и все улеглись спать, оставив Хасана сторожить шатер. Но ни ночью, ни на следующий день они так никого и не встретили. Вахат Мафия открылся только для них. А это означало, что больше никто, кроме них, на пути в Хорасан в тот день не подвергался смертельной опасности. Аллах велик, и сам знает, какие испытания кому посылать, и какие награды кому раздавать.

Наутро, сразу после намаза, Сапарбиби принялась готовить еду, гремя посудой. Было решено выдвинуться сразу после трапезы. Буря, вроде, утихла, хотя все небо за пределами оазиса казалось желтым — пыль еще не осела и упорно висела в воздухе плотной завесой.

Азиз решил в последний раз обойти гостеприимный райский сад, чтобы проститься с ним. Ведь может случиться так, что он никогда снова не попадет сюда. С одной стороны, это хорошо — раз не попадет, значит и опасности не встретит, или же наоборот? Сегодня он спасся, а в следующий раз может и не повезти.

Так размышляя, он вышел к самой кромке песка — той, что была за садом, в дальней части оазиса. Здесь среди ветвей гранатовых деревьев гнездилась большая стая зеленых попугаев, которые ломали тишину своими резкими вскриками. Между высоких стволов бил ключ с чистейшей холодной водой. Вода набиралась в маленькое озерцо, в котором резвились золотоглазые лягушки. И оттуда вытекала дальше, промыв узкий арык в почве. На удивление, арык заканчивался прямо возле границы с песком и казался аккуратно отрезанным. Скорее всего, вода просто уходила под землю, но выглядело это необычно и завораживающе. Поэтому Азиз подошел к самому краю и уже хотел ступить на песок, чтобы рассмотреть получше, но тут неожиданно уперся в стену. Оазис и пустыню разделяла невидимая стена, холодная и гладкая наощупь, но прочная. Азиз надавил на нее, но она не поддалась под напором, и тогда, не отрывая ладони от препятствия, он пошел вдоль кромки, надеясь, что хоть где-то обнаружит проход. Рука легко скользила по невидимой поверхности, не встречая на своем пути никаких зазоров или препятствий.

Он шел очень долго по кругу, потому что оазис казался идеальной окружностью, обошел почти все, и только у самой лужайки, где лежали верблюды, его рука провалилась в пустоту. Это был выход. Но и он был перекрыт какой-то насыпью, на которую вчера никто не обратил внимания. Но, может быть, тогда ее и вовсе здесь не было. Присмотревшись внимательно, Азиз вдруг догадался, что это старая могила — кабр, частично обвалившаяся. В далекие времена она была с четырех сторон обнесена глиняными стенками. Но теперь они осыпались, и жестяной полумесяц, когда-то смотревший в небо, теперь валялся в песке, искореженный и облупленный. Наверное, захоронение много лет оставалось под толстым слоем песка и только вчера ветер обнажил его. И вот теперь оно предстало глазам испуганного Азиза.

— Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Аллах нас и вас! Вы ушли раньше нас, а мы скоро последуем за вами. — Пробормотал он предписанную дуа.

И испугался еще больше, ведь в хадисе Ибн Аббаса сказано: «Если мусульманин, проходящий мимо могилы своего брата (мусульманина), которого знал при жизни, передает ему салям, то умерший узнает его и отвечает на это приветствие».

Конечно, Азиз не знал того, кто лежит в этой могиле, но мало ли что может случиться. А вдруг его никогда никто не навещал, и сейчас покойник обрадуется посетителю и ответит?

Мальчик осторожно подошел ближе и, вытянув шею, заглянул вниз. Там ничего не было, только песок и все. Но у страха глаза велики: Азизу показалось, что он видит фигуру человека, словно вылепленную из песка. Чем дольше он всматривался, тем четче становилось видение. Как бы он хотел отвести глаза или убежать, но что-то сковывало движения, и он продолжал смотреть до тех пор, пока фигура не шевельнулась, осыпав с себя остатки песка, и на поверхности не появилась рука. Это была обычная человеческая рука с пятью пальцами и с чудовищно длинными черными ногтями, которые выросли настолько, что завивались в спирали. Азиз отшатнулся, и сбрасывая с себя морок, побежал с криками в глубь оазиса к шатру.

— Ата, амаки! — кричал он. — Здесь шайтан!

Вся семья уже сидела за дастарханом[4].

— Где ты был? — удивился Карим. — Иди поешь. Скоро пора выдвигаться, иначе мы никогда не доберемся до дома.

Но Азиз не унимался:

— Говорю вам, там шайтан!

— Где? — начал сердиться Карим. — Ты говоришь глупости. Откуда здесь может быть шайтан?

— Азиз, наверное, увидел песчаного джинна, — пошутила Сапарбиби.

— В могиле, — почти взвыл мальчик. — Там у выхода — могила, а в ней шайтан. Я видел руку — она с когтями.

— Ладно, ладно, — сказал Карим, заметив, что сын готов заплакать. — Сходим, посмотрим, что ты там увидел.

Он позвал братьев, и все трое, вооружившись ножами, отправились ловить шайтана.

Могилу они увидели сразу, но как только приблизились к ней, то заметили и какое-то существо, прячущееся за остатками стены. Услышав голоса, существо поднялось во весь рост и теперь молча смотрело на подошедших, не выказывая страха, свойственного дикому зверю. Да и с чего бы? Перед караванщиками стоял человек, и в этом сомнений не было. Длинные спутанные волосы доходили до земли, а на пальцах рук и ног змеились неправдоподобно отросшие ногти. Бледное безбородое лицо, припудренное пылью, тоже не вызывало ужаса, и даже наоборот, симпатию правильными тонкими чертами и спокойным выражением глаз.

— Кто ты? — спросил Карим на тюркском языке.

Незнакомец прищурился, словно силясь понять сказанное, но потом лишь покачал головой. Карим повторил вопрос по-арабски:

— Кто ты?

— Я — человек.

— Как твое имя?

— Не помню.

— Как ты здесь оказался?

— Не помню.

На каждый вопрос незнакомец отвечал одно и то же все более слабым голосом: «не помню». Он стоял, пошатываясь, словно после тяжелой болезни, и казалось, что каждый ответ отнимает силы, и он вот-вот упадет.

— Карим-ака, — не выдержал Хасан, — ты же не кадий, чтобы вести допросы. Перед тобой стоит голый человек, а ты разговоры с ним ведешь. Гостя нужно принять, привести в порядок, одеть и накормить. А уж потом расспрашивать.

— Ты прав. Накинь на него свой халат. Будь он хоть меджнуном[5], а принять надо как следует. А уж потом Аллах решит, что с ним делать.

С этими словами он протянул незнакомцу руку и тот ухватился за нее. Вот так за руку его и привели к очагу в халате, накинутом на голое тело.

Чтобы никого не испугать, Карим крикнул, что ведет гостя. И приказал жене увести Айгюль в шатер, дабы она не узрела неположенное.

В следующие несколько часов Хасан и Хусан прилежно изображали банщиков и брадобреев: остригли длинные волосы и ногти, нагрели воды и помогли вымыться, дали ему чистую одежду. И когда незнакомец предстал перед ними опрятно одетым, с чистым сияющим лицом, они вдруг поняли, что перед ними — мальчишка, ненамного старше Азиза.

— Ребенок, — сказал Хасан.

— Не думаю, что ему больше четырнадцати, — добавил Хусан. — Вот какой это злодей бросает детей в пустыне? Наверное, он отстал от каравана, и никто не стал его искать. Злодеи, что и говорить. Эй, Азиз, мы тебе друга привели.

Азиз выглянул из шатра и запротестовал:

— Какого еще друга? Шайтан — он и есть шайтан. На моих глазах из могилы вылез.

— Остановись, — строго приказал Карим. — Он просто человек. Ну заночевал в старой могиле, а где было еще прятаться от ветра?

— Да ты посмотри, какая белая у него кожа — как брюхо у рыбы, — не унимался Азиз.

И вправду, под шапкой красиво подстриженных волос лицо незнакомца казалось неестественно белым. Загар не коснулся ни кистей рук, ни шеи. Караван-баши счел это странным, но не стал показывать удивление, чтобы не обидеть гостя. Хорошо еще, что тот не понял слов Азиза, а то бы непременно обиделся.

Сапарбиби принесла горячую еду, и хотя гость был явно голоден, но вел себя достойно, ел маленькими кусочками и оставался невозмутимым и спокойным. Насытившись, поблагодарил всех и дал понять, что готов к беседе.

Говорил он грамотно, как ученый человек. Кроме арабского знал еще и фарси, но так и не смог вспомнить ни свое имя, ни то, как оказался в пустыне.

— Ну что ж, — подытожил Карим. — Сегодня всем нужно отдохнуть, а завтра, наконец-то, выдвинемся в Мерв.

— А что будем делать с ним? — спросил Хасан, кивнув в сторону гостя.

— Возьмем с собой. Если не найдутся родные, то будет мне сыном. И раз у него нет имени, то сам назову его.

— Это правильно, — согласилась Сапарбиби. — Дай ему самое красивое имя.

— Какое? Какое тебе нравится?

Сапарбиби задумалась, а потом, тщательно подбирая слова, чтобы не рассердить мужа излишней смелостью, сказала:

— Я всегда думала, что если у меня родится еще один сын, то назову его Бахтияр, что значит — «счастливый». Но у этого мальчика такое светлое лицо, словно луч солнца — «нур»..., — запнулась она, но тут же добавила, — И то, что мы нашли его — это счастье. Счастье для него и, думаю, будет и счастьем для нашей семьи.

— «Совершение благих дел спасает от дурного конца, скрытая милостыня гасит гнев Господа, а поддерживание родственных связей удлиняет жизнь», — произнес Карим. — Пусть будет Бахтияр. Мне тоже нравится.

На том и порешили.

***

Я не помню своего имени. Люди, усыновившие меня, дали другое — Бахтияр. И хотя оно звучит странно для моего уха, но мне нравится. Плохо только то, что я никак не могу к нему привыкнуть и часто не откликаюсь на зов. Это невежливо, и я вовсе не хочу обидеть людей, которые так добры ко мне, но ничего не могу с этим поделать.

Не помню я и своей предыдущей жизни, и даже не знаю, сколько на самом деле мне лет. Наверное, я просто сын пустыни — песка и ветра, потому что помню только это, помню четко и могу описать все до мельчайших деталей.

Помню, что появился я в темноте, и первое, что услышал — рев бури и шелест песка, потревоженного ветром. Тогда я еще не знал, что это за звуки и почему они меня окружают, но не чувствовал никакой опасности, наоборот, они меня занимали достаточное время, может быть несколько минут, а, возможно, и часов. Потом я услышал еще один звук. Высокий тонкий голос сказал мне: «Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Аллах нас и вас! Вы ушли раньше нас, а мы скоро последуем за вами». И я сразу понял, что где-то рядом неведомое существо приветствует меня и захотел ответить ему приветствием, но мой рот был крепко стянут какими-то путами. Тогда я попытался пошевелиться и поднести руку к лицу, чтобы избавиться от преграды. Раздался слабый треск разрываемой ткани, и я вдруг понял, что замотан в нее с ног до головы. Ткань была рыхлой и слабой, и расползалась от малейшего движения, и все-таки, чтобы высвободить хотя бы руку, мне пришлось приложить немало усилий. Потом, когда рука была освобождена, провел ладонью по груди и животу, ощутив все ту же ткань и песок, покрывавший ее густым слоем.

В это время тонкий голос вдруг вскрикнул и закричал непонятные слова, из которых я смог различить только одно «шайтан!», и начал удаляться, сопровождаемый быстрым глухим стуком шагов. Я понял, что человек, поприветствовавший меня, куда-то убежал, не подумав даже помочь мне освободиться и встать. И тогда я принялся сдирать путы с лица, не понимая, что же такое мешает моим пальцам сделать это быстро, и лишь когда услышал слабый хруст и боль, то понял, что мешают мне отросшие ногти, один из которых сломался почти у основания. Этим самым обломком я и принялся раздирать тряпье, рискуя расцарапать собственное лицо, и когда сорвал последний клочок, то прямо над собой увидел высокое чуть желтоватое небо. Высвободив вторую руку, я содрал с себя остатки кокона и попытался встать на ноги.

Я увидел, что нахожусь в неглубокой яме, заваленной грудами песка, почти сровнявшего ее с поверхностью. Над ней высились остатки какого-то ограждения, тоже почти разрушенного. Лишь в изголовье сохранилось подобие стенки из нескольких слоев грубых глиняных кирпичей, которые казались совсем ветхими. Но когда я поднялся на ноги и сделал шаг, то что-то сильно дернуло мою голову назад, чуть не свернув шею. Я глянул вниз и увидел, что стою на собственных волосах, которые настолько длинны, что концы их лежат на песке. Это было странно и, наверное, страшно. Но тогда я еще не был готов к сильным переживаниям.

Человек во мне пробуждался медленно, и пробуждение это началось с самых простых ощущений: с боли в затекших мышцах, с жжения в глазах, которые никак не хотели смотреть на мир вокруг, потому что свет был слишком ярким и ослепляющим, со вкуса песка, скрипящего на зубах и со звуков. Причем слух был настолько острым, что, казалось, я мог бы услышать даже скорпиона, ползущего по бархану. Еще я знал слова или вспоминал их. Стоило взглянуть на предмет, как память тут же подставляла мне нужное слово. Вот — бархан, вот — небо, а вот... Да, конечно же, моя яма, та самая яма, из которой я только что вылез, была чьей-то могилой, а тряпичные лохмотья — саваном. Но я же был жив, а если это так, то почему меня завернули в саван и даже похоронили? Но ответа на этот вопрос у меня не было, не было ответов и на другие вопросы, которые я задавал себе. Зато этот мир был мне знаком, точнее, я сам был единственным незнакомцем в этом мире, все остальное я знал.

Я не мог, конечно, понять почему эта моя могила находится на границе оазиса, и почему-то подумал, что там должны быть люди, которые знают, как и каким образом я очутился в могиле, похороненный заживо, и кто же я на самом деле. Но ведь там могли оказаться и те самые злодеи, что закопали меня. Поэтому, услышав голоса, спрятался за могилой, пригнувшись за глиняными руинами.

Эти люди говорили на незнакомом наречии, и я понимал лишь отдельные слова, казавшиеся бессмысленными. Но я не уловил в этих голосах враждебности или злости, скорее удивление и вопросы. Тогда я поднялся во весь рост и вышел к ним. Их было трое. Мужчина в сером стеганом халате, перетянутом красным поясным платком, черноглазый и чернобородый, и еще двое помоложе. Точно так же одетые, но поразительно похожие друг на друга — с одинаковыми хитро прищуренными глазами и насмешливой улыбкой. Впрочем, заметив меня, они тут же перестали улыбаться и умолкли. Даже казались испуганными. Но старший, даже если и оторопел от неожиданности, то виду не подал. Он приблизился ко мне и о чем-то спросил, только я не понял ни слова. Тогда он повторил вопрос по-арабски:

— Кто ты?

Мне пришлось сделать усилие, чтобы ответить. Язык не слушался, а губы совсем онемели, и я смог выговорить лишь одно слово:

— Человек.

И собственный голос показался мне невыносимо слабым, словно шелест листьев в тихую погоду, но он услышал.

— Как твое имя? — снова спросил он.

— Не помню.

— Как ты здесь оказался?

— Не помню.

Он продолжал расспрашивать, но меня вдруг охватило какое-то равнодушие ко всему. Закружилась голова и померк свет в глазах. Захотелось опуститься на песок и заснуть. Остальное помню как в тумане.

Помню, что меня отвели к какому-то шатру, где были еще люди, но немного. Помню, как делали что-то с моими волосами, помогли вымыться и одеться. Полностью я пришел в себя только после того, как сумел выпить пиалу верблюжьего молока, хотя вначале подумал, что глотать тоже разучился.

Вот так я попал к караванщикам, а добрый караван-баши Карим назвал меня своим сыном. Идти мне было некуда, поэтому я отправился с ними в Мерв.

Но еще до того, как мы выдвинулись в путь, произошло кое-что непонятное, объяснения чему я не мог найти. Когда все занялись делами и оставили меня в одиночестве, я долго бродил по чудесному саду, любовался цветами, пробовал фрукты, которые в избытке свисали с ветвей. Никогда еще ни один человек не испытывал такого счастья, какое выпало на мою долю. Счастье узнавания цветов, запахов, вкусов. Я гладил пальцами атласную кожуру яблока, и в ответ на ласку оно передавало мне все тайны своего рождения. Нет, оно не вызывало видений или мыслей, что сродни фантазии, нет. Просто возникало знание и уверенность в том, что оно правильное. Что выросла та яблоня из вот такой косточки, что питалась водами родника, и что лишь на пятый год покрылась цветами и принесла плоды. Наверное, такие подробности мог знать каждый, кто когда-либо был связан с землей и садами. Но я-то узнавал все совсем другим образом — волшебным. Знание приходило сразу и закреплялось во мне. Если кому-то требовались годы для этого, то я получал все сразу, словно все было во мне изначально, а теперь проявлялось. Я слышал кваканье лягушек где-то за деревьями, и мгновенно вспоминал их облик и повадки. Я вспоминал запахи мокрой земли и травы. Все возвращалось, кроме одного — воспоминаний о себе и своем прошлом.

И вдруг мне показалось, что я слышу тихий зов. Он был настолько неуловимым, что казалось, будто звучит он в голове, а наяву его и не существует. Я остановился, чтобы шуршание моей обуви не заглушало этот неведомый голос. И я услышал:

— Вернись к могиле и поищи в ней то, о чем ты не можешь вспомнить.

К могиле я почти бежал, не глядя под ноги. Споткнулся о корень дерева и упал, больно ударившись лбом о камень. Но через секунду вскочил и пошел дальше, стараясь ступать осторожнее. На лбу вспухала шишка. Я приложил к ней ладонь, надеясь унять боль и сразу почувствовал облегчение, шишка тут же начала уменьшаться, и, когда я добрел до места, исчезла совсем. Во всяком случае я не смог ее нащупать, как ни старался.

Солнце уже садилось, а ночь в пустыне наступает быстро — только что было светло, а через секунду мрак непроглядный. И мне следовало поторопиться. В яме уже трудно было что-то различить, но я начал перебирать обрывки своего савана и ощупывать каждый кусочек. Увы, но ветхая ткань не скрывала в себе ничего, что могло бы ответить на вопросы. Я отбросил лохмотья в сторону и начал просеивать песок между пальцами. В какое-то мгновение мне показалось, что в песке что-то красновато блеснуло, но тут же выкатилось из руки и пропало. Тогда я начал копать с удвоенной силой, черпая песок ладонями и отбрасывая его в сторону. И в этот раз мне повезло, я заметил, как что-то блеснуло в руке. Я крепко ухватил найденное и поспешил на поверхность, чтобы в лучах заходящего солнца рассмотреть свою добычу.

Сначала мне показалось, что я нашел драгоценный камень, рубин, потерянный кем-то из караванщиков. Но, когда пригляделся, понял, что это такое. Семечко какого-то растения, довольно крупное и знакомой формы, хотя я никак не мог вспомнить, когда же подобное видел или осязал. Но была в нем и некая странность — оно словно светилось, будто внутри горел маленький огонек, и свет его красновато пробивался сквозь полупрозрачную кожуру. И еще оно пульсировало. Я приложил руку к груди, прислушался к стуку своего сердца и заметил, что свечение разгорается и затухает вместе с его биением. Это убедило меня в том, что я нашел то, что искал. И что больше ничего в могиле не найдется.

Наутро мы отправились в Мерв. Я шел в конце каравана и вел верблюдицу, на которой восседала Сапарбиби-ана, моя названная мать. Она пела высоким чистым голосом тягучую бесконечную песню, такую же однообразную как эта дорога, петляющая среди барханов под палящим солнцем. И хотя я до сих пор не рассмотрел как следует ее лица, прикрытого сейчас сеткой от пыли, но почему-то представлял миловидной женщиной с необычайно добрыми глазами. Впрочем, даже если бы она оказалась страшной как ифрит, разве я стал бы любить ее меньше, или испытывать меньше благодарности за все, что она и ее муж для меня сделали? На ум вдруг пришли слова: «Тот, кто неблагодарен к людям, неблагодарен и к Аллаху» — и сердце мое преисполнилось радости.

Примечания

[1] Сардоб — заглубленный в землю и накрытый каменным сводом бассейн для сбора, хранения и употребления пресной питьевой воды в пустынных регионах.

[2] Курпача — в Средней Азии — узкий тонкий ватный матрас, на котором спят или сидят вокруг дастархана.

[3] Алмауз-Кампыр — персонаж узбекских сказок, аналог русской Бабы-Яги.

[4] Дастархан — в Средней Азии — скатерть, которая используется во время трапез.

[5] Меджнун (араб.) — безумный, одержимый джинном.

Глава 4

595-й год Хиджры

Когда мы прибыли в Мерв, Карим-ата поселил меня в комнате Азиза. Наверное, ему хотелось, чтобы мы подружились. Я был не против, и даже надеялся, что вместе с ним смогу познакомиться с этим городом, узнать ближе людей, выучить язык... Да и вообще, любому человеку нужен друг. Но вместо всего этого я проводил дни в доме — в обществе Сапарбиби и Айгюль. Азиз же убегал с утра в медресе, а потом до вечера гонял с друзьями по улицам, являясь домой в темноте. А потом дожидался пока я засну, чтобы как тень проскользнуть в комнату и улечься подальше от меня, в самом темном углу. Было похоже, что он боится. Иногда я думал, что, наверное, напугал его, когда пошевелился в проклятой могиле. Но я же не был виноват в том, что он обнаружил меня первым. Было бы хорошо, чтобы все произошло по-другому, но Аллаху, наверное, виднее, как должны происходить те или иные события.

Все перевернулось в один день. Во дворе дома под навесом был привязан серый ушастый ослик. Этот ослик принадлежал Азизу, но ездил он на нем редко, только тогда, когда нужно было перевезти что-то тяжелое. Азиз был лентяем и белоручкой, поэтому даже мешочек лука с базара предпочитал везти на осле, а не тащить на себе. Он дал ослу имя — Рамади, остальные домочадцы посмеивались, а маленькая Айгуль называла его Тулпаром и утверждала, что по ночам на спине осла появляются крылья и он летает над деревьями в свете луны, словно муха. Но мне нравилось называть его Рамади. Я думал, что если у осла есть имя, то он по разуму может быть приравнен к человеку, потому что к нему можно обратиться и рассказать о своих печалях. Не знаю уж, откуда у меня взялись такие странные мысли, но чего только не придумает одинокий человек, каких только собеседников для себя не найдет.

В тот вечер, почти в сумерках, я, как обычно, сидел на камне возле навеса и тихим голосом изливал Рамади свои печали. Ослик внимательно смотрел на меня карими глазами и так заслушался, что даже перестал моргать. Он переступал тонкими ногами и качал головой, словно соглашался с каждым моим словом. Сапарбиби готовила еду в большом казане, и запах пряностей разносился по двору вместе с дымом. Это был аромат зиры и кориандра, аромат, сопровождающий нагруженные караваны, идущие из Индии. Им пропазли пропахли все караван-сараи на их пути. Привычный и в то же время тревожащий, потому что говорил он не только о доме, но и о дальней дороге.

Я так увлекся, что не заметил, как подошел Азиз. Уж не знаю, сколько времени он стоял за спиной и слушал все, что я говорил. А наговорил я много. Это был отрывочный смутный рассказ обо всем на свете. Бесконечный как песня акына, которая не смолкнет до тех пор, пока не закроются глаза певца.

— Ты что, разговариваешь с ослом?

Голос Азиза прозвучал над моим ухом так неожиданно, что я вздрогнул и обернулся.

— Ты разговариваешь с моим ослом? — повторил он. — С Рамади?

Я почувствовал, как кровь прилила к щекам, словно меня застали за чем-то недостойным. Хотя я никогда не слышал о том, что мусульманину запрещено разговаривать с животными. Наоборот, сам Пророк разговаривал со своим Бураком, так почему же мне, простому смертному, не дозволено поговорить с ослом, если больше не с кем?

— Странно, — продолжал Азиз. — Ты — шайтан, а Рамади тебя не боится... Почему он тебя не боится?

— Потому что я не шайтан. И я не джинн, не аджина и не ифрит. Я — человек.

— Вот и отец мне то же самое говорит, — раздумчиво протянул Азиз. — Только не верится как-то... Люди не живут в могилах.

Говорил он по-арабски довольно чисто, но с интонациями, свойственными его родному языку, растягивая слова и повышая тон к концу фразы, что было непривычно, но не мешало понимать его.

Вот как, люди не живут в могилах. Будто бы я сам не знал, что такого не бывает. Но поскольку я и сам не знал, как там оказался, то стал сочинять историю налету:

— Я там не жил, а спрятался от... смерчей. А потом заснул, и ветер меня засыпал песком. А ты разбудил.

Втайне я очень надеялся, что Азиз не успел увидеть меня в том прежнем виде — с отросшими ногтями и волосами, стелющимися по земле. И я появился перед его глазами уже отмытым и остриженным. Скорее всего, так и было. Ведь этот трус сразу же убежал в шатер и носа оттуда не показывал. И только, когда меня принялись угощать, он выглянул и что-то крикнул отцу. Мне очень хотелось узнать, что же такое он тогда сказал, ведь эти слова могли оказаться ключом к его последующему поведению. Поэтому я собрал все свое мужество и впервые обратился к нему сам:

— А что ты тогда обо мне сказал? Ну то, самое первое, когда меня только увидел?

— Сказал «шайтан». А что?

— Нет же, после этого, возле шатра.

— А-а-а... Сказал, что кожа у тебя как брюхо у рыбы. Но ведь это правда же!

Мне стало смешно. Пока мы шли через пустыню, кожа моя потемнела под солнцем, а на щеках появился румянец. Теперь я ничем не отличался от Азиза, разве что был чуть повыше и пошире в плечах. Но уж точно больше не был похож на покойника. А это значит, что он почти две недели избегал даже смотреть на меня.

Уже стемнело и Сапарбиби позвала нас в дом, чтобы накормить. Мы пошли бок о бок, трусливый мальчишка больше не убегал, хотя и старался особенно не приближаться. Но первый шаг навстречу был уже сделан, и это меня успокоило.

Через пару дней мы отправились в Самарканд. Часть товаров осталась в лавке Карим-ата, где заправлял отец Сапарбиби — сумрачный старик с глубоко посаженными глазами. Все называли его дедушкой — «бобо». Другую часть мы погрузили на верблюдов, которых оставили всего двенадцать. Остальные были возвращены хозяину в его стадо. Для обслуживания такого маленького каравана не требовалось много людей, но Карим-ата во что бы то ни стало требовал, чтобы я пошел с ними обязательно. Тут же и Азиз вцепился в отца, уговаривая его тоже взять с собой. Ну а дяди Хасан и Хусан никогда не расставались, но были опытными погонщиками, поэтому их оставить дома нельзя было ни при каких обстоятельствах. Кроме того, Азиз захотел взять с собой и Рамади.

— Пара мальчишек с ослом — небольшая обуза, — посмеялся отец. — Только, пожалуйста, берегите своего осла, осматривайте копыта, ведь мы пойдем через перевал по горной тропе. Не приведи Аллах, еще поскользнется и упадет в пропасть.

Мы заверили, что все будет в порядке, и договорились, что ехать на осле будем по очереди. Теперь, когда у меня появился друг, жить стало намного веселее. И хотя иногда он замыкался, и я снова улавливал его странный взгляд, похожий на взгляд испуганной землеройки; но скоро это проходило, потому что как бы пытливо он ни всматривался, ничего, что отличало бы меня от других людей, не находил. Конечно, я был взрослее, спокойнее нравом и, наверное, рассудительнее, чем он. Ну так что же? Разве это все признаки шайтана?

Путь в Самарканд оказался легким и приятным. Мы с Азизом двигались в самом конце каравана, и поскольку не было необходимости постоянно держать веревку, которой были связаны верблюды, мы могли позволить себе развлекаться сколько душе угодно. Пески закончились и началась степь, покрытая скудной растительностью. И где-то далеко в голубой дымке виднелись горы, пока только самые их вершины — скалистые и голые. Но Карим-ата нам сказал, что мы на вершины не полезем, а пойдем по предгорьям, через пастбища, и только в Самарканде увидим их вблизи.

А пока мы гонялись за сусликами, ловили огромных желтоватых богомолов. Главное было не наступить на ядовитую змею, которые водились здесь во множестве. И однажды я даже увидел такую издали, она лежала, свернувшись кольцом и серая кожа ее была разрисована черными узорами. Азиз сказал, что это мисбош, и он очень ядовитый и быстрый, поэтому при его появлении следует замереть и тогда он проползет мимо. Змеи не видят неподвижные предметы.

Играли мы и с тряпичным мячом в прохладном сумраке сардобов, которые попадались все чаще и были все роскошнее. Их купола сияли на солнце, выложенные гладкой керамической плиткой — белой и голубой.

В многочисленных караван-сараях, где приходилось останавливаться, Карим-ата обязательно вел меня в общую комнату держа за руку. Он надеялся, что кто-то из этих вечно кочующих людей, узнает меня и хотя бы назовет по имени. Но все было тщетно — меня никто не знал, и я продолжал оставаться Бахтияром, хотя так и не смог привыкнуть к новому имени.

— Вот придем в Бухару, — говорил он, — я повожу тебя по базару. Там собираются разные люди. А вдруг кто-то окажется из твоих мест?

Я молчал, потому что сам не знал, где родился и рос. Но почему-то очень боялся, что какой-то посторонний человек вдруг начнет предъявлять на меня права. А вдруг я был рабом? И разве не сам Карим-ата рассказывал мне, что в Бухаре самый большой рынок рабов? Не приведи Аллах, чтобы такое случилось. Само название «Бухара» вызывало во мне такую враждебность, что я твердо решил уговорить всех не останавливаться надолго в этом городе, а скорее убраться оттуда. Я даже договорился с Азизом, что он будет говорить то же самое — мол, здесь плохая вода, плохая еда и у нас болят животы. Это была простодушная хитрость, но что я еще мог придумать? И Пророк говорил, что можно солгать для спасения своей жизни, а значит это было бы не самым большим моим прегрешением.

Мы благополучно миновали Бухару, дошли до Самарканда. И Карим-ата тут же начал переговоры с купцами. Караван-сарай был переполнен. Караванов прибыло множество, шли они разными путями, но все прибыли сюда, словно мелкие ручьи, вливающиеся в большую реку. От разнообразия и пестроты товаров болели глаза. Казалось, что все земные сокровища свезены вместе: ткани, посуда, драгоценности, сладости. Могу сказать, что из всего перечисленного нам с Азизом больше всего нравилось последнее, мы объедались халвой и леденцами, потому что каждый купец обязательно приносил пару горстей лакомств к общему дастархану, накрытому в просторной чайхане. Говорили здесь в основном на фарси и местных наречиях. Как я понял, это были местные диалекты турецкого языка, которого я не знал. На арабском только молились, но не пользовались им в общении. Фарси я знал неплохо, хотя понимал, что это не мой родной язык, а когда-то выученный. Но меня устраивало и это — все лучше, чем вообще ничего не понимать.

Сначала было интересно и весело, но потом появилась скука. Нас с Азизом теперь манило другое. Мы видели и со двора караван-сарая, и с базарной площади горную гряду, похожую на темную стену. Казалось, что она находится совсем рядом, и мы вдвоем просто смогли бы сбегать туда и вернуться до заката. Но отец строго-настрого запретил нам одним выходить за пределы городских стен.

— Вы здесь ничего не знаете — можете заблудиться или набрести на лихих людей, — говорил он. — Подождите, пока мы закончим все дела, и потом уже прогуляемся все вместе.

Он планировал провести в городе несколько недель. Это целая прорва времени и куда было деваться? К торговле нас не подпускали, за пределы города выходить было нельзя, караван-сарай надоел хуже некуда. В нем постоянно толпились люди и стоял неумолчный гвалт. В таком шуме даже себя не услышишь.

Через пару дней Карим-ата заметил наше уныние, но лишь покачал головой. А еще через день привел с собой низкорослого широкоплечего человека с круглым лицом.

— Вот вам проводник, — сказал отец. — Его зовут Сарымсак, и он живет в горном кишлаке Баланжой.

Услышав имя, Азиз хихикнул и тут же зажал рот рукой. Но незнакомец не обиделся и просиял в ответ щербатой улыбкой:

— Да, господин, — сказал он. — Это прозвище, смешное прозвище. В кишлаке меня называют Сарымсак-ука. И все потому, что я очень люблю чеснок. Вот и называют — «младший брат чеснока». Чеснок-то все-таки старший, ну а я его младший брат.

— Он привез овечью шерсть на рынок, — добавил отец. — Вы с ним завтра и отправитесь. И дядю Хусана прихватите. А то он своими шуточками вечно собирает толпу и всех отвлекает от дела. И вам защита.

— Господин Карим, — обратился наш проводник к отцу, — вы можете того, чего не жалко, в кишлак отправить. Людей у нас немного, но один богатый человек очень любит красивые вещи, и платит хорошо.

Отец развел руками:

— Я не могу дать вам верблюда, отвечаю за них головой. А осел у нас один, много не увезет.

— Есть у меня ишак. А мой ишак и ваш ишак — это уже два ишака. Соберите немного чеканной посуды, пару ковров, украшения для женщин — у него полный дом: четыре жены, множество служанок. Им и платья из чего-то шить нужно. Сами знаете, каждое дело должно иметь свою выгоду. Да и люди обрадуются.

— Далеко до кишлака?

— Полдня пути, господин. У меня заночуют, а завтра сами вернутся по той же дороге.

Отец согласился и, провожая Сарымсака, сунул ему в ладонь несколько дирхемов. Плата была щедрой, она намного превышала положенное за услуги проводника и предоставление ночлега. Но Карим-ата был умным человеком и превыше всего ценил надежных людей. Проводник принялся его благодарить, но тут отец дал ему еще столько же:

— А это твоему ослу за труды.

И легонько подтолкнул онемевшего проводника к выходу, будучи уверенным в том, что теперь с нами точно ничего не случится.

Наутро он свернул несколько паласов и молельных ковриков из Герата, собрал в мешки простую медную посуду со скромной чеканкой, которую делали в Мерве. Горсть женских браслетов, украшенных фирузе и малахитом, и прочую мелочь. А еще несколько штук однотонной хлопковой ткани и неокрашенного желтоватого шелка. Всего получилось четыре мешка и две свертки паласов. Как раз поклажа для двух ослов.

И мы отправились в Баланжой. Сначала казалось, что это самая приятная прогулка, какую только можно себе представить. Но потом Сарымсак-ука вдруг запел. Он вел своего ишака и орал во весь голос, никогда мне еще не доводилось слушать подобного пения. Это было что-то похожее на вой шакалов вперемешку с кашлем подавившейся лошади.

— О чем он поет? — спросил я Азиза.

— «Лепешка, круглая как солнце, лепешка желтая как солнце», — перевел тот.

— Нельзя ли заставить его замолчать? — спросил я.

Азиз ухмыльнулся.

— Эй, Сарымсак! — крикнул он.

Проводник с готовностью откликнулся:

— Да, господин, мои уши слушают вас.

— Расскажи что-нибудь про свой кишлак, — приказал Азиз. — Что у вас там происходит? Как люди живут?

— Вам повезло, господин, вы на праздник сейчас попадете.

— На какой праздник? — удивился дядя Хусан. — Нет сегодня никакого праздника.

— Э-э-э... Завтра на рассвете богатый господин Нуруддин-ака казнит за измену свою жену — Джаннат. Всю ночь будет угощать соседей. Праздник. На празднике и расторгуетесь, люди в такие дни много чего покупают. Нуруддин-ака столы во дворе поставит, десять женщин прислуживать будут — все жены уважаемых людей. Ай, плов какой будет... Лучший ошпаз готовить будет.

Мне стало не по себе. Я переглянулся с Азизом, и мы оба уставились на Хусана.

— А потом ее сбросят с минарета, как и положено. — Продолжал Сарымсак. — В назидание всем другим женщинам. В прошлый раз мы были очень довольны.

— В прошлый раз? — удивился Хусан. — У вас такое часто происходит?

— Нуруддин-ака — благочестивый мусульманин. Он знает, что положено иметь четыре жены, а не пять. А тут поветрие: одна за другой изменяет. Приходится брать новую. Он уже и устал жениться, а что делать?

— Да, — согласился Хусан, — тяжело ему.

Он умолк, но я заметил, как побледнели его щеки, что случалось всегда, когда он злился. Хотя обычно злобу свою ни на кого не изливал, но, улучив момент, высмеивал провинившегося на людях. Все боялись с ним связываться. А уж если рядом был Хасан, так любого бы довели до греха. Вместе они представляли одно большое чудовище, к которому не подступиться ни с каким оружием.

Добираться пришлось по узкой горной тропе, но, к счастью, недалеко. С одной стороны зияла неглубокая расщелина, поросшая деревьями, с другой — отвесная скала. Сделав несколько витков, мы вышли на небольшое плато.

Кишлак встретил нас глухими глинобитными стенами. В узких проходах, которые трудно было назвать улицами, бродили бараны. Если бы не пробивающаяся кое-где трава, кишлак казался бы совсем бесцветным. Даже деревянные двери были сколочены из простых досок и уже потемнели от времени, а кольца, заменяющие ручки стали совсем черными.

Домик Сарымсака находился с самого краю. Стена, огораживающая его, крошилась и просела. Было похоже, что ее никто никогда не обновлял. Двор тоже не был выметен, и украшала его лишь супа[1], застеленная рваным паласом. Через двор протекал арык с чистой и холодной водой.

Сарымсак предложил отдохнуть и умыться.

— Жены у меня нет, — сказал он, — лепешек испечь некому. Вы отдохните, а я сбегаю к соседу, может раздобуду что-то поесть.

Мы слонялись по пустому двору, не решаясь войти в дом, потому что нас никто туда не пригласил. Азиз засмотрелся на перепелку в плетеной клетке и даже потыкал в нее палочкой. Но ленивая птица не отозвалась на его приставания, а продолжала смотреть куда-то поверх его головы.

— Скажи «пытпылдык», — не унимался он. — Бедана, скажи «пытпылдык».

— Она не разговаривает с глупыми мальчишками, — Хусан лег на супу и закрыл глаза. — Замолчи уже. Дай отдохнуть.

Прошло совсем немного времени, когда вернулся Сарымсак. Он притащил лепешки и пучок редиски.

— Вот, перекусите, а потом пойдет к Нуруддину. Там уже дым видно. Готовятся.

— А скажи мне, Сарымсак-ука, далеко ли до того минарета?

— Что вы, господин, совсем рядом. Как выйдете из дома и вот по той дорожке, что в другую сторону. Вот он там и стоит. Кишлак когда-то большим был, да только произошел обвал. Мечеть в ущелье рухнула, а минарет задержался на краю. Хорошее место для казни, удобное. Прямо в пропасть... И убирать ничего не надо.

— А эта женщина, — осторожно спросил Хусан, — она сейчас где? Она тоже будет на празднике?

— Джаннат? Не-е-ет, — рассмеялся Сарымсак, — и что ей там делать? Во дворе у Нуруддина-ака есть специальная комната, отдельная. Только для виноватых жен. Сейчас ее охраняют.

— Запомни, — прошептал мне Хусан по-арабски, — устроим им праздник.

