Нил Гейман

Хрупкие вещи. Истории и чудеса

Copyright © 2006 Neil Gaiman

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Посвящается Рэю Брэдбери и Харлану Эллисону, а также покойному Роберту Шекли, мастерам пера

Предисловие

Introduction. c Перевод Т. Покидаевой, 2007.

«Мне кажется… я скорее вспомню жизнь, растраченную неразумно на хрупкие вещи, чем потраченную с умом на уклонение от морального долга». Эти слова мне приснились, и я записал их, когда проснулся, не понимая, что они означают и к кому обращены.

Лет восемь назад задумав эту книгу сказок и вымыслов, я собирался назвать ее «Небось эти люди знают, кто мы, – они поймут, что мы были здесь», по реплике из комикса «Приключения малыша Немо в Стране Снов» (прекрасная репродукция этой страницы приведена в книге Арта Шпигельмана «В тени уничтоженных башен»)[1]; предполагалось, что повествование в каждом рассказе будет вестись от лица лживого и ненадежного героя, и все они объяснят свою жизнь, расскажут, кто они и как однажды тоже были здесь. Дюжина рассказчиков, дюжина рассказов. Таков был замысел; но жизнь переписала все по-своему: я приступил к рассказам, теперь собранным в этой книге, и они стали обретать ту форму, что им была потребна: если некоторые излагались от первого лица и были фрагментами чьих-то жизней, другие ничего такого не пожелали. Один никак не складывался, пока я не предоставил его излагать месяцам, а другой эдак полегоньку умело играл с идентичностями, и было ясно, что писать его нужно от третьего лица.

Собирая материалы для этой книги, я гадал, как же ее назвать, – первоначальное название уже не подходило. Тогда