Я кивнул. Было ясно, что он что-то задумал. Но нам он лишь сказал, чтобы слушались его во всем, когда придем в гости к этому человеку. Очень хотелось узнать, что у него на уме, но расспрашивать я не решился. Хусан задремал, а мы с Азизом решили быстренько сбегать к минарету, потому что ни он, ни я никогда не видели место казни.

Тропинка совершенно заросла травой, той самой травой, что не желала расти на улицах Баланжоя, а здесь словно на свободу вырвалась. Там и сям торчали грубые стебли хиндибо — совсем без листьев, но усеянные пронзительно голубыми цветками, повторяющими цвет здешнего неба. Да и что говорить, небо словно впитало лед горных вершин и голубизну райских чертогов, оно само было как выточенный полусферой драгоценный камень, прикрывающий эти горы. В доме Карима я видел хрустальный шар, привезенный кем-то из далекой страны, внутри которого был заточен крохотный дворец. А здесь кто-то огромный заточил и эти горы, и кишлак Баланжой, и всех людей в такой же шар, только в очень большой, и я нахожусь внутри, и мне это нравится. Аллах творит удивительные волшебства!

Азиз, однако, моих восторгов не разделял, и заметив мое молчание, звонко хлопнул по плечу с криком:

— Эй, проснись!

Чем сразу же сбил настрой.

— Что ты делаешь? — спросил я недовольно.

— Пытаюсь тебя разбудить, — насмешливо ответил он. — Ты что стихи слагаешь? У тебя такой вид, словно...

Он не договорил, потому что в этот момент мы дошли до минарета, который представлял из себя старую покосившуюся башню с вылезающими со всех сторон кирпичами. Когда-то она была отделана разноцветной керамической плиткой, от которой остались лишь маленькие островки. Казалось, что башня не сможет выдержать ни одного человека, а сразу и рассыплется в пыль. Да и зачем нужно было бы на нее влезать и втаскивать человека, когда она нависала над расщелиной? Сбросили бы с края и все. Но потом Сарымсак объяснил, что «любая казнь должна происходить по закону». Если сбрасывать с края, то это будет убийство, а не казнь. Воистину, люди этого кишлака почитали Аллаха как никто другой.

А пока мы стояли перед темным арочным проемом, когда-то прикрытым дверью. От самой двери ничего не осталось, не от кого было запирать башню, потому что никто не рискнул бы подняться на нее без особой на то надобности. Наверх вели широкие каменные ступени винтовой лестницы, а в углу притулился большой глиняный кувшин с двумя ручками, такой неказистый и обшарпанный, что ни один из нищих жителей Баланжоя не соблазнился бы им.

— Полезем? — спроси Азиз, и не дожидаясь ответа, направился к ступеням.

Я последовал за ним с трепыхающимся сердцем и тяжелой душой. Лестница имела всего несколько витков — три или четыре, свет едва проникал через узкие кособокие окна, а, вернее, дыры, небрежно пробитые в стенах. Пахло затхлостью и тленом, и это было омерзительно. Особенно после того восторга, который я испытал снаружи.

Мы поднялись на самый верх, туда, где находилась площадка муэдзина. Но теперь она была не огорожена и частично разрушена, и поэтому мы не вышли на нее, а остановились на самой последней ступеньке. Оттуда было видно ущелье. Оно было настолько глубоким, что я не видел его дна, хотя Азиз уверял, что по дну ущелий обычно текут реки, созданные тающими ледниками. Не было видно никаких рек, только струилась синеватая дымка, как заблудившиеся облака. А почти отвесные стены поросли карагачами и еще какой-то растительностью, которую невозможно было различить с такой высоты. Я ухватился за стену, чтобы увереннее себя чувствовать, мне казалось, что первый же порыв ветра снесет меня с этой башни, и я рухну в бездну. Закружилась голова.

— Идем отсюда, — сказал я Азизу. — Мне нехорошо.

Он удивленно посмотрел на меня, но возражать не стал. Да и зачем? Сам он тоже выглядел непривычно притихшим и потрясенным.

Примечания

[1] Супа — в Средней Азии — глиняное возвышение для сидения и лежания, устраиваемое обычно в саду или во дворе.

Глава 5

595-й год Хиджры

Для того, чтобы попасть в дом Нуруддина, нужно было пересечь площадь. Это было небольшое вытоптанное пространство, по которому бродили все те же вездесущие бараны. И хоть здесь не прорастало ни травинки, а буквально в двух шагах зеленело богатое пастбище, бараны упрямо жались к убогой мечети с кривым куполом и похожему на обрубок минарету. Жители кишлака казались мне криворукими недотепами, и я испытывал к этому месту глубокое отвращение.

Ослов мы привязали снаружи. А поклажу внесли во двор. Самый большой палас Хусан взвалил себе не плечо, все остальное потащили мы.

— Эй, народ! — кричал Сарымсак. — Я купцов привел! Выходите все, выбирайте, что хотите!

Двор был полон, но когда с женской половины начали выходить жены и дочери приглашенных, то стало как на базаре — тесно и шумно. Купцы не часто наведывались в Баланжой, точнее — никогда. И это из ряда вон выходящее событие окончательно затуманило головы людям, пришедшим праздновать чужую смерть. Они выхватывали предметы друг у друга, женщины рвали ткани, визжали, ругались. Гвалт стоял невыносимый.

Хусан подозвал нашего проводника и вручил ему кожаный мешочек, в каком обычно носят монеты.

— Вот, держи, собирай деньги. Торговать умеешь?

— Э-э-э... Господин, Сарымсак продавать умеет. Он шерстью торгует в Самарканде.

— Вот и хорошо. Как все сделаешь, оплачу твою работу. Щедро оплачу.

Я подумал, что неразумно поручать малознакомому человеку распоряжаться нашими деньгами, но ничего не стал говорить, потому что Хусан подмигнул и поманил нас куда-то.

Мы завернули за угол дома и почти сразу же увидели пристройку, дверь в которую охранял слуга. Вооружен он был лишь маленьким ножиком, каким обычно режут овощи, поеденным ржавчиной до дыр. Это был тощий маленький человек с индюшачьей шеей, которую он вытягивал, пытаясь заглянуть за угол, откуда неслись восторженные крики и веселый смех. Хусан сделал нам знак остановиться, а сам направился прямо к двери:

— Эй, палван[1]! — окликнул он охранника. — Что ты тут стоишь? Что бережешь?

Человек вздрогнул и попятился.

— Да ты, никак, меня боишься? — продолжал Хусан. — Конечно, таким ножиком не защитишься и не защитишь то, что охраняешь. Кстати, а что там? Сокровище?

— Где? — спросил охранник.

— За твоей спиной, за дверью?

— Н-ничего... Всякая ерунда.

— А покажи...

— А ты кто такой? — заорал охранник петушиным голосом. — Кто ты такой?

— Купец, — спокойно ответил Хусан, похлопывая по паласу, который все еще держал на плече. — Товары привез. И неплохие кинжалы из самого Герата. Иди взгляни, может, что и пригодится. А я пока вместо тебя здесь постою.

Охранник суетливо оглянулся, желание глянуть на товары боролось в нем со страхом не угодить хозяину.

— Решайся, — снова повторил Хусан. — Никто даже не заметит, что тебя здесь нет. Я никому не скажу.

— Ты похож на честного человека, — согласился охранник. — И ты прав. Я быстро, только никуда не уходи от двери, а то мало ли что.

Он исчез как облачко в жаркий день, и тогда Хусан подозвал нас. Дверь была не заперта, и мы с Азизом легко проникли внутрь. Небольшая пустая комната была освещена лишь лучами солнца, проникающими через дырявую крышу. Пол был закидан соломой, шуршащей под ногами. В дальнем углу лежал завязанный мешок, очертаниями напоминающий человека.

— Это она — Джаннат, — шепнул Азиз.

Мне почему-то стало страшно, так страшно, что по телу побежали мурашки, как бывает, когда отсидишь ногу. Несмотря на тяжелую духоту, я словно бы замерз, и даже поднес руки ко рту, чтобы согреть пальцы. А дело было в том, что эта обстановка внезапно напомнила мне то, что недавно я пережил сам. Конечно, эта комната была мало похожа на могилу, но я почему-то был уверен, что непременно увижу что-то жуткое.

— Посмотри, какая красавица, — сказал Азиз.

Он уже развязал мешок и теперь рассматривал узницу. Я подошел ближе и увидел бледное в синеву лицо с закрытыми глазами. Она казалась мертвой, но Азиз уверил меня, что женщина дышит, а только одурманена опием. Пока мы думали, как ее вытащить — в мешке или без него — в дверь протиснулся Хусан. Не говоря ни слова, он легко вытащил Джаннат из мешка и уложил ее на палас, аккуратно вытянув руки и ноги. Мы еще ничего не успели сообразить, как женщина исчезла, и перед нами стоял Хусан с паласом, перекинутым черед плечо.

— А теперь, — сказал он, — побежали. Рамади стоит снаружи и ждет нас.

— А зачем мы ее похищаем? — спросил Азиз.

— Ты дурной? — спросил Хусан. — Ее же собираются убить.

— А...

Но следующий вопрос так и не прозвучал, потому что заскрипела дверь, и в комнату вошел тот самый слуга-охранник. Увидев нас, он сжал кулаки и приготовился броситься, но только никак не мог выбрать на кого. Среди нас Азиз был самым мелким, поэтому охранник сделал шаг к нему.

И тут со мной произошло что-то странное. Ноги сами понесли меня вперед, и руки сами сделали что-то настолько невозможное, что я так и не смог понять, как мне это удалось.

Я подлетел к слуге и легонько ударил его пальцами в шею, а другой рукой в грудь. Удары не были сильными или особо размашистыми, но человек словно бы громко вздохнул и мягко опустился на солому. Я пнул его ногой, но он не пошевелился. Возможно, просто лишился чувств от испуга. Я пнул еще раз, посильнее, от толчка голова его дернулась, но тут же приняла прежнее положение.

— Э, — сказал Хусан удивленно, — да он мертв. Ты что его убил?

Я только руками развел:

— Почти даже не дотронулся. Как такое получилось?

— Потом поговорим, — отмахнулся Хусан. — Бери-ка его за ноги, а я за плечи. Азиз, расправь мешок.

Мы кое-как втиснули мертвое тело в мешок и аккуратно его завязали.

— Вот удача, так удача, — сказал Хусан. — А теперь мы медленным шагом выйдем отсюда и спокойно прошагаем через двор. Не оглядывайтесь, что бы вас не привлекло. Я с двумя своими сыновьями просто купил этот палас, и теперь до празднования хочу отнести его домой. Вы все поняли?

Конечно, мы очень сильно рисковали, но Хусан, как всегда, полагался на человеческую глупость и невнимательность. И он, как всегда, оказался прав.

Никто не обратил на нас никакого внимания. Люди толпились под навесом у входа, где Сарымсак устроил настоящий базар. Центр двора был пуст, и мы прошли незамеченными. Случилась лишь одна неожиданность. Уже у самого выхода я заметил, что из-под паласа свисает прядь черных волос, которые мы не удосужились перевязать платком. Я быстро подошел и ухватил волосы в кулак, делая вид, что просто помогаю тащить ношу. Не буду врать, мое сердце в этот момент так колотилось, что я даже испугался, как бы его стук не услышал кто-нибудь. Но стоял такой гвалт, что собственный голос было бы трудно услышать, не то что чье-то сердце.

Уж не помню, как мы одолели обратный путь. Хорошо, что с нами был Рамади, и нам не пришлось тащить женщину на себе. Весь путь мы преодолели часа за три, и уже в темноте прибыли в караван-сарай. Хусан ликовал.

Караванщики ночевали все вместе в двух огромных комнатах. Но для тех, кто приезжал с семьей, было несколько пристроек во дворе. Карим-ака не любил спать на людях, говорил, что и заснуть не сможет в такой обстановке, поэтому он доплатил хозяину постоялого двора и тот выделил нам отдельный домик. Вход в него был со двора, а не из длинного общего коридора. Это нас и спасло.

Хусан внес женщину и уложил на курпачу. Она уже не казалась мертвой, но все еще была не в себе, беспорядочно теребила пальцами платье на груди. Ее глаза, все еще затуманенные опием, были неподвижны и только легкое подергивание век выдавало в них жизнь. Они блестели в свете масляной лампы как два черных камня, какие здесь часто находят в горах и называют итатли. Из них обычно делают четки, полируя до зеркальной гладкости. Вот такими и были глаза этой женщины. Видел ли я что-то красивее? Пожалуй, нет.

Карим-ата проснулся от шума. Сначала он принял нас за воров и закричал бы на весь караван-сарай, если бы Хусан вовремя не зажал ему рот.

Хасан тоже проснулся, но узнал нас сразу.

— Кто это? — спросил он, указывая на Джаннат.

— Женщина, — ответил Хусан. — Обычная человеческая женщина. Красивая.

Карим-ата, наконец, отбросил руку, зажимавшую ему рот, и грозно спросил:

— Это еще что такое? Зачем вы привели сюда женщину?

— А мы ее украли, — хихикнул Азиз и тут же получил подзатыльник от отца.

— Ее зовут Джаннат, и она жена Нуруддина из кишлака Баланжой. Только он ее уже убил и поэтому не хватится, — пояснил Хусан.

— Как убил? Кого убил? — не унимался Карим-ата. — Да что ты меня морочишь? Отвечай, как есть. А ты, мальчишка, помолчи, — прикрикнул он на Азиза, — имей уважение к старшим.

Пока Хусан долго и обстоятельно пересказывал все детали нашего путешествия, Карим-ата молчал, словно рыба. А я даже заслушался. Оказывается, что то ли от страха, то ли от волнения я не заметил и половины из того, что сейчас рассказывал Хусан. Мне, честно говоря, тогда показалось, что все произошло очень быстро и просто.

Когда он замолчал, в комнате раздался громкий вздох. Я обернулся. Джаннат, до сих пор лежавшая в бессознательном состоянии, вдруг приподнялась и села, тяжело дыша, словно после долгого бега. Она в недоумении оглядывала полутемную комнату с пятью незнакомыми мужчинами, которые молча на нее смотрели. Возможно, что в этом нашем молчании она почувствовала угрозу, потому что вдруг вскрикнула и закрыла лицо руками.

— Тихо, тихо, — сказал Карим-ата. — Мы не сделаем тебе ничего плохого, только не кричи так громко, а то все в караван-сарае узнают, что ты тут.

Женщина отвела руки от лица и переспросила:

— В караван-сарае? А разве я жива?

Ее недоумение было таким комичным, что Азиз громко фыркнул.

— Жива, — ответил Карим-ата. — Вот эти три батыра, — он кивнул в нашу сторону, — тебя спасли и привезли сюда.

— На моем осле Рамади, — подсказал Азиз, словно опасаясь, что осел так и не получит доли своей славы.

Я догадывался, что мой друг подозревал у своего осла какие-то необыкновенные способности и огромный ум, который тот не может нам показать только из-за неспособности говорить. Но как бы там ни было, упоминание об осле немного разрядило обстановку и заставило Джаннат слабо улыбнуться. Но улыбка лишь на мгновение осветила ее лицо и тут же угасла.

— Но вы ведь не отдадите меня снова Нуруддину? — спросила она испуганно.

— Нет, нет, — наперебой заверили мы ее.

Карим-ата покачал головой и задал вопрос, который не мог не задать:

— А как вы думаете ее отсюда вывести? Все знают, что никаких женщин с нами не было. Ладно, она может уехать с нашим караваном в Мерв, ладно, Сапарбиби не прогонит ее. Но вдруг что-то всплывет и ее начнут искать? Почему вы думаете, что в мешок перед казнью никто не заглянул? Почему вы думаете, что казнь свершилась? А вот ты, Хусан, отдал свой кошелек Сарымсаку... А если он честный человек, так ведь и приедет, чтобы деньги отдать за товар. И принесет нам дурные вести. А то еще и не один придет...

— Мы как-то об этом еще не думали, — растерянно ответил Хусан.

— А вы вообще о чем-то думали? — грозно спросил Карим-ата. — У вас на плечах головы или тыквы? Ладно эта мелкота, но ты-то, Хусан, должен был подумать. Вот что нам теперь делать?

— Надо уехать сразу на рассвете, — предложил Азиз.

— А мой сын — глупец, — хмуро ответил Карим-ата. — Вот так взять и уйти? Не собравшись, не закончив дела? Чтобы все сразу подумали, что дело не чистое?

Азиз очень обиделся на «глупца» и решил не сдаваться, а выдать еще одно предложение:

— Мы поедем с Джаннат и Хусаном, а вы потом нас догоните.

Карим-ата устало вздохнул и ровным учительским голосом ответил:

— Чтобы я еще хоть раз отпустил вас одних — не будет такого больше. Вы за день успели понаделать глупостей. Значит так. Я с утра займусь делами. Если успею, то отправимся послезавтра утром. Никто ни о чем не болтает, и эта женщина никуда из комнаты не выходит. Ей все равно нужно отдохнуть и выспаться. Потом решим, что дальше делать.

Но тут в разговор вступил Хасан:

— Я знаю, что делать. Когда мы пришли, было уже темно и почти никто нас не видел. Пусть Азиз отдаст Джаннат свою запасную одежду, она ей будет впору. Никто не вспомнит, сколько мальчишек с нами приехало — два или три. Обычно люди мальчишек не считают. Но если спросят, — обратился он к Кариму, — то скажешь, что три сына с тобой приехали, да один заболел и поэтому не выходил из комнаты. Младший, мол, слабенький.

— Дело говоришь, — обрадовался Карим-ата. — Так и поступим.

Мы стащили все курпачи в дальний угол, чтобы не пугать и не тревожить нашу гостью. И улеглись спать. Но заснуть я так и не смог, потому что было невыносимо тесно и душно. Да еще и Карим-ата храпел так страшно, словно его кто-то душил. Не давали спать и страшные мысли. Я представлял, что жители Баланжоя узнали про обман и пришли, чтобы убить нас всех. Мне чудились тяжелые шаги за дверью, громкий стук. Я видел мелькающие перед своим лицом ножи и покрывался от ужаса холодным потом. Сарымсак говорил нам о непримиримости и кровожадности жителей кишлака, которых он называл «горные люди». Он сам тоже был горным человеком, и я сам убедился в его нечеловеческой силе, когда он почти поднял Рамади на самом опасном участке тропы. Не знаю, были ли мои мысли пророческими, но я ожидал чего-то страшного, что должно было вот-вот случиться.

Промучившись так несколько часов, я решил подняться и выйти на свежий воздух. С трудом перешагивая через раскинутые руки и ноги, стараясь не шуметь, чтобы никого не разбудить, я добрался до двери, закрытой ради безопасности на огромный железный засов. Он был проржавевшим и неровным, и я ухитрился ободрать о него ладонь до крови. Но все-таки сумел поднять и осторожно нажал на деревянную створку. Дверь подалась, но жутко заскрипела, я совсем забыл, что скрипела она всякий раз, как кто-то заходил в комнату. За спиной раздался громкий шепот. Я вздрогнул и обернулся.

— Я с тобой, — прошептал Азиз, выбираясь из своего угла. — Сил моих больше нет здесь находиться.

Во дворе Азиз спросил:

— А куда пойдем?

Я сам не знал, куда идти. Сначала у меня было простое желание выбраться из душного помещения, а теперь я вдруг понял, что и во дворе находиться не могу. Мне хотелось избавиться от навязчивой тесноты города и вдохнуть свежий воздух, не оскверненный человеческим дыханием.

— Пойдем, куда глаза глядят, — ответил я Азизу, — пойдем, пока достанет сил идти.

Он засмеялся:

— Лучше в последний раз посмотрим на горы. Когда еще повезет оказаться здесь?

Воздух насыщался прохладой, напоминающей о скором рассвете. Мы прошли через беднейшую часть города, застроенную глинобитными лачугами, и добрались до знакомой тропки, по которой еще вчера утром с легкой душой направлялись в кишлак Баланжой. В темноте горы были едва различимы, и молодой месяц не мог их осветить, но на востоке уже заметно светлело. До восхода оставалось совсем немного времени.

Из города со всех минаретов уже слышался призыв к утреннему намазу. В тишине он казался далекой и тихой песней, слов которой невозможно было разобрать. Следовало бы помолиться, но мы чувствовали себя учениками, удравшими с уроков, и решили в этот раз обойтись без молитв, наивно рассчитывая, что за нас помолятся другие, и Аллах всемилостивый не заметит этот маленький проступок — наше молчание во всеобщем хоре голосов. К тому же, трава уже стала мокрой от росы, а мы не взяли с собой молельные коврики.

Мы стояли, прислушиваясь к далеким звукам города, к первым вскрикам просыпающихся птиц. Казалось, что слышно даже движение насекомых, расправляющих крылья после сна. Все готовились встретить утро. Если бы не беспокойные мысли, я чувствовал бы себя совершенно счастливым.

Самый край солнца уже показался над горами, еще не до конца оформившийся, похожий на узкую яркую полоску, и в этот момент что-то ожгло мне грудь, что-то похожее на раскаленный уголек из очага. Я невольно прижал руку к груди и почувствовал под пальцами оберег, который постоянно носил на шее. Это был треугольный шелковый мешочек, в который Сапарбиби зашила травы от сглаза, собирая нас в дорогу. Сейчас он казался раскаленным и живым, пульсирующим в такт сердца. И он светился знакомым красноватым светом. Я испугался, что Азиз заметит эту странность и начнет расспрашивать — ведь дело было в том, что я улучил момент, вспорол мешочек и припрятал в нем то самое странное семечко, что нашел в старой могиле. Это было лучшее место для его сохранности, самое надежное. И вот теперь оно о себе напомнило.

Солнце уже поднялось, и Азиз радостно закричал:

— Смотри, смотри! Даже отсюда видно ту скалу, на которой стоит Баланжой. Видишь, вон тот светлый участок, что будто бы выдается вперед? За ним та самая горная тропа, с которой чуть не сорвался Рамади. Жаль, что минарет не разглядишь из такой дали. Было бы у нас такое устройство, чтобы приближать предметы. Глянул в него, и все видно. Отец говорил, что такие штуки привозят из Китая. Но я думаю, что все это сказки. Ни разу не видел.

Я глянул туда, куда он указывал, и тоже разглядел едва заметный светлый треугольник скалы, выделяющийся на более темном массиве. В дымке можно было лишь догадаться, что он существует. И опять появилось гнетущее чувство, и я от всей души пожелал этому кишлаку провалиться.

Под ладонью снова задвигался оберег, застучал быстрее, чем мое сердце и напомнил, как однажды горлинка случайно вошла в комнату, и я взял ее в руки, чтобы выпустить наружу. Она трепыхалась, стараясь освободиться, вот точно так же, как это непонятное семечко неизвестного растения. Я сжал оберег пальцами, и в этот момент на голубом небе над горами появилось красноватое зарево. Оно вспыхнуло и мгновенно насытилось цветом, словно какой-то великан на той стороне гор развел костер. Только дыма не было. Зато раздался утробный подземный гул и затряслась земля. Мы находились на открытом пространстве и не было даже кустика, за который можно было бы ухватиться. Качало так, что я потерял равновесие и упал.

В гуле и грохоте голос Азиза казался едва различимым:

— Землетрясение! — кричал он. — Большое землетрясение! Мы умрем!

Он тоже упал и теперь силился подняться, похожий на перевернувшуюся черепаху. Наверное, мы выглядели довольно смешно, но посмеяться было некому, а мы сами едва не умерли от страха.

Скоро все прекратилось. Все еще оглушенные и напуганные, мы поднялись на ноги. Отдышавшись, Азиз сказал:

— Отец говорил, что здесь часто трясет. И еще, — он сделал круглые глаза, — бывает так, что земля трескается и расходится. И обвалы в горах — камни летят прямо вниз. Такие огромный камни, что могут раздавить верблюда. Вот нам повезло, мы пережили настоящее землетрясение. Все будут завидовать, особенно, дядя Хусан.

Я не разделял его радости. Наоборот, мне казалось, что мальчишка просто храбрится, чтобы не выдать своего испуга. Только сказал ему:

— Нам надо бежать в город. Если там все развалилось, то могут быть убитые и раненые. А что с отцом? С дядями, с Джаннат? Ты чему радуешься, глупец?

— Сейчас, сейчас, — пробормотал он и вновь уставился в даль. — Погоди... А где... Там клубится пыль, но я все равно не вижу...

Он был прав, светлый треугольник, который мы разглядывали несколько минут назад, исчез. Осталась только ровная темная стена.

— Он что, провалился? — спрашивал Азиз, беспокойно переступая с ноги на ногу. — Он исчез.

Я уговаривал себя, что с такого большого расстояния вообще ничего невозможно различить, что Азиз все выдумывает; но каким бы грехом перед лицом Аллаха не была бы надежда на то, что Баланжой исчез, я был согласен взять этот грех на себя.

Примечания

[1] Палван (тюрк.) — силач, богатырь.

Глава 6

598-й год Хиджры

Звенящая тишина восточной ночи. Я пробираюсь тесными улочками окраин Мерва к дому Карима. «К своему дому, — одергиваю я себя. — Карим — твой названный отец, или ты забыл?» Неожиданный порыв ветра бросает в лицо песком, словно укоряя за непростительную забывчивость. Отплевавшись и протерев глаза, оглядываюсь: «Ага, мне во-о-он в тот проулок». Нырнув в густую влажную темень улочки и пройдя несколько шагов, я останавливаюсь и прислушиваюсь: определенно, кто-то шагает мне навстречу. Шарканье туфель раздается все ближе, отзываясь учащенными ударами сердца. Затаив дыхание, я что есть силы всматриваюсь в темноту.

Никого.

«Пойду другим путем», — с этими мыслями я разворачиваюсь и... едва не утыкаюсь носом в кирпичную стену. «Что, во имя Аллаха, происходит?» Шарканье неумолимо надвигается. Мысль о том, чтобы встретить незнакомца лицом к лицу приводит меня в ужас: ноги слабеют, а тело становится ватным. Звуки шагов обрываются прямо за моей спиной. Я ощущаю дыхание того, кто позади — оно ледяное и пробирает до костей. Я сильнее вжимаюсь в стену, словно пытаюсь просочиться сквозь нее. Неожиданно шершавая поверхность поддается, впитывая мое тело, будто оно — вода. Я не удивляюсь, все мысли лишь об одном: спастись! Первыми проходят сквозь стену руки. За ними голова. Открываю глаза — и вижу выход из переулка, освещенный висящим за углом факелом. Где свет — там спасение. Ликование переполняет меня, сердце заходится в предчувствии свободы...

Резкий чудовищной силы рывок возвращает меня обратно. Грубые руки разворачивают мое тело. Взгляд упирается в фигуру, укутанную в зеленый плащ. Мужское лицо без определенных признаков возраста, ровный с легкой горбинкой нос, разлет густых бровей и глаза... Огромные, широко распахнутые, мерцающие странным зеленоватым светом. Незнакомец возвышается напротив и, сложив руки на груди, глядит на меня: тяжело и взыскующе, словно я задолжал ему мешок дирхемов. Все мысли покидают меня в одночасье. Кровь стучит в висках, сердце едва не выпрыгивает из груди, а я стою, пригвожденный изумрудным огнем в глазах незнакомца.

Кажется, минует вечность. Краем глаза замечаю, как медленно, лениво мужчина поднимает руку и, вытянув указательный палец, направляет мне в лоб. Тук. Вспышка боли пронзает меня. Я бухаюсь на колени и, обхватив голову руками, истошно ору.

Бум-будум-бум-бум-бум — крик потонул в гулких ударах большого барабана, возвещающего привал. Я покачнулся и едва не свалился с верблюда. Нестерпимо жгло виски, а звуки барабана, казалось, вот-вот пробьют череп.

— Бахтияр! — раздался рядом обеспокоенный голос Хасана.

Дядя подъехал ближе и ухватил меня за руку, помогая умоститься в седле.

— Глотни воды и смочи лицо, — Хасан протянул хурку. — Полегчает.

Пересохшими губами я приложился к горлышку и сделал несколько глотков. Теплая вода не принесла облегчения, но в глазах прояснилось, и я мог худо-бедно воспринимать окружающее. Плеснув пригоршню воды на лицо, я дрожащими руками вернул горлянку дяде.

— Благодарю, Хасан-амаки... мне уже лучше.

— То-то ты дрожишь, как девица перед брачной ночью, — хихикнул дядька, но тут же сменил тон. — Опять тот кошмар?

Я молча кивнул.

— Аллах милостив, не теряй веры, — подбодрил меня Хасан. — Мы прибыли в Забалу, а значит, стали на одну треть ближе к Умм аль-Кура[1]. Потерпи еще немного, мой мальчик, и Всевышний утешит тебя.

С этими словами он потянул поводья вниз, давая верблюду команду лечь, спешился и принялся возиться с поклажей.

Я осмотрелся. Вялотекущее, разморенное на солнце, людское море с ударами барабана не на шутку оживилось. Люди воодушевились в предчувствии свежей прохладной воды из колодцев и горячей пищи, и загалдели кто во что горазд. Кто-то с улюлюканьем загонял верблюдов в специально оборудованные загоны. Другие ставили палатки и натягивали защитные тенты. Третьи спешили к бассейну и резервуарам с водой — набрать живительной влаги для себя и напоить верблюдов. Женщины принялись готовить еду на импровизированных очагах, сложенных из обгоревших камней. Караван паломников в мгновение ока превратился в гомонящее беспокойное чудище. Торговцы каким-то непостижимым образом ухитрились разложить товары и громогласно зазывали народ.

Морщась от пульсирующей боли в голове, я медленно слез с верблюда и присоединился к Хасану. Мы развьючили верблюдов и поставили палатки для отдыха.

— Я за водой, — подмигнул мне дядя. — А ты пока приходи в себя. — И он скрылся за редким кустарником, напевая веселый мотив.

Привязав верблюдов рядом с зарослями курая и перетащив тюки под навес, я забрался внутрь и умостился на войлочной подстилке, которой закрывал спину верблюда. Мне было так плохо, что я не стал распаковывать матрасы, туго скрученные в хауфе[2]. И откинувшись на узел со скарбом, все пытался найти удобное положение для головы — малейшее неосторожное движение отзывалось вспышкой боли.

Измученный, я нащупал оберег, в котором покоилась косточка. Обычно теплый, сейчас он излучал приятную обволакивающую прохладу. Юркой змейкой прохлада заполнила ладонь и стала стремительно подниматься вверх по руке. Я с удивлением наблюдал за необычными ощущениями, боясь лишний раз вдохнуть, чтобы не спугнуть движение прохладного ручейка. А меж тем тот уже добрался до моей головы. Меня словно резко окунули в ледяную воду. Я было дернулся, чтобы сбросить наваждение, но не смог пошевелить и пальцем. Жуткий холод сковал тело. «Аллах Всемогущий!» — мысленно взмолился я о помощи. Почудился приглушенный смешок, а через мгновение ледяные руки отпустили меня.

Поднявшись с подстилки, я судорожно хватал ртом воздух, пытаясь прийти в себя. Рубашка прилипла к телу, а горячие капли пота катились со лба на одежду. Я кое-как утерся рукавом и выглянул наружу. Верблюды никак не могли насытиться и с хрустом пережевывали жесткие стебли курая. Неподалеку слышались голоса суетящихся паломников. «Милостивый Аллах, как же хорошо!» — улыбнулся я, и только потом понял, что произошло. Боль! Она отступила! Кузнечные молоты больше не высекали искры из моей головы, а тошнотворное давление испарилось. Я взял оберег и в недоумении уставился на него. «Что же ты такое? И почему помогаешь мне?» Ответом была едва ощутимая пульсация в такт биению моего сердца. Возможно, священный город поможет разгадать и эту тайну?..

Шел уже пятый месяц как мы с Хасаном покинули Мерв, отправившись в сердце ислама — Мекку. И виною тому стали мои сны, вернее, навязчивые ночные кошмары. Раз за разом мне снился незнакомец, облаченный в зеленые одежды. Не знаю почему, но одна мысль о встрече с ним повергала в ужас, и я как затравленный зверь носился по сновиденной местности, пытаясь ускользнуть от него. И каждый раз незнакомец настигал меня и тыкал в лоб своим тяжелым твердым пальцем. Я просыпался, вопя от невыносимой боли, что прожигала голову не хуже каленого железа.

Азиз с выпученными глазами рассказывал, как они с отцом не единожды врывались в мою комнату и обнаруживали меня — беснующегося и орущего как одержимый. Он уверял, что Карим-ата однажды получил ожег, когда прикоснулся ко мне. Врал, поди, негодник. Но несомненным было одно: мужчины пребывали в полнейшей растерянности, не зная, что со мной происходит и как помочь. Но тут приходила Сапарбиби с кувшином виноградного уксуса, разбавленного водой, и советовала отцу растереть меня как следует. Через несколько часов жар отступал и я — хоть измученный, но живой — появлялся во дворе, чем изрядно радовал все семейство. Хасан-амаки повадился даже всякий раз поздравлять меня со вторым рождением, а Хусан с серьезным лицом принимался выспрашивать, что не так в раю, и почему я решил вернуться на грешную землю. Оба брата, конечно, относились ко мне хорошо, но никогда не переставали зубоскалить.

Но приступы следовали один за другим. Уксусная смесь ненадолго облегчала страдания, но не избавляла меня от загадочного недуга. Табибы[3], которых приводил Карим-ата, после тщательного осмотра лишь пожимали плечами. Мулла общины, к которой принадлежала наша семья, важно изрек, что на то воля Аллаха, и посоветовал смириться да усерднее молиться и уповать на милость Всевышнего.

Казалось, все уже смирились с моей болезнью. Человек рано или поздно привыкает ко всему, приспосабливается жить в обнимку с неизбежным. Но сам я не собирался мириться. Днем и ночью искал я хоть какое-то лечение и пытался понять причину болезни, думал только об этом, пренебрегая повседневными заботами и насущными потребностями. Через месяц я так исхудал, что рубаха висела на мне, как на жерди. По словам Сапарбиби, из веселого приятной наружности юноши я превратился в замкнутого раздражительного старика, на которого не взглянешь без слез. Я чувствовал, как болит сердце у моей названной матери, ловил сочувственные взгляды Карима и дядей, наблюдал попытки Азиза и сестренки Айгюль развеселить и отвлечь меня от горестных дум. Это еще больше выводило меня из себя и подстегивало искать ответы.

И вот однажды, проходя знойным утром по базару, я вдруг услышал хриплый надтреснутый голос:

— Зеленый! Меченный Зеленым!

Что-то заставило меня обернуться, словно я понял, что обращаются ко мне. Прислонившись к стене дома, стоял то ли дервиш какого-то неизвестного ордена, то ли обычный нищий, оборванный и грязный до черноты. Как только я обернулся, он ткнул в меня пальцем и продолжил громким истерическим голосом:

— Да-да, тебе говорю, ослиная ты морда, я к тебе обращаюсь! Зеленый пометил тебя! Ищи Зеленого!

— О чем ты говоришь? — я приблизился к нищему. — Кто такой этот Зеленый?

Тот рассмеялся мне в лицо и продолжил быстро бормотать:

— Зеленый говорит с тобой, но ты глух, как тетерев! Открой уши! Пока их не отрезали, — дервиш захихикал. И в этот момент я понял, что говорю с безумцем, но было поздно. Я так издергался за последние дни, что не сумел совладать с собой. Возможно, что случайное упоминание о ком-то зеленом возродило мои ночные кошмары.

Не сдержавшись, я схватил его за грязную рубаху и принялся трясти. Раздался треск разрываемой ткани, и я рисковал оставить его вообще без одежды — настолько ветхой она была.

— Отвечай! Ну?! Что тебе известно?

Но тот лишь заходился в смехе, словно его щекотали.

— Оставь его, брат, — чьи-то крепкие руки легли мне на плечи. — Это же меджнун, безумец Насреддин. Он вечно пугает прохожих и бормочет какую-то ерунду.

Я сник, отпустил оборванца, выглядевшего таким жалким в этот момент. И, сгорая от стыда, пошел от него прочь.

Но еще долго за моей спиной раздавались бессмысленные крики:

— Кааба! Великий шейх! Ищи сына Платона! Где возродитель веры — там и Зеленый!

Стычка с нищим внесла еще большую сумятицу в мою и без того истерзанную душу. Не иначе сам шайтан, вселившийся в Насреддина, насмехался надо мной, давая безрассудные советы. Какой еще шейх? Кто такой возродитель веры? И причем тут дом Аллаха? Все вместе это казалось полной бессмыслицей, и вскоре я выбросил из головы слова чудаковатого старика.

И вот с приходом весны, в ночь после празднования Навруза, я вскочил с постели ни свет ни заря с четким пониманием того, что мне нужно добраться до Мекки. Наверное, что-то было в моем взгляде и голосе, так как Карим-ата, выслушав, даже не пытался меня отговорить. «Это Аллах зовет тебя. И кто я такой, чтобы противиться Его воле? — улыбнулся отец, но я уловил затаенную тревогу в его глазах. — Но одного я тебя не отпущу, даже не спорь, — добавил он. — Хасан уже давно мечтает совершить паломничество, вот и отправитесь вместе. Путь в Мекку долог, и тебе просто необходим надежный взрослый попутчик. Да и нам с Сапарбиби будет спокойнее».

Не уверен, что Хасан-амаки обрадовался столь заманчивому предложению, но на следующее утро после намаза он влетел в мою комнату с горящими глазами:

— Бахтияр, мальчик мой, ты уже готов?

Мой изумленный взгляд ничуть не смутил дядю.

— Караван в Куфу отправляется через два часа!

— Э-э-э...

— Я уже все подготовил, живо собирайся!

— Но завтрак... — начал было я.

— О, Аллах, когда ты успел стать таким прожорливым? — изумился Хасан, и я не понял, шутит он или нет. — Сапарбиби собрала нам немного еды. Поедим в дороге.

***

Густой аромат мясной похлебки и жаренных на огне лепешек бесцеремонно ворвался в мои воспоминания и выдернул в реальность. Я вылез из-под навеса и обвел взглядом стоянку: то тут, то там поднимались к небу сизые дымки от очагов, разносясь по округе щекочущими ноздри запахами готовящейся пищи. В животе призывно заурчало, а рот наполнился слюной.

— Слышу глас истинного батыра!

Я обернулся. Улыбающийся во весь рот Хасан как раз вынырнул из-за кустов, таща полные бурдюки.

— Держи, герой! — дядя протянул раздутый прохладный на ощупь мех.

Я сделал несколько жадных глотков. Холодная свежая влага чудилась мне божественным нектаром, волной расходящимся по телу, наполняющим и возвращающим стремление к жизни.

— Пришел в себя, я смотрю? — хитровато уставился на меня Хасан. — Тогда своди на водопой верблюдов. А я пока займусь ужином. Клянусь Аллахом, такой вкуснятины ты еще не пробовал!

— Ловлю на слове, — подмигнул я дяде и, отвязав верблюдов, повел их к бассейну с водой.

После сытного ужина, которому могли позавидовать сами джинны пустыни, я вытащил матрас из палатки и устроился возле еще теплого очага. Хасан уснул в палатке, время от времени разрывая ночную тишь рокочущими руладами.

Амир аль-Хадж, по-видимому, намеренно сделал стоянку продолжительной, чтобы люди и животные восстановили силы перед ночным переходом. Когда я поил верблюдов, кто-то из паломников обмолвился, что отрезок пути между Забалой и Файдом, который нам предстоит вскоре преодолеть, самый пустынный и опасный на всем маршруте Зубайды. Хоть дорога из Куфы в Мекку считалась самой благоустроенной, а вожаки влиятельных бедуинских племен были задобрены звонкой монетой, нет-нет да и случались наскоки на паломнические караваны — лакомую добычу для кочевников.

Лагерь мирно дремал в наступающих сумерках пустыни. Стихли торгаши, пересчитав выручку и теперь блаженно посапывая с чувством выполненного долга. Угомонились подростки, вволю наплескавшись в бассейне и получившие нагоняй от старших. Вымотанные жарой и дорогой, а сейчас вкусившие свежей воды и горячей пищи, люди отдались объятиям пустынных грез. Время от времени перекрикивалась стража, что, впрочем, не разрушало покой сонного царства.

Я перевел взгляд на гаснущее небо. То здесь, то там загорались слабые искорки звезд, словно пробившиеся из-под снега первые цветы. В центре небосвода восседал серп полумесяца, распыляя серебро над пустынным простором. Рядом с его заостренными «рожками» мерцала звезда. Яркая крупная она держалась особняком от сестриц, подчеркивая свой королевский статус. Полумесяц будто вел звезду за руку, поддерживая и в то же время восхищаясь красавицей. Я буквально утонул в их мистическом танце, забыв обо всем. Казалось, между нами протянулась тончайшая серебристая нить. Я скорее чувствовал, нежели видел ее. Она выходила из центра груди — из того места, где висел оберег с волшебной косточкой — и устремлялась ввысь к неразлучной сияющей парочке. Зацепившись за кончики полумесяца и обвиваясь вокруг лучей звезды, нить утягивала меня в какие-то немыслимые дали и состояния, для которых мне трудно подобрать слова. Я продолжал оставаться собой и в то же время стал всем: и мерным дыханием пустыни, и разливающейся небесной синевой, мельчайшей песчинкой и громадным воздушным простором, и каждым ударом бьющихся людских сердец, нашедших временный покой в этом океане песка.

Протяжный надрывный звук нахально вклинился в наше со светилами общение. Я попытался отмахнуться от нарушающего магию негармоничного звучания. Но звук все усиливался, захватывая мое сознание. Вспышка раздражения окончательно развеяла мистический морок, и я осознал: кричат люди. Надрывные, обжигающие болью вопли доносились из разных концов лагеря.

— Хасан! — я вскочил на ноги, озираясь по сторонам. — Хватит спать, что-то случилось!

Дядя не ответил.

Крики множились, набирали силу, сплетаясь в холодящий душу вой. И тут грянули барабаны. Дум-ду-дум, дум-ду-дум — разрывали ночь резкие быстрые удары, и это был отнюдь не сигнал сбора. Тревога!

Я метнулся к палатке Хасана и отдернул полог. Пусто. Ватный матрас да небрежно брошенное одеяло были единственными обитателями.

Как заведенный я начал метаться по стоянке в поисках дяди, не в силах поверить, что это не очередной из его дурацких розыгрышей. И лишь обшарив все кусты и перевернув все тюки, я осознал: Хасана здесь нет. Отчаяние постучало меня по плечу. Не в силах сдерживаться, я завопил:

— Хаса-а-а-а-ан! Хасан-ама-а-аки-и-и!

Не дожидаясь ответа, я побежал к центру лагеря, где располагались колодцы и бассейны. Может, Хасан ушел за водой, и я перехвачу его по пути.

Вынырнув из кустарника, я замер, повинуясь внутреннему чутью. И тут же мимо, в шаге от меня, пронесся верблюд, оглашая ночь жалобным ревом. Животное оказалось лишь первой ласточкой. Следом, чуть отставая, хаотичной оравой галопировали его собратья. Напуганные верблюды, не разбирая дороги, неслись прямо на палатки паломников. Позади и по бокам стаи с улюлюканьем не отставали всадники на лошадях, не давая животным разбегаться в разные стороны. Я пригляделся: длинные свободные плащи, платки-куфии на головах, в руках копья, коими всадники подгоняли верблюдов. «Бедуины!»

Затаившись, я пропустил мимо шумную процессию и продолжил путь. Слева, откуда прибежали верблюды, творилось нечто невообразимое. Полыхали навесы и палатки, в панике метались паломники, сталкиваясь друг с другом, крича и ругаясь. А меж ними разъезжали бедуины, хватая добычу, топча копытами нерасторопных и изредка отмахиваясь саблями от особо ретивых. Источники с водой находились как раз позади участка, подвергшегося наскоку кочевников, и я не раздумывая бросился вперед. Вдруг Хасан тоже попал в переделку?

Повернув направо, чтобы миновать сердцевину столпотворения и избежать внимания бедуинов, я перебегал от куста к палатке, от палатки к брошенным мешкам. Сердце отчаянно бухало в груди, мысли носились всполошенными птицами, но тело словно жило отдельно от моих чувств, шаг за шагом приближая меня к цели.

Я уже различал проступающий из темноты силуэт сардоба. Вокруг почти не было народа, основная толпа после нападения бедуинов ринулась в противоположную сторону. Оставалось лишь преодолеть открытую площадку, залитую пламенем горевших палаток — и я у заветного входа. Еще раз оглядевшись, я побежал через освещенный участок.

Но передо мной, словно шайтан, выскочил всадник. Лошадь гарцевала, преграждая путь, а рука бедуина уже тянулась в мою сторону. Но я крепко ухватил эту руку и резко вывернул ее в сторону — кочевник вылетел из седла и, пролетев добрых пять локтей, тяжело бухнулся оземь. Да так и остался лежать. Я в недоумении переводил взгляд с бездыханного мужчины на свои руки и обратно, пытаясь понять, что произошло. Тело снова среагировало быстрее мысли и само все сделало. Как тогда, в Баланжое... Но откуда, Всевидящий, я это умею?! Кто я, разрази меня гром?..

Сзади раздался топот. Я мгновенно среагировал и обернулся. Три бедуина застыли, впившись в меня глазами. Один из них изумленно вскрикнул, указывая на поверженного товарища. И тут же двое оставшихся рванули ко мне, на скаку поднимая копья. Но мое тело само собой отклонилось в сторону, и копье просвистело на волосок от шеи. А я, не теряя времени и решив не испытывать удачу повторно, сбежал от них.

Огибая пылающие палатки, я то и дело натыкался на человеческие тела, застывшие в лужах крови. Рядом со многими валялось оружие, а чьи-то омертвевшие руки так и не выпустили саблю. Здесь паломники оказали бедуинам сопротивление: среди трупов попадались и тела в куфиях. Некоторые завалились в огонь и воздух наполнился тошнотворным смрадом горящей плоти. Сдерживая рвотные позывы, я плутал в этом адском лабиринте, пока не вышел к невысокому заграждению из сырого кирпича. В нескольких шагах слева открывался провал входа и я, не думая, нырнул в него.

Прислонившись к холодной поверхности, я прислушался: преследователи, слава Аллаху, потеряли меня. Немного отдышавшись, я направился к бассейну, видневшемуся чуть поодаль. Здесь было не так светло, как в лагере, но редкие факелы, установленные в специальных подставках, разгоняли мрак. Перегнувшись через бортик, чтобы зачерпнуть воды, я так и застыл, не донеся руку до поверхности. Прямо подо мной в воде покачивалось тело. Взглянув на лицо мертвеца, я невольно вскрикнул и отпрянул назад: широко распахнутые, застывшие в неестественном покое, на меня смотрели глаза Хасана.

Примечания

[1] Умм аль-Кура — мать всех селений, одно из имен Мекки.

[2] Хауфа — узел, в который сворачивали в дорогу ватные матрасы.

[3] Табиб (тюрк.) — врач, лекарь.

Глава 7

598-й год Хиджры

Возле еще теплящегося очага на бисате[1], скрестив ноги, сидел человек. Он держал в руках четки из черного агата. Они обвивали его длинные пальцы словно неведомая змея. Взгляд, спокойный и всеобъемлющий, был устремлен куда-то за горизонт. Крупный прямой нос и пышная с проседью борода придавали облику незнакомца благородный и величественный вид. Белоснежный тюрбан и такого же цвета просторный плащ, казалось, светились в густой темноте.

За пределами светового пятна, отбрасываемого очагом, притаились два просторных шатра. Слабое тепло догорающих углей было бессильно перед подступающим холодом пустыни, но мужчину это не беспокоило.

«Преславен Аллах», — пальцы прошли полный круг, перебрав все тридцать три бусины.

«Хвала Аллаху», — следующий круг замкнулся.

«Велик Аллах», — прозвучала завершающая формула.

Мысль, сердце и тело действовали в едином порыве, словно безупречно отлаженный механизм. Священные имена сами рождались внутри него, минуя усилия разума. Даже не рождались, а всегда были в нем. В дыхании, оживляющем его тело. В биении сердца, качающего кровь по сосудам. В голосе, движениях, взгляде. Аллах везде и во всем — сначала ты принимаешь это сердцем. А затем тебе открывается подлинное видение. И это уже не вера, это знание и присутствие. Божественное присутствие.

Глаза мужчины продолжали обозревать пустыню, а сознание в этот момент пребывало в ином мире. Он парил птицей в ослепительно-белом сияющем пространстве. Свет был повсюду, и не было ему ни конца ни края. Но самое поразительное: свет был в нем самом. Мужчина с удивлением разглядывал собственные крылья, лучившиеся белесой субстанцией. Она сочилась из его груди, когтистых лап, тянулась шлейфом за хвостом.

Он охватил взглядом все пространство и обомлел: тысячи птиц — таких же как он сам — парили в этом пространстве жидкого свечения. И все лучились этим светом. «Светом Аллаха», — осознал он внезапно. Задохнулся от озарения и тут же вернулся обратно в тело.

Откровение распирало мужчину, словно переполненный водой бурдюк. Он вспомнил Аль-Халладжа[2], и мысленно воздал хвалу великому предшественнику. Сам же, разомкнув пересохшие губы, еле слышно прошептал:

— Я — Истина.

— Вот и ты стал презренным богохульником, Мухйиддин, — услышал он вкрадчивый шепот за спиной.

Вытянутая черная тень упала на очаг.

Только теперь Ибн Араби заметил, что что-то не так. Угли в очаге застыли мертвыми кубиками, не переливаясь и не издавая тихого треска. Воздух стал вязким и тягучим, точно смола. Сомнений быть не могло — его снова почтил присутствием...

— А ты оказался куда сдержаннее бедняги Мансура, — иронично протянул незнакомец, обходя сидящего Ибн Араби. Усевшись прямо на песок напротив шейха, продолжил. — Оно и к лучшему: спящие паломники вряд ли оценили бы твои экстатические вопли.

Мухйиддин насилу оторвался от созерцания тени, разросшейся до неимоверных размеров и поглотившей пятачок света, испускаемый очагом. Медленно перевел взгляд на нежданного гостя. Все те же зеленые плащ и тюрбан, кожаные сандалии с приподнятыми носками, загорелое без определенных признаков возраста лицо и глаза... будто заполненные жидким изумрудом. Сейчас, в темноте, они приглушенно мерцали, вызывая у шейха оцепенение. Вроде, должен был уже привыкнуть — ан нет...

— Приветствую тебя, Аль-Хадир, — шейх приложил правую ладонь к сердцу и слегка склонил голову в знак почтения. — Чем смиренный раб Аллаха может быть полезен Покровителю?

Зеленый продолжал буравить взглядом Ибн Араби. Затем он хмыкнул, слегка улыбнувшись.

— Знаешь, что мне нравится в тебе, Мухйиддин? Ты все тот же мальчишка, которого я впервые встретил тридцать лет назад в Мурсии.

— Признаюсь, господин, ты смутил меня своим заявлением. Означают ли твои слова, что я так и остался несмышленым шалопаем?

— Безусловно, — без тени улыбки отозвался Аль-Хадир. — Мелкий сорванец, которому не сиделось на месте и который хотел знать все на свете. Всевышний уже тогда смотрел через твои глаза, и я просто не мог пройти мимо. Я рад, что спустя столько лет ты остался верен себе и Ему.

— Мое сердце ликует, — Ибн Араби вновь прижал руку к груди. — Аллах всегда был для меня путеводной звездой и светочем в царстве мрака.

— Послужи и ты проводником одному юнцу, которому Вседержитель доверил аманат.

— Почту за честь.

Аль-Хадир поднялся и жестом пригласил шейха следовать за собой.

— Сегодня хорошая ночь для небольшой прогулки. Тебе доводилось бывать в Ираме?

Едва мужчины ступили за круг света, слившись с ночью, мир тут же сбросил незримые оковы, сковавшие биение его сердца: зашелестел в ветвях кустарника ветерок, затрещали догорающие в очаге угли, забормотал спящий в шатре Абу Бакр аль-Хассар, спутник Ибн Араби. Мир пришел в себя.

***

Утро застало паломников из Дамаска в пути. Ибн Араби вместе Аль-Хассаром, ученым мужем из Фесса, расположились в голове каравана среди знати и зажиточных купцов. Шейх, вопреки невыносимой жаре, был бодр и словоохотлив, развлекая спутника историями из собственной жизни.

— Ужели солнце и пустыня не властны над тобой, почтенный Мухйиддин? — не выдержал Аль-Хассар. — Я вот-вот превращусь сушенный финик, а ты бодр и свеж, точно омылся в Каусаре[3].

Ибн Араби лукаво взглянул на математика, а затем широко улыбнулся.

— Твоими устами говорят ангелы, Абу Бакр. На закате мы прибудем в Медину, и близость святых мощей Посланника будоражит меня и наполняет особенной благодатью.

— Увы, — вздохнул Аль-Хассар. — Все, что ощущаю я, — проклятый вездесущий зной.

— Терпение, мой друг, и больше веры. Всезнающий указал нам путь, это ли не высшая милость?

— Да, но...

— Тебя мучают сомнения, — мягко прервал ученого Ибн Араби, — оттого, что ты не ведаешь замысла Всевышнего.

Аль-Хассар утвердительно кивнул.

— Помнишь историю о Мусе и безымянном рабе Аллаха из восемнадцатой суры Курана? — неожиданно спросил шейх.

— Смутно.

— Тогда позволь освежить твою память и заодно раскрыть некоторые нюансы трактовки тех событий.

"Однажды, когда Муса читал проповедь сынам Израилевым, его спросили:

— Кто из людей является самым знающим?

— Я, — без тени сомнения заявил Муса.

Всевышнему не понравился ответ пророка, и он упрекнул его:

— Муса! Ты говоришь, что являешься самым знающим, однако в месте слияния двух морей живет мой раб, которого я наделил куда большими знаниями.

— О, мой Господь! Как мне найти этого раба? — взмолился пророк, уязвленный откровением.

— Возьми с собой в дорогу рыбу. Там, где рыба оживет, а ты этого не заметишь, и будет место, где ты встретишь этого человека.

Последовав наставлениям Создателя, Муса отправился в путь, прихватив своего племянника Юшу ибн Нуна — рассеянного, но доброго человека. После долгого пути они остановились под большой скалой у берега моря и заснули. Они не подозревали, что уже достигли того самого места, о котором говорил Всемогущий. Под скалой таился источник живой воды. Его брызги волшебным образом проникли в сумку Мусы, где лежала рыба. Та ожила, выпрыгнула из сумки и скрылась в море. Свидетелем этого удивительного события был только Юша ибн Нун, который как раз проснулся в этот момент. Но по своей рассеянности он забыл рассказать об увиденном Мусе.

Вскоре Муса проснулся, и они продолжили свой путь. Прошагав несколько часов, путники проголодались, и Муса велел племяннику достать рыбу, которую они с собой взяли.

Тут Юшу ибн Нуна осенило, и он поведал:

— В месте под скалой, где мы отдыхали, я видел, как рыба в сумке ожила и бросилась в море.

— Так это и было нужное нам место! — воскликнул Муса, и стремглав бросился обратно к роднику.

У скалы сидел человек, закутанный в зеленого цвета плащ.

— Приветствую тебя, Муса, сын Амрама! — спокойно промолвил незнакомец.

— Откуда ты знаешь меня? — опешил Муса.

— Всезнающий предупредил меня о тебе и твоем визите.

Муса поклонился незнакомцу и попросился в ученики.

— Я не против, однако у тебя не хватит терпения долго следовать за мной.

Муса заверил незнакомца, что будет всецело предан и послушен ему.

— Тогда ты не должен задавать мне вопросов, пока я сам не решу заговорить с тобой.

Муса согласился, и они двинулись в путь. Юшу ибн Нуна пророк отправил обратно домой.

По дороге они набрели на старое кладбище, где было множество черепов и костей. Незнакомец указал на семь черепов и назвал их имена, поведав, что при жизни они были братьями. После черепа подтвердили свои имена и рассказали о своей прошлой жизни. Увидев все это собственными глазами, Муса проникся необычайными познаниями спутника.

Вскоре они вышли на берег моря. Неподалеку стоял корабль, и они договорились с капитаном, чтобы он взял их на борт. Когда корабль подплывал к берегу, незнакомец взял топор и сделал пробоину в днище корабля. Муса был поражен выходкой спутника и не смог сдержать негодования:

— Капитан был очень добр и даже не взял платы за проезд, зачем ты так поступил?

— Я же предупреждал, чтобы ты не задавал вопросов, — напомнил мужчина.

Муса извинился за свою несдержанность и заверил, что это больше не повторится.

Сойдя на берег, они продолжили свой путь пешком и вскоре пришли в деревню. В поисках еды и отдыха путники обошли дома, однако никто из жителей деревни не накормил их и не предоставил ночлег. Голодные и уставшие, они были вынуждены покинуть негостеприимную деревню. Дойдя до окраины, они увидели кривую каменную стену, которая вот-вот обрушится. Незнакомец подошел к стене и стал ее укреплять, пока она не сделалась прочной и ровной. Видя все это, Муса снова не выдержал:

— Никто из жителей этой деревни не дал нам и куска хлеба и не приютил, а ты починил им ветхую стену. Было бы справедливо взять с них плату.

— Разве я не говорил, что у тебя не хватит терпения странствовать рядом со мной? — отозвался незнакомец. — Ты вновь нарушил обещание. Если это повторится — мы расстанемся.

Муса горячо извинился и заверил, что впредь будет нем как рыба.

На окраине следующей деревни путникам встретилась компания резвящихся мальчишек. Незнакомец схватил одного из них и свернул ему шею. Вне себя от ужаса, Муса воскликнул:

— Господь Всемогущий, что ты наделал?! Зачем убил невинного ребенка?!

Незнакомец повернулся к Мусе и со вздохом сожаления ответил:

— Ты трижды нарушил мое условие и теперь мы расстаемся. Но прежде я все-таки открою тебе истинную суть моих деяний.

Корабль, в котором я сделал пробоину, принадлежит благочестивым людям, которые с его помощью зарабатывают себе на хлеб. Однако местный правитель задумал военный поход и дал указ отбирать у народа все годные корабли. Сделав в судне дыру, я спас владельцев от потери корабля. Стражники, заметив пробоину, не отнимут его. А через некоторое время война закончится, хозяева починят судно и вновь займутся перевозками.

Стена на краю деревни находится на земле, принадлежащей двум сиротам. Их отец был благочестивым человеком. Под этой стеной он спрятал сокровища для своих детей, вверив их сохранность Аллаху. Если бы стена обрушилась до того, как эти сироты вырастут, то жители деревни растащили бы клад. Всевышний же пожелал, чтобы эти дети достигли совершеннолетия и отыскали свое наследство.

Мальчик был сыном праведных родителей. Однако в будущем он стал бы закоренелым грешником и мог сбить с пути истинного мать и отца. Поэтому я и пресек его жизнь. Взамен Всевышний дарует этим людям благочестивого ребенка, и они утешатся.

Все, что я сделал, было для этих людей величайшей милостью Аллаха. И действовал я не по своей воле, но выполнял волю Господина нашего. В этом и кроется истинная суть моих деяний.

Муса понял, что перед ним величайший праведник, и мысль о разлуке опечалила его.

Вдруг появилась птица и, чирикая, закружилась перед ними. Затем она села на гладь озера, сунула клюв в воду, встряхнулась и улетела.

Праведник жестом поблагодарил птицу и обратился к Мусе:

— Знаешь, что сказала нам эта птица? Она напомнила, что несмотря на все наши знания, твоя и моя мудрость по сравнению с мудростью Всевышнего все равно что капля воды в океане.

Муса проследил взглядом за птицей. А когда повернул голову — незнакомца и след простыл«.

Какое-то время они ехали молча. Аль-Хассар был настолько впечатлен историей, что не нашелся, что ответить. Ибн Араби, зная, что творится на душе спутника, оставил того в раздумьях.

— Почтенный Мухйиддин, мне не дает покоя один вопрос: кем был тот праведник, кого Аллах наделил столь великим знанием?

— Аль-Хадир, покровитель и наставник суфиев, — как ни в чем не бывало отозвался шейх.

— Но откуда тебе известно? — изумился ученый.

Ибн Араби поравнялся с верблюдом собеседника и, склонившись, таинственным голосом произнес:

— Зеленый сам сказал мне об этом.

***

Убитый горем, не в силах пошевелиться, я так и сидел возле злополучного резервуара, пока на меня не наткнулись стражники амира. Сухими без единой слезы глазами я уставился во тьму, отрешившись от всего мира. Сердцем я понимал, что Хасан мертв, разум же отказывался это принимать. Внутри меня словно что-то оборвалось и безвозвратно скрылось в широко распахнутых стеклянных глазах дяди.

Что-то тяжелое легло на мое плечо и слегка сжало. Я дернулся и резко обернулся.

— Свои, — успокоил меня воин в шлеме, с копьем и щитом в руках. — Ты не ранен, идти можешь?

Я молча кивнул.

— Общий сбор в центре лагеря, — стражник махнул рукой, указывая направление. — Бедуины ушли, шагай спокойно.

Но я и не думал вставать. Как я мог оставить тело Хасана, не предав его погребению?

— Чего застыл? — подстегнул второй стражник. — Или хочешь остаться тут на поживу шакалам?

Я медленно поднялся, повернулся в сторону бассейна, и, опершись на бортик, заглянул вниз. Тело Хасана никуда не делось. Сглотнув комок, я еле слышно произнес:

— Там мой дядя, его нужно похоронить.

Стражники поравнялись со мной, бросили взгляд на воду.

— Аллах, прими душу раба твоего, он погиб за правое дело! — тихо промолвил тот, что первым обратился ко мне. Затем повернулся и взглянул на меня. Жесткие черты его лица смягчились.

— Мы соберем тела и сделаем общую могилу. Никто не останется забытым, — пообещал мужчина. — Ступай.

И тут незримая преграда дала трещину, и я ощутил, как глаза наполняются влагой. Я благодарно кивнул, отвел взгляд и бросился прочь, не желая проявлять слабость на глазах воинов.

***

— Медина!

— Лучезарная!

— Пристанище Посланника!

— Хвала Вседержителю, мы добрались!

Народ вокруг пришел в возбуждение, загомонил, засуетился.

Я же пребывал на грани между забытьем и бодрствованием, поэтому не обратил на воодушевление паломников ни малейшего внимания. Терзаемый головной болью после очередного кошмара и удрученный гибелью Хасана, я еле держался в седле. В глазах стоял туман, в голове шумело. Время от времени я выходил из полуобморока, и тут же перед глазами вставал образ десятков завернутых в саван покойников на дне огромной песчаной могилы, а в ушах звучали слова «Йа Син», произнесенные муллой:

«Воистину, Мы оживляем мертвых и записываем то, что они совершили, и то, что они оставили после себя. Всякую вещь Мы подсчитали в ясном руководстве Хранимой скрижали.

Сегодня ни одной душе не будет причинено никакой несправедливости, и вам воздастся только за то, что вы совершали.

Воистину, обитатели Рая сегодня будут заняты наслаждением.

Милосердный Господь приветствует их словом: „Мир!“»

— Эй, брат, — кто-то пихнул меня в бок так, что я едва не вывалился из седла, — просыпайся, мы подъезжаем к городу Пророка! Какая радость, слава Аллаху!

Я насилу разлепил глаза, нащупал горлянку и щедро плеснул себе на лицо. Солнце только-только приподнялось над горизонтом и его беспощадные лучи еще не успели превратить воду в мерзкую теплую жидкость. Кожа мгновенно впитала вожделенную прохладу, и стало значительно легче.

Вспомнив о чудодейственном избавлении от головной боли в Забале, я сжал висевший на шее амулет, прикрыл глаза и попросил Аллаха об исцелении. В этот раз все произошло иначе. Вспышка нестерпимой боли пронзила сознание, слезы брызнули из глаз. Я охнул и пошатнулся в седле, в последний момент успев схватиться за уздечку. Отойдя от испуга, прислушался к ощущениям и возликовал: боль ушла! Косточка едва ощутимо пульсировала в ладони, постепенно утихая. Я возблагодарил Дарующего и, наконец, осмотрелся.

Караван как раз начал спуск в долину и город был как на ладони. Сразу за внешним кольцом стен кучно теснились приземистые безликие домишки — бедные кварталы. Ближе к центру расположились особняки знати, духовенства и зажиточных купцов. А в самой сердцевине города тянулась минаретами к небу Мечеть Пророка.

Когда вереница паломников оказалась в долине, вдоль каравана стали разъезжать глашатаи амира, сообщая, что остановка в Медине продлится до завтрашнего утра. С восходом солнца караван продолжит путь к своей основной цели — Мекке.

Добравшись до крепостных стен, море паломников разделилось. Кто-то предпочел остаться прямо здесь, видимо, не желая толкаться в тесных улочках в поисках свободных мест в караван-сараях. Преимущественно, это были замыкавшие шествие бедняки. Они занимали специально выделенные места и разворачивали палатки.

Пока я приводил себя в порядок да любовался видом города, оказался в хвосте каравана. Однако не стал останавливаться за стенами и уверенно направил верблюда к воротам. Аллах милостив, где-нибудь найдется место и для меня.

За воротами поток паломников разбился на мелкие ручейки, смешался с караванами торговцев, крестьян и прочего люда. Я ехал в ту же сторону, что и большинство, особо не выбирая направление и вовсю глазея по сторонам. Медина бурлила, Медина шумела, Медина радовалась! Сердце приятно защемило, будто после долгих скитаний я наконец-то вернулся домой. А, может, и вправду Медина — мой дом? Настоящий, но, увы, скрытый под спудом забвения. Мне бы вспомнить, мне бы только вспомнить... хоть самую малость из прошлой жизни... Всемогущий, помоги, не оставь меня во тьме забвения!

Я и сам не заметил, как гомонящая человеческая река выплеснула меня на широкую улицу. Многочисленные караван-сараи соседствовали с банями и домами горожан среднего достатка. Простых торговцев с лотками здесь видно не было, зато попадались добротные лавочки. У каждой стоял зазывала, соловьем заливающий о самой лучше в мире одежде или оружии.

— Паломник? — окликнул меня дородный мужчина у ворот очередного караван-сарая.

Я кивнул и подъехал нему.

— Есть свободные места до завтра?

— Заходи, брат, — широко улыбнулся толстяк. — Хадж — великий подвиг. Я рад таким гостям!

— Сколько возьмешь за еду и ночлег? — любезность хозяина меня насторожила.

— Да покарает меня Аллах, если хоть медяк возьму с паломника! — ударил себя в грудь мужчина. — Все за счет светлейшего халифа.

— Да продлит Аллах его годы! — возблагодарил я правителя правоверных и завернул во двор.

Внутри было просторно. Посреди двора стоял крытый колодец. Слева и справа располагались загоны для животных и складские помещения. Я снял поклажу с верблюда и передал его слуге, а сам в сопровождении хозяина проследовал во внутренний двор.

Здесь пространство разительно отличалось от внешнего. В центре, под сенью пальм, журчал небольшой фонтан в форме восьмиугольника. Облицованный разноцветной плиткой голубых, зеленых и белых оттенков, бортик выделялся на фоне выгоревших на солнце кирпичных стен постройки.

Мы свернули вправо, поднялись по лестнице на второй этаж и, пройдя почти в конец галереи, остановились у двери.

— Чувствуй себя как дома, — хозяин толкнул створку двери и сделал приглашающий жест. — Соседей пока нет, но это ненадолго. Близится время хаджа — сам видел, что на улицах творится. Таз и вода для омовения в кувшинах за перегородкой. Через час подадут завтрак в чайхане.

— Благодарю, — я приложил руку к сердцу, затем повернулся и шагнул в комнату.

Толстяк притворил за мной дверь и, судя по шаркающим звукам, удалился. Я оглядел свое временное пристанище. Убранство было скромным, но добротным. Пол покрывали хасир из пальмовых листьев. У стен, скрученные в рулоны, лежали ватные матрасы и покрывала для сна. Справа высилась деревянная ширма, отгораживающая зону омовения. Свет проникал через единственное окно, расположенное над входной дверью и забранное деревянной узорчатой решеткой.

Выбрав место справа у стены, сразу за ширмой, я бросил рядом вьюк с вещами, расстелил матрас и с удовольствием растянулся. Только сейчас я понял, насколько путешествие вымотало меня. Особенно тяжко дался отрезок пути после гибели Хасана. И если в дороге я держался как мог, стараясь не поддаваться рвущей изнутри боли и унынию, то здесь, во временном но все же защищенном обиталище, меня прорвало. Слезы ручьями катились из глаз, и не было сил утереть их. Я тупо лежал, вперившись в потолок, раз за разом прокручивая в голове события той ночи. Зачем, во имя Аллаха, Хасану приспичило идти к резервуару в такой час? Воды было вдоволь. Мог ли я спасти дядю? Почему не почувствовал грозящую опасность? Мысли как черви копошились в голове, бередили душу, разворошенные чувства грызли сердце. Но усталость все же взяла свое и я сам не заметил, как уснул.

Проснулся я неожиданно, словно кто-то сильно толкнул меня в бок. Некоторое время сидел, озираясь и не понимая, где нахожусь. Память возвращалась медленно и лениво, будто объевшийся верблюд. Медина... Караван-сарай... Утренний намаз! Я подхватил одежду, сложенную горкой на полу, и торопливо принялся одеваться. На галерее уже никого не было. Облака в небе наливались розовым вечерним светом и напоминали причудливых огненных птиц. Аллах милосердный, я проспал до заката! Вернувшись в комнату, я первым делом совершил омовение. Смыв остатки сна, а заодно приведя себя в надлежащее состояние, я извлек из мешка молитвенный коврик и приступил к магрибу[4].

Урчащий желудок недвусмысленно намекал, что неплохо бы вкусить и плотской пищи. После намаза я спустился в чайхану — и вовремя — как раз накрывали к трапезе. Вокруг нескольких дастарханов рассаживались постояльцы — такие же, как и я, паломники. Выбрав свободное место на дощатом возвышении, я умостился на подушках и прислушался к разговорам.

— В городе сегодня сущий ад, — сетовал худосочный желчный сириец, активно жестикулируя. — Почти одновременно прибыли паломнические караваны из Дамаска и Куфы. На улицах яблоку негде упасть!

— Аллах помог нам отыскать это пристанище, — соглашаясь с собеседником, кивал флегматичный перс. — Хвала Всевышнему, не придется ночевать за городской стеной.

За соседним дастарханом купцы поносили бедуинов, распоясавшихся в этом году.

— Аллах свидетель, — возмущался мужчина с красным лоснящимся от пота лицом, — я лишился трети товара из-за нападения этих пустынных оборванцев!

— Радуйся, что не лишился головы, — остудил пыл торговца сосед. — Али запамятовал, сколько правоверных осталось в песках, завернутые в саван?

— Такое забудешь, — буркнул осаженный толстяк. — Да примет Аллах их души!

Я поерзал, отгоняя прочь болезненные чувства, зашевелившиеся от упоминания стычки с бедуинами. На мое счастье, прислуга завершила приготовления, и гости, вознеся дуа, с аппетитом принялись за еду.

Хоть ужин и подразумевал легкую пищу, хозяин караван-сарая был щедр, понимая, что обильной трапезой оказывает не только милость паломникам, но и радует Аллаха. Сначала принесли чай, лепешки и фрукты, потом подали плов, обильно сдобренный кусками тушеной баранины, от которой поднимался пар. Густой аромат мяса и специй заполнил помещение, и я замер в предвкушении. Кто-то заказывал шурба-хара, хотя было и так очень жарко, а как известно, такой суп согревает в холод. Впрочем, разносили и металлические кувшины с лимонным щербетом, охлажденные в холодной воде колодца.

Разомлевшие от еды постояльцы лениво потягивали напитки и вели неспешные беседы. Голоса становились все тише, сытые и довольные, люди перестали спорить и сетовать, оставив на время тревоги и волнения. Улучив момент, я поднялся с подушек и направился к выходу — мне предстояло посетить мечеть Посланника Аллаха. И хотя ноги были ватными, а туго набитый пищей живот призывал улечься и поспать хотя бы пару часов, я лишь прибавлял шагу. Проезжать через Медину и не поклониться могиле Пророка — одна мысль об этом должна приводить правоверного в ужас.

***

Аль-Масджид ан-Набави — Мечеть Посланника Аллаха — являла собой поистине грандиозное зрелище. Сердце Медины, куда стекались все главные улицы, представляло собой огромный прямоугольник. Шесть минаретов пронзали сумеречный небосвод, вознося величие этого места к Вышнему престолу. Недаром Пророк заявил, что намаз в его мечети равен тысяче молитв, совершенных в иных местах, что уступало только мечети Аль-Харам в Мекке. Святость места пропитала окружающий воздух незримым излучением благодати и возвышенного восторга.

С замиранием сердца я шагнул правой ногой в арку ворот, бормоча положенное дуа. Моему взору открылся просторный двор, окруженный с трех сторон крытыми галереями. Слева от центра возвышалась огромная пальма, рядом с которой примостился ветхий кирпичный колодец. Во времена Посланника это место принадлежало Абу Тальхе Аль-Ансари, посадившему на этом клочке земли множество пальм и создавшему необыкновенной красоты райский сад. Мухаммад любил проводить здесь время, общаясь с Аллахом и размышляя о разных вещах. Абу Тальха очень гордился своим садом, а вода из колодца Байрухаа считалась вкуснейшей в городе — из-за того, что когда-то утоляла жажду Пророка. Спустя годы, когда территория мечети расширилась, вобрав в себя сад, колодец замуровали. Однако паломники по сей день относились с величайшим почтением к источнику воды и дереву, волею случая связанными с судьбой Посланника Всевышнего.

Несколько паломников и сейчас стояли рядом с этими реликвиями и, погрузившись в себя, возносили молитвы. Основной поток людей следовал к противоположному от входа краю, где располагалась святая святых мечети. Лишь на миг задержавшись рядом с деревом и колодцем, я тоже заторопился во внутренний двор.

Место, в котором я оказался, именовалось Раудой. Хадис так передает слова Посланника: «Между моим домом и минбаром находится Рауда — один из райских садов». Вспомнились пояснения имама Мервской общины:

«Почему же Посланник, да благословит его Аллах и приветствует, назвал Рауду — райским садом? Пребывая там, правоверный ощущает такую благодать и великолепие, будто он оказался в Раю. Совершая намаз в Рауде, мусульманин непременно достигнет Рая в будущей жизни. А после Судного дня это место станет Райским уголком».

Справа от входа возвышался минбар — деревянный ступенчатый помост, с которого Пророк в свое время читал проповеди. В дальней стене было углубление — михраб, указующее правоверным направление киблы[5]. Чуть левее центра двора расположилось небольшое строение, названное «комната Аиши», в котором находились могилы Мухаммада, Абу Бакра и Умара. «Воистину, — пришла мысль при взгляде на пристанище тела Посланника, — внешнее — не всегда отражает внутреннее».

Во дворе было людно. Воздух колебался от произносимых молитв: одни бубнили себе под нос, другие, отбросив ложный стыд, громогласно восхваляли Аллаха. Поначалу я растерялся от царившей вокруг какофонии и мельтешения. Но, приметив хвост очереди паломников, выстроившихся, чтобы пройти мимо святых могил, встал последним. Постепенно приближаясь к ветхому строению, я ощущал смутное волнение внутри. Возможно, именно так проявлялось присутствие мощей величайшего из пророков.

Но вдруг совсем не к месту я вспомнил историю этой гробницы и содрогнулся. Ведь сначала это была жилая комната последней жены Мухаммада — Аиши, самой молодой из его жен. И когда он скончался прямо в ее комнате, то было решено похоронить его там же. У меня прямо перед глазами встала вдруг убогая обстановка этой комнатки, хотя я был готов поклясться, что никогда в ней не был. Да и не пускают туда никого, поприветствовать Пророка можно только через отверстие в стене. Я точно никогда там не был, но почему-то четко увидел бедную обстановку, земляной пол, кровать Аиши, застеленную ветхим одеялом... Словом, всю скромность и непритязательность Пророка и его семьи в быту. Наверное, когда-то в Мекке у него и был неплохой дом, но здесь, в изгнании, он так ничем и не обзавелся, потому что отдавал последнее бедным переселенцам из Мекки. Но самой горькой каплей было то, что когда умершего Пророка решили похоронить на том месте, где он скончался, то Аиша еще несколько месяцев спала в той же самой комнате рядом с его могилой. Не потому, что показывала так свое благочестие, а лишь потому, что привыкла довольствоваться малым. А потом отказалась и от этой комнаты в пользу мечети.

Эти горькие мысли о несправедливости земной жизни совсем выбили меня из колеи. Я переживал за незнакомую мне женщину так, словно знал ее когда-то. Я представлял ее покои, отделанные мрамором и золотом. Я представлял возвышающийся над стенами зеленый купол. Но как же мои мечты были не похожи на реальность! И поэтому я добрался до гробницы в совершенно издерганном состоянии, будто шел на могилу родных. Конечно, смерть Хасана, рана от которой была еще совсем свежа, могла сделать меня излишне чувствительным, и теперь я переносил горечь от его потери на все вокруг, что казалось мне печальным.

— Мир тебе, о Посланник Аллаха! — горячо произнес я, поравнявшись со стеной дома и стараясь сморгнуть набежавшие слезы.

— Мир тебе, муаллим, — поприветствовал я Абу Бакра, сместившись на локоть в сторону.

— Мир тебе, Умар, — назвал я второго праведного халифа — третьего из погребенных в комнате Аиши.

Я собирался уступить место следующему в очереди, но замешкался, мне вдруг показалось, что я начинаю что-то вспоминать. Что вот еще секунда — и я поймаю тень какого-то воспоминания о своем прошлом. И это, несомненно, дар Пророка, к которому я обратился, стоя у его могилы.

Но ничего не случилось, и как всегда, остались только вопросы, на которые я не получал ответов. Почему я назвал Абу Бакра учителем? Это обращение само выпрыгнуло из моего рта, будто язык лучше знал, как обращаться к первому праведному халифу. Забился и запульсировал оберег под рубахой, и в такт ему застучало сердце. О, Всемогущий, что со мной творится?..

Но вместо потустороннего голоса я услышал за спиной ругань, и кто-то грубо отпихнул меня от гробницы, да еще и так сильно, что я едва не распростерся на земле. Отойдя подальше от толпы, я снова попытался вернуть испытанное ощущение узнавания и попробовать что-то вспомнить.

Но подняв глаза, забыл и думать об этом, потому что прямо перед собой, буквально в нескольких шагах, увидел мужчину, который смотрел на меня в упор издевательским, полным презрения взглядом. Облаченный в зеленые одежды незнакомец буквально впился в меня глазами, будто пытался прожечь дыру. А глубоко внутри его жутких глаз плясали изумрудные всполохи.

Меня бросило в жар, потом в холод. На лбу выступили капли пота, и покатились по щекам как утренняя роса.

— Т-ты... — выдавил я, с трудом выталкивая наружу слова.

Это был он — зеленоглазый незнакомец, шайтан из моих кошмаров. Он никуда не исчезал, лишь затаился, поджидая момент для прыжка. И вот теперь он стоял передо мной и скалился, как хищник, загнавший свою жертву.

В висках застучало и заломило, будто запертые внутри страхи пробивали путь к свободе. Я заорал от боли и, схватившись за голову, рухнул на колени. Кто-то схватил меня за руку. Не глядя, я отмахнулся, быстро поднялся и бросился прямо в толпу, распихивая народ. Кто-то успевал отскочить, других я сбивал с ног. Мечась как безумный, я пытался найти выход со двора. Но всякий раз натыкался на глухие стены. Ловушка! Отчаявшись, я принялся колотить по холодному щербатому кирпичу, моля о помощи.

Что-то кольнуло затылок, я обернулся и похолодел. Передо мной снова стоял он —кошмар из моих снов. Его лицо постоянно менялось: морщины то разглаживались сами собой, и тогда он казался не намного старше меня самого, а потом вновь появлялись, и он становился древним как сама вечность. И я никак не мог разглядеть его черты. Не менялись только тонкий с легкой горбинкой нос, разлет густых бровей и глаза... огромные, широко распахнутые, мерцающие странным зеленоватым светом.

Незнакомец нависал надо мной, и сложив руки на груди, глядел тяжело и вопросительно, словно я задолжал ему мешок дирхемов. Но я совершенно не понимал, что ему от меня нужно. Кровь стучала в висках, сердце едва не выпрыгивало из груди, а я стоял как вкопанный, пригвожденный изумрудным огнем в глазах незнакомца.

Кажется, миновала вечность. Медленно, лениво мужчина поднял руку и, вытянув указательный палец, ткнул меня в лоб. Я ждал боли, как случалось каждый раз, когда незнакомец настигал меня во сне. В воображении я уже бухнулся на колени и собрался орать как бешеный, сжимая руками виски. Так бывало всегда, но только не в этот раз.

Сейчас я по-прежнему оставался на ногах, а боль не спешила рвать меня на куски. Перед глазами внезапно прояснилось, и я ощутил странную легкость в теле, будто сбросил с плеч огромный камень. Руки больше не дрожали как у припадочного. Полный недоумения, я решился взглянуть на своего преследователя...

Благородные черты лица, крупноватый нос, густая белая борода и серые искрящиеся смехом глаза — самые обычные человеческие глаза. Длинный зеленый плащ и такого же цвета чалма — вот и все, что единило его с моим кошмаром. Как я мог так обознаться?! На смену терзавшего страха пришли смущение и стыд. И нужно было бы попросить прощения у этого мужчины, но я не знал, за что именно. Всепоглощающая легкость и тишина не покидали меня, и это было странно. Незнакомец усмехнулся, читая меня как открытую книгу, сделал шаг навстречу и произнес, мягко проговаривая слова:

— Я — Мухйиддин Ибн Араби. Пойдем, Бахтияр, нам многое нужно обсудить.

Примечания

[1] Бисат (араб.) — ковер, подстилка.

[2] Мансур аль-Халладж — мистик и выдающийся суфий 9-10 вв. Будучи в особом возвышенном состоянии, воскликнул прилюдно: «Я — Истина!», за что был обвинен в ереси, богохульстве, брошен в тюрьму и впоследствии казнен.

[3] Каусар (араб.) — букв. «изобилие». В Коране — одна из райских рек, дарованных Аллахом пророку Мухаммаду.

[4] Магриб (араб.) — вечерняя молитва в исламе, совершаемая после захода солнца.

[5] Кибла (араб.) — направление в сторону Каабы, расположенной в Заповедной мечети в Мекке, куда мусульмане обращают лицо при совершении намаза и некоторых других обрядов поклонения.

Глава 8

598-й год Хиджры

Даже сейчас, возвращаясь к той встрече, я чувствую трепет, напоминающий озноб. От кончиков пальцев ног он поднимается вверх, и достигнув лба, охватывает все тело. Но это не озноб страха, а чувство вины. «Страх лишь в глазах твоих, — говорю я себе. — Сны лишь изменчивое отражение реальности, часто обманное и трудно поддающееся пониманию». Я был напуган снами и видениями, поэтому сразу не узнал того, кто пришел мне на помощь. Сны путали, и я зря искал в них подсказки, и поверил настолько, что, встретив шейха шейхов, великого суфия, принял его за шайтана.

Мы вдвоем проделали весь путь от Медины до Мекки, и вместе трижды обогнули Каабу. Но и находясь в гостях у Аллаха, я не переставал впитывать знания, которыми щедро наделял меня Ибн Араби. Это были удивительные дни месяца зу-ль-хиджа. Я задавал вопросы и незамедлительно получал на них ответы, такие ответы, которые вполне удовлетворяли мой голодный ум.

— Почему сны обманывают? — однажды спросил я. — Почему они искажают грядущее?

Ибн Араби лишь рассмеялся:

— Сны, — ответил он, — не старая гадалка, которая уверяет, что предскажет все в точности. Они говорят символами — языком понятным для человека. Если ты умен, то поймешь правильно то, что тебе приснилось. Ну а если ты глуп, то нагородишь всякого, и сам же потом испугаешься. Любое действие, любое проявление в жизни является символом, через который мы познаем жизнь. Если твоя мать утром испекла лепешки, то это значит, что она заботится о тебе. И будет заботиться до тех пор, пока не покинет этот мир. Лепешка — символ ее любви к тебе. Кто-то скажет, что это просто хлеб. Но ты поймешь, что это символ чего-то большего. Замечай детали. И когда они явятся тебе в снах в каком-то сказочном или смешном виде, ты сможешь растолковать свой сон правильно, без смеха или страха.

Еще в Медине, когда мы только собирались в путь, я заметил на спине его верблюда прикрепленную клетку из ивовых прутьев, в которой сидел белый голубь.

— Кто это? — спросил я тогда.

— Разве не видишь? Это голубь, — просто ответил Ибн Араби.

— А зачем он здесь?

— О, это мудрейшая птица, — уверил он меня. — Он совершает хадж, а я лишь его скромно сопровождаю.

В тот момент я даже не понял, говорит ли шейх серьезно или просто поддразнивает меня. Была у него манера шутить с самым глубокомысленным видом. Голубя звали Хаким, что означает «мудрый», но мне почему-то казалось, что нельзя называть птицу человеческим именем, что это недостойный поступок. Но едва я спросил об этом, как получил целую отповедь:

— Знаешь ли ты, умнейший Бахтияр, что у животных тоже есть душа? И тот, кто плохо обращается со своим ослом, рано или поздно попадает в ад? В самом деле, посмотри, что требует от нас животное? Только еды и ласки. А сколько отдает? Думаешь верблюду нравится тащить на себе наши вещи и шагать через пустыню по указке? Вот и Хаким дает мне больше, чем могу дать ему я.

Я тут же воспользовался моментом и поинтересовался, есть ли имя у его верблюда.

Ибн Араби вздохнул.

— Увы, — сказал он, указывая на клеймо в форме единицы на боку животного, — имени у него нет, только номер. Я взял его у погонщика — ему и верну. Но ты можешь называть его Вахад, то есть «один».

Я засмеялся. Воистину, это был самый легкий путь в моей жизни, и Аллах знает, сколько раз мне пришлось удивляться или смеяться во время недолгого путешествия.

Я рассказал Ибн Араби свою историю, и хотя казалось, что он и так ее знает, как знает и про все остальное на свете, но выслушал он меня внимательно и сочувственно покивал. Это было на второй день нашего знакомства, и мы уже направлялись в Мекку.

— Что же мне делать? — повторял я. — Как вернуть память?

— Я не настолько мудр, — лукаво ответил Ибн Араби. — Пусть тебе Хаким подскажет.

С этими словами он вытащил голубя из клетки и подбросил его вверх. Голубь с видимым наслаждением расправил крылья и взмыл в небо, прямо на наших глазах превратившись в едва заметную в голубизне белую точку.

— Что ты делаешь? — удивился я. — Он же улетит навсегда.

— Он вернется, — успокоил меня шейх. — И, возможно, с ответом.

Голубь, действительно, вскоре вернулся и уселся на плечо моего спутника. Ибн Араби внимательно осмотрел его и грустно покачал головой.

— Хаким не знает. Пока не знает. Но мы будем спрашивать снова и снова, — сказал он, возвращая голубя в клетку.

Шейх бросил в клетку горсть семян и добавил свежей воды в глиняную плошку.

Я не стал донимать его вопросами и разговор перешел в другое русло. Ибн-Араби говорил, а я словно плыл, покачиваясь на волнах его ровного тихого голоса.

— Все в мире взаимосвязано, — рассказывал он. — Все находится в равновесии, как того пожелал Аллах. Но любимое Его создание человек — единственный, кто получил свободу воли почти такую же, какая есть у Бога. Так родители, отдавая все, что имеют своему ребенку, часто не замечают, что балуют его и превращают в чудовище, которому начинает казаться, что он и есть центр вселенной, а все остальные лишь прислужники его капризам. Не всегда доброта передается вместе с родительской любовью. Да, человек наделен свободой воли, но не умеет пользоваться этим даром, сохраняя природное равновесие, зато может очень просто его разрушить. Может наступить день, не приведи Аллах, когда появятся люди, которые станут убивать всех вокруг не из мести, не от обиды, не для грабежа, но именем Аллаха. Они будут топтать могилы святых, утверждая, что им неизвестно, чей прах покоится под этими камнями, а значит и не нужно его почитать. Они станут утверждать, что всегда следуют учению Мухаммада, и что их вера — самая правильная. Они станут стремиться к смерти, отвергая тем самым жизнь — подарок Аллаха. Но и в смерти будут стремиться не к Его ногам, Милостивого и Милосердного, не к тому, чтобы лицезреть Его рядом и впитывать Его мудрость, а лишь за толпой гурий с единственным желанием погрузиться в разврат. Они назовут это раем.

— Когда же это будет? — с удивлением спросил я, не веря собственным ушам. — Разве такое может случиться?

— Человек слаб и легко поддается искушению. Он сам разрушает свою веру и огорчает Аллаха. Вот поэтому, мой мальчик, я всегда один. Не беру учеников, потому что боюсь увидеть, как некоторые из них, преисполнившись знаниями, заменят служение тщеславием и начнут творить безобразное. Не все, конечно, не все. Но и эта небольшая часть отяготит мою душу печалью. Нет, не подумай, я не боюсь кары за грехи, я боюсь лишь собственной совести. И еще знаю, что каждый человек несет ответственность за сохранение равновесия в мире.

— Но о каком равновесии ты говоришь? Разве мир не единое целое, которое возникло однажды и навсегда? У какого человека хватит сил сдвинуть этот мир?

Вероятно, я задавал слишком много вопросов, но слова Ибн Араби пробудили во мне жгучее любопытство, которое заставило меня впервые заметить связь вещей. И я получил ответ, который словно подытоживал его собственный взгляд на мир, взращенный долгими годами размышлений.

— Аллах — это Единое, но Он проявляется в бесконечном разнообразии. Каждый человек видит Его по-своему, и это не является ошибкой. Для того, чтобы вознести хвалу Аллаху, не нужны слова и не нужны ритуалы. Достаточно лишь чистого сердца и искреннего намерения. То, что имеешь ты в своей душе и сколько имеешь — то и посвяти Ему. Он никогда не потребует от тебя большего, чем ты можешь дать.

Он умолк. А я задумался, перебирая в памяти имена людей, которых повстречал в своей новой жизни. Я словно взвешивал их на мысленных весах — на одну чашу клал тех, кто, по моему мнению, был достоин награды, а на другую — остальных. И когда та, вторая чаша начала явно перевешивать, я понял, что Ибн Араби прав. И не лучше ли остаться в одиночестве, чем под влиянием дурных людей стать таким же как они?

Перед закатом шейх еще раз выпустил голубя, но тот снова вернулся ни с чем. Ночь мы провели в пустыне, завернувшись от холода в ватные одеяла, потому что решили не следовать с караванами, а продолжать путь в одиночестве. Я постоянно ждал от своего спутника какого-то чуда, словно считал его факиром. И чудо все-таки произошло.

На рассвете, сразу после намаза, Ибн Араби выпустил Хакима и тот улетел, трепеща крыльями. Однако быстро не вернулся. Мы уже прошли почтительное расстояние, но я не заметил в лице шейха ни малейшего признака тревоги, хотя был уверен, что в этот раз голубь уж точно пропал. Сам я сильно тревожился, хотя это была не моя птица, и я даже не успел к ней привязаться. Я всматривался в небо до тех пор, пока не заслезились глаза.

— Не смотри на солнце, — предупредил Ибн Араби. — Глаза сожжешь. И не тревожься так — он вернется.

Но я впервые почему-то не поверил ему.

И все-таки к концу дня, когда солнце уже заваливалось за горизонт, голубь вернулся. Он тяжело плюхнулся на плечо шейха и уронил в подставленную ладонь крупный лал. Его гладкая поверхность вспыхивала на солнце как догорающие угли.

— Драгоценный камень? — изумился я. — Где он его украл?

— Не обижай невинную птицу, — предостерег Ибн Араби, — я знаю, где он его взял.

— И мы вернем его хозяину?

— У этого камня нет хозяина. Тот, кому он принадлежал, давно исчез с лица земли. Помнишь, что я говорил тебе о символах? А камень — просто камень, мы продадим его в Мекке и купим еды. Хаким ответил на вопрос и больше нам ничего не нужно.

— Но я же ничего не понял.

— Я все тебе расскажу после хаджа. А пока не забивай голову и усердно молись.

Я немного обиделся, но не подал виду, лишь украдкой посматривал на своего спутника и удивлялся — его лицо светилось радостью. Было похоже, что он действительно что-то узнал о моей судьбе и просто решил меня немного помучить.

***

В Мекку мы прибыли на восьмой день зу-ль-хиджа, что уже было великим счастьем. Ведь все знают, что первые десять дней этого месяца являются самыми ценными для хаджа. Паломниками были забиты все караван-сараи и все постоялые дворы. Даже в жилых домах был занят каждый уголок, где только можно было прилечь. Я еще никогда не видел такого огромного количества людей на улицах. Мужчины все были в белом, и женские платья во всем этом белом потоке казались яркими цветами, распускающимися на заснеженных горных вершинах.

Увидел я и множество недужных и калек. Они там и сям мелькали в толпе. Особенно напугал меня огромный мужчина с жуткой физиономией, иссеченной багровыми шрамами. Он был похож на разбойника, но его свирепое лицо несло отпечаток какой-то умильной покорности. Вообще, такое выражение глаз я видел у многих, и оно мне было незнакомо. Казалось, что все эти люди ничего вокруг не видят, а их взоры обращены внутрь себя, где хранится хрупкий сосуд с водой, которую они боятся расплескать. Толкались же при этом нещадно, потому что узкие улицы Мекки не были рассчитаны на такую толпу. По улицам текли ручейки и реки из людского потока и дружно вливались в огромное море — площадь перед мечетью Аль-Харам.

Я сам едва не утонул в этом потоке и на мгновение потерял из виду Ибн Араби, который шел впереди. И уже готов был впасть в отчаяние, когда он вдруг ухватил меня за руку и почти силой утащил в какой-то переулок. Только тогда я услышал звон колокольцев, будто стадо верблюдов направлялось к площади. Люди разбегались в разные стороны, рискуя подавить друг друга. Началась паника. И тогда я увидел наконец тех, от кого все разбегались. На площадь вышли пятеро мужчин, закутанные в покрывала с головы до ног. Каждый их шаг сопровождался резким звоном. Из-под одежды были видны лишь глаза — красные и совсем лишенные ресниц, и кисти рук, сжимающие четки. Эти руки, с черными ногтями и синеватой кожей, покрытые шишками цвета меди, потом долго мне снились в кошмарах.

— Не подходи к ним, — шепнул мне Ибн Араби. — Не дыши и даже не смотри в их сторону.

— Кто это такие? — спросил я в страхе. — Почему все бегут?

— Эта болезнь называется махв, — прошептал шейх. — Она передается по воздуху и нет от нее спасения. Люди перестают чувствовать боль, покрываются пятнами, а потом их тела начинают распадаться, хотя они все еще живы. Ни один табиб до сих пор не нашел способа вылечить такого больного. Говорят, что это, на самом деле, проклятие Аллаха.

— Они думают... думают, что Аллах вылечит их, снимет свое проклятие? — спросил я дрожащим голосом.

— Нет, — ответил Ибн Араби, — они молят его о легкой смерти. Это единственное, в чем он может помочь.

— Они идут к Каабе?

— Нет. Им запрещено входить в мечеть и подходить к Каабе. Они просто пройдут мимо, вознеся свои молитвы, и выйдут из города через другие ворота. Но, — он повысил голос, — не вздумай идти по их следам. Мы обойдем вокруг и зайдем с другой стороны. Чтобы даже воздух, которым они дышали, не коснулся нас.

Это было самое сильное впечатление и самый сильный страх, который я испытал в Мекке. Ведь мы чаще всего боимся чего-то таинственного и непонятного. И с какой силой я потом ни молил Аллаха помочь мне, перед моими глазами всегда вставали эти жуткие фигуры, словно напоминая о том, что мои молитвы бесполезны. И о том, что есть вещи, которые невозможно выпросить у Бога. Потерянные вещи, которые не возвращаются. Такие как здоровье этих людей или моя память. Я гнал эти мысли, говоря себе, что Всемилостивый простит меня за это и не накажет еще больше, но ничего не мог с этим поделать. Поэтому, когда я так ничего и не вспомнил, то не был разочарован, я готовился к такому исходу. И ничего не сказал об этом Ибн Араби, но видел, что он все понимает и поэтому ни о чем не спрашивает.

И лишь одно меня утешало: мои головные боли прошли, словно испарились как вода в котелке. И кошмары поутихли. Избавиться от всех этих болезненных ощущений и было моим вторым, тайным желанием. То ли Ибн Араби меня излечил возле могилы Пророка, напугав едва ли не до потери сознания. Или же хадж подействовал благотворно и немного успокоил мои вечно бунтующие нервы. Но в любом случае, без помощи Аллаха здесь тоже не обошлось.

Однажды вечером пятого дня, когда все обязательные обряды были завершены, и часть паломников уехала, мы наконец-то решили поесть в чайхане, а не на ходу, как происходило все эти дни. Паломники разъезжались, не желая еще четыре дня проводить необязательные обряды. Кто-то приехал издалека и торопился обратно, зная, что дорога может занять много дней или месяцев. Кто-то из особо ретивых все пять дней держал пост и теперь просто валился с ног. Скорее всего, они сейчас лежали на своих матрасах и с трудом приходили в себя. Поэтому в чайхане было почти пусто и хозяин выделил нам место в самом дальнем углу, где никто бы не помешал нашим разговорам.

Мы пили крепкий зеленый чай из фарфоровых пиал с синим рисунком, которые делают в Китае, и говорили о том, стоит ли нам продолжить хадж или последовать примеру других и заняться своими делами. За эти пять дней я настолько устал, что, откинувшись на мягкие подушки, размышлял о том, что вот это и есть рай для моей спины. Но Ибн Араби сидел прямо, скрестив ноги, словно был сделан из железа. Он казался спокойным, даже умиротворенным, чего я не мог бы сказать о себе. Несмотря на то, что все эти пять дней я старался ни о чем постороннем не думать, а вкладывать всю боль своего сердца в молитвы, в моем состоянии ничего не изменилось. Не было даже проблеска воспоминаний и ни одного сна, который я мог бы принять за символ. Хотя и снов-то не было совсем, я просто забывался на несколько часов, а потом вновь начинал обряды. И вот так с рассвета до самой темноты.

Ибн Араби с тревогой посматривал на меня, но ничего не спрашивал, словно ждал, что я заговорю первым. А пока мы продолжали перекидываться ничего не значащими фразами. В тот момент мне было стыдно признаться, что я чувствую только тяжесть на сердце и не испытываю никакой легкости от того, что исполнил обязательный долг каждого мусульманина.

Наконец, он не выдержал:

— Ты хочешь меня о чем-то спросить, Бахтияр?

— Только об одном, Мухйиддин-хаджи. Почему Аллах отказался помочь мне? Он меня отверг?

— Ты словно ребенок, которому не дали того, чего он хочет. Аллах не может отвергнуть тебя, только ты можешь отвергнуть Его. Если Он чего-то не дал тебе сейчас, то это не означает, что этого у тебя нет.

Я обреченно кивнул, в душе не согласившись с этим доводом. А он продолжил говорить мягким голосом, словно и вправду говорил с ребенком:

— Я расскажу тебе одну древнюю притчу, давно позабытую даже суфиями. Она о тех временах, когда человек не считал покорность высшим проявлением своей души, а бунтовал и соперничал с самим Аллахом. Эта притча об обладании и любви. Что вовсе не является одним и тем же. Обладание тешит нашу гордость, но и сеет страх потери. Любовь же не зависит ни от чего, она просто есть. Ее нельзя украсть, нельзя поломать, она лишь может уйти от человека сама или же остаться с ним до конца его дней.

Жил когда-то богатый человек по имени Али. Всего у него было вдоволь и даже больше того. Но сильнее, чем ко всем своим богатствам, он был привязан к любимой жене — Лейле. С ее именем он просыпался утром и с ее именем засыпал. Ради нее готов был на все — и даже на бедность, хотя если бы обеднел, то как мог бы дарить ей такие красивые шелковые платья и золотые украшения, осыпанные драгоценными камнями? Но если бы она только сказал: «Оставь все — и дом, и деньги, и пойдем куда глаза глядят в том, что только на нас надето», он бы не задумываясь исполнил бы ее каприз. Вот как он ее любил.

Но ничего нет вечного, однажды Лейла тяжело заболела. Ее ясные глаза стали тусклыми и безжизненными, озноб сотрясал ее хрупкое тело, и она совсем перестала есть и только стонала. Али был безутешен. Все время он проводил возле ее постели и возносил молитвы о выздоровлении возлюбленной. Он молился так горячо и искренне, как умеет мало кто из живущих. Можно сказать, что в своих молитвах он достиг уровня мукаддаса[1], и Аллах слышал его. Но Лейла все равно умерла. Аллах забрал ее.

И тогда Али стал совсем как сумасшедший. Он рвал на себе одежды и ругал Аллаха:

— Зачем Ты отнял ее у меня? Неужели она Тебе нужнее, чем мне?

И Аллах ответил ему:

— Я знаю, как она нужна тебе, но она нужна и мне. Время ее пришло.

Но Али не унимался, он топал ногами и кричал:

— Верни мне ее! Немедленно верни мне ее!

Аллах ответил:

— Я могу это сделать. Но ты должен заплатить цену.

— Я сделаю все, что ты захочешь! — воскликнул Али, преисполненный надежды.

— Отрекись от Меня. Забудь свою веру и живи жизнью человека, не имеющего Бога.

Али задумался. И думал весь день и всю ночь. А когда под утро заснул, то увидел удивительный сон. К нему пришла Лейла, как и прежде красивая и здоровая. И сказала:

— Я с тобой Али. И всегда буду с тобой. Только не отрекайся от веры, иначе потеряешь меня навсегда. Ты обретешь мое тело, но любовь исчезнет.

Наутро Али сделал выбор. Он поклялся в верности и любви к Аллаху, поняв, что, потеряв его он потеряет и Лейлу. Потому что все, что есть в мире — то и Аллах, и наша безграничная любовь к Нему. Человек и Аллах — это две стороны одной медали. Они неразрывно связаны друг с другом.

Вот и ты, Бахтияр, должен знать, что твоя память о прошлом никуда не исчезала, она просто в руках Аллаха, и он тебе ее вернет, когда придет время. А цену ты выберешь сам.

Я принял слова утешения, хотя и не до конца поверил в красивую сказку. «Она есть, но не у тебя». Вот как могут успокоить такие слова? Конечно, я был уверен: ничто не исчезает, и все где-то остается. Но разве мне от этого легче? Как бы там ни было, сам Ибн Араби верил в свои слова и говорил их от чистого сердца. Мои же сомнения оставались при мне, и либо я не заслужил благодати и безмятежности, либо просто не пришло для этого время.

Потом он заговорил о том, что мне нужен свой верблюд, потому что, скорее всего, наши пути разойдутся. Я встревожился и спросил, почему он не собирается вернуться в Медину вместе со мной. Но он лишь покачал головой:

— Может быть, тебе придется пойти не в Медину, а совсем в другом направлении. Но все это мы решим уже завтра.

Больше я ничего так и не смог добиться. И тревога моя только возросла.

Примечания

[1] Мукаддас (араб.) — чистый, со святой душой.

Глава 9

598-й год Хиджры

Если бы меня кто-то спросил: «Бахтияр, что ты сейчас делаешь, чем занят?». Я бы ответил: «Иду». Если бы меня спросили вчера или месяц назад, я ответил бы точно так же. Вся моя жизнь превратилась в один-единственный путь. Из города в город, из страны в страну, из года в год. Но когда не ведаешь цели своего пути, то остается только движение. Поэтому не спрашивайте, куда я иду. Ответа у меня нет, как нет его ни у кого из ныне живущих. Разве что Аллах знает, но не открывает мне истину.

Сегодня я пересекаю Великую пустыню, в который еще не был. И поверьте, если существует ад, то он похож на эти бесконечные ржаво-красные пески. И точно так же там теснятся огромные барханы, выеденные с одного боку постоянным ветром, оставляющие лишь узкий проход для путешественника. Иногда ветер выкапывает из барханов необычные тяжелые камни, похожие на розы. Они скатаны из слипшихся песка и гипса, и провели не одно тысячелетие под тяжестью барханов. Когда я нахожу их, то вспоминаю и собственную могилу, в которой провел много лет, и вышел из нее таким выносливым и крепким как эти розы пустыни. Да, оказалось, что я могу идти долгими часами и не уставать, что мне хватает глотка воды и куска лепешки, чтобы утолить голод и жажду и снова почувствовать себя полным сил. Это странно, ведь в те времена, когда я ходил с караваном моего названного отца Карима, то уставал точно так же, как и другие. Но в этот раз меня ведет не только моя воля, а еще и воля таинственного семечка, заключенного в белый шелк оберега, висящего на груди.

Поэтому путь мой легок. И я занят лишь тем, чтобы убить скуку. Я вспоминаю эпизоды моей новой короткой жизни, проговариваю суры Курана, но чаще всего возвращаюсь мыслями к тому, что послужило причиной моего сегодняшнего одинокого путешествия. Моя спутница молчалива. Это старая одноглазая верблюдица по кличке Ханым. Когда я решил отправиться в путешествие после хаджа, с трудом раздобыл ее в Мекке, да и только потому, что никто не хотел ее брать — она казалась слабой и усталой. Погонщик даже не взял с меня денег, словно был счастлив от нее избавиться. Но как оказалось, не по причине ее слабости, а из-за невыносимо дурного характера. Ханым соглашалась везти грузы, но людей на своей спине не терпела и сбрасывала каждого, кто пытался на ней проехаться. Один мальчишка даже сломал руку.

Но чаще всего я вспоминаю свой последний разговор с Ибн Араби. Это случилось на другой день после хаджа. Мы собирались отправиться в Медину, а затем еще куда-нибудь. Ибн Араби тогда впервые назвал меня «Бахтияр-хаджи», и звучало это так непривычно, что я даже вначале не понял, что он обращается ко мне. Вообще, после хаджа для меня словно ничего не изменилось. Память не вернулась, и поэтому в отличие от Ибн Араби, я был мрачен. Возможно, что на тот момент я был самым мрачным человеком в Мекке. Паломники разъезжались, храня на лицах выражение небесной благости и счастья.

— Бахтияр-хаджи, — снова обратился он ко мне, — что же ты не весел, ведь теперь ты получил внимание Аллаха, и все твои потомки целых семь поколений будут иметь право называться «хаджи». Как ты назовешь первого сына? Хаджиакбар?

— Нет, Мухйиддин-хаджи, — грустно ответил я. — Как можно обмануть женщину перед лицом Аллаха, мать будущих детей? Ведь у меня нет имени, и я не помню своего прошлого. Я даже не знаю, какие грехи мог совершить. Но, скорее всего, я немало нагрешил, раз Аллах не снизошел ко мне Своей милостью и не вернул память. Сначала нужно преодолеть путь, а уж потом думать о женитьбе, если когда-то это станет возможным. Я встречал много хороших и добрых людей, но ни один из них тоже не смог помочь.

— Это достойные речи, — согласился Ибн Араби. — Но ты прав и не прав. Возможно, что я помогу тебе вернуть твое прошлое. Помнишь, как голубь принес мне лал? Он принес его оттуда, где драгоценные камни просто валяются на улицах и стоят не больше, чем придорожная галька. То, что птица сумела туда долететь, говорит лишь об одном — человек тоже сумеет дойти.

— Но куда? — удивился я. — И зачем мне драгоценности? Что я буду с ними делать?

— Ты не тщеславен и не жаждешь богатства. Это прекрасно. Но все может измениться в один момент. Люди иногда становятся другими, когда легко достигают благополучия.

Я заверил его, что не собираюсь меняться, но лишь хочу получить знание о себе и своем прошлом. Тогда он, наконец, начал говорить то, что меня интересовало, безо всяких там моральных отступлений.

— Есть на земле такое место, где ты сможешь найти то, что ищешь. Слышал ли ты когда-нибудь о городе Ирам зат аль-имад — Ираме многоколонном?

Я покачал головой. Ничего подобного я не помнил.

— Он открывается не каждому, — продолжал Ибн Араби, — но уж если откроется, то поможет в любой беде. Когда-то этот город построили великаны адиты. В строительстве им помогали джинны, которые, как ты знаешь, умеют воздвигать любые, самые прекрасные дворцы. Теперь джинны для нас невидимы, но адиты видели их и вели с ними дела. Построив город, адиты очень возгордились и хотели объявить себя богами на земле. В наказание Аллах послал им засуху. Адиты немного подумали и поняли, что ни они, ни их джинны не в состоянии вызвать дождь. Тогда они решили вымолить дождь у Аллаха, которого сами же отвергли. Они вышли в пустыню и обратились к небесам. Всевышний предложил им на выбор три тучи — одну светлую, одну серую и одну темную и огромную. Светлая не могла дать дождь, она была всего-навсего облаком. Серая несла в себе много воды. Но адиты вновь показали свою жадность и выбрали темную тучу, решив, что уж в ней-то достаточно воды, чтобы насытить бесплодную землю. Но эта туча несла в себе не только дождь, но и ураган. В одно мгновение она затопила город, а пришедший ураган разрушил его и убил всех адитов.

— Неужели всех? — удивился я. — И никто не выжил?

— Написано, что он пощадил несколько праведников, но я никогда не встречал ни их, ни их потомков. А ты встречал великанов?

— Нет.

— Ну вот видишь. Джинны, конечно, выжили, и до сих пор существуют среди нас. Но мы их не видим, потому что они созданы из огня, а мы из глины. Мы живем в плотном мире, а они в тонком. Итак, когда вода ушла, к городу подступила пустыня, и за много веков засыпала его песком почти доверху. И теперь этот город открывается только праведникам, нуждающимся в божественной помощи. Путь к нему тяжел и долог, потому что находится он на краю Великой пустыни. Но те, кому Ирам не открылся, умирают. Ведь обратного пути оттуда нет.

— Но я даже не знаю, где он находится...

— Этого никто не знает, но по преданию, тому, кто действительно нуждается в Ираме, сердце подсказывает. Я тебе сразу скажу честно, что не встречал человека, который бы побывал там наяву, только слышал рассказы. Знаю, что путь пролегает вдали от караванных путей, знаю, что кто-то собирался туда идти, но вот вернулся ли...

— Наверное, все это сказки, — вздохнул я. — Твой рассказ призрачен и лишен подтверждения в нашем мире. А что будет, если никакого Ирама не существует?

— Он существует, — строго ответил Ибн Араби. — О нем написано в Куране, и голубь там побывал, принес нам весточку. И ты тот человек, который найдет его.

Словно в подтверждение его слов я почувствовал жжение в центре груди. Таинственное семечко разгоралось внутри моего оберега, не опаляя шелк. Оно разгоралось и пульсировало как маленькое сердце, стучало в унисон моего большого сердца, которое тоже забилось и затрепыхалось так, что перехватывало дыхание. И тогда я сделал выбор:

— Хорошо, я пойду туда. А если и не дойду, то значит — не суждено.

На другой день Ибн Араби нашел для меня верблюда — старую Ханым, которая оставалась последним верблюдом в Мекке. Паломники разъезжались, ушли и караваны. Конечно, было бы легче пойти с каким-то караваном, но наши пути однажды разделились бы и трудно было бы объяснить, зачем я покинул их посреди пустыни. Несомненно, это вызвало бы переполох, и караванщики принялись бы меня искать, и еще потом пришлось бы рассказать им, что я задумал. Но рассказать все это я мог бы только верблюду, который не понесет мою историю дальше по свету, а ведь и я сам до конца не верил в успех задуманного. Да как можно было в это поверить? Я лишь надеялся на удачу. А если придется погибнуть, то так тому и быть, значит так решил Аллах. И я лишь подчинюсь Его воле, покорно умерев среди песков.

***

Сначала я шел по караванному пути — совсем недолго, но потом мне пришлось сойти с него и выбрать другое направление. Если кто-то спросит, как я узнал, куда надо идти, то на этот вопрос мне легко было бы ответить. Семечко жгло и пульсировало на моей груди только тогда, когда я был на правильном пути; но стоило лишь сделать шаг в сторону, как оно тут же умолкало и остывало. Поэтому мне не приходилось блуждать среди барханов и терять силы, мой проводник находился всегда со мной. Вначале я каждый день подбирал кусочек песчаника и клал его в мешок, для того чтобы узнать, сколько дней мы уже идем. Но потом мешок сделался настолько тяжелым, что я выбросил из него все камни, подумав, что к концу путешествия Ханым просто свалится без сил под его тяжестью. Нам следовало беречь силы — и ей, и мне.

Через много дней мы набрели на оазис, и это оказалось очень кстати — запас воды, который я экономил как мог, подходил к концу. Я ослаб и Ханым едва волочила ноги. Поэтому я решил остаться у воды на несколько дней. Водоем был невелик и казался небольшой лужей, питаемой подземным источником. Вокруг росло несколько финиковых пальм с гроздьями перезревших плодов. Стволы пальм до самой земли укутывали отмершие листья — серые и хрупкие, сплошь покрытые небольшими дырами, возле которых деловито сновали и кружили черные насекомые, похожие на шмелей, но гораздо крупнее. Они громко жужжали, словно огромные осы. Я не рискнул бы влезть на такое дерево, чтобы добыть горсть желтых плодов. Да это и не понадобилось: под ногами валялись тысячи коричневых фиников, превратившихся под солнцем во вкуснейшее сладкое лакомство.

Совсем рядом я увидел пару газелей, спустившихся с ближайшего бархана на водопой, и понял, что эти животные никогда не видели человека. Они спокойно тянули воду, расположившись совсем рядом со мной. Было похоже, что им не приходилось сталкиваться с человеческой жестокостью, и никто никогда на них не охотился. Что означало только одно: этот оазис никому неизвестен, никто никогда через него не проходил. Желая подтвердить свою догадку, я принялся внимательно осматривать все вокруг. Часто, караванщики, покидая оазисы, оставляли какие-то вещи — разбитую посуду, стоптанные башмаки... Но здесь не было ничего, не было человеческих следов. Только толстый слой сухих пальмовых листьев, превратившихся в труху.

Второй оазис мы обнаружили также случайно. Он был побольше, и кроме пальм здесь выросло множество других деревьев и трав. Но место отличалось не только величиной. В этом кусочке рая я обнаружил следы человеческого присутствия. Возле воды валялась глиняная чашка, а чуть подальше росло персиковое дерево, которое само по себе уж точно не могло бы вырасти в этой местности. Кто-то принес с собой персик и выбросил косточку. Если чашку и персик оставил один и тот же человек, то случилось это никак не меньше пяти лет назад. Но ничего больше я как ни пытался — не смог обнаружить. Чашку я взял себе. И не потому, что падок на чужие вещи. Просто мне показалось, что так я прекращу ее сиротливое одинокое существование. Мы принадлежим Аллаху, создавшему нас. А то, что создано человеком, — принадлежит человеку, потому что никто другой не сможет этим воспользоваться.

А потом потянулись пески, почти без проблеска жизни. Блеклое голубое небо, оранжевые барханы и унылый путь — вот и все, что я видел. И даже начал верить, что вся земля теперь такая, что произошли неведомые мне беды, ураганы, землетрясения, и людей больше не стало. И только мы с Ханым, защищенные песками, укрылись от карающей длани Аллаха. Мои опасения начали подтверждать и случайные находки. Однажды я заметил какой-то большой круглый предмет, торчащий из песка, и подумал, что это какой-то странный камень, оказавшийся не на месте. Но, когда я подошел ближе и осторожно прикоснулся к нему ногой, то обнаружил не камень, а человеческий череп, туго обтянутый черной высохшей кожей. Привыкший ко всякому, я не испугался, хотя и почувствовал странный холодок в спине. Но таких находок становилось все больше. Мне попадались и крупные кости, и высохшие ладони, а однажды я увидел целый скелет, привалившийся к бархану и похожий на путника, решившего передохнуть. А потом мне начали попадаться целые скелеты, которые были похожи на людей, застывших в движении.

Чем ближе я подходил к своей цели, тем чаще попадались такое находки. Возможно, что где-то в песке сохранились и какие-то их вещи или драгоценности, но я не посмел даже и пытаться что-то найти. Да и к чему отягощать себя ненужными вещами, когда сам находишься на краю гибели? К тому же они лежали возле своих хозяев, а не были брошены. Я не знаю, существует ли загробная жизнь, — что бы об этом ни говорили. Знаю только одно, что оттуда никто не возвращался, поэтому живые люди могут об этом только догадываться. А я никогда не был склонен верить лишь на слово, и вообще не умел верить в то, чего не видел сам. Возможно, я плохой мусульманин, но что можно с этим поделать, когда кувшин моих знаний сдобрен лишь каплей веры. Верю ли я в существование Ирама? Вряд ли. Но лишь доля веры и сомнений ведут меня через эту пустыню, хотя я готов и к разочарованию.

***

Но я нашел его. Сначала меня оглушила тишина — семечко, до этого момента стучащее мне в грудь, вдруг умолкло и остыло. В ту минуту я бормотал молитвы и поэтому не сразу заметил, что остался один, без проводника и без поддержки. Такое иногда случалось, если мы сбивались с пути, но стоило лишь покрутиться, как стук возвращался и указывал направление. В этот раз все было иначе. Сколько я ни кружил на месте, но звуки не возвращались. В конце концов я понял, что стою не на зыбком песке, а на твердой поверхности. Это была широкая каменная кладка, уходящая в обе стороны, похожая на вымощенную дорогу. Впереди прямо из песка торчали какие-то возвышения, напоминающие верхушки минаретов или колонн. И тогда я понял, что нашел таинственный город, только он мертв и съеден пустыней. Путь был закончен, и он ни к чему не привел.

Я стою на городской стене Ирама и знаю, что назад пути нет, а впереди все те же пески, не сулящие ничего, кроме смерти. Делать нечего, идти некуда, но раз уж я здесь, то покорно принимаю смерть, раз так решил Аллах. Возможно, город открывается только мертвым, возможно, что он и есть рай, ведь никто толком ничего не знает, а все разговоры, передающиеся из уст в уста — всего лишь сказка.

Я пересекаю кладку, мимоходом отмечая, что она гораздо шире всех городских стен, которые мне доводилось видеть, и сложена из таких огромных камней, которые передвинуть под силу только великану, и направляюсь к ближайшему возвышению. Это верхушка колонны, когда-то, наверное, поддерживавшей крышу дворца, ее форма напоминает цветок, заканчивающийся плоской площадкой. На ней достаточно места, чтобы я мог расположиться и смиренно дождаться воли Аллаха.

Я снимаю со спину Ханым поклажу, которая теперь почти ничего не весит — два ковровых мешка почти пусты, запас воды тоже иссяк. Вынимаю глиняную чашку, найденную в оазисе, и выливаю в нее остаток воды из горлянки, висящей на поясе. Мне она уже ни к чему, но Ханым не обязана принимать муки вместе со мной. Она мгновенно проглатывает протянутую ей воду, а потом долго слизывает оставшиеся капли со стенок чашки. Я снимаю с верблюдицы веревку и говорю ей:

— Уходи. Ты найдешь еду и воду, ты выживешь, а мне уже не спастись.

Но Ханым не уходит, а ложится прямо на песок, подогнув передние ноги.

— Воды больше нет, — предупреждаю я. — Лучше уходи.

Но она лишь смотрит единственным карим глазом, опушенным длинными ресницами, а потом будто бы засыпает. Или только делает вид.

Тем временем солнце клонится к закату, и верхушка колонны отбрасывает тень, в которой мы можем поместиться вдвоем. Наверное, тень — это последнее удовольствие, которое я испытаю перед смертью. Ну, хоть так. Когда ты лишен всего, то любая мелочь, дарованная Аллахом, в радость. Не дворцы и обильная еда, не драгоценности и дорогая одежда, а всего лишь кусочек скромной тени, не несущей никакой прохлады.

В мешке я обнаруживаю кусок сухой, почти окаменевшей лепешки, случайно завалившийся на дно и прикрытый запасным поясным платком. Хлеб такой жесткий, что нельзя разжевать, да я и не собираюсь этого делать. Я протягиваю его Ханым, но она отворачивает морду. Ну и ладно, значит этот кусок оказался для нас лишним. Да я богач — у меня остался «лишний» кусок хлеба.

Ханым приоткрывает глаз и поворачивает голову, она чутко к чему-то прислушивается, я тоже оборачиваюсь и вижу, что к нам, увязая в песке, медленно приближается маленький желтый шакал. Он такой худой, что торчат ребра, и, наверное, голодный. «Ну, вот и все, — говорю я себе. — Теперь я знаю, как умру: меня просто съедят шакалы. Несомненно, что за ним идет целая стая».

Чтобы отогнать непрошенного гостя, я начинаю шарить в песке в надежде обнаружить хоть один камушек. Но песок свободно проскальзывает между пальцами и кажется просеянным как мука для хлеба. Тогда я бросаю в него тот самый кусок лепешки, и уже бросив, испытываю вдруг сожаление. Не потому, что жалею хлеб, а потому, что просто вспомнил слова Ибн Араби о его голубе и обо всех остальных животных. И о том, что им ничего не нужно от нас, кроме еды и ласки. Ну в самом деле, живым меня никто есть не станет, а что плохого в том, если после смерти мое тело поможет этому созданию насытиться?

Хлеб ударяет зверя в лоб, но вместо того, чтобы отбежать, шакал прижимает кусок передней лапой к песку и начинает отрывать по кусочку, с наслаждением их разжевывая. Закончив с едой, он поднимает голову и смотрит мне прямо в глаза. Его оскал похож на улыбку, а хвост мечется из стороны в сторону, как у собаки, встречающей хозяина.

Но я уже почти ничего не вижу. От слабости мое тело клонится на сторону, в глазах прыгают какие-то светящиеся точки. Потом я вовсе перестаю что-либо понимать, и в самый последний момент, окончательно теряя сознание, чувствую прикосновение влажного носа к щеке и запах дикого зверя. Только откуда-то, словно издалека, звучит тихий знакомый голос. Существует ли он на самом деле или является лишь последней фантазией умирающего мозга — не знаю. Но он говорит: «Тебе дадут проводника, чтобы войти в Ирам зат аль-имад. Он покажет путь».

Я слышу издалека знакомый голос: «Ирам существует. О нем написано в Куране. И ты тот человек, который найдет его». А потом чувствую прикосновение влажного носа к своей щеке и открываю глаза, но вижу над собой не безграничное блекло-голубое небо, а красивый сводчатый потолок, который подпирает множество колонн. Заметив, что я открыл глаза, маленький желтый шакал взвизгивает и принимается носиться вокруг, скользя когтями по чему-то гладкому. Песок исчез точно так же, как и небо, вместо него — блестящий черно-белый пол, отполированный словно зеркало. Я с трудом поднимаюсь — затекшее тело не желает слушаться, ноги словно ватные. Но я жив, и это самое главное. Но еще важнее то, что меня окружает. Вместо бескрайней пустыни огромный зал со стенами, богато расписанными диковинными растениями и неизвестными мне письменами. Он так велик, что я кажусь себе крохотной букашкой на пустой городской площади. Шакал бежит ко мне через весь зал, и теперь он похож не на дикого зверя, а на добрую собаку, встречающую хозяина. Я протягиваю к нему руку и он, визжа, падает на спину, задрав вверх все четыре лапы.

— Ты мой друг? — спрашиваю я. — Тогда я дам тебе имя, потому что не знаю, как к тебе обращаться. Я назову тебя Садик — «друг».

Мы обходим помещение по кругу и обнаруживаем за колоннами огромный стол, уставленный серебряной посудой. На подносе лежат тонкие арабские лепешки, рядом — виноград и персики. Голод дает о себе знать, урчит в животе, а рот наполняется слюной. Но нельзя взять еду без приглашения. Так просто нельзя делать, ни один воспитанный человек так не сделает. А хозяев нигде не видно. Высоченные резные двери приоткрыты и пропускают в помещение луч света. Я выглядываю в щель между створками в надежде хоть кого-то увидеть во дворе — садовника или слугу, но вижу лишь Ханым, тянущую воду из чаши мраморного фонтана. Садик вцепляется зубами в мою одежду и тянет в сторону стола, но я строго говорю:

— Нет. Нельзя.

Но как же хочется есть! Тогда я поворачиваюсь спиной к двери, делая вид, что только что вошел, и кричу во весь голос:

— Ас-саляму алейкум!

Эхо под потолком несколько раз повторяет мои слова, но ответа на приветствие нет. Что же за люди здесь живут? Краем глаза я замечаю какое-то шевеление, вроде, рисунки на стенах начинают меняться. Или просто кружится голова. Но нет, движение становится все явственнее, и вдруг неизвестные знаки и цветы складываются в слова «Ва алейкум ас-салям! Будь моим гостем». Мысленно я благодарю Аллаха, что научил меня читать. Может быть, конечно, меня этому научил кто-то другой. Но я же не помню, кто это был.

Все, что лежит на столе, тоже огромного размера. Каждая виноградина не уступает среднему яблоку, персики больше похожи на арбузы, а в каждую лепешку можно завернуться как в одеяло. Чтобы насытиться, мне нужно совсем немного, и я не разорю щедрых хозяев, как муравей не сможет оставить без еды осла.

***

После трапезы я решаюсь покинуть гостеприимный дом и исследовать окрестности. Садик бежит впереди с таким видом, словно уже не раз бывал в этом городе, а я постоянно останавливаюсь, чтобы рассмотреть ту или иную диковину. Дорога вымощена белыми мраморными плитами, а по обе ее стороны устроены узкие арыки с текущей прозрачной водой. На дне их сверкают прозрачные разноцветные камни, похожие на осколки цветного стекла. Я наклоняюсь и беру один из них, камень поразительно похож на ограненный рубин, коих я повидал множество, но разум подсказывает, что никто в своем уме не станет украшать уличные арыки драгоценными камнями. Хотя иногда и разум бывает не прав. Это понимание приходит ко мне в ту минуту, когда я замечаю, что даже чугунные ограды дворцов украшены бирюзой, а ручки выточены из чистейшей слоновой кости. Я привык к тому, что дома прячутся за глухими глиняными стенами, а здесь богатство выставляется напоказ. А каждый дворец достоин самого Сулеймана ибн Дауда. Но я никак не могу понять — хорошо это или плохо. Кажется, что все жители этого города равны в своем достатке, или я просто оказался в богатом районе и скоро за поворотом обнаружу трущобы?

Садик покорно ждет, пока я рассматриваю все диковины, и никак не могу насмотреться. Город словно испытывает меня, пытаясь определить какое из моих желаний больше — обладать или любоваться. И тогда я спрашиваю себя: «Бахтияр, ты бы хотел остаться в этом пустом городе, забрать себе все эти богатства и до скончания веков жить в одиночестве, не испытывая ни в чем недостатка? Ты ведь так устал от вечных скитаний и, наверное, заслужил немного покоя?» Эти мысли, сначала невнятные, разрастаются все ярче, и я почти слышу голос, уговаривающий меня остаться здесь навсегда. Вечно переходить из одного дворца в другой, рассматривать все эти красивые вещи, созданные джиннами, спать в прохладе на мягких подушках. Этот навязчивый голос продолжает соблазнять меня, нашептывая что-то о чудесах, которые я смогу увидеть, если только останусь в этом зачарованном городе.

Я останавливаюсь посреди дороги, и моя рука сама тянется к раззолоченной ручке калитки. Сквозь кружевные прутья виден обширный двор с бесконечными фонтанами, рассыпающими мелкие брызги, сверкающие на солнце. Я вижу павлинов, гордо расхаживающих по мраморным плитам. И дворец такой красоты, какую не может даже придумать человеческое воображение. Только один шаг отделяет меня от вечного блаженства, которое таится за резными дверями.

Но в этот момент раздается рычание. Это Садик, заметивший, что со мной творится что-то неладное, вцепился в одежду и тянет прочь. Я слышу слабый треск ветхой ткани, расползающейся под его зубами, и прихожу в себя от морока.

Больше я не глазею по сторонам, а иду вперед, опустив глаза, как и подобает благочестивому мусульманину. Шакал жмется к ногам, словно опасаясь, что на меня опять накатят порочные мечтания. Возможно, он лучше знает, зачем я пришел сюда и торопится исполнить свою миссию проводника.

Так мы доходим до базарной площади. Садик не отпускает мою одежду и постепенно низ выгоревшей и пыльной аба превращается в лохмотья. Изодрана даже нижняя рубаха, а ведь мне предстоит еще и обратный путь. Я вижу вереницу столов с разложенным товаром, но за прилавками никого нет, нет и покупателей. Здесь так же пусто, как и во всем остальном городе. Но мне просто необходима новая одежда. Однако того, что я ищу — здесь нет. Столы ломятся от расшитых шелком и золотом халатов, от застежек с драгоценными камнями, от поясов, украшенных золотыми бляшками и носорожьим рогом. От всей этой пестроты начинают болеть глаза и подташнивает. Но чем дальше мы продвигаемся, тем ярче становятся товары, прикрытые от солнца шелковыми навесами. Китай и Индия, Аравия и Персия, Согдиана и Хорезм — все-все прислали свои товары на этот базар. Как бывший караванщик, я восхищен, но сейчас мне нужен всего лишь крепкая и добротная аба и другие мелочи, которые выдержат обратный путь.

Наконец, я нахожу то, что ищу. Я выбираю одежду и радуюсь, что могу найти все необходимое, и даже кожаные сапоги на толстой подошве, в которых так хорошо идти по раскаленному песку. Но радость моя гаснет, даже не разгоревшись как следует, потому что вспоминаю о деньгах, которых нет, вернее, почти нет, кроме нескольких дирхемов, завалявшихся в кошеле. Этот кошель я прицепил к поясу еще в Мекке, хотя знал, что в моем путешествии деньги не понадобятся. Но все эти вещи, особенно сапоги, должны стоить дорого, и двух-трех медных монет не хватит для того, чтобы расплатиться. Я развязываю кошель и вытряхиваю содержимое в ладонь, но к моему изумлению, вместо потемневших грубых дирхемов вижу целую горсть золота. Монеты блестят как отполированные и испещрены неизвестными мне символами и знаками.

Сворачиваю выбранные товары в тугой сверток и оставляю на столе золотую монету, надеясь, что этого хватит. И вправду, никто не кричит мне вслед, что я не доплатил. Ну так ведь и кричать некому — город пуст. Услышь я за спиной грубый окрик, то скорее всего, вместо смущения бросился бы этому человеку на шею от радости, что, кроме меня, здесь есть еще кто-то. Одиночество, такое блаженное в начале, начинает тяготить.

За базаром я обнаруживаю красивую баню и устремляюсь внутрь. Конечно же, здесь нет ни банщика, ни брадобрея. Но горячая вода и все остальное наготове, словно меня только и ждали. Я влезаю в бассейн и тщательно смываю с себя пыль и грязь пустыни. Голубоватое мыло источает тонкий запах лаванды, и вскоре вся поверхность воды покрывается густой пеной. Пока я, прикрыв глаза, наслаждаюсь всеми прелестями человеческого мира, Садик, до сих пор терпеливо сидевший у двери, не выдерживает и со всего размаху прыгает в бассейн, поднимая фонтан брызг и ошметков пены. Он погружается в воду с головой, но тут же всплывает, как пузырь, надутый воздухом, и плывет ко мне, загребая воду всеми четырьмя лапами.

— Вон! — кричу я, но уже поздно: аромат лаванды перебит стойкой вонью мокрой шакальей шерсти. Остается только с сожалением покинуть бассейн. — Ты бессовестный, — и повторяю. — Ты мне все испортил.

Но Садик лишь скалит зубы, и эта гримаса напоминает насмешливую улыбку. И я смеюсь вместе с ним, внезапно ощутив несказанное счастье, переполняющее все мое существо ощущением молодости и свободы. Словно все тяготы и заботы, вопросы и загадки, мучившие столько лет, были в минуту смыты волшебной водой бассейна и чудесным мылом.

На столике у входа я оставляю плату — две золотых монеты, хотя хватило бы и одной. Но я благодарен хозяевам этого города и хочу выразить свою признательность хотя бы деньгами, которые, к слову сказать, тоже подарены ими. Но кто думает о таких мелочах?

Снаружи ничего не изменилось, разве что солнце переместилось в другую половину неба и готовится к закату. Зато изменился я. Все то, что казалось второстепенным и неинтересным — буйная зелень, журчание воды в арыках, цветники, наполняющие пространство запахом роз, все это внезапно становится важным. Гораздо важнее роскоши и драгоценностей. В упоении я поднимаю глаза к небу и возношу хвалу Аллаху, но вместо зова муэдзина тишину вдруг ломает женский голос, выводящий тягучую песню на незнакомом мне языке. Кажется, что он раздается сразу со всех сторон и не имеет источника. И я, совсем позабыв про предвечернюю молитву, жадно слушаю звуки — нежные как лепестки роз и обжигающие как огонь.

«Жизнь, — говорю я себе. — Просто жизнь, которую нужно прожить в радости, а не гоняться за призраками».

Хорошо бы теперь поесть. И город угадывает мое желание и тут же исполняет его. Я вижу огромный казан с пловом, над которым поднимается пар. Он стоит на очаге, сложенном из камней, и сквозь них просачивается зарево догорающих углей. Рядом — стопка чистой посуды, а на подносе нарезанные кружками огурцы и очищенный гранат. Я щедро наполняю пловом две чашки — для себя и для Садика. Не знаю, хотел бы хозяин всего этого видеть, что я кормлю шакала его пловом, а не бросаю ему лишь обглоданные кости. Но мне все равно, потому что мы с Садиком сейчас равны в своем голоде, как и каждое живое существо. А значит, что я не смогу проглотить ни щепотки этой вкуснейшей еды, если за мной будут следить голодные глаза моего друга. Чтобы хозяин не обиделся, я оставляю на подносе целых три золотых монеты.

Рядом расстелен ковер и небрежно брошены несколько пестрых подушек. Я наедаюсь до отвала и, откинувшись на подушки, чувствую непреодолимое желание заснуть.

Но тут неожиданное беспокойство о некой потере заставляет меня встрепенуться и коснуться груди. Мне кажется, что я потерял оберег, подаренный Сапарбиби, а заодно и его содержимое — неведомое семечко, единственное, что осталось от забытой прошлой жизни, в поисках которой я и оказался здесь. Но все в порядке, оберег на месте, и я чувствую под ладонью тепло, исходящее от него. Испуг перерастает в удивление. Я неожиданно понимаю, что все башни, которые принимал за минареты, на самом деле лишь украшения дворцов. И что за все время я не увидел в городе ни одной мечети. Нигде, даже на базарной площади. Ощущая смутное беспокойство, я вспоминаю легенду, рассказанную Ибн Араби, и радость моя тускнеет. Так бывает, когда на яркое солнце наползает облако, свет становится приглушенным, стирающим яркость красок. Надо идти. И я со вздохом поднимаюсь и иду вслед за своим проводником, который все так же весело бежит по незнакомым для меня улицам.

Теперь мы плетемся по каким-то глухим закоулкам. По обе стороны теснятся заброшенные мастерские, почти скрытые разросшимися сорняками. Дорога здесь вымощена обычным серым камнем, небрежно обработанным и уложенным кое-как. Между камнями пробивается пожелтевшая трава, о которую я постоянно спотыкаюсь. То и дело под ноги попадаются черепки керамической посуды, какие-то металлические приспособления, проржавевшие так, что уже невозможно угадать, где они применялись. Сами дома кажутся очень древними и ветхими, многие лишились даже крыши, но и по этим развалинам видно, что служили они не обычным людям, а великанам. Когда-то здесь работали адиты, но потом появились джинны и необходимость в тяжелом труде отпала. Джинны умеют строить дворцы из ничего, им не нужны каменотесы.

Дорога постепенно становится все уже и превращается в тропинку, стиснутую с обеих сторон колючими кустами. Мне кажется, что Садик что-то напутал, и мы просто вышли с ним из города и скоро окажемся опять в пустыне. Но он явно следует чьему-то замыслу, бежит уверенно и не останавливается даже для того, чтобы обернуться и убедиться, что я следую за ним.

Так мы подходим к какому-то огромному квадратному строению, которое в сумерках кажется почти черным, и только высоченный дверной проем освещен изнутри красноватым светом. Какие неверные приносят здесь свои кровавые жертвы неизвестным богам? Какие ужасы сейчас предстанут моему взору?

Внутри пусто, только два факела освещают ничем не украшенные багровые стены. Нет ничего, за что бы мог уцепиться взгляд, лишь в самом центре клубится то ли дым, то ли пар, исходящий словно бы из-под пола.

— Где мы? — спрашиваю я, не надеясь получить ответ.

И тут слышу скрипучий тусклый голос:

— Назови свое имя.

— Бахтияр...

— Бахтияр бин...?

— Бин Карим, — я называю имя своего приемного отца, потому что другого не знаю.

— Бахтияр сын Карима, зачем ты пожаловал в Ирам многоколонный?

— А ты кто? — спрашиваю я, недовольный тем, что незнакомец не назвал себя.

— Ты приходишь в город джиннов и спрашиваешь у хозяина кто он? — насмешливо отвечает голос. — Предположим, что я тот, кого ты искал.

— Я искал только помощи.

— Но я уверен, что ты искал помощи не только у меня.

— Не только, — отвечаю я и сбивчиво рассказываю о своих печалях. Мне странно, что рассказываю о них призраку, дыму, но до каких только безумств не доходит человек в надежде получить желаемое.

— И что же, твой Аллах не помог тебе? — притворно удивляется голос. — Как же так, ведь он всемогущ?

— Аллах посылает нам испытания...

— Или просто издевается над своими рабами. Но ты продолжай...

— Мне больше нечего сказать, — отвечаю я.

— Так чего же ты хочешь?

— Только одно: узнать, кто я на самом деле.

— Всего-то? — глумится голос. — А какая разница — кто ты? Люди все одинаковые.

Я думаю, что зря притащился в такую даль, чтобы вести философские беседы с призраками, и уже собрался едко ответить своему собеседнику и гордо покинуть его дом, но он сразу же замечает мое намерение и произносит мягче:

— Я дам тебе подсказку. Но ты же понимаешь, что за это нужно заплатить.

Я тянусь за кошелем, но вместо горсти золотых обнаруживаю там лишь три медных дирхема.

— Да ты — богач, — смеется джинн. — Помнится, ты заплатил больше за миску плова для своей собаки. Люди бывают так расточительны.

Я лишь развожу руками:

— Могу еще отдать свою верблюдицу — она осталась в городе.

Джинн медлит, а потом выдает еще порцию ругани:

— Я что, похож на того, кто ездит на верблюде? Зачем мне твоя старая Ханым? Что ты сейчас делаешь? Пытаешься расплатиться другом? Что за люди, что за люди! Только и знают, как предавать и выкручиваться. Ладно, не мучайся, давай свои деньги. Клади сюда...

Неожиданно из ниоткуда передо мной появляются весы. Их чашки сделаны из черепаховых панцирей, а подвески — серебряные цепочки. Я осторожно кладу свои дирхемы в чашу, и она тут же опускается вниз.

Из дыма выплывает призрачная рука с длинными пальцами и что-то швыряет на вторую чашу. Весы качаются, не в силах вернуться в равновесное состояние. Они опускаются то в одну, то в другую сторону. И в этом мельтешении я никак не могу рассмотреть, что же лежит на второй чаше.

— Что добавишь еще? — спрашивает джинн. — Кажется, мой дар тяжелее. Что добавишь к деньгам?

— Но у меня больше ничего нет, — грустно отвечаю я.

— Думай.

— Веру в истину! — почти выкрикиваю я. Весы слегка вздрагивают, и чаша с дирхемами немного опускается. Но до равновесия еще далеко.

— Еще, — требует джинн. — Веса не хватает.

— Честность и преданность!

Весы снова вздрагивают, перемещая чаши.

— И последнее. Что еще у тебя есть?

— Любовь ко Всемогущему.

При этих словах моя чаша опускается так низко, словно сделалась вдвое тяжелее.

— По рукам, — ворчит джинн. — Теперь я тебе должен. Ты выиграл. Забирай свое имущество и уходи.

Весы с деньгами растворяются в воздухе и что-то падает к моим ногам, звонко ударившись о каменные плиты. Я наклоняюсь. На полу лежат четки, но в слабом свете я не могу разглядеть их как следует. А, когда поднимаю и подношу к глазам, гаснут оба факела, и мы оказываемся в полной темноте. Вслед за этим раздается грохот, и трясется пол под ногами. Я слышу, как рушатся стены, но никак не могу найти выход, потому что снаружи царит такая же тьма, как и внутри. Садик визжит и царапает меня когтями, старясь вспрыгнуть на руки. Я подхватываю его и крепко прижимаю к себе. Шакал утыкается мокрым носом в шею и продолжает скулить как перепуганный ребенок.

Среди всего этого грохота слышится и еще какой-то странный звук, похожий одновременно и на шелест осенних листьев, и на шум воды. Когда-то я уже слышал такое: так звучит песчаная буря. И в то же мгновение тысячи песчинок, как маленькие стрелы, впиваются в мое лицо и руки. А потом смерч подхватывает нас, отрывает от земли и, кружа, несет куда-то, переворачивая меня в воздухе как тряпичную куклу. Все это время я боюсь разжать руки, чтобы не потерять шакала, своего друга, который вместе со мной прошел все испытания этого дня. И поэтому, даже почти теряя сознание, я прижимаю его к груди, чувствуя его ухо возле своей щеки. И знаю, что пока мы вместе мне ничего не грозит.

Глава 10

614-й год Хиджры

«Во имя Аллаха Милостивого и Милосердного!

Меня зовут Бахтияр бин Карим. Но это не настоящее имя. Так меня назвал мой приемный отец — караванщик Карим. И другого имени у меня нет, потому что я ничего не знаю о своем прошлом и даже не знаю, кто я такой и как пришел в этот мир. Все мои воспоминания стерты будто слова, написанные на песке, и в поисках себя я обошел множество стран, побывал и в раю, и в аду, но нигде не получил ответа».

С огромным тщанием я вывожу эти первые и, наверное, самые важные строки, оттолкнувшись от которых мысль сама будет двигать моей рукой, воссоздавая все, что мне пришлось пережить за последние два года. Не надеясь на свою память, которая однажды так жестоко меня подвела, я решил записать все, ничего не скрывая и ни о чем не умалчивая. Начало дается легко, но потом я замечаю, что калам неровно отточен и разбрызгивает чернила. Это очень некрасиво, и я беру другой калам, но и он мне не нравится. Переписывать чужое — легко, но впервые я сам пытаюсь заделаться мудрецом, пытающимся сохранить себя в буквах.

Я нахожусь в Мерве, в доме моего названного отца. Мне выделили болохану — легкую надстройку над комнатой Азиза, где Карим держит излишки товара. До сих пор в углу громоздятся несколько тюков, распространяющих запах благовоний. Иногда он бывает настолько резким, что кружится голова. Азиз клятвенно обещал, что завтра же с утра он все это вынесет во двор. А пока я могу лишь распахнуть окно.

Садик спит рядом, нагло развалившись на курпаче. Хотя и не принято приводить в дом собак, а люди воспринимают его как собаку, пусть несколько уродливую, но все же неопасную. Но животные чуют исходящий от него запах дикости и начинают нервничать. Как только мы появились во дворе, то все индюки, до того времени спокойно гулявшие вокруг дома, спрятались в свой плетеный загон, перепелка заорала как резаная и принялась раскачивать клетку. И даже всегда полусонный Рамади начал проявлять явные признаки беспокойства. Испугавшись, что может случиться что-то плохое, я решил не отпускать Садика от себя и принес его в комнату. К чести моих домашних, никто не стал возражать, только Сапарбиби покачала головой, но ничего не сказала. Наверное потому, что за пловом я рассказал о том, как Садик спас мне жизнь.

В Мерве я оказался внезапно. Когда в Ираме меня подхватил смерч, я подумал, что вот и смерть пришла. Не могу сказать, сколько времени нас кружило и трепало. Воздуха внутри смерча почти не было, а был лишь сухой, раздирающий кожу песок. Я зажмурился и еще крепче обхватил Садика — и это стало последним, что я запомнил. Потом Садика вырвало из моих рук и унесло куда-то, а я, как тряпичная кукла, понесся по воле ветра, болтая руками и ногами. Не знаю, долго ли длился этот полет, но приземлился я весьма неуклюже, больно ударился пятками о твердую поверхность и от неожиданности упал. Рядом со мной раздался еще один шлепок, и я услышал знакомый визг. Почти в ту же секунду что-то грянуло за спиной и даже зазвенело словно бы колокольчиком.

Я разлепил опухшие веки, но зрение вернулось не сразу — все вокруг казалось пропыленным и тусклым. Рядом со мной отряхивался, повизгивая, Садик. А когда я обернулся, то увидел и Ханым, которая с ошалевшим видом оглядывала пространство единственным глазом. На ресницах бахромой висела пыль, придавая ее морде диковатое выражение.

А потом стало проясняться и все остальное. Мы оказались во дворе Карима. Едва светало, но двор уже подметала какая-то незнакомая женщина. Увидев нас, она бросила метлу и, закрыв глаза руками, закричала пронзительно:

— Вайдод!

На ее крик из дома выбежал мужчина, в котором я узнал Хусана. При виде нас он тоже на минутку будто окаменел, а потом бросился обнимать меня, словно родного сына.

— Бахтияр, ты ли это?! Джаннат, это же Бахтияр!

Та, которую я принял за незнакомку, оказалась той самой Джаннат, которую мы выкрали из Баланжоя.

— Теперь вижу, — кивнула она. — Но появился он из воздуха, ниоткуда.

— На такие штуки он мастер, — засмеялся Хусан.

— ...да еще и с верблюдом и этой... странной собакой, — продолжала Джаннат.

В это время из дома посыпались все остальные домочадцы — Карим, Сапарбиби — оба постаревшие и совсем седые. Еще выскочил какой-то незнакомый мужчина и маленькая девочка лет девяти.

— Айгюль, — обрадовался я.

Но девочка отступила и, застеснявшись, ухватилась за платье Сапарбиби.

— Не Айгюль, — засмеялась та, — Айгюль живет с мужем. А это Ниса — дочка Джаннат и Хусана.

— Сколько же времени тебя не было? — повторял Карим. — Где же тебя носило?

— Меня не было всего два года, ата. Что такое два года?

— Не два, а шестнадцать. Где же так течет время, что за год проживаешь восемь лет?

Вот тогда я почувствовал слабость в ногах и отвратительное ощущение в животе. Но разум отказывался поверить, что один день в Ираме украл у меня четырнадцать лет жизни. Только когда Карим подтолкнул ко мне незнакомого мужчину со словами: «Азиз, поздоровайся с братом», только тогда я понял, что все это происходит в действительности.

Азиз выше меня на голову и намного шире в плечах. Он отрастил усы, пышные огромные усы. Лоб пересекли морщины, и мелкая сетка залегла в уголках глаз.

— Здравствуй, шайтан, — хлопнул он меня по плечу. — Точно шайтан, все такой же бледный и совсем не изменился.

«Зато все остальные изменились», — подумал я. — «Только Рамади остался прежним, ослы живут долго».

Все остальное я помню не очень хорошо. Меня обнимали, тискали, задавали десятки вопросов, на которые я не успевал отвечать. Делились своими новостями. О печальной судьбе Хасана они узнали от караванщиков, и мне не пришлось стать посланником дурной вести. Еще я очень сожалел о том, что не успел никому купить подарки — ведь все случилось так неожиданно. Но оказалось, что на спине Ханым были привязаны два больших тюка, туго набитые подарками из Ирама. Когда я открыл их, то понял, что джинны всегда знают больше, чем человек: не был позабыт никто из семьи, и даже нашлось кое-что для маленькой Нисы, о существовании которой я даже не знал. Словом, джинн возместил то, что был мне должен.

Вырвавшись из объятий, я заметил, что на запястье правой руки намотаны четки. Честно говоря, в суете я даже позабыл о них и только теперь сумел рассмотреть при свете дня. Подсказка джинна, возможно, была достаточно прозрачной, но я так и не понял, в чем ее суть. Четки были собраны из больших зеленоватых камней с темными прожилками, с пышной шелковой кистью. От их тяжести рука даже немного занемела, и когда я их размотал, то вдруг понял, что предмет этот хорошо мне знаком. Что я знаю каждую выбоину и каждую неровность в этих бусинах. Пальцы помнили их, но я сам был уверен, что никогда в жизни не видел эти четки.

Пальцы помнят их. Я перебираю тяжелые прохладные бусины и ожидаю, что вот-вот увижу сияние, открывающее истину. Что разорвется завеса забвения, и я найду связь между зеленоватым камнем и своей настоящей жизнью. Но ничего не происходит. И тогда я понимаю, что просто в комнате не хватает света, и одна лишь масляная лампа своим тусклым огоньком не может осветить для меня прошлое. Но второй лампы здесь нет, за ней нужно идти в дом. А кто я такой, чтобы нарушать покой этих добрых людей?

Я оглядываю комнату и решаю посмотреть, что же такое лежит в мешках. Может быть, там найдется какая-то лампа? Но вместо лампы я нахожу множество индийских благовоний. От палочек толку нет, но вот черные конусы с фитилем сверху должны гореть не хуже лампы. Во всяком случае, мне так кажется. Я зажигаю сразу пять штук — они действительно дают свет как пять ламп, но удушающий запах корицы и других специй быстро заполняет комнату, и скоро становится невозможно дышать. К тому же они трещат и разбрызгивают черную субстанцию. Глаза слезятся. Я чихаю, кашляю и почти вслепую дую на эти проклятые благовония, созданные, как видно, не для блаженства, а для удушения честных мусульман.

Моя глупость не проходит даром — весь стол и бумага усеяны жирными черными каплями, похожими на воск.

Но мне нужен свет. Не знаю, почему засело в голове навязчивое желание, не понимаю, откуда оно взялось, ведь я всегда умел писать при тусклом свете одной лампы, и зрение у меня хорошее. Но вот сейчас необходим яркий свет, как погибающему от жажды нужна вода. И желание настолько непреодолимо, что я срываюсь с места и тороплюсь во двор. Что же мне там нужно? Немного: кусок сырого хлопка и пчелиный воск. И то, и другое есть в доме, вернее в кладовой. Хлопок Карим держит для всяких мелких нужд: скручивает в фитили, прикрывает раны, если кто-то из домашних порезался. Нет ничего лучше смоченного в крепком чае клочка ваты — и кровь остановит, и рану промоет. Хлопок Айгюль вплетает в свои косы, чтобы они не растрепались. А разогретым воском Сапарбиби лечит свои больные колени. И Азиз вечно его жует словно корова. Говорит, что если жевать воск, то зубы становятся белее.

Вот за всем этим я и спускаюсь вниз, и скоро возвращаюсь, осторожно неся широкую миску с низкими краями, наполненную расплавленным воском. Из него торчат десять фитилей, утяжеленных металлическими бусинками, прихваченными в той же кладовой. Эти бусинки обычно украшают сбрую лошади или верблюда, и Карим привозит их для продажи в больших количествах.

Когда воск застывает, я поджигаю фитили, и яркий дрожащий свет заливает мою комнату. Я горд своим изобретением, но какой-то еле слышный голос укоряет меня в гордыне и напоминает, что первенство всегда принадлежит Аллаху, а человек бывает только вторым.

Я хочу тут же приняться за работу и записать, наконец, все то, что помню. Разве свет был нужен не для этого? Заменяю испорченную бумагу, с удовольствием выбираю калам, и готов уже приступить к работе, как вдруг краем глаза замечаю какое-то шевеление и слышу тихое рычание. Садик проснулся и теперь стоит посреди комнаты, повернувшись ко мне задом. По выгнутой спине и вздыбившейся шерсти я понимаю, что шакал учуял что-то неприятное и даже опасное. Но дверь заперта, и за ней не раздается ни звука. Да он и не смотрит на дверь, а в темный угол, заваленный тюками.

— Садик, — спрашиваю я. — Ты что, увидел мышь?

Шакал отвечает рычанием, переходящим в вой.

— Тихо-тихо. Ты всех перебудишь.

Но он не обращает внимания на мои увещевания и все так же упорно смотрит в темноту. Тогда и я перевожу взгляд, но как ни напрягаю глаза, ничего не вижу, потому что мой импровизированный светильник слишком яркий. Замечаю лишь дымок или пар, поднимающийся над огнем. Сдвигаю миску в сторону, но дым не рассеивается, а продолжает виться рядом с тюками. И тогда я вспоминаю, что уже видел такое в Ираме, совсем недавно — и двух дней не прошло. Но в этот раз никто не заговаривает со мной, в тишине слышно только осторожное рычание Садика. Потом и он умолкает. А я вдруг, чувствуя непреодолимую усталость, опускаюсь на подушки и засыпаю тяжелым без сновидений сном.

***

На рассвете мы с Азизом и его старшим сыном Алишером собираемся отвести Ханым на пастбище к погонщикам. Алишеру восемь, и у него еще маленький брат, рождение которого стоило жизни его матери. Воспитанием мальчиков занимается пока Сапарбиби, до тех самых пор, пока Азиз вновь не задумает жениться.

Я бы никогда не стал расставаться с Ханым, хоть и на время, но, как объяснил Карим, верблюд в доме доставляет массу неудобств. Во-первых, ему нужно приносить еду, а ест он в основном янтак — верблюжью колючку. И попробуй еще ее вытянуть из земли голыми руками. Во-вторых, верблюда надо поить, а пьет он столько, что ведра воды ему не хватит, он же не Рамади, и пьет про запас. В-третьих, в доме маленькие дети, а верблюд — животное вздорное и непредсказуемое. В-четвертых, верблюд необыкновенно вонюч и нечистоплотен.

Карим мог бы перечислять еще и еще и дойти до какого-нибудь далекого «в-двадцатых», но я уже все понял. Караван-баши был прав во всем, хотя о дрянном характере Ханым я ему еще не рассказывал, но каждую минуту ждал от нее каких-нибудь фокусов. И как не жаль было с ней расставаться, согласился отправить верблюдицу на пастбище, где ей, несомненно, будет лучше. И потом, это же не навсегда.

Сапарбиби выдала нам три свертка с едой и напутствие «избегать дурных людей». Словно бы у каждого на лбу написано — дурной он или хороший. Мне стало смешно, и я еле сдержал улыбку. Моя названная мать даже не представляла себе, кого я только не встретил в своих путешествиях, и чего только не избежал. Мне самому впору охранять ее. Но трогательная забота, тем не менее, не оставила меня равнодушным, и я почтительно ей поклонился, а потом не выдержал и чмокнул сухую горячую щеку, покрытую морщинками.

— Садика с собой не бери, он распугает всех верблюдов, — предупредил Карим. — Оставь его здесь.

— Я за ним послежу, — обрадовалась Ниса. — Мы подружились.

И вправду, если шакал не находился рядом со мной, то увивался за этой девчонкой. Гонял мяч по двору или поедал лакомства, которыми она набивала его пасть. Словом, вел себя как обычная собака.

Путь на пастбище проходит по берегу реки Мургаб, питающей весь оазис Мерва. Алишер беспрестанно болтает, а Азиз весело рассказывает ему обо всем, что только попадается на глаза. Он хочет провести это время с пользой и забить голову сына разными премудростями.

— Мургаб зарождается там, где-то в горах, — рассказывает он. — Наверху большие ледники, и когда они тают, то вода прибывает к нам. И она должна быть холодной, но успевает согреться. Это странно. Но говорят, что в холодной воде рыба не водится, а здесь ее полным-полно. А еще в тугаях[1] живут олени.

— Как может кусок льда наполнить целую реку? — удивляется Алишер. — А что будет, когда весь лед растает?

— Наступит зима и нарастет новый, — беспечно отвечает Азиз.

В такую жару трудно представить и зиму, и холод. Особенно мне, никогда не видевшему снега и льда. В пустынях, где я бродил, ночами становилось очень холодно, но никакой лед от этого не появлялся.

Но Алишер уже перескакивает на другое. Он замечает бахчу с арбузами. Между пожухлыми листьями и извивающимися стеблями рядком лежат зеленые шары, по виду совсем созревшие.

— Давай возьмем один, — говорит Алишер, понизив голос. — И убежим.

Я показываю на дехканина[2], сидящего на крыльце домика:

— Он тебя догонит и побьет. Лучше на обратном пути купим у него несколько арбузов, и все будут довольны.

— Он не заметит, — настаивает Алишер. — Мы тихонько.

— Нет, — грозно отвечает Азиз, — мой сын никогда не будет вором.

— А это и не воровство.

— Не спорь! Купим на обратном пути.

— Покупать арбузы, а потом еще и тащить их? — Алишер, кажется, готов спорить бесконечно.

Я отвечаю им обоим словами Пророка: «Тому, кто решит оставить спор, будучи правым, построят дом на самом высоком месте в Раю; а тому, кто оставит спор, будучи неправым, построят дом в окрестностях Рая».

Азиз согласно кивает и говорит сыну:

— Слушай Бахтияра-хаджи. Он у нас самый умный. Иногда я думаю, что он слишком хорош для нашего мира.

Я знаю и без него, что этот мир не для меня, и я должен найти какой-то другой. Но вот слишком ли я хорош? Вопрос остается открытым.

***

Пастбище огромное, и верблюдов полно. Но все они — бактрианы, двугорбые тяжеловесы. На их фоне тонконогая Ханым кажется кузнечиком рядом с жуками-носорогами.

Пока Азиз беседует с погонщиком и договаривается о цене, я обнимаю Ханым, глажу ее жесткую шерсть и тихо уговариваю:

— Это же ненадолго, скоро мы опять пойдем куда-нибудь. В путешествие или по торговым делам. Но здесь ты отдохнешь. Тебе залечат ноги... И посмотри, сколько же здесь янтака, и река совсем рядом.

Аллах знает, что я еще шепчу верблюдице, но она, как видно, все понимает по-своему. И вообще, ей вовсе не интересно, что говорю я. Она напряженно вслушивается в разговор погонщика с Азизом и шевелит ушами, будто бы понимает каждое их слово.

Торг длится долго, и Ханым надоедает стоять на одном месте. К тому же ей не нравится предмет самого разговора. Она, конечно, ничего не говорит, но мне кажется, что это так. Скорее всего, я слышу не верблюдицу, а свою совесть, но поделать ничего не могу, потому что даже не знаю, когда и в какую сторону решу двигаться. Пока же мне хочется остаться с Мерве и хоть немного отдохнуть от постоянных странствий. Я жду очередного знака судьбы, но разве объяснишь это верблюду?

Ханым начинает нервничать, я замечаю, что она переступает с ноги на ногу, как обычно случается, если верблюдица задумала какую-нибудь шалость. И долго ждать не приходится. Заметив пасущегося рядом бактриана, Ханым подскакивает к нему и крепко кусает за ухо. Верблюд шарахается от нее, трясет головой и вдруг галопом бежит через поле, распугивая своих собратьев. Следом с воплями несутся два погонщика. Тот, что торгуется с Азизом, останавливается на полуслове и кричит:

— Эй, что творит твой верблюд? Все стадо распугал! Не возьму я этого шайтана на постой, лучше отведи его к мяснику! Но кому нужно такое старое мясо? Тьфу!!!

Ханым поднимает голову и внимательно смотрит на погонщика. Медленно переступая ногами и вихляя задом, она подходит ближе, все так же сверля его единственным глазом. Погонщик пятится. Верблюдица тянется к нему мордой, щерит стертые зубы, и в этот момент что-то хлюпает у нее в горле и перекатывается по шее — снизу вверх. Икнув, она награждает его плевком такой силы, словно все, что успела съесть за это время, всю эту полупереваренную жижу из зелени она со злости выплескивает в лицо этому неприятному человеку. И пока он пытается протереть глаза, спокойно поворачивается и, помахивая хвостом, направляется ко мне. Алишер заливается звонким смехом, мне тоже смешно, и только Азиз сердито грозит нам. На его лице нет и тени улыбки.

Погонщик утирается полой халата и ругается без устали:

— В каком аду ты нашел этого хайвана[3]? Пусть накажет тебя Аллах за то, что ты научил верблюда нападать на людей. Убирайтесь вон отсюда!

Ханым, словно извиняясь, тычется мордой в мое плечо. Воистину, эти животные привязаны ко мне больше, чем я к ним, хотя и очень люблю. Я проживу без них, а они без меня вряд ли.

На обратном пути мне приходится выслушать много чего. Азиз ругает меня за плохое воспитание верблюда, за наплевательское в прямом смысле отношение к людям, за веселье, которое я проявлял, пока другие страдали... Это он говорит про страдания погонщика. А про то, что они полчаса ругались за два дирхема — этого он, конечно, не скажет. Потом он обрушивается на сына. И заключает:

— Вы оба виноваты. Вот теперь и решайте, что делать с этой вашей Ханым. Как мы теперь приведем ее обратно в дом? Что я скажу отцу, как посмотрю ему в глаза?

— А пустырь за домом еще не застроен? — спрашиваю я. — Мы могли бы пока держать ее там. А потом я уеду, не век же здесь жить.

— Разве тебя кто-то гонит? — Азиз аж задохнулся от возмущения. — Но должен же быть какой-то порядок вещей? Верблюд должен жить на пастбище, а не в доме. Пустырь еще есть, вернее только половина. Хусан взялся там строить дом, но когда он еще будет готов. Алишер, — обратился он к сыну. — Раз ты так доволен, то возьми на себя заботу о Ханым.

Я покупаю у дехканина несколько арбузов, связанных переплетенной джутовой веревкой, и устраиваю их на горбе верблюдицы.

— Видишь, — говорю я Азизу, — и она пригодилось. Иначе тащил бы ты эти арбузы на своем горбу.

Наш путь домой долог, а молчать и дуться столько времени всем невмоготу. До заката еще полно времени, и солнце печет невыносимо. Азиз уже вывалил всю свою злость и теперь снова занимается привычным делом — забивает голову сына полезными знаниями. Он убежден, что ребенок должен, как губка, постоянно что-то впитывать.

— Как выросли эти арбузы? — спрашивает он Алишера.

— Из земли, — не задумываясь отвечает мальчик.

— Нет. Дехкане сажают косточку в разрезанный стебель янтака. Колючка сама тянет из земли воду, потому что корни у нее длинные-предлинные. Там, куда они дотягиваются, всегда есть вода.

— А зачем? — удивляется Алишер. — Река рядом. Можно просто полить бахчу.

— Зачем-зачем... Поле большое, воды нужно много. Кто, по-твоему, будет ее таскать так далеко?

— А, понял, этот дед такой ленивый, что не хочет носить воду...

Они снова принимаются спорить, а я перестаю слушать их сварливые голоса и просто наслаждаюсь прогулкой. Из-за жары кажется, что все вокруг слегка расплывается. Словно весь мир отделен от меня тонкой пленкой воды. Колеблются тугаи, мерцают вдалеке очертания Мерва, а шум Мургаба кажется приглушенным.

И тут прямо перед собой я вижу поднимающийся от земли пар или дым. Это опять то же самое явление, что напугало меня вчера вечером. Где-то далеко за спиной я слышу голос Азиза:

— Ты чего остановился?

Но этот голос так далек и фраза так незначительна, что я не обращаю на него никакого внимания.

Передо мной — жемчужный, переливающийся всеми цветами радуги туманный столб. В нем мелькают какие-то картины, чья-то жизнь проносится перед моими глазами, но так быстро, что рассмотреть что-то нет никакой возможности. Я вглядываюсь в эти переливы и пытаюсь понять собственные чувства: боюсь ли я этого явления или совсем нет. Просто происходит что-то, что не раз уже происходило в моей жизни. И вчера я не был напуган, а лишь раздосадован, что все закончилось слишком быстро, и я не узнал ничего нового, хотя появление такого же столба в Ираме принесло мне кое-какие знания.

Не знаю, сколько времени я так стою, завороженный переливами, но джинн решается и начинает говорить:

— Падет великий Мерв, как пал царственный Ирам, — его голос безрадостен и тускл. Ему, по сути, все равно, что произойдет с людишками, он лишь рассказывает об их будущем. — Погибнут все, кто тебе дорог...

Наконец, и я приобретаю способность говорить, но еле шевелю занемевшими губами:

— Что может произойти?

— Произойдет — узнаешь, — глумится джин.

— Тогда скажи, — настаиваю я. — Как спастись?

— Тебя это не заденет. Лишь нужно уехать в город, который первым назовет твой отец. А другим помогать я не собираюсь, пусть живут по воле их Аллаха.

— Но и я живу по воле Аллаха...

— Ты — другое. Ты избранный. И я вынужден помогать тебе, хотя не очень-то и хочется.

— Но..., — начинаю я, и умолкаю.

Туман рассеивается, и я вновь нахожу себя в настоящем мире, где существуют Азиз и Алишер, пустырь, поросший янтаком, и Мургаб, тихо журчащий между тугаями.

— Бахтияр-хаджи, у тебя было видение? — спрашивает Алишер. — Ты замер и говорил что-то, ну прямо как Пророк. А что ты видел?

— Не помню, — отвечаю я. — Это просто болезнь. Я немного болен.

Азиз подозрительно смотрит на меня, но ни о чем не спрашивает. И это хорошо, потому что я не склонен сейчас отвечать на вопросы, а должен подумать о том, что узнал.

А узнал я слишком мало, чтобы начать действовать. Мерв падет, но почему? Что произойдет — землетрясение или смертельная эпидемия? Падет когда? Прямо сейчас? Через год? Через сотню лет? Все эти вопросы теснятся в моей голове, но ни один не находит ответа. Пока я все обдумываю, еще одна мысль где-то далеко постоянно напоминает о себе. Пока я задвинул ее на задворки сознания, хотя и понимаю, что для меня лично она наиболее важна: «Ты избранный».

Мы возвращаемся домой молча. Даже Алишер притих. Азиз предлагает присесть в тени и съесть завтрак, который Сапарбиби дала нам с собой.

— Куда нам торопиться, — все повторяет он. Но я точно знаю, что Азиз страшится встречи с отцом, ведь мы не выполнили его поручение.

Уничтожив еду, мы отправляемся домой.

Карим встречает нас на пороге. Но все оборачивается совсем не так, как того ждал Азиз.

— Не оставили верблюда на пастбище? — спрашивает отец. — Правильно сделали: завтра вам с Хусаном нужно срочно отправляться в Гургандж. Я продал остатки индийского товара тамошнему купцу через его посредника. Так что понадобится еще пара верблюдов, с утра и заберем.

Гургандж... Вот я и услышал то, о чем сказал джинн. Значит, я должен идти в Гургандж с Азизом и Хусаном. С одной стороны, это какое-то движение вперед, но про то, что я должен буду там делать, джинн не проронил ни слова. Возможно, что эту будет как-то связано с индийскими благовониями, которые я сжег ночью. Потому что вторая фраза Карима прозвучала так:

— Бахтияр, а зачем ты жег благовония?

— Для света. Мне было темно, — ответил я.

Карим рассмеялся:

— Если тебе не хватает света, в каморке за кухней хранится изобретение Хусана, которым никто из нас до сих пор не решился воспользоваться. Это огромная восьмирожковая масляная лампа, похожая на перевернутого паука. Дети ее боятся. Но ты можешь взять, если она нужна тебе для ночных занятий. Я не возражаю.

Лампу я забираю и кладу на самое дно дорожного мешка. Потому что твердо знаю по какой-то причине: я не вернусь в Мерв, а останусь в Гургандже. Для чего? Аллах знает.

Примечания

[1] Тугай (тюрк.) — пойменный лес в речных долинах пустынной и полупустынной зоны Средней Азии.

[2] Дехканин — крестьянин в Средней Азии.

[3] Хайван (тюрк.) — животное, скотина.

Глава 11

614-й год Хиджры

— Лишь подзатыльник шейха Рузбихана воспитает тебя, — раздраженно бросил Аммар и жестом отправил Наджмаддина прочь из его покоев.

Юноша молча поклонился, пряча улыбку, и без малейшего сожаления покинул дом шейха.

«Этот тощий желчный старикашка, — размышлял он по пути в караван-сарай, — не может совладать с собственным нафсом[1], какой из него муршид[2]? Осел, на котором я еду, и то имеет больше святости, нежели этот ханжа!»

Наджмаддин возблагодарил Всевышнего за то, что даровал ему мудрость, благодаря которой он смог увидеть ничтожность учителей, с которыми сталкивался в своей жизни. За последний год Аммар бин Ясир стал уже вторым шейхом, от которого юноша ушел, будучи уверенным в правильности своего поступка. Аллах открывал ему глаза на истинное состояние этих людей, и он ясно понимал, что его знания намного глубже, а путь к Истине, которым он следует, намного дальновиднее.

Шейх Исмаил аль-Касри первым заподозрил неладное и отправил Наджмаддина в Бидлис к Аммару бин Ясиру. Прошло несколько месяцев, и все в точности повторилось. Как следует отчитав, Аммар выгнал юношу вон, наказав ехать в Египет к шейху Рузбихану аль-Мисри. Он что-то бормотал о невежестве, непроходимой тупости и непомерной гордыне, но Наджмаддин не вслушивался. Бедный старик просто завидовал, что Аллах наделил большей милостью юнца, и не находил себе места, снедаемый обидой и досадой. Поэтому и отправил того с глаз долой, чтобы не бередил его порочную душу.

И вот спустя несколько месяцев Наджмаддин стоял на пороге ханаки[3] Рузбихана недалеко от портового района Александрии.

Перешагнув порог и желая заявить о своем прибытии, он громко поприветствовал хозяина обители. Несмотря на обеденный час, двор пустовал. Лишь какой-то старик с загорелой до черноты кожей совершал омовение слева в закутке. Приблизившись, юноша обратил внимание на миниатюрный, почти игрушечный, кувшин, из которого мужчина наполнял пиалу.

«О, Всемогущий, — он закатил глаза, — здесь даже не знают, сколько воды нужно для омовения. Куда старый пройдоха Аммар меня отправил?»

Старик резко повернулся и плеснул в юношу водой из пиалы. Словно гигантская волна набросилась на того, ударила в грудь и повалила на землю. Наджмаддин захлебнулся и зашелся в приступе кашля. Глаза резало так, будто их залили кислотой. Когда спазмы отпустили его горемычный желудок, а резь немного унялась, он поднял голову, щурясь. Поначалу размытые и блеклые, образы мира постепенно обрели четкость, и юноша ахнул, выпучив глаза.

Вокруг — сколько хватало взора — простиралась равнина. Выжженная, черная от копоти земля стонала под ногами тысяч людей. Ор, гвалт, крики о помощи и ругань разносились во все стороны. Над головами толпы сияющими молниями носились ангелы. Не церемонясь, они хватали людей и швыряли их в яму, над которой поднимались языки пламени и клубами валил пепельный дым.

Небеса разверзлись и оттуда низринулся всепоглощающий гул, перекрыв собой звуки творящегося на равнине безумства. Исрафил, трубач Аллаха, возвещал мир о наступлении судного дня.

Толпа возопила пуще прежнего, бросаясь в разные стороны, дабы избежать цепких рук ангелов. Обезумевшие от страха люди сталкивались между собой, сплетались в живые пульсирующие клубки, рвали друг друга руками и зубами. Воздух наполнился смрадом испражнений и развороченных человеческих тел. Иблис пировал.

Крутя головой в поисках укромного места, Наджмаддин наткнулся взглядом на холм, возвышающийся над равниной. Густо покрытый зеленью, он явственно контрастировал с черно-серым окружением. На вершине сидел благообразного вида старец в белом плаще и чалме. Луч света, падавший на его фигуру, придавал ей неземное, возвышенное сияние.

«Праведник!» — вспыхнуло в сознании, и юноша ринулся к холму в надежде обрести спасение. Странно, но никто кроме него не обращал внимания на зеленый холм, будто он для них не существовал. «Похоже, что здесь все грешники, поэтому Всевышний и скрыл от них святого старца, — злорадно подумал Наджмаддин. — И только мне, своему верному слуге, Аллах открыл путь к спасению».

Добравшись до подножия холма и ликуя в душе, он уже занес ногу над колышущейся зеленью, когда ему преградили дорогу. Ангел в сияющих одеяниях вопросительно посмотрел на юношу сверху вниз и безучастным голосом изрек:

— Милостью Вседержителя, ступить на эту землю могут лишь имеющие связь с Рузбиханом — величайшим праведником.

Услыхав знакомое имя, Наджмаддин, ничуть не сомневаясь, выпалил:

— Я — ближайший ученик шейха Рузбихана.

Ангел не торопился освобождать дорогу, испытующе глядя ему в глаза.

«Аллах милосердный, — взывал юноша про себя, — помилуй и сохрани!»

Удовлетворившись осмотром, небесный рыцарь посторонился, и Наджмаддин что есть мочи рванул к вершине.

Взмокший и запыхавшийся, он упал на землю в нескольких шагах от святого и только тогда поднял голову, чтобы разглядеть его черты.

— Всемогущий, — опешил юноша, узнав в праведнике старика, плеснувшего в него водой во дворе ханаки Рузбихана. — Так ты и есть Рузбихан аль-Мисри?!

Старец улыбнулся и поманил его к себе. Наджмаддин приблизился, все еще не вставая с колен и вопросительно глядя на праведника. В мгновение ока улыбка стерлась с его лица, и тут же юноша ощутил удар, от которого завалился навзничь.

— Никогда больше, — раздался над ухом звенящий сталью голос, — не перечь людям истины, неуч!

Наджмаддин зажмурился и прикрыл ладонями уши — до того пронзительным был голос праведника. А когда открыл глаза, обнаружил себя вновь стоящим во дворе александрийской ханаки. По лицу и шее стекала вода, а напротив него с хитрым прищуром стоял все тот же старик. Не успел юноша открыть рот, чтобы принести извинения, как старик отвесил ему затрещину, от которой тот повалился наземь.

— Никогда больше, — слово в слово повторил старец, — не перечь людям истины, неуч!

Внутри юноши словно надломилось что-то. Он бросился к ногам Рузбихана, умоляя простить его невежество и взять в ученики. Наджмаддин рыдал как ребенок, уткнувшись в полы его рубахи, а старик стоял и молча гладил его по голове. В тот день нафс будущего шейха-и валитараша[4] пристыженно забился в нору зализывать раны, а он благодаря подзатыльнику Рузбихана навсегда излечился от гордыни и самомнения.

Аль-Кубра вынырнул из омута памяти. Провел рукой по затылку и шее, будто воскрешая ощущения от полученной много лет назад оплеухе. Улыбнулся в пространство, словно учитель стоял здесь, напротив него. Затем резко встряхнулся, оглядел с ног до головы юнца, стоящего перед ним с дурацкой улыбкой на губах, и шагнул вперед.

***

Гургандж не зря именовался сердцем ислама. Раскинувшись на берегу полноводного Джейхуна, город лоснился пышностью и богатством, словно шерсть породистого волкодава — здоровьем. И хоть хорезмшах Мухаммад ибн Текеш и перенес столицу в Самарканд, дабы освободиться от влияния своей вельможной матери Теркен-хатын, как поговаривали злые языки, величие Гурганджа от этого не пострадало.

Город славился искусными ремесленниками, и я своими глазами убедился в их мастерстве. Глаза разбегались от разнообразия изделий: украшения, статуэтки, шкатулки, женские гребни, инструменты из слоновой кости и эбенового дерева. Изделия местных кузнецов, сверкая в лучах солнца, также привлекали внимание покупателей. А пестрые струящиеся полотна шелка, изготовленные в мастерских Гурганджа, могли привести в восторг даже самых взыскательных модниц.

И хоть я долгое время провел в Мерве, а также бывал в Бухаре и Самарканде, и даже в Ираме, не уступающих своим богатством и роскошью, все равно крутил головой, глазея на прилавки. Казалось бы, тот же рынок, схожие товары, те же зазывалы, старавшиеся перекричать конкурентов, та же самая толкотня и умопомрачительная смесь запахов. Но нет! Каждый город, как и человек, уникален и единственный в своем роде. И как нельзя лучше это чувствовалось на базаре. Особый ни с чем не сравнимый аромат — легкий и в то же время отчетливый — витал в пространстве. Словно дуновение свежего бриза с морского побережья, до которого отсюда несколько сотен километров. Садик явно тоже уловил этот запах, так как время от времени задирал нос и принюхивался.

— Хусан, — окликнул я непривычно задумчивого дядю, — долго нам еще тащиться до лавки покупателя?

Тот даже не повернул головы, продолжая глядеть перед собой с отсутствующим выражением лица.

— Скоро придем, — буркнул Хусан, давая понять, что не намерен отвлекаться от раздумий на всякие пустяки. Пустяком, как видно, и к тому же назойливым, оказался я.

Я придержал Ханым, дождался Азиза и обеспокоенно поинтересовался, кивнув на дядьку:

— Это точно наш Хусан-амаки? Куда подевалась его неугасимая склонность к веселью и шуткам?

Азиз пристально взглянул на меня, словно сомневаясь, стоит ли говорить, затем отвел глаза и вздохнул:

— Тебя слишком долго не было, Бахтияр... Весть о гибели старшего близнеца подкосила Хусана. Мне кажется, он никогда не станет таким, как прежде. Он, вроде, уже смирился с потерей, стал понемногу оживать, а тут появился ты — и снова разбередил старую рану...

Азиз умолк, но я чувствовал его злость и негодование. Неужели он винит меня в смерти Хасана?

— Мне жаль, — тихо сказал я. — Я тоже любил дядю.

— Он был бы жив, не вздумай тебе нестись шайтан знает куда, — зло бросил Азиз, не в силах больше сдерживать свои чувства.

Я не мог поверить, что мой названный брат сказал это. Несколько мгновений я пребывал в ступоре, обескураженный и подавленный. А затем внутри меня будто взорвалось что-то. Я поравнялся с верблюдом Азиза, схватил брата за грудки и встряхнул так, что едва не выбросил из седла.

— Ты! — прошипел я в перекошенное от ужаса лицо Азиза. — Тебя не было там, когда напали бедуины. Тебе не пришлось скрываться за каждым кустом в страхе быть убитым. И ты не смотрел в мертвые глаза Хасана, раздутого от воды. Так что не смей обвинять меня!

Я замахнулся было, но передумал и опустил руку. Вспышка ярости схлынула, оставив после себя досаду и боль. Азиз опомнился и вырвался из моих рук.

— Лучше бы ты остался в той могиле в пустыне, — срывающимся голосом проговорил брат и ударил пятками верблюда. Казалось, что в эти слова он вложил всю горечь, на какую только был способен.

Я постоял с минуту, пытаясь унять бушевавшую в груди бурю. Ханым повернула шею и глядела на меня единственный глазом. Слева от нее, подняв морду, разглядывал меня Садик. Оба будто говорили: «мы с тобой, мы рядом, ты больше не один». Я ласково потрепал по шее верблюдицу, подмигнул шакалу и помчался вперед догонять родичей — может, не безупречных, но других у меня не было.

Попетляв еще какое-то время, мы остановились у крытого прилавка, откуда доносился запах специй и благовоний. Навстречу нам вышел хорезмиец — высокий с непривычно светлой кожей лица, зеленоватыми глазами и аккуратной бородой. Легкий халат, подпоясанный бельбагом[5], совершенно не сочетался с теплой шапкой из овчины, которую они носили вне зависимости от времени года.

— Хусан-ака, рад тебя видеть!

— Бехруз-ака, — дядя слез с верблюда и шагнул навстречу хорезмийцу. — Как ты, как здоровье?

— Твоими молитвами, — широко улыбнулся торговец. — Как добрались? Как поживает Карим?

— Хвала Аллаху, путь выдался благополучным. Карим, — вымученно улыбнулся Хусан, — в делах весь. Уже пятый десяток разменял, а все такой же неугомонный. Вот наследников воспитает, передаст дела, тогда и уйдет на заслуженный покой.

— Толковые наследники? — хитро прищурился Бехруз, оглядывая нас с Азизом. — Как вас зовут, молодцы?

Мы выступили вперед, поприветствовав купца и назвав свои имена. Бехруз из вежливости поинтересовался, чем мы занимаемся и, услышав, что помогаем Кариму с торговлей одобрительно покивал.

— Ну что, — купец перешел на деловой тон, — показывайте, что привезли. — Мераб, Парвиз! — выкрикнул он вглубь шатра. — Помогите развьючить верблюдов.

Когда все дела были улажены и мы взобрались на верблюдов, готовые ехать, меня вдруг осенило:

— Бехруз-ака, а кто нынче из суфийских шейхов обитает в Гургандже?

Купец окинул меня испытующим взором.

— А зачем тебе?

— Сны у меня тревожные в последнее время, — слова сами выпрыгнули из меня. — Слышал, дервиши могут растолковать, что к чему.

— Сны, говоришь? — задумался Бехруз, поглаживая бороду. Потом вдруг оживился, словно вспомнил нужное. — Так загляни в ханаку Наджмаддина Кубры, что рядом с каналом на западной окраине города — там всякий разный народ ошивается, глядишь, и твоей беде подсобят.

Я поблагодарил торговца, еще раз попрощались и двинули верблюдов к выходу из рынка. Проехав несколько шагов, я опустил глаза вниз, ища Садика — того нигде не было. Обернулся и увидел странную картину: Бехруз, присев на корточки рядом с шакалом, шептал тому что-то на ухо. Садик мотнул головой в знак согласия и помчался догонять меня. То ли жара помутила разум, то ли пот залил глаза, но на миг мне почудилось, будто глаза торговца сверкнули зеленым. Я утер рукавом лицо и снова вгляделся в ту сторону, но Бехруз уже скрылся в шатре.

***

В обитель Аль-Кубры я решил поехать один. Мои спутники даже не думали спорить: Хусан сказал, что помирает с голоду и шагу никуда не сделает, пока не поест, Азиз же и вовсе промолчал, избегая моего взгляда. В итоге на выходе из базара наши дорожки разошлись. Договорились встретиться вечером в караван-сарае недалеко от южных ворот Гурганджа.

Я долго смотрел им вслед с каким-то щемящим чувством в груди. Но тут Садик пронзительно гавкнул, привлекая мое внимание, и убедившись, что ему это удалось, потрусил в сторону западной части города. Шакал знал меня лучше, нежели я сам.

То, что я пережил в Ираме, с каждым днем набирало силу и рвалось наружу, требуя осмысления. Мне до зарезу нужно было поделиться своим опытом, спросить совета, чтобы понять, как жить дальше со всем этим. В семье я не решался об этом заговаривать, даже с Каримом, и они тоже, чувствуя пролегающую между нами пропасть, не лезли с расспросами. Наставник Мухйиддин остался в далекой Аравии. Едва обретя учителя, я лишился его. Сердце тосковало, воскрешая в памяти минуты и часы, проведенные с Ибн Араби. А разум утешал его: на все воля Аллаха! Он дает и Он забирает, уча нас смирению и послушанию.

Увлекшись думами, я и сам не заметил, как выехал на берег узкого арыка. Слева от дороги тянулись заросли кизила. Налитые багрянцем ягоды чудились густыми каплями крови, окропившей листву. А чуть дальше в окружении тутовых деревьев грелось на солнце строение из кирпича, подставляя жгучим лучам все свои четыре купола. Внушительная арка входа закрывала солнце, возвышаясь надо мной подобно суровому стражу. Ворота были распахнуты и, спешившись, я прошел во двор.

Оставив Ханым в стойле рядом с двумя мулами, а также наказав Садику ждать здесь, я осмотрелся в поисках живой души. Из-за угла главного строения вынырнул старик в линялом халате, сшитом из разноцветных лоскутов, и видавшей виды грязно-серой чалме.

— Ака, — крикнул я дервишу, но тот даже головы не повернул, резво просеменил вдоль стены и скрылся за дверью.

Пожав плечами — может старик на ухо туговат — я проследовал за ним. За дверьми открывался узкий темный коридор, кончавшийся аркой. Вдоль стен слева и справа в углублениях притаились двери. Старик испарился, будто и не было его, и даже эха шагов не доносилось. Стены и потолок неприятно давили, а воздух казался затхлым, как в подземелье. Сбросив наваждение, я решительно двинулся прямо на свет, льющийся в коридор через портал.

Едва я ступил в просторный светлый зал, мое внимание приковал мозаичный купол. Сложный узор создавал впечатление гигантской сети, наброшенной на небесный свод. Яркие островки, разбросанные по всему куполу, напоминали дивной красоты цветы-звезды. Ниже под куполом по всему периметру расположились окна, чередующиеся с глухими порталами, также украшенными мозаикой.

Солнечный свет и мозаичный узор пробуждали некую магию, и вся эта конструкция, казалось, начинала оживать. Пояс окон и порталов медленно раскручивался по часовой стрелке, пестрый небосвод опускался прямо на меня. Я застыл, позабыв о дыхании, и погружался в эту мистерию. Узор купола распахнулся, засиял пронзительно-голубым, и я ощутил, будто меня тянет туда, в этот ослепляющий свет. В ушах зазвучала музыка, подобной которой я никогда не слышал на земле. Сладкозвучные голоса звали меня к себе и не было сил противиться их зову, да я и не хотел. Стопы уже начали отрываться от каменных плит...

Звонкая хлесткая пощечина обожгла мою кожу. Краткая вспышка в глазах, и вот я снова стою в зале ханаки, а передо мною — дервиш в лоскутном халате яростно вперился в меня взглядом.

— Далеко собрался? — ехидно поинтересовался старик, сдвинув кустистые брови.

— Э-э-э... я просто...

— В рай раньше времени захотел попасть? — продолжал наседать дервиш. — Так его еще заслужить надобно.

Я стоял, хлопал глазами, пытаясь прийти в себя, и не понимал, о чем толкует этот странный старикашка.

— И откуда ж тебя, такого дурачка, принесло? — не унимался хамоватый дервиш.

— Из Ирама, — губы будто сами выплюнули ответ, не давая мне времени на размышления.

— И как оно там, в Ираме? — ничуть не удивившись, ровным тоном спросил старец.

Мне уже порядком надоели расспросы этого оборванца, поэтому я не стал церемониться и нанес выпад его же оружием.

— А ты сам кто такой? И чего привязался ко мне?

Дервиш вскинул брови в притворном изумлении, но ответить не успел. В зал стремительно вошел высокий чернобородый мужчина, поклонился старику и почтительно произнес:

— Учитель, приехала повозка из дворца. Теркен-хатын нижайше просит вас почтить ее своим присутствием.

— Ох уж эти вельможи, — посетовал старец. — Не дают старику побыть наедине с Аллахом. Ступай, Фархад-ака, скажи, пускай обождут. Теркен-хатын все равно сейчас обедает.

Мужчина поклонился и бесшумно покинул зал.

Старик постоял какое-то время в задумчивости, не обращая на меня никакого внимания. Затем будто вспомнив что-то, развернулся и бросил устало:

— Ты чего пришел-то?

Вздрогнув от его голоса, я не сразу нашелся.

— Шейх... мне нужен шейх.

Старик не ответил, неспешно двинулся к выходу. Однако в арке обернулся, пронзил меня взглядом и бросил негромко:

— С родичами попрощайся сперва. Разговор у нас будет долгим.

И скрылся во мраке коридора, оставив меня в недоумении.

На выходе из дома я столкнулся с мужчиной, который прервал нашу с дервишем беседу. Поколебавшись, я все же обратился к нему:

— Ака, а кто это старик, с которым я беседовал в зале?

Тот посмотрел на меня как на идиота и осудительно покачал головой.

— Упаси тебя Всевышний отзываться о великом шейхе без почтения, — назидательно продекламировал мужчина. — Он — великий предводитель, звезда веры, Полюс ислама, довод мистической школы, восстановитель правоверия, доказательство Истины — Наджмаддин аль-Кубра, да освятит Аллах его тайну, да будет Он доволен им и его семьей.

Я замер, будто громом пораженный, а в душе вспыхнуло пламя стыда, а вслед за ним надежды: шейх обещал помочь. Наконец-то я смогу разобраться с тем, что творится со мной. Буря осядет, воздух очистится и откроется моя истинная суть. И память о моем прошлом...

Рассеянно поблагодарив послушника, я заторопился в стойло, потянул за собой жующую Ханым и потрепал по загривку Садика.

— Вперед, друзья мои, негоже противиться судьбе, если она указует тебе путь.

Садик одобрительно тявкнул, Ханым ткнулась мордой мне в лицо.

До вечера я слонялся по Гурганджу, любовался архитектурой центральной части, наблюдал за суетящимся людом на рынке, вдыхал привычные и незнакомые ароматы. Я впитывал в себя звуки, запахи, взгляды, жадно дышал этой незримой, но вещественной густотой жизни — и не мог надышаться, словно умирающий на смертном одре. Опомнился, когда солнечный свет налился пунцовыми красками, а улицы постепенно стала заполнять приятная вечерняя прохлада.

Хусана и Азиза я застал во дворе караван-сарая, мужчины навьючивали верблюдов, готовясь к обратной дороге.

— Ну, где тебя шайтан носит? — раздраженно проворчал дядя. — Караван до Мерва отправляется через полчаса. Цепляй вот эти вьюки на свою одноглазую красотку.

— Я остаюсь, — спокойным будничным тоном заявил я, и мужчины разом подняли головы, уставившись на меня.

— Не валяй дурака, Бахтияр, — Азиз, похоже, перестал на меня дуться. — Сейчас не до шуток.

А вот Хусан продолжал на меня смотреть, и что-то такое мелькнуло в его взгляде, что я не усомнился: он все понял.

— Опять сбегаешь от нас? — с грустью промолвил дядя и опустил взгляд, сделав вид, что поправляет пояс.

— Не от вас, амаки, — я подошел к нему, положил руку на плечо. — Видит Аллах, как я благодарен вам, моей семье, за все, что вы сделали для меня, за вашу любовь, терпение и поддержку... — я запнулся на секунду, подбирая слова. — Но пустота в душе не дает мне покоя, она гложет подобно червю и сводит с ума. Я должен найти ответы, иначе жить невыносимо.

— Но почему Гургандж? — воскликнул Азиз, махнув рукой. — С чего ты взял, что найдешь ответы тут?

— Почтенный Наджмаддин аль-Кубра согласился взять меня в ученики.

— О, в нашей семье будет праведник, — расхохотался Хусан, и я узнал в нем того самого дядю — веселого, беззаботного шутника и прохиндея, вместе с которым мы похитили Джаннат из Баланжоя. — Понял, Азиз? — он пихнул локтем в бок племянника. — Так что больше почтения в голосе!

— А как же Карим-ата и матушка? — Азиз пытался скрыть волнение за нарочитой вспыльчивостью. — Ты даже не попрощаешься с ними? Они больше других заботились о тебе.

Я сгреб брата и обнял. Тот поначалу пытался отстраниться, а потом успокоился.

— Обними их за меня, — тихо сказал я Азизу. — И Айгюль тоже.

Он оттолкнул меня, пробурчав:

— Ну, хватит, нечего тут разводить сопли, чай, не женщины.

— Дурень ты, Азиз, — ласково пожурил его Хусан. — Уже седина пробилась, а ума не нажил.

— Нет у меня седины, Хусан-амаки, — встрепенулся брат. — Не мели ерунды!

Мы с Хусаном смеялись, как дети, потешаясь над ужимками Азиза.

— Ладно, — вдруг посерьезнев, сказал дядя. — Пора нам.

Мы крепко обнялись. Хусан проверил поклажу, залез на верблюда, взглянул на меня пронзительно и тепло одновременно.

— Береги себя, Бахтияр! И да поможет тебе Властитель!

Азиз махнул на прощанье, и они двинулись к выходу. Я вышел вслед за ними и смотрел вслед, пока две фигуры на верблюдах не скрылись в толпе.

***

Шаг. Еще один.

Ноги увязают в чем-то мягком, горячем и шелковистом. Опускаю голову и с удивлением обнаруживаю, что иду по песку. Оглядываюсь: вокруг до самого горизонта пустыня — идеально ровная бледно-желтая поверхность. Огромный нестерпимо яркий шар солнца нещадно палит с высоты. Пока еще терпимо, но вскоре песчаное море превратится в адскую равнину. Где я? Как здесь очутился?..

Память молчит, словно лишенный языка клеветник. Она всю жизнь играет со мной в прятки. Ей, похоже, нравится лицезреть мою беспомощность и потерянность, она упивается своей властью, высасывая меня досуха. И вот сейчас — очередной ее фокус.

Подошвы ног горят, и я делаю шаг, другой. Когда идешь, горячий песок обжигает не так болезненно, жар словно не успевает обосноваться в ногах и приступить к пыткам тела и разума.

Солнце буквально вдавливает меня в песок, ноги тяжелеют, сознание плавится. С каждым шагом я глубже погружаюсь в песчаную ловушку, словно угодил в зыбучий песок. Сил нет на то, чтобы даже крикнуть, позвать на помощь. Безвольной тягучей массой я стекаю в песок, а он, мерзко шелестя, засасывает меня в свою ненасытную утробу.

Вот я уже по шею в песке. Последним усилием набираю воздуха и задерживаю дыхание. И чувствую, как смыкается над головой сыпучая толща, погружая меня во мрак...

Легкие горят, горло пульсирует в спазме. Рот непроизвольно распахивается и в меня потоком вливается соленая морская вода. Я захожусь в приступе кашля.

Откашлявшись, обнаруживаю себя на поверхности водоема. Дна не достаю, но при этом легко держусь на плаву, не прилагая особых усилий. По-видимому, я в море, так как нигде не видно берега. Полнейший штиль, кристальная лазурная чистота вокруг. Где-то в вышине пронзительно кричат чайки. Солнечные лучи, отражаясь от воды, выстраивают золотистую дорожку к своему источнику в небе.

Какой шайтан занес меня сюда? В какую сторону плыть и хватит ли сил добраться до спасительной суши?

Погода портится. Неведомо откуда набегают свинцовые тучи и заволакивают небосвод беспросветной пеленой. Распоясавшийся ветер волнует поверхность, рождая волны — каждая последующая выше предыдущей. Вода быстро холодеет, и я начинаю дрожать.

Буря набирает обороты, ревет яростным зверем. Меня словно щепку швыряет из одной волны в другую, захлестывая с головой. Соленая влага щиплет глаза, заливается в нос и рот, я еле успеваю отплевываться.

Холод. Беспощадный холод пьет мое тепло, заполняя собой тело. Я уже не чувствую конечностей, и только горячее сердце пытается вырваться из груди на свободу. Но вконец сдается и оно, скованное льдистой коркой. Глаза закрываются, тело слабеет. Я погружаюсь в забытье — внезапно теплое, укутывающее словно верблюжий плед.

Треск, гул, жар — нет таких слов, чтобы описать то, что происходит. Еле разлепляю опухшие веки и вижу лишь оранжевые всполохи. Огонь струится по рукам, лижет ноги, обнимает спину.

Но тепло резко сменяется жгучей болью. Пламя вгрызается в меня подобно безумному псу. Запах паленой кожи и волос сводит с ума. Я чувствую, как адский жар проникает в тело, пожирает ткани и мышцы, дотла сжигает кости. Я ору, срывая голос, но и крик тут же обрывается — пламя добралось до горла.

Внезапная вспышка и меня швыряет в сторону. Глаза выжжены, я слеп, но какой-то частью себя продолжаю воспринимать происходящее. Жар опадает разом, будто сорванный воздушным порывом. А я — целый и невредимый — стою на краю высокой скалы, и легкий прохладный ветерок ласкает мое лицо.

Сверкает молния и где-то вдали утробно грохочет гром. Ветер усиливается, струи воздуха закручиваются в гигантскую грязно-серую воронку. Меня втягивает внутрь этого исполинского смерча. Кажется, голова сейчас лопнет от непрерывного безумного вращения. Вихрь выворачивает меня наизнанку, разрывает на части, пожирая кусок за куском. А затем срыгивает оставшееся куски, и их уносит во тьму — беспросветную и дарящую долгожданный покой. Или передышку перед очередным кругом?..

Я открываю глаза и вижу склонившуюся надо мной ухмыляющуюся физиономию муршида. Сил подняться нет, язык еле ворочается.

— Уч-ч-читель, — еле слышно выдавливаю из себя. — Я умираю... помоги...

Улыбка Аль-Кубры становится еще шире, он поднимает глаза наверх и горячо шепчет:

— Хвала тебе, Вседержитель! Я уж думал, он безнадежен...

— В-воды... — хриплю я, и шейх подносит к моим губам чашу с прохладной жидкостью.

Я делаю несколько жадных глотков и вновь откидываюсь на матрас — выжатый досуха, словно засохший инжир.

— Ч-что со мной? — еле шевелю губами.

— Ничего особенного, ты умер, — будничным тоном заявляет Аль-Кубра.

Я смотрю на него, с трудом удерживая веки, готовые вот-вот сомкнуться.

— Вот что ты таращишься? — укоряет шейх. — Благодари Аллаха за оказанную милость! С этой поры ты мертв для греха, а, значит, готов учиться. Надеюсь, тебе достанет времени...

Наставник вглядывается куда-то сквозь стены комнаты и дальше, пронзая взглядом пространство и время. Его взор стекленеет, а складка на лбу становится резче и отчетливей. Проходит вечность... Вернувшись в себя, Аль-Кубра вздыхает и тихо шепчет будто самому себе:

— Надеюсь, хватит...

Примечания

[1] Нафс (араб.) — в суфизме — животная душа человека, средоточие его низменных побуждений.

[2] Муршид (араб.) — проводник, учитель в суфизме.

[3] Ханака (перс.) — суфийская обитель.

[4] Валитараш — ваятель великих мужей, создатель святых. Прозвище Наджмаддина Аль-Кубры, которое он получил за то, что многие выдающиеся суфии того времени были его учениками.

[5] Бельбаг — поясной платок.

Глава 12

617-й год Хиджры

«Сегодня монголы подошли к Гурганджу, и многие воочию убедились, что ужас, пришедший с востока, — не мираж и не выдумки злых языков. Под их безумным натиском пал Отрар, захвачена Бухара, взят Самарканд. И вот теперь пришел наш черед».

Я прервался, вглядываясь куда-то во тьму позади зыбкого светового пятна от масляной лампы. Тьма скалилась, скрежетала зубами, пускала слюну в предвкушении. Отогнав именем Аллаха дурные видения, я вновь дал волю каламу.

«Хорезмшах Мухаммед, да покарает его Справедливый за глупость и трусость, сбежал, бросив нас на растерзание свирепым кочевникам. Его мать, львица Теркен-хатын, также покинула Гургандж, не согласившись сдаться на милость Чингисхана. Более того, перед бегством она приказала утопить в Джейхуне пленных султанов, владетелей и их сыновей. Двадцать шесть душ было погублено в одночасье. Как бы не пришлось матери хорезмшаха хоронить собственных детей и внуков...

Когда в город вернулся наследник трона Джалал ад-Дин Манкбурны, народ воспрянул духом. Молодой султан имел истинное благородство и крепкую руку, был добр и отзывчив, при этом лишен пагубной для правителя робости. На горе нам, эмиры Туркан-хатын не пожелали делиться властью и замыслили лишить жизни султана. Хвала Аллаху, нашлись верные люди и наследнику удалось бежать.

Рыба гниет с головы. На что нам, простым людям, рассчитывать после подобного предательства власть имущих? Где найти поддержку, опору и уверенность в завтрашнем дне?

Наставник Аль-Кубра как-то сказал: «Если вы будете держаться за преходящие вещи — сами станете тленом. Золото меркнет, камень крошится, люди умирают. Мир вокруг несовершенен, и глупо полагаться на него. Обратите свой взор на Аллаха, отдайте Ему всего себя — без сожаления и страха, и Он наградит вас. И в самые тяжкие времена, если ваше сердце будет гореть Вышним пламенем, оставят вас тревога, печаль, сомнения и страх, а их место займет любовь — единственное настоящее чувство».

Легко ему говорить — муршид ногами стоит на земле, а сердцем пребывает на небесах у подножия Великого Трона. Что для него смерть бренного тела? Лишь окончательное освобождение духа. Поэтому он всегда так спокоен и безмятежен, у него хороший аппетит и крепкий сон. Чего нельзя сказать о моих братьях. Во время общих собраний я смотрю на их осунувшиеся серые лица, потухшие взгляды, в которых плещется страх и обреченность, и лишний раз убеждаюсь в глубине пропасти между нами и учителем. И времени сократить ее уже не остается...«

Остаток ночи я просидел, совершая зикр[1], то погружаясь в дрему, то всплывая обратно. Поминовение Всевышнего уже не зависело от того, сплю я или бодрствую, говорю или молчу. С помощью муршида мне удалось стереть пыль со своего сердца, и оно пробудилось. А пробудившись, само принялось благодарить Аллаха — каждый день, каждый час, каждое мгновение. Кубра говорит, это особый дар Аллаха, и я сам не понимаю, насколько Он добр ко мне.

Краем уха я уловил какой-то шум и суету во дворе ханаки, поднялся с лежанки, накинул плащ, велел Садику ждать здесь и вышел из худжры.

Учитель в компании нескольких мюридов общался с чумазым мальчишкой, из тех, что торгаши и лавочники частенько использовали в качестве посыльных.

— Так и сказал? — изумился Фархад. — Не врешь ли ты?

— Аллах свидетель, — надулся мальчишка, — как степняки сказали — так вам и передал.

— Что случилось? — я поравнялся с братьями.

— Монголы зовут муршида на стену, говорят, у них послание от самого Чингисхана.

— Это ловушка, учитель! — горячо воскликнул Фархад. — Нельзя идти!

Остальные возбужденно загомонили, высказывая свое мнение, но Аль-Кубра поднял руку — и все замолчали.

— Пускай Синий волк говорит, я послушаю, — задумчиво произнес учитель, устремив взор куда-то вглубь себя.

И тут же добавил, пресекая споры и возражения:

— Бахтияр пойдет со мной. Фархад, ты за старшего.

Под общее молчание мы покинули ханаку и пешком отправились к северным воротам.

Гургандж жил обычной жизнью, по крайней мере, так могло показаться постороннему. Торговцы вереницами тянулись на базар, везли продукты, подскочившие нынче в цене, оружие, одежду, товары первой необходимости. Народ сметал все подчистую, запасался впрок, и этим хотя бы отчасти успокаивал себя. Кто-то тащил на возах сено, другие — доски и кирпич, видно, собрались укреплять жилища. Торопились курьеры, юрко лавируя в толпе, важно вышагивали по своим делам ученые мужи. Рабочие и цеховые кварталы гремели железом, скрипели деревом, полнились запахами дубленной кожи и глины.

Город продолжал жить как ни в чем не бывало, и только закопченные беженцы, часто встречавшиеся на улицах, напоминали: прежняя жизнь кончилась. Едва уловимое волнение клубилось в пространстве. Зыбкое и рассеянное, оно еще не успело отравить мысли и чувства горожан, посеять в их сердцах обреченность и панику. Да не допустит Аллах такого исхода!

Военные патрули регулярно обходили улицы, следя за порядком. Еще не выветрилась память о беспорядках, грабежах и произволе Али Кух-и Даругана и его шайки, временно захватившего власть в Гургандже и мучавшего город до прихода высоких чинов государственного дивана[2].

Незаметно для себя мы покинули внутренний город и подошли к цитадели. Здесь царила атмосфера собранности и решимости, свойственная воинам. И если в шахристане[3] еще можно было обмануться, то глядя на деловитую подготовку войсковых частей, сомнения отпадали: Гургандж готовился к осаде. Лязг железа, короткие требовательные команды сотников, топот ног и гулкие удары лошадиных копыт.

Армия — одна из опор уверенности гурганджского народа в этом противостоянии. Шутка ли, под началом султана Хумар-Тегина собралось девяносто тысяч воинов! Грозная сила, однако, не имела толкового командира, способного организовать всю эту разномастную рать. Тимур-Мелик покинул город вместе с опальным наследником. Командир кипчаков Инанчхан, сумевший прорваться из осажденной Бухары и, по слухам, едва не прикончивший самого Чингисхана, не вызывал доверия султана и эмиров. Проще говоря, они не рисковали отдавать в его руки всю военную силу Гурганджа, опасаясь переворота. Поэтому и не было между войсками такого нужного в эту пору взаимодействия: хорезмийцы — отдельно, кипчаки — отдельно, гуриды — отдельно.

Вторая опора и надежда гурганджцев — внешние стены. Они вздымались массивным каменным валом на десятки метров, окольцовывая город. Вершины стен оканчивались зубьями-бойницами, у которых сейчас несли дежурство часовые.

Нас ждали. Навстречу выступил средних лет хорезмиец в пластинчатом доспехе и коническом шлеме, увенчанном высоким закругленным шишаком. Он с минуту всматривался в глаза наставника, затем резко подозвал к себе другого воина и, указав на нас, бросил: «Отведи».

Оказавшись на самом верху, мы подошли к бойницам. Внизу, метрах в пятидесяти от ворот, расположилась кавалькада монголов. Низкие лохматые лошади топтались на месте, нетерпеливо помахивая хвостами. Всадник, что стоял впереди, заметив нас, прокричал:

— Кто из вас Наджмаддин Кубра, праведник из Гурганджа?

— Говори, — обычным голосом отозвался учитель, но степняк прекрасно услышал его.

— Великий каган велел передать, что предаст Гургандж избиению и грабежу. Тебе же он являет милость и предлагает немедля покинуть город и присоединиться к нему.

Ни единый мускул не дрогнул на лице шейха. Взгляды сопровождавших нас защитников Гурганджа устремились на него: кто-то с надеждой, иные с опасением и подозрением. Аль-Кубра же застыл подобно древнему изваянию — величественно и молчаливо. И даже мир стих на мгновение, не решаясь отвлекать шейха от раздумий.

— Так что ты решил, старик? — нарушил молчание посланник монголов. — Великий каган не предлагает дважды.

Аль-Кубра, казалось, не слышал его, полностью уйдя в себя. Напряжение повисло в воздухе, уплотняясь с каждой секундой. И когда, чудилось, оно лопнет, хлестнув по ушам, учитель заговорил — негромко и буднично, будто рассказывал очередную притчу:

— Вот уже семьдесят лет я переношу горечь и сладость своей судьбы в Хорезме, с его народом. И теперь, когда наступила пора лишений и бед, если я покину его — это будет далеким от пути благородства и великодушия.

Не став дожидаться ответа, Аль-Кубра развернулся и быстрым шагом направился прочь от стены.

***

— Бахтияр, — окликнула меня Сапарбиби, — принеси воды — будем варить чалов.

Прихватив с собой пару бурдюков, я вышел со двора и направился к старому колодцу неподалеку от дома Карима.

Жара, хвала Аллаху, миновала и я наслаждался прохладным освежающим ветром, обдувающим лицо. Он принес с собой ароматы мясной похлебки и жаренных лепешек — и желудок требовательно заурчал. Перед глазами возник огромный казан, полный душистого риса, лука, моркови и больших сочных кусков баранины. Сапарбиби готовит лучший в Мерве чалов — пальчики оближешь — я блаженно зажмурился, предвкушая сытный обед.

Колодец располагался в центре участка, окруженного четырьмя ветхими, наполовину развалившимися стенами из глиняного кирпича. Поговаривали, некогда на этом месте стояла ханака дервишей. Но более семидесяти лет назад, во время грабительского налета хорезмшаха Астыза, приют оказался на пути захватчиков и был разрушен. Колодец тем не менее уцелел, и спустя время жители со всей округи стали ходить сюда за водой, почитая ее особенной, наполненной баракой[4].

Я нырнул в проем и замер, не веря своим глазам.

Двор был пуст.

Ни души.

Чтобы средь бела дня старый колодец пустовал? Быть того не может! В любую погоду народа здесь хватало: местные набирали воду для хозяйственных нужд, проезжавшие мимо караваны останавливались передохнуть, освежиться и напоить животину. Плеск воды, разговоры, рычание верблюдов — двор всегда полнился всевозможными звуками. А тут — тишина. Но какая-то странная, неестественная. Будто вымерло все живое и неживое.

Я встряхнулся, выныривая из липкого омута морока. Взгляд упал на колодец. Грубая кирпичная кладка, промазанные глиной стыки. В некоторых местах кирпич треснул, разбрасывая сеть извилистых дорожек в разные стороны. Две кривые деревянные сваи по бокам и такая же перекладина были обновлены совсем недавно, если судить по цельности и цвету древесины. В центральной части перекладины была намотана толстая веревка из овечьей шерсти. Противоположный ее конец обвился вокруг деревянной ручки ведра, болтающегося на сучке одной из свай.

От колодца веяло чем-то привычным и уютным, как от родного дома, куда путник возвращается после очередного странствия. Ветхий, но сохранивший свою силу, он словно собирал мир вокруг себя, придавая ему незыблемость и ясность.

Я невольно улыбнулся, отбросил мимолетные подозрения и бодро зашагал к источнику живительной влаги. Шаги гулко отдавались в пространстве, будто я ступал тяжелыми сапогами по гладкому мрамору. Приблизившись, я поправил лямку бурдюка на плече, снял ведро и заглянул в колодец, чтобы оценить глубину.

Воды не было. Вместо нее в глубине колодца покачивалась густая непроницаемая завеса тьмы. Она ждала. Выжидала, когда кто-то обратит на нее внимание. Словно мой взгляд отдал ей мысленную команду, тьма медленно, но неуклонно поползла наверх. Я отшатнулся готовый бежать, но неведомая сила приковала меня к месту. Пальцы судорожно сжимали ручку ведра, лоб покрыла испарина, а сердце норовило выскочить из груди и упорхнуть. Не моргая, я уставился на неумолимо приближающийся мрак и молил Аллаха о спасении.

Когда до края оставалось несколько пальцев, тьма рванулась навстречу и захлестнула меня. Обжигающе холодная вязкая жижа проникала в рот, нос, уши, заливала глаза. Разум сопротивлялся, но тело предательски игнорировало мои приказы, сильнее подаваясь навстречу темной волне. Едва теплившийся уголек души, за который я цеплялся как за последний оплот, через мгновение был безжалостно поглощен бурным чернильным потоком. Я стремительно таял подобно тонкой свече, растворялся, лишаясь своей сущности. И когда мы с тьмою стали единым целым, я вдруг прозрел.

Я коршуном парил над землей, обозревая город с высоты. Поразительно, но я видел все так же четко, как если бы находился рядом. Спутанные волосы нищего, просящего милостыню у входа на базар, налившиеся желтоватой спелой зеленью плоды инжира на смоковницах, кругляш медяка, выпавший из кармана добротно одетого мужчины. Всюду кипела жизнь, город дышал и шумел на разные лады.

Я пронзительно заклекотал, и этот невообразимый звук волной прокатился по округе. Не успел я испугаться или удивиться, как из-за спины, обгоняя меня, вырвались потоки мрака. Девять хищных горизонтальных столбов, извиваясь подобно змеям, ринулись на город. И чего бы ни коснулись их мерзостные тела — все обращалось в прах: жилища, деревья, скотина, люди... Гигантские черные черви в буквальном смысле слова пожирали Мерв, не щадя никого.

Сердце сжалось от ужаса и превратилось в холодный комок. Нужно предупредить Карима и остальных! Я бросился в сторону нашего дома, рассекая потоки воздуха. Приземлился посреди двора, со всего маху врезавшись ступнями в землю. Сапарбиби хлопотала у тандыра, напевая красивым звонким голосом.

— Ана, — бросился я к ней, — беда!

— Что стряслось, Бахтияр? — обеспокоенно взглянула на меня Сапарбиби. — На тебе лица нет!

— Там... там ураган, он уже в городе и скоро будет здесь. Надо уходить!

— Храни нас Аллах! — запричитала она и кинулась к дому, выкрикивая имена родных.

На пороге показался Карим, за ним протиснулся недовольный Азиз. Шмыгнула мимо малышка Ниса, за ней вдогонку мчался Алишер. А из дальнего конца двора торопливо приближались Хусан и Джаннат.

Тьма накрыла двор в мгновение ока, будто невидимая рука набросила покрывало. Я и вскрикнуть не успел, как перед глазами стало беспросветно темно. Я бросился вперед, но налетел на невидимую преграду и был отброшен. Поднялся и кинулся снова, пытаясь проломить вдруг ставшую твердой завесу.

Безуспешно.

Грудь зажгло. Я опустил голову и увидел, что мешочек с косточкой, висящий на шее, тускло светится красным, словно уголек. Я накрыл его рукой, заряжаясь светом и жаром. И тут из моей груди вырвался яркий луч света, пронзив стену мрака. Она покрылась белыми трещинами и осыпалась мелкими песчинками.

Я стоял там же, где меня застигла пелена. Двор моих приемных родителей — точь-в-точь как я его запомнил. Вот только он был пуст. Лишь семь аккуратных кучек золы лежали в ряд на земле — все, что осталось от моих родных.

...и я закричал.

— Бахтияр, — донеслось до меня еле слышное. — Бахтияр! — уже совсем рядом.

Я выпучил глаза и закрутил головой, пытаясь понять, где я. Полутемная просторная комната, тусклый свет масляной лампы. Надо мной склонился мужчина с резкими чертами лица и густой седой бородой. Его взгляд буравил меня, помогая сознанию собраться в одной точке — здесь и сейчас.

— Что ты видел? — яростно спросил Аль-Кубра.

Я обвел взглядом остальных участников, собравшихся на групповой зикр. В их глазах читалось беспокойство с примесью затаенной робкой надежды. Увы, у меня нечем было их обрадовать.

— Мерв пал, — тихо произнес я, но в абсолютной тишине мой голос прогремел набатом.

***

Наутро Гургандж гомонил как разворошенный улей. Под покровом ночи султан Хумар-Тегин со своим окружением вышел за ворота и умчался в стан монголов, как пугливый шакал. И это после резни у Кабиланских ворот, когда пять отборных сотен гуридов своей кровью остановили степняков, прорвавшихся за внешнюю стену. Народ плевал предателю вслед, величал не иначе как подлой свиньей и собачьей подстилкой.

Партия мира среди власть имущих набирала силу, особенно после письма хорезмшаха Мухаммада, присланного в Гургандж с далекого Каспийского острова, где повелитель Хорезма укрылся от гнева Чингисхана, отдав свой народ и страну в лапы степняков. Он призывал не противиться монголам и заключать с ними мир, ибо врага этого хорезмийцам не одолеть. И Гургандж мог пойти по стопам Бухары и Самарканда, распахнувших свои врата перед захватчиками. Если бы не один человек...

Наджмаддин Аль-Кубра бодро шагал по улицам города. Я и еще несколько ближайших учеников, на которых указал шейх, сопровождали его. Теперь муршид каждое утро покидал обитель и следовал в медресе или библиотеку, дабы поделиться светом мудрости и наполнить сердца людей любовью и стойкостью в это непростое время. По пути он часто останавливался, благословлял просящих, утешал страждущих, давал советы нуждающимся.

Я старался находиться поближе к муршиду, ловить каждое его слово, каждый взгляд и жест. Лишь невежда думает, что обучение у суфиев сводится к выполнению заданий учителя. Шейх — твой проводник на пути. Он указывает тебе направление, но идти ты должен сам. И быть при этом предельно внимательным и чутким. Порой одно слово, брошенное муршидом другому человеку, способно разом вознести тебя на следующую ступень. Барака святого не поддается законам разума, ее нужно чувствовать сердцем.

После вдохновляющей проповеди на площади, вселившей в сердца горожан веру и стремление к победе, из толпы выступил тщедушного вида человек и, посмеиваясь, дерзнул обратиться к шейху:

— Скажи, о великий мудрец, может ли Аллах сотворить камень, который сам не в силах будет оторвать от земли?

Аль-Кубра взглядом удержал толпу от немедленной расправы над богохульником и спокойно парировал:

— Всевышний уже создал такой камень. Имя ему — человек.

Спесь тут же сошла с лица наглеца, он пристыженно склонил голову и хотел было затеряться в толпе. Но стража не дремала.

— Какое наказание ты пожелаешь этому нечестивцу, хазрат[5]? — поинтересовался у Аль-Кубры один из стражников. — Он прилюдно оскорбил твои седины, тебе и решать.

— Не меня он оскорбил, но явил легковесность собственных суждений, — с улыбкой ответил муршид. — Три удара палками за каждое слово навеянного шайтаном вопроса помогут ему осознать свое невежество и впредь не поддаваться на провокации лукавого змия.

Вечером после трапезы мы сидели во дворе ханаки, вдыхали прохладный воздух ранней весны и вели тихие беседы. Учитель, вопреки обыкновению, развлекал нас историями из жизни странствующих дервишей. Особым вниманием среди учеников пользовались анекдоты о Ходже Насреддине с их скрытым, глубинным смыслом.

— Насреддин не обращал внимания на чистоту своей одежды, — хитро сверкнув глазами, начал очередную притчу Аль-Кубра. — Однажды прохожий, увидев, что у того рубашка заскорузла от грязи, сказал:

— Послушай, ты бы выстирал свою рубашку!

— Но ведь она снова загрязнится, не так ли? — заметил Насреддин.

— А ты снова выстирай!

— Опять запачкается!

— Еще раз выстираешь.

— Помилуй, Аллах! Разве мы пришли на этот свет рубашки стирать?..

Мы невольно рассмеялись, а я толкнул в бок юного Масиха, кивком указав на коричневое пятно от соуса, красовавшееся на его рубахе. Тот отмахнулся и неожиданно для всех обратился к муршиду:

— Учитель, а мы победим монголов?

Враз умолкли смешки, стихли разговоры и множество пар глаз, затаив дыхание, остановилось на Аль-Кубре. Муршид сделал вид, что ничего не заметил, поманил к себе Масиха и, когда тот почтительно опустился рядом, приобнял за плечи.

— Победа — она не где-то снаружи, она вот здесь, — Аль-Кубра ткнул пальцем в грудь мальца, — в твоем сердце. Если в нем живет Аллах — ты уже победитель.

— А как же монголы? — Масих скорчил недоуменную рожу.

— Если тебя волнуют монголы — в твоем сердце нет Аллаха, — укоризненно произнес муршид. — На твоем месте я бы озаботился этим.

— Пойду делать зикр, — надул губы мальчонка, явно недовольный заключением учителя.

— И чтобы ни одной посторонней мысли! — сурово добавил Аль-Кубра и легонько подтолкнул Масиха в сторону покоев.

В эту самую минуту под руководством китайских инженеров манджаники монголов дали первый залп по Гурганджу вымоченными в воде тутовыми снарядами.

***

Иные города славились неприступными стенами, Гургандж же был силен своими кварталами. А точнее людьми, населявшими эти кварталы. Вчерашние ремесленники, ученые, торговцы сегодня брались за мечи и пращи, и встречали врага с таким неистовством, что дрогнули закаленные в многочисленных боях монгольские нукеры.

Проломив стену на юго-востоке, монголы бросили хашар заполнять ров. Их встречали стрелы, камни, кипяток и смола. Пленные гибли сотнями, но ров постепенно заполнялся, в том числе их собственными телами. Монголы хлынули в бреши, как муравьи, и сходу захватили несколько башен, примыкающих к стене. На кураже, желая развить успех, лихие головы сунулись в кварталы...

Сотня отчаянных рубак, гоня впереди себя хашар, приближалась к бедняцким кварталам. Куда ни кинь взор, и без того тесные улочки перегородили телегами, бочками, камнями и строительным мусором. Глава сотни Ногай — монгол с грубым, покрытым шрамами лицом дал команду — и воины остановились. Лезть на баррикады было опасно, наверняка защитники затаились и только ждут подходящего шанса обрушиться на его воинов.

Ногай бросил несколько отрывистых приказов, и нукеры защелкали плетьми, погнав невольников вперед — очищать дорогу. Лучники собрались, готовые в любой момент поразить врага, но никто так и не показался, чтобы помешать. Хашар споро расчистили путь и удивленный, но жаждущий наживы сотник дал команду двигаться дальше. По обеим сторонам улицы уродливыми коробками застыли хибары бедноты. Тут особо не разгуляешься — что взять с нищих — и сотник правил вглубь, к следующему кварталу, где виднелись дома побогаче.

Впереди в груде мусора что-то зашуршало, воины изготовились отразить атаку... Из-под грязного тряпья просунулась лохматая башка, а следом показалось остальное тело собаки. Тощий, облезлый, со спутанными клоками шерсти, пес равнодушно оглядел монголов и неспешно потрусил прочь, вскоре затерявшись среди трущоб.

Ногай крутил головой, до рези всматриваясь в нависавшие над ними лачуги, ловил малейший шорох и шумно втягивал ноздрями воздух. Его настораживала тишина и бездействие защитников Гурганджа, с трудом верилось, что все поголовно бросили свои дома и ушли во внутренний город. Но лишь ветер шелестел соломой в кровле хибар да фыркали мохнатые низкорослые лошадки его воинов.

Вдали показался противоположный край улицы — на удивление свободный и ничем не загороженный. Змея сомнения вновь зашипела в ухо сотнику, щекоча кожу раздвоенным языком. Он только открыл рот, чтобы остановить нукеров, как из-за крайних домов улицы, грохоча, выкатились груженные возы. Один, второй, третий, четвертый — они выстроились в линию, преграждая путь монголам. И тут же из-за них показались хорезмийцы с луками — смертоносные стрелы хищно глазели на отряд степняков.

Ногай вскинул было руку, призывая воинов рассеяться, и тут же жгучая боль пронзила плечо. Взвизгнули тетивы, метнулись вперед стремительные стрелы, собирая обильный урожай. Захрипели, загарцевали раненные лошади, заулюлюкали всадники, пытаясь совладать с сошедшими с ума животинами.

— Ломай двери! — заорал раненный сотник, пытаясь перекричать шум. — В укрытие!

Но их опередили. Скрипнули двери окружавших монголов халуп, и на сотню Ногая, словно голодные псы, бросились защитники Гурганджа.

Захваченные врасплох и зажатые в тесноте домов, монгольские нукеры оказались лишены своего преимущества. Их стаскивали с лошадей, протыкали копьями, рубили топорами. Профессиональная выучка и опыт пали перед яростью и безудержным стремлением защищать свой дом до последней капли крови.

Поняв, что сотню не спасти, Ногай, придерживая раненную руку, попытался направить лошадь прочь из засады. Он уже почти выбрался из толпы, когда животное, пронзительно заржав, начало заваливаться набок. Сотник не успел соскочить и грохнулся на землю вместе с раненной лошадью. Ногай попытался подняться, но не смог. Что-то навалилось на его ногу и придавило к земле, малейшее движение отдавалось жгучими прострелами в спине. В глазах стоял белесый туман, уши будто закупорили ватой. Он позвал на помощь, но из губ вырвался лишь приглушенный хрип.

Неожиданно кто-то коснулся его головы. Ногай разлепил глаза. Размытое грязных оттенков пятно постепенно собралось в подобие человеческого лица. Худое, изможденное, перемазанное грязью и копотью лицо девочки... или женщины? Сухие слипшиеся пряди касались лица Ногая, вызывая щекотку. Глаза — огромные серые, как небо над головой — уставились на сотника, не мигая.

— П-п-помоги... — едва различимый вздох сорвался с губ Ногая.

Глаза продолжали смотреть — отстраненно и холодно.

Затем губы — две коричневые узкие складки — разошлись, явив сотнику кривые желтые зубы.

— Умри! — прошипела женщина на незнакомом Ногаю языке.

Глаза ее в миг расширились, едва не вылезая из орбит, а слева от головы что-то сверкнуло.

Молния пронзила грудь сотника. Затем вторая. Третья. Четвертая. Дальше он перестал их чувствовать. Великий Тенгри призвал его дух к себе на небеса.

Сотня Ногая стала первой жертвой коварных и безжалостных кварталов Гурганджа. Первой, но далеко не последней.

***

— Масих, что болтают на улицах? — спросил я самого юного послушника нашей ханаки за обедом.

— Поговаривают, весь мусульманский мир от Египта до Дели восстал против монголов и скоро раздавит наглых кочевников. А нам в подмогу послали огроменный флот, способный единым залпом сжечь супостата.

— И как он пройдет узким руслом Джейхуна? — хмыкнул черноокий Акиль — единственный араб среди учеников Аль-Кубры. — Похоже, Аллах лишил жителей Гурганджа разума, раз они верят в подобные сказки.

— Если эти сказки помогают людям держать присутствие духа и отводят панику — они уже благо, — не согласился Фархад. — В нашем положении любая поддержка — лишний глоток воздуха.

— Пустые слова не помогут одолеть монголов, — держался своего Акиль. — Они лишь растлевают души, внушают людям ложные надежды и делают их дух слабым и рыхлым.

— А ты у нас прям образец невозмутимости и несгибаемости, — поддел я собрата. — Помню, как давеча...

Решительный стук в дверь прервал меня на полуслове. Сразу за ним дверь отворилась, и в комнату вошел воин — судя по одеянию из кипчакских подразделений.

— Инанчхан приветствует тебя, хазрат, — воин слегка наклонил голову в знак уважения, — и просит уделить ему немного времени.

Аль-Кубра если и удивился, то виду не подал.

— Масих, сопроводи уважаемого хана в мою келью и принеси нам чаю.

Муршид легко поднялся и покинул обеденную залу.

***

Когда смуглый кипчакский военачальник ступил за порог кельи, Аль-Кубра уже ждал его. Жестом пригласил садиться, предложил чаю. Инанчхан поблагодарил его, но к пиале не притронулся, буравя взглядом праведника.

— Монголы готовят зажигательные смеси, — кипчак сразу начал с главного. — Сегодня-завтра они сожгут здесь все и всех.

Аль-Кубра не ответил, ожидая продолжения.

— Хазрат, я простой воин, не ученый и весьма далекий от добродетели, — Инанчхан не отрывал взгляда от шейха. — Но даже мне понятно, что такие как ты должны жить и нести людям свет. Мы уходим через несколько часов. Пойдем с нами.

Аль-Кубра долго вглядывался в собеседника, затем мягко улыбнулся.

— Я уже стар для лихой скачки, боюсь, мои кости такого не выдержат.

Инанчхан приподнял бровь в удивлении, но не стал настаивать. Он хотел было подняться, но Аль-Кубра неожиданно заявил:

— Забери моих учеников. Они понесут свет Аллаха дальше.

— Жду их через час у казармы, — бросил кипчак и, стремительно поднявшись, шагнул к двери.

На входе обернулся, с уважением взглянул на шейха и, приложив правую ладонь к груди, тихо проговорил:

— Мое сердце останется здесь, в Гургандже.

Аль-Кубра поднял глаза к потолку и так же тихо откликнулся:

— А мое давно уже там, в руках Аллаха.

***

— Но почему, муршид?! — кричал Акиль, сжимая кулаки. — Почему мы должны бежать, как трусливые зайцы? Со мной Аллах, я не боюсь смерти!

Аль-Кубра хлестнул юношу наотмашь так, что тот еле устоял.

— Глупец! — глаза наставника метали молнии. — Твой нафс потакает твоему самомнению, а ты слушаешь его, развесив уши. Плохо я учил тебя.

Акиль сник и, держась за покрасневшую щеку, потупил взгляд.

— Вам уготована особая честь, — обратился Аль-Кубра к ученикам, — нести миру Небесный огонь. И если кто-то из вас воображает, что это легко, вспомните великого Аль-Халладжа и его участь. Вы подобно сосудам живительной воды поите страждущих и воскрешаете к жизни мертвых. Но не ждите благодарности и, паче того, понимания. Людям не дано узреть замыслы Аллаха и то благо и заботу, коими Он их окружает. Хуже того, они часто отвергают Его заботу, почитая за худое и ненужное. Но пускай вас это не беспокоит. А пекитесь лишь о том, полны ли вы райским нектаром, или ваше содержимое давно прокисло и смердит. А теперь прочь отсюда! Чтобы через час духу вашего здесь не было!

Все, как побитые собаки, поплелись к выходу. Лишь я остался стоять, опечаленный заявлением муршида.

— Учитель, — подал голос малолетний Масих — единственный, кому был ни по чем гнев Аль-Кубры, — а почему Бахтияр остается с тобой, он что, лучше нас?

Шейх подошел к мальчику, потрепал его по голове, и ласково произнес:

— У каждого свой путь. И его судьба ничуть не лучше вашей. Ступай.

Масих, удовлетворенный ответом учителя, побежал догонять остальных.

Аль-Кубра долго смотрел им вслед, затем обернулся, ожег меня взглядом и коротко бросил:

— Готовься. Уже скоро.

***

Зыбкий ночной покой над Гурганджем прорезал огненный шар. За ним другой. Третий. Чудовищной силы взрывы сотрясли землю. А спустя короткое время воздух заполнился душераздирающими воплями. Огонь добрался до живых.

Вслед за снарядами в оставшихся защитников Гурганджа полетели горящие стрелы. Небосвод окрасился сотнями пылающих искр, которые несколькими мгновениями позже оборачивались жгучими жалами, впиваясь во все, что вставало на их пути: заборы, телеги, дома, людей...

Тщетные попытки унять огонь заканчивались ничем — особый состав, придуманный китайскими инженерами, не поддавался воде. Пламя тут же перекидывалось на рядом стоящие строения, и вскоре запылал весь квартал. Монгольские царевичи приняли верное, хоть и непросто давшееся решение: сжечь проклятый город, попивший столько крови верных нукеров.

Народ метался среди горящих завалов, пытаясь отыскать выход на свободу. Узкие проулки, заваленные разным хламом для удержания монгольских всадников, теперь играли против защитников. Люди толпились, давились, падали и гибли не только в огне или от стрел противника, но и под ногами своих соратников. В некоторых местах монголы намеренно оставляли бреши для побега, а когда спасшиеся гурганджцы оказывались "на свободе, брали их голыми руками.

После продолжительного обстрела в дело вступили отряды зачистки. Они отлавливали выживших в этом адском горниле и добивали, не щадя никого. Кровь и огонь превратили монголов в настоящих мангасов[6], собирающий обильную дань в виде людских жизней.

Но не все защитники еще сложили свои головы или поддались отчаянию. Рядом с ханакой суфийского ордена Кубравийа, за грудами разрушенных домов и камней держалась горстка смельчаков. Двое из них — в рубищах ордена — проявляли особое рвение, осыпая монголов градом камней. Иногда один из них исчезал и тут же появлялся в тылу вражеских нукеров, прореживая их ряды и сея настоящую панику. Второй же без устали, будто заправский пращник, метал булыжники и часто разражался неистовым хохотом, от которого стыла в жилах кровь.

Хазрат и его не самый лучший ученик встали бок о бок с теми, кто еще вчера просил у них благословения и поддержки. Воины духа в одночасье стали воинами наяву. И руки, которые перебирали бусины четок, с такой же ловкостью теперь метали камни и сворачивали шеи монгольским нукерам.

Восход окрасил кровавым жуткое пепелище и горы истерзанных огнем и бойней тел. Величественный Гургандж, звезда Востока, стремительно катилась в пропасть и некому было удержать ее от падения. Но двое из ханаки еще дышали. Ветер еще трепал их превратившиеся в тряпье одеяния, дым коптил измазанные грязью и пылью лица, и огонь жизни еще вовсю бушевал в их горящих глазах. Аллах велик!

Примечания

[1] Зикр (араб.) — исламская духовная практика, заключающаяся в многократном произнесении молитвенной формулы, содержащей прославление Аллаха.

[2] Диван — высший орган власти в ряде исламских государств.

[3] Шахристан (перс.) — внутренний город.

[4] Барака (араб.) — в исламе — божественное благословение, благодать, небесный дар.

[5] Хазрат (араб.) — в исламе — уважительное обращение к человеку с высоким религиозным статусом.

[6] Мангасы (монг.) — в мифологии монгольских народов — демонические антропоморфные существа, злые духи, пожиратели людей.

Глава 13

617-й год Хиджры

Я помню, что стоял возле ханаки, прислонившись спиной к шершавой стене. Я даже помню все неровности этого грубо обработанного строения. Какой-то камень больно впивался мне между лопатками, но я не обращал внимания на боль, потому что вокруг творилось невообразимое. Отовсюду бежали люди, многие были вооружены лишь мешками, наполненными камнями, которые они швыряли в противника. Но мешки быстро пустели, а собрать новые камни не было возможности. У входа стоял муршид и, несмотря на почтенный возраст, тоже бросал камни. Но на врагов это не производило особого впечатления. Что может сделать пожилой человек против вооруженных монгольских всадников? Они просто проносились по улицам, по дороге срубая головы всем, кто попадался им на пути. Или лихо протыкали остро заточенными копьями каждого, кто смел только приблизиться. А те, которые не приближались, а лишь прятались в домах и за дувалами[1], тоже не были в безопасности. Ведь в Хорезме издревле дома не запирались, а деревянные двери легко поддавались натиску.

Еще я помню, что, услышав шум, я оставил Садика в своей комнате и плотно закрыл дверь, проложив зазор платком, чтобы шакал не мог вырваться наружу. Но потом он каким-то образом оказался у моих ног и так стоял, прижавшись так сильно, что я ощущал его тепло и дрожь, передавшуюся и мне. Но когда наклонился, чтобы погладить его, то солнце, светившее ярко как никогда, внезапно потускнело, словно прикрытое облаком. Но то было не облако, а тень всадника и его лошади. В руках монгола было длинное копье, которым он и ткнул меня в шею. Из раны вырвалась кровь, тотчас пропитав мою одежду, я тяжело повалился на бок и услышал визг Садика, которого чуть не придавил тяжестью своего тела. И это, пожалуй, все, что я помню. В последнюю минуту появилась тоскливая мысль, что вот — я умираю, и теперь все закончилось, а я так и не нашел то, что искал. И какое имя напишут на моей могиле, если она будет?

Меня будит знакомый голос, повторяющий аят: «Каждая душа вкусит смерть, но только в День воскресения вы получите вашу плату сполна. Кто будет удален от Огня и введен в Рай, тот обретет успех, а земная жизнь — всего лишь наслаждение обольщением». Я открываю глаза и вижу над собой себя самого или кого-то очень похожего на меня. Пытаюсь встать, но тело неподвижно как холодный камень. Пытаюсь вздохнуть, но не могу сделать и этого. Я знаю, что был убит, но почему-то продолжаю видеть этого человека, с назойливым любопытством вглядывающегося в мое лицо и без конца повторяющего: «Каждая душа вкусит смерть...»

Видение или ангел, продолжая бормотать аят, прижимает руку к моей груди, а потом, словно ухватив что-то, подносит ее к своему лбу. И в это мгновение я оказываюсь в нем, смотрю его глазами на свой собственный труп, залитый кровью. Рядом исходит печалью Садик, и вой его походит на плач младенца. Я окликаю его, но шакал не видит меня и не слышит. Хочу коснуться, но рука проходит сквозь него, словно он призрак.

Зато теперь я могу оглядеться и наконец-то понять, что произошло. Гургандж, когда-то цветущий, теперь лежит в руинах. Дома разрушены, мечети сожжены, улицы усеяны трупами. В воздухе стоит запах крови. Над городом поднимаются клубы дыма, но ветра нет, и дым не переносится куда-то еще, а тяжело опускается на город словно туман. В двух шагах ничего невозможно рассмотреть. Битва продолжается, я слышу шум, но издали, захватчики уже удалились от ханаки, оставив после себя горы трупов — обезглавленных, задушенных, сожженных или заколотых.

Я брожу по руинам Гурганджа, так как все еще надеюсь найти Аль-Кубру. И обнаруживаю обезглавленное тело в одежде Ордена. Оно может принадлежать и муршиду, и кому-то из оставшихся мюридов[2], кому-то из тех, кто не смог прорваться из города вместе с Инанчханом, и вернулся в ханаку. Но тут я обращаю внимание на стариковские руки со вздувшимися венами и опухшими пальцами. Несомненно, это тело старика, но стариком у нас был только Аль-Кубра. Чтобы убедиться, что это он и есть, я оглядываюсь в поисках головы. Она не могла далеко укатиться, разве что не торчит сейчас на каком-нибудь колу в стане монголов или повешена на городской стене, как принято в этих краях.

Тела погибших хорезмийцев брошены как ненужные пустые мешки. Я обхожу и осматриваю одно за другим, многие мне знакомы — это торговцы с рынка, каменщики, но есть и кое-кто побогаче. Так я с удивлением вижу труп нашего кади[3], хотя был уверен, что он сбежал вместе со всей знатью еще несколько месяцев назад. Реже попадаются убитые женщины, и все они немолодые. Детей же нет совсем. Это странно, ведь я слышал, что монголы не оставляют в живых никого. Хотя женщины — это рабыни, которых можно продать, а детей воспитать настоящими воинами, но они уже не будут знать, где родились и кем являются на самом деле. Вот как я, например. Я даже начинаю придумывать, как меня похитили в детстве и потом бросили в пустыне какие-то враги моего народа. Но разве бывает так, что память оказывается полностью стертой? Ведь даже маленький ребенок хоть что-то помнит о своих родителях или игрушках. Я же словно родился пятнадцатилетним, и не помню даже то, что могло бы со мной происходить в гипотетическом плену. Нет, все не так.

И в этот момент меня охватывает странное чувство. Не сомневаюсь, что все члены моей приемной семьи погибли в Мерве. Теперь я потерял учителя. Да что там, со сколькими за это время была потеряна всякая связь? Жив ли Ибн Араби? Живы ли все те, кого я встречал на своем долгом пути? Да и существовали ли они в действительности, или все было лишь игрой моего ума? Как часто мы путаем иллюзии и реальность, и в тот момент, когда все начинает рушиться перед нашими глазами, мы даже не понимаем, происходит ли это на самом деле или все только мерещится, словно игра теней под лунным светом, словно выцветший рисунок на ветхой ткани, расползающейся от старости. Я больше не ощущаю себя частью всего происходящего, реальность раскололась пополам и теперь существуют два полюса — я и чуждый мне мир. Довольно неприятный мир, в котором убивают ни за что и кого угодно.

В этом двойственном состоянии я снова возвращаюсь к ханаке. И на удивление быстро за старой чинарой обнаруживаю отрубленную голову Аль-Кубры. Она прижата затылком к древнему стволу. Редкие седые волосы запутались в темной морщинистой коре и кажется, что они стоят дыбом. Я рассматриваю знакомые черты и дивлюсь тому, как смерть омолодила учителя, плотно натянув кожу на череп и разгладив все неровности, нанесенные на лицо временем.

Я склоняюсь и произношу дуа:

— Мир вам, о лежащие в могилах! Да простит Аллах нас и вас! Вы ушли раньше нас, а мы скоро последуем за вами.

Конечно, я лишь исполняю ритуал, хотя учитель вовсе не лежит в могиле, но кто знает, будет ли он похоронен как подобает. Поэтому я передаю ему «салям», втайне надеясь, что получу какой-то ответ, если вдруг сам не умру от страха. Нет уж, пусть лучше он останется безмолвным, как и подобает покойнику. Еще я думаю о том, что следует взять эту голову и положить ее рядом с телом, чтобы похоронить Аль-Кубру целиком. Но когда наклоняюсь, чтобы это сделать, то никак не могу ухватить ее, мои руки проходят сквозь голову муршида, словно руки духа. Тогда я оставляю все как есть и присаживаюсь рядом на толстый корень, вылезший из земли. Предстоит понять еще многое, но одно я знаю: я недостоин его святости и поэтому не могу даже прикоснуться, чтобы не осквернить тело святого. А это означает лишь то, что какой-то великий грех я совершил когда-то, и теперь даже не могу вспомнить, за что должен просить прощения.

Я замечаю, что мертвые веки слегка дрожат, а синие губы кривит судорога. Если это не сила моего воображения, то что? Ведь не может голова, отделенная от тела, остаться живой. Я внимательно вглядываюсь в лицо Аль-Кубры и вижу, что губы приоткрываются, обнажая ряд редких зубов, и словно силятся что-то произнести. Я наклоняюсь ниже, надеясь услышать хотя бы стон, но в этот момент распахиваются глаза и, подернутые белесой пленкой, останавливаются на мне.

— Бахтияр..., — шепчут губы, с трудом преодолевая смертное оцепенение, — Ближе...

Превозмогая страх и отвращение — чувства недостойные праведного мусульманина — я склоняюсь как можно ближе, но и не настолько, чтобы коснуться мертвого лица.

— Хазрат, — тихо отвечаю я, содрогаясь от чудовищности происходящего. — Хазрат...

— Бахтияр, я всегда знал то, с чем ты пришел ко мне. Но так и не успел сказать главное. Слушай и внимай... У тебя есть то, что не принадлежит тебе, вещь, у которой есть хозяин. И хозяин ждет ее возврата. Иди в Дамаск. Найди там океан, который следует за озером... его имя... имя...

Последняя судорога проходит по бледному лицу, и синеватые губы замирают в полуулыбке.

— Как зовут этого человека? — спрашиваю я громко, надеясь, что слова мои дойдут до ушей того, кто уже стоит в пределах Аллаха. — Назови имя!

Но все тщетно. Муршид не отвечает, он ушел насовсем.

Что-то меняется в воздухе, очертания становятся размытыми, как во время песчаной бури. Лицо Аль-Кубры расплывается перед глазами, подергивается дымкой, а потом и вовсе исчезает, и я уже ничего не вижу, а только белую плотную пелену, словно меня заворачивают в саван. На секунду мне кажется, что все это уже когда-то было. Но только на секунду. Я делаю глубокий судорожный вдох, и стеснение в груди исчезает, а все вокруг вновь начинает проясняться.

***

Я лежал на земле возле ханаки в очень неудобной позе. Первым, что я ощутил, вынырнув из сна или видения, была боль. Она растекалась по всему телу, словно по мне проскакал табун лошадей. Левая нога была подогнута и совсем затекла, а в спину впился камень. Но больше всего болела шея. Я пошевелился и попробовал приподняться. Частично это удалось, я смог немного передвинуться и присесть, привалившись к стене. Кровь, пропитавшая одежду, давно уже высохла, и теперь ткань моей хирки напоминала кору дерева и казалась неприятной наощупь. Я потрогал шею в том самом месте, куда попало копье монгола, но не обнаружил никакой раны, абсолютно ничего, даже самого маленького шрама. Боль оставалась лишь внутри, под кожей, но и она постепенно уходила, оставляя блаженное чувство облегчения. Кожа казалась гладкой и теплой, и под пальцами билась жилка в такт стуку сердца. Я выжил, несмотря на страшную рану, от которой любой другой уже отправился бы к Аллаху. Значит, я не такой как все, возможно, не человек, а только похож на него...

— Садик! — громко позвал я. — Садик! Ко мне!

И верный шакал тут же подбежал ко мне и принялся радостно прыгать вокруг. Другая ценность, с которой бы я не расстался никогда — амулет Сапарбиби, тоже был на месте. Я ощущал исходящее от него тепло, которое разливалось в груди и наполняло меня силой. Как хорошо, что я никогда не копил вещи, не привязывался к ним, иначе был бы ограблен. Но никому не придет в голову искать что-то ценное на теле нищего мюрида, одетого в рубище.

У калитки все так же лежал безголовый труп старика, и я вновь внимательно осмотрел его. И убедился, что это не муршид, а какой-то незнакомый странствующий дервиш, пришедший, как видно, на паломничество. Его грубые пальцы с грязными обломанными ногтями нисколько не походили на руки Аль-Кубры, который всегда ревниво относился к чистоте тела, и тщательно подстригал и чистил ногти. Наверное, во сне я плохо разглядел его и поэтому ошибся. Само собой, что и за чинарой ничьей головы я не нашел, а потому вздохнул с облегчением, надеясь, что шейх жив и лишь прячется где-то. Или даже сумел уйти из города.

В это время в конце улицы появился человек. Он был так же, как и я, одет в рубище Ордена, и я узнал в нем одного из мюридов, того самого, что вечно задирал меня и высмеивал — Абдуллаха аль-Искандери. Он был весь в крови, с выражением отчаяния на лице и еле переставлял ноги. Я окликнул его.

Он подошел ближе и тоже склонился над трупом.

— Неужели это муршид? — спросил он хриплым голосом.

— Нет. Кажется не он, — ответил я тихо. — Руки совсем другие.

Он рванул одежду трупа, оголив плечо, на котором багровело огромное родимое пятно.

— Да, — согласился Искандери, — это не Аль-Кубра. Это тот старик, что всегда охранял ворота ханаки.

И только тогда я вспомнил, что был среди нас еще один старик, наверное, даже старше самого Аль-Кубры. Молчаливый и услужливый, он старался никому не попадаться на глаза, а только молча делал свое дело — открывал и закрывал ворота.

— Орифбек, — подытожил мюрид. — Когда живешь так долго, то и умереть не страшно. То ли дело — ты, Бахтияр. Ты не прожил еще и четверти своей жизни. Было бы обидно погибнуть в таком возрасте.

Я промолчал, опасаясь очередной колкости. Но он вдруг застонал и тяжело опустился на землю. Только тогда я увидел, что вся его одежда пропитана кровью.

— Что с тобой, Абдуллах-ака? — спросил я встревоженно. — Чем я могу помочь?

— Ничем, — глухо ответил он. — Это — скверная рана, а ты не табиб. Поэтому просто оставь меня.

— Но...

Он зло сверкнул глазами:

— Оставь меня, мальчишка. Забирай своего пса и уходи, пока вас тоже не убили. И не давай ему лизать кровь, чтобы не отравился. Сегодня очень жарко.

— Но я даже не знаю, куда идти...

— Недалеко от восточных ворот есть пробоина. Через ворота не выходи — там монголы, пролезь через дыру и окажешься на вспаханном поле. Оттуда и иди прямо до тутовой рощи. И переночуй там..., — голос его становился все слабее, пока совсем не затих.

Я увидел, что Искандери лежит с закрытыми глазами и только легкая судорога, пробегающая по его бледному лицу, выдавала какие-то остатки жизни. На лбу выступил пот. Это был конец, мне уже приходилось видеть этот пот на лицах умирающих, и говорил он только об одном: человек больше не жилец на этом свете. Поэтому я лишь постоял рядом пару минут и убедился, что дыхание прекратилось и больше не приподнимает его грудь.

***

Несмотря на то, что сон оказался не очень точным, я очень хорошо запомнил сказанные мне слова: «Иди в Дамаск и верни то, что не принадлежит тебе». И это единственная ниточка, не позволяющая прервать мой путь и остановиться в недоумении перед множеством дорог. Дорога определена, и я надеюсь, что мне не придется блуждать еще многие годы в поисках чего-то неведомого. Да, я надеюсь, что судьба вот таким образом каждый раз дает мне направление, и что ошибки быть не может.

Мы пересекли город, обходя убитых и прячась от каждой тени. Луна светила настолько ярко, что казалось — она освещает каждый уголок. Почему-то во все дни страданий и трудностей меня преследует полная луна. То ли это знак надежды, то ли желание небес проявить для меня то, что я желал бы оставить скрытым. А скрыть от себя я хотел бы многое: свой страх, отчаяние, неуверенность, недоверие и сомнения — все, что недостойно истинного суфия, все то, что я должен заменить чистой радостью и любовью. Ибо как говорил мудрый Мансур аль-Халладж: «Его дух — мой дух, и мой дух — Его дух. Чего хочет Он, хочу и я; чего хочу я, хочет и Он».

Не могу сказать, сколько времени мы так блуждали, но все рано или поздно заканчивается. Садик вывел меня к пролому в городской стене, я даже никогда не думал, что стены города настолько ветхие, что их можно запросто проломить. Или кирпичи осыпались сами от старости? Но разве все это так важно? Почему ненужные мысли приходят обычно в самый неподходящий момент?

Когда мы выбрались за пределы города, то оказались на заброшенном поле, со времени осады покинутом дехканами. Определить, что там должно было бы вырасти, я не мог. Какая-то сухая пожухлая трава покрывала его и шуршала под ногами. Вдалеке возле городских ворот горели костры — захватчики праздновали победу. Раздавался смех и ржание коней, тянуло запахом подгоревшего на огне мяса. Все было так, как и сказал Искандери, ведь мало кто решит наврать перед смертью, чтобы навредить другому.

Отойдя на приличное расстояние от города, мы остановились. Я не знал, куда идти дальше, в темноте не было видно никакой рощи, она, наверное, была слишком далеко и потому недоступна моему зрению. Садик тоже не знал, потому что остановился и прижался к моим ногам. Он делал так всегда, когда оказывался в растерянности.

— Ничего, — я принялся его утешать, — мы всегда находили правильную дорогу. Дойдем и в этот раз.

День, полный потрясений, обернулся слабостью. Я понимал, что оба моих наставника — и Ибн Араби, и Аль-Кубра — в такую минуту обратились бы к Аллаху и получили новую порцию сил. Но у меня не было такой непоколебимой веры, я чувствовал себя другим, и это осознание приводило к отчаянию. Чья воля подняла меня из могилы и заставила странствовать по свету, слабого и не знающего куда идти и что делать? Да и существовала ли эта воля? Может быть, все лишь случайность, и нет никакого смысла во всех моих блужданиях.

— Мы дойдем, — повторял я, не пытаясь обнаружить никакого смысла в своих словах. Просто повторял, — Мы дойдем.

Мой голос прозвучал жалобно, словно уговаривал я не шакала, а себя. Одному Аллаху ведомо, как я желал в эту минуту упасть на колени и разразиться рыданиями, как я желал оплакать всех, кого потерял и кого уже никогда не найду. Но я не мог позволить себе такое выражение чувств, и поэтому только произнес формулу, освобождающую меня от ответственности: «На все воля Аллаха!». И то, что случится еще, тоже произойдет по Его воле.

Начинало светать, и небо на востоке сделалось сначала ярко-синим, а потом побелело, словно выцвело. И тогда я увидел на горизонте темную точку, которая быстро приближалась к нам. Сначала мне показалось, что это всадник, и я в страхе оглянулся в поисках убежища, но потом разглядел, что к нам скачет странное животное — вроде бы лошадь, но какая-то другая. Казалось, что ее ноги совсем не касаются земли, и в воздухе ее поддерживают два призрачных крыла, сверкающих в лучах нарождающегося дня. По форме они напоминали крылья бабочки, но были настолько огромными, что с легкостью поднимали это странное животное. Я залюбовался его полетом и грациозностью, так резко отличающейся от тяжеловесности земной жизни. Видение продолжалось недолго, и, наверное, было вызвано усталостью моего ума. Потому что когда я вгляделся повнимательнее, то понял, что через поле прямо к нам несется верблюд. И не просто бактриан, какие водятся здесь во множестве. Это был настоящий арабиан — с одним- единственным горбом на спине. И в то же мгновение я узнал ее. Моя дорогая Ханым, с которой я не виделся много месяцев, которую оставил на пастбище за пределами города, моя Ханым нашла меня.

Бывают мгновения, отделяющие одну часть жизни от другой. Обняв верблюдицу, косящую на меня единственным глазом, я понял, что прошлое отсечено от меня навсегда, и я вновь одинок и свободен, как в самом начале пути. И все, что у меня есть — со мной. Двое друзей, таинственный амулет и путь. А все остальное можно легко приобрести и так же легко потерять.

Примечания

[1] Дувал (тюрк.) — глинобитный или булыжный забор, или кирпичная стена дома в Средней Азии.

[2] Мюрид (араб.) — в суфизме ученик, находящийся на первой ступени посвящения и духовного совершенствования.

[3] Кади (араб.) — мусульманский судья-чиновник, назначаемый правителем и вершащий правосудие на основе шариата.

Глава 14

619-й год Хиджры

Дамаск — завидный жених среди мусульманских городов, мудрый и величественный муж, возлежащий среди зелени садов и впитывающий их сочность и свежесть. Дамаск — скупой и рачительный хозяин, его улицы темны и узки, а дома, сложенные из глины и тростника, умощены слоями друг на друге. И хоть не одарен он мощью телесной и весьма скромен в своих габаритах, а народу вмещает столько, что и в трех городах не наберется. Но знаете, какое главное достоинство Дамаска? Сюда не добрались монголы...

Проходя Восточными Вратами, я невольно залюбовался шпилем белоснежного минарета, возвышающимся над ними. По преданию, сам Иса[1], да пребудет с ним мир, снизойдет с небес на этот минарет, явив себя праведникам, и тем самым подпишет смертный приговор Даджалю[2]. Но где же ты был, великий расуль[3], когда бесчеловечные кочевники жгли Гургандж, топтали конями детей и стариков, рубили головы мужчинам, угоняли в плен женщин? Ужели он не заслужил твоего высочайшего внимания и твоей милостивой руки? Разве не было среди жителей праведников, верных рабов Аллаха, достойных быть спасенными? И если муршид Аль-Кубра не один из них, то кто тогда?..

Слез не было, часть из них я похоронил в сожженном и затопленном монголами Гургандже рядом с ханакой моих братьев. Вторую половину закопал на пепелище дома Карима в Мерве, куда вопреки здравому смыслу я все же вернулся — не мог иначе. Неподалеку встретил оборванцев, которые и поведали об ужасной участи моей семьи: Карим и Хусан погибли, до последнего защищая дом, Азиза, женщин и детей угнали в плен. И еще неизвестно, чья судьба лучше. Да утешит Аллах страждущих и примет в Джаннат погибших с его именем на устах!

И вот я снова один. И пускай я дышу и продолжаю жить, но внутри я подобен тому мертвецу, коего бездну лет назад Азиз раскопал в пустынном оазисе. Мое сердце продолжает биться, но я чувствую лишь холод в груди. И даже тепло косточки, зашитой в мешочек, висящий у меня на шее, не согревает окоченевшее тело. Ходячий труп, ведущий подобие жизни.

Что-то ткнулось мне в ногу, вырывая из цепких лап горестных воспоминаний. Садик остановился и пронзительно глядел на меня, будто напоминал о чем-то. Я оглянулся. Ханым также встала и смотрела своим единственным глазом — осуждающе и в то же время ласково. Я недоуменно переводил взгляд с верблюдицы на шакала, пытаясь понять, что же они пытаются мне сказать.

И тут Ханым сорвалась с места, дернув так, что я едва не повалился на землю, и устремилась вперед. Садик не отставал от верблюдицы, время от времени задирая нос и нюхая воздух перед собой. Я еле поспевал за ними, гневные оклики животные пропускали мимо ушей. Так мы и бежали несколько минут, привлекая к себе внимание толпы, пока наконец Ханым не остановилась. Я хотел было отругать несносную верблюдицу, но бросив взгляд в ту сторону, куда они с шакалом глядели, забыл все приготовленные для нее слова.

В нескольких шагах от меня негромко переговаривались важного вида мужчины в добротных одеяниях. Один из них — в зеленой риде, такого же цвета тюрбане, с пышной белой бородой — отличался особой внушительностью. Я смотрел на него, приоткрыв рот, и не веря своим глазам. Один из собеседников бородача заметил мое внимание и что-то шепнул тому, кивком указав в мою сторону. Мужчина неспешно обернулся.

— Всемогущий Аллах! — воскликнул Ибн Араби и с расширившимися от удивления глазами шагнул ко мне. — Бахтияр, мальчик мой, ты ли это?!

Я все еще стоял, не силах выдавить и звука, лишь горячая соленая влага текла по щекам.

— Ну-ну, — шейх обнял меня, прижав голову к своему плечу. — В прошлую нашу встречу ты не был таким чувствительным. А ведь прошло целых двадцать лет! Определенно, возраст не пошел тебе на пользу.

Я отстранился и с недоверием взглянул на него. Ровные зубы лучились белизной, а в глазах плясали лукавые всполохи.

— Мухйиддин-хаджи... — плутовской вид Ибн Араби был столь заразителен, что и я не смог сдержать улыбку.

— Прибереги слова, — видя, что плотина безмолвия начинает рушиться, мягко прервал шейх. — Обсудим это наедине.

Он вернулся к собеседникам, извинился, что вынужден их покинуть, потому что «человек предполагает, Аллах располагает», и поманил меня за собой. Я оглянулся в поисках своих спутников: оба проказника стояли за моей спиной, а на их мордах застыло до неприличия довольное выражение.

***

— Говоришь, тот монгол проткнул твою шею? — выслушав мою историю, переспросил Ибн Араби так, будто это единственное, что имело значение.

Мы расположились на открытой веранде его дома неподалеку от мечети Омейядов. Слуга подал чай, фрукты и сладости и удалился, плотно прикрыв за собой дверь. Веранда выходила в небольшой, но уютный сад и мы наслаждались прохладой в тени финиковых пальм, инжира и тутовника.

Вопрос шейха отвлек меня от умиротворяющего созерцания зелени по ту сторону перил.

— Это последнее, что я запомнил, перед тем как потерял сознание, — стараясь не подавать виду, тихо ответил я. — Судя по тому, что я сижу здесь, он все же промахнулся.

— А еще по возвращению из Ирама ты удивил родственников своей молодостью, — продолжил одному ему понятную цепочку рассуждений Ибн Араби.

— Да, но...

— Ты давно разглядывал себя в зеркале? — бесцеремонно перебил меня шейх.

И, не дожидаясь ответа, поднялся из кресла, подошел к столу, схватил глубокое серебряное блюдо и наполнил его водой из кувшина. Затем подозвал меня к себе, призывая заглянуть в успокоившуюся ровную гладь. Из отражения на меня смотрел молодой юноша с гладкой без единой морщины кожей, абсолютно лишенный растительности на лице. Как в мареве, я поднял руку и медленно провел ладонью по лбу и щекам, убеждаясь, что двойник не обманывает.

— Убедился? — хмыкнул Ибн Араби, уставившись на меня со странным блеском в глазах. — Два десятка лет минуло с нашей последней встречи, а ты выглядишь как тот самый юнец, которого я отправил в затерянный город.

Я стоял, не зная, что думать и как воспринимать заявление шейха и собственные наблюдения. Глубоко внутри что-то медленно всплывало — память о моем прошлом? Но стоило мне кинуться навстречу этому ощущению, как оно тут же растворилось подобно крупице соли в горячей воде.

Я поднял глаза на Ибн Араби, тот прочел в них мои чувства и ободряюще похлопал меня по плечу:

— Не торопись, Бахтияр. Ты на верном пути — это самое главное. А сейчас мы проверим еще кое-что... Дай мне руку!

Подозрительное возбуждение Ибн Араби не внушало доверия, но, поколебавшись, я протянул ему руку. Он ловко задрал рукав камиса, выхватил из-за пояса кинжал и, не успел я моргнуть и глазом, полоснул меня по предплечью. Я попытался выдернуть руку, но шейх держал крепко.

Кровь потекла по руке и закапала на пол. Но затем, будто передумав, начала сворачиваться и подсыхать, словно прижженная каленым железом. Рана нестерпимо зачесалась, и я от души потер место пореза другой рукой, стараясь избавиться от зуда. А когда отнял ладонь, о ране напоминала лишь едва различимая розовая линия на коже.

Вне себя от изумления, я уставился на Ибн Араби.

— Как я и думал, — горячо прошептал шейх. — Ты — бессмертный, мой мальчик!

— Н-но... к-как?.. — удивился я. — Разве такое бывает?

— А вот это нам еще предстоит выяснить, — он назидательно поднял палец вверх. — Одно ясно — ответ находится здесь, в Дамаске.

***

— Мир не таков, каким кажется, — заговорил Ибн Араби, пока мы прогуливались по рыночной площади. — Аллах скрыл от людей истинную суть вещей, дабы не смущать слабых духом. Но тому, кто алчет Истины и ежеминутно бдит чистоту своей души, Всевышний дарует подлинное видение и являет мир таким, какой он есть.

Несмотря на разноголосый гомон и царящую вокруг толчею, каждое слово шейха слышалось четко и внятно, словно входило прямо в мое сердце, минуя уши. Вокруг нас двоих образовалось совершенно особое пространство, в которое не проникала суматоха и шум базара.

— Мухйиддин-хаджи, не мог бы ты явить пример такого видения? — попросил я шейха, заинтригованный его словами.

Ибн Араби загадочно улыбнулся и осмотрелся.

В это время мимо нас проходил дородный мужчина с безупречно прямой осанкой. Добротная одежда говорила о его значимом статусе, а высокий обмотанный куском ткани тадж[4] выдавал причастность к суфийскому сообществу. За ним по пятам шествовал юноша лет пятнадцати — также пристойно одетый, с одухотворенным и любознательным выражением лица.

— Взгляни, — кивнул в их сторону Ибн Араби, — вот океан, следующий за озером.

Я уже было открыл рот, чтобы попросить у шейха разъяснений, когда мир вдруг подернулся дымкой, из которой выплыла голова Аль-Кубры и уставилась на меня немигающим взглядом. Я в страхе попытался отшатнуться, но не смог сделать и шагу. А голова все прожигала меня взором, словно укоряя в чем-то... словно я забыл что-то важное, что поручил мне покойный наставник...

«Океан... озеро...»

«Видение!» — на меня вдруг снизошло просветление. Как я мог забыть?! В том странном сне на руинах Гурганджа отрубленная голова муршида велела мне идти в Дамаск — искать океан, что следует за озером. И хоть я воспринял то видение как горячечный бред, все равно направился в Дамаск — а какой у меня был выбор?

И теперь, глядя на полупрозрачную голову Аль-Кубры, которая начинала постепенно таять, я поклонился наваждению, а затем сорвался с места и ринулся догонять удаляющихся путников. Двигался я медленно, с трудом преодолевая тягучий и густой воздух. Так часто бывает во сне: убегаешь от преследователей и не можешь набрать скорость, будто сам мир встал против тебя. Сейчас, наоборот, я был в роли догоняющего, но пространство вело себя в точности как во сне, не давая мне приблизиться к цели. Следом за мной бежал и Садик, решивший не отставать ни на шаг.

Прошла вечность, прежде чем я коснулся плеча юноши, призывая того остановиться. Он медленно повернулся с заинтересованным недоумением в глазах, а я стоял подобно истукану, не зная, что сказать и как объяснить свой поступок.

— В чем дело, Джалаладдин? — послышался рядом строгий голос. — Чего ты остановился?

Я перевел взгляд на мужчину, по-видимому, отца мальчишки, назвавшего его по имени. Тот, сдвинув брови, переводил взгляд с сына на меня и обратно.

И тут застучал и запульсировал амулет на моей груди, перекрывая биение сердца.

«Это аманат, вверенный тебе Создателем, — раздался в голове дребезжащий старческий голос. — Ты должен хранить его пуще жизни и, когда придет время, передать мусульманину Джалаладдину. Такова воля Господина нашего».

— Джалаладдин? — переспросил я, хотя уже не нуждался в ответе. Воспоминания ответили на этот вопрос.

— Именно так, — как ни в чем не бывало подтвердил юноша, разглядывая меня с интересом.

Дрожащими руками я снял амулет и протянул его мальчишке.

— Это твое, — прошептал я, уже не сдерживая волнение. — Прошу, возьми.

Его брови поползли вверх, лицо вытянулось в немом вопросе. Но Аллах свидетель, в тот миг я был последним человеком, кто мог объяснить происходящее. Вырвавшиеся из-под груза забвения образы прошлого хлынули на меня все сметающим потоком. Меня носило, как щепку, в бурном течении реки воспоминаний, иногда выбрасывая на поверхность за спасительным глотком воздуха.

Изумление на лице Джалаладдина внезапно сменилось пониманием. Он улыбнулся так, будто я был его сердечным другом — давно пропавшим и чудесным образом объявившимся здесь и сейчас. Он трепетно принял амулет, надел себе на шею и затем вдруг шагнул навстречу и обнял меня.

— Благодарю, мой друг, — шепнули уста юноши голосом взрослого мужа — глубоким, мягким, наполненным скрытой силой. — Ты выполнил волю Всевышнего. Теперь ты свободен.

Он разжал объятия и снова стал самим собой — едва достигшим совершеннолетия мальчишкой, безусым и безбородым.

— Все в порядке, отец, — Джалаладдин повернулся к рассерженному мужчине. — Это Нурислам, он принес мне кое-что важное. Идемте, расскажу по пути.

Мужчина оглядел меня с головы до ног — оценивающе и тяжело, но, как видно, остался доволен. Я был одет опрятно и носил характерную для суфиев одежду с вышивкой, так что любой, даже самый несведущий человек мог опознать во мне суфия.

— Мюрид? — спросил он негромко.

Я кивнул и ответил, вспомнив своего последнего учителя:

— Тарикат Кубравийа.

— Я слышал, что хазрат Наджмаддин Аль-Кубра погиб?

— Так говорят, — чуть помедлив, отозвался я. — Но я так и не нашел тела муршида...

Он перевел взгляд на Садика:

— Шакал. Странный необычный шакал. Значит тебя зовут Нурислам?

— Нет, — ответил я. — Наверное, Джалаладдин просто перепутал. Я — Бахтияр. Бахтияр бин Карим. А это мой друг — Садик.

— Что ж, — ответил мужчина. — Я рад буду принять в своем доме ученика великого Аль-Кубры. Вместе с твоим другом, — добавил он многозначительно, заметив, что Садик прижался к моим ногам. Как только возникала опасность расставания, шакал прилипал ко мне, как крошка хлеба к меду.

***

— Значит, ты ничего не помнишь? — спросил Джалаладдин, едва мы переступили порог дома.

— Иногда бывают какие-то проблески, — ответил я, — но еще ни разу они не сформировались в настоящие воспоминания.

— Но ты же узнал меня?

— Но и ты каким-то образом назвал меня другим именем, которое на секунду показалось мне знакомым, — рассмеялся я. — Пути Аллаха неисповедимы.

Мне казалось, что мы были знакомы давным-давно — таким легким в общении был этот юноша. Он шутил, смеялся, без устали показывал свой дом и всякие диковины, привезенные из разных стран. Читал свои стихи, еще не очень совершенные, но говорящие о большом уме и таланте.

Но когда мы после трапезы гуляли в саду, случилось что-то странное. Честно говоря, я каждую минуту ждал внезапного прозрения или награды, как бывает всегда, когда ты заканчиваешь какое-то дело, стоившее тебе много сил. Но ничего не происходило. Я даже начал сомневаться, тому ли человеку я отдал амулет. Мало ли Джалаладдинов бродит по улицам Дамаска? Если это правда, то что мне тогда делать?

Тяжелые мысли все сильнее угнетали меня, и когда я вспоминал замечание Ибн Араби о бессмертии, то ужаснулся тому, что ответы мне придется искать еще целую вечность.

Громкий крик Джалаладдина оборвал мои мысли на самом жалостливом моменте. Я уже представлял, как брожу по пустыне из конца в конец и ничего не могу найти. Но в этот момент он закричал.

Я увидел, как он прижимает обе ладони к груди, прикрывая ими амулет. Выглядел юноша испуганным и растерянным. В тот миг я подумал, что амулет начал бунтовать, обнаружив, что оказался не у того человека.

— Жжет! — снова закричал Джалаладдин и сорвал с себя амулет.

Он протянул мне раскрытую ладонь с оберегом. И тут мы оба увидели, как шелковый треугольник вспыхнул и моментально превратился лишь в кучку пепла. Огонь забрал с собой не только шелк, но и сухие травы, которыми он был набит. Остался только один предмет — косточка хурмы. С ней ничего не сделалось, но я заметил, что она заметно набухла, а сбоку прорезался зеленоватый росток с прижатым к нему сморщенным листом.

— Что это? — воскликнул Джалаладдин.

— О, Аллах! — выдохнул я с изумлением.

Мы уставились на эту косточку, словно никогда не видели ничего подобного. Потом Джалаладдин спросил:

— Наверное, ее нужно посадить в землю?

Я кивнул. Мне оставалось только соглашаться и не пытаться понять, что происходит, поэтому молчаливое наблюдение казалось мне самым верным. Он нашел освещенное и свободное место среди других деревьев и кустов, и руками выкопал аккуратную ямку в мягкой разрыхленной земле. Закопав косточку, он выровнял ладонями землю и полил водой из чайника.

Я молча наблюдал за его действиями и почему-то ждал чуда, которое смогло бы рассеять мои сомнения. И оно произошло. Почва в месте посадки вдруг зашевелилась, вспучилась, и оттуда показался маленький зеленый росток. Он раскрыл два листика, а потом очень быстро начал формироваться сначала в куст, а потом и в дерево.

Пока оно росло, со мной начало происходить что-то странное. Сначала появились яркие картины, словно бы из другой жизни. Они мелькали перед глазами, не давая рассмотреть ни одну из них. А потом, когда дерево начало выпускать одну ветку за другой, появились и воспоминания. Да, это была моя жизнь, о которой я совсем забыл. И столько лет пытался вспомнить. Промелькнули воспоминания о детстве, и тогда я понял, что родился в рабстве. Я вспомнил имена людей, которые окружали меня, свою мать, и потом уже всех тех, кто спас меня и выучил. Вот мой наставник из медресе, а вот и халиф Медины.

— Абу Бакр! — произнес я громко. — Он спас меня.

А потом дерево зацвело. Это были некрасивые соцветия с мелкими желто-зелеными цветками, и я вдруг вспомнил, как стал наемным убийцей... Я убил зеленоглазого старика, зарезал его кинжалом, и мне сделалось тоскливо. Бывают такие воспоминания, которые и вспоминать не хочется. Старик был слишком похож на Ибн Араби, и я вдруг начал беспокоиться о нем. Но пока продолжались рост и развитие дерева, я не мог уйти. На моих глазах разыгрывалось сказочное действо, и другое действо в эту же минуту проходило перед моими глазами. Воспоминания шли отрывочные и пока беспорядочные. Но когда на дереве завязались первые плоды, и начали созревать, наливаясь ярким оранжевым цветом, все начало выстраиваться в логичную последовательность. Я уже понял, кто я такой и почему Ибн Араби назвал меня бессмертным.

А еще я обнаружил в себе знания, которых до этого у меня не было. Или мне так только казалось, и я принял за них очередные воспоминания? К примеру, я точно знал, что безумный зеленоглазый старик, который отдал мне аманат, и незнакомец, который долго преследовал меня в кошмарах, никто иной как Аль-Хадир — вездесущий и многоликий покровитель суфиев.

Когда плоды совсем созрели и налились соком, один из них внезапно оторвался от ветки и упал мне в руки. Точнее, падал он на землю, но я успел подхватить его. И в тот же миг, как плод коснулся моих ладоней, из ниоткуда раздался явственный, до боли знакомый голос:

«Я ждал тебя. Возьми этот плод и передай его мусульманину Джалаладдину Мухаммаду Руми. Ведь его существование через шестьсот лет подтверждение того, что ислам будет жив и тогда. Я в этом уверен, но мои последователи и ученики тоже должны знать наверняка, хотя сомнение часто посещает их головы, сбивая с пути. Потому что нет в мире человека, которого нельзя было бы переубедить оставить истину и направить по ложной дорожке».

Шестьсот лет я проспал в могиле, чтобы выполнить поручение Пророка, поведанное мне устами Абу Бакра и вложенное в руку таинственным Аль-Хадиром.

— Меня зовут Нурислам Аль-Мисбах, — сказал я Джалаладдину. — Знаю, что это смешное имя, но мне дал его сам Абу Бакр ас-Сиддик. — Он говорил: «Мой мальчик обрел свет Ислама. Но пока ты еще только глиняный светильник». Вот так говорил он мне и смеялся. А ты — Джалаладдин Мухаммад Руми?

Юноша кивнул.

И тогда я сказал ему:

— Ты станешь великим человеком. Сам пророк Мухаммад благословил тебя.

И протянул ему оранжевую ягоду.

Джаллаладдин принял ее и шутливо сказал:

— Красавица хурма свела меня с ума.

— Значит, нужно ее скорее съесть, поэт, — ответил я словами Пророка. И в ту же минуту понял, что поручение, данное мне Посланником Аллаха, выполнено.

***

— Пожалуй, это все, что я вспомнил... Наверное, просто больше ничего не было в моей жизни, — подвожу я итог своему рассказу.

Ибн Араби сидит напротив. Впервые получается так, что я говорю, а он слушает. Обычно бывало наоборот. Рассказывая, я внимательно смотрю на него, чтобы уловить малейшее движение. Тщательно подбираю слова, чтобы не получить незаслуженный укор или осуждение. Но глаза Мухйиддина-хаджи безмятежны и внимательны. Он только кивает, показывая, что все его внимание обращено в слух. Временами мне кажется, что он знает все то, что я рассказываю. Но иногда я вижу, как по его лицу проскальзывает тень удивления. Он хороший слушатель, не перебивает, не переспрашивает, словно решил все вопросы оставить на потом.

Наконец я умолкаю и выжидающе смотрю на него.

— Я знал, — медленно говорит Ибн Араби, тщательно выговаривая слова. — Я знал, что в твоей памяти кроется необыкновенная история. И молился. Воистину, Аллах Добродетелен и Делающий все наилучшим образом! Он заставил тебя сначала выполнить Его поручение, а уж потом получить награду. И как я вижу — награда эта не маленькая. Если бы было наоборот, то сейчас ты бы уже рассыпался в прах. Но нет. Ты остаешься живым и молодым, а это значит, что ты дорог Аллаху и Он приготовил тебе что-то другое, не то, что дается обычным людям. Вот джинн правильно тебе сказал: «Ты особенный!» Я понимаю, что, не получив от него желаемого, ты прошел мимо этих слов.

— Я получил от него четки, подаренные мне в детстве первым наставником, — улыбаюсь я. — Но хотя они мне показались знакомыми, я не узнал их. И много было еще разных знаков, мимо которых я просто прошел.

— Значит, тогда не пришло время, — строго говорит Ибн Араби. И тут же добавляет. — Что ты думаешь теперь делать? Чем собираешься заняться? Я учеников не беру, сам знаешь, и предпочитаю одиночество.

Этот вопрос не застигает меня врасплох, я сам об этом думал и уже имею кое-какие мысли на этот счет. Чем и спешу поделиться:

— Почти все близкие мне люди, которых я знал прежде или теперь, в новом воплощении, — умерли или пропали бесследно. У меня осталось только два близких существа — Садик и Ханым. Очень похоже, что они волшебные и бессмертные, значит путь у меня с ними общий.

Я запинаюсь и умолкаю, а потом, собравшись с силами, выпаливаю быстро-быстро, чтобы не передумать:

— Я решил вернуться с ними в Ирам. Там нас никто не потревожит, и я смогу заботиться о них и писать стихи, например. И еще мне нужно столько всего узнать! Но я видел там много книг и много разных необыкновенных изобретений, в работе которых хочу разобраться сам.

Ибн Араби внимательно смотрит на меня, и я замечаю в его глазах зеленые искорки, которых, Аллах свидетель, ранее за ним не наблюдал. Но шейх не дает мне углубиться в подозрения.

— Ты прав, — заключает он. — Наверное, у тебя свой путь. И все может случиться. Вдруг Аллах решит дать тебе еще одно поручение или призовет для новых подвигов?..

***

Солнце еще не поднялось, когда я с Садиком и Ханым взобрался на вершину бархана, за которым простирались во все стороны бесконечные ржаво-красные пески. Караванные пути остались далеко позади, но в этот раз я знал дорогу, знали ее и мои спутники.

— Благословен этот путь, — сказал я им. — Благословен город Ирам.

Примечания

[1] Иса — Иса ибн Марьям аль-Масих, один из величайших исламских пророков. Отождествляется с новозаветным Иисусом Христом.

[2] Даджаль — в исламской традиции лжемессия, аналогичный образу Антихриста в христианстве.

[3] Расуль (араб.) — посланник Аллаха, которому был открыт божественный закон и дана обязанность донести его до людей.

[4] Тадж (перс.) — головной убор суфиев. У каждого суфийского тариката был свой, особой формы тадж.

_______________________________________________

Книга завершена!

Авторы будут рады лайкам, комментариям, наградам: https://author.today/work/325364

Спасибо, что вы с нами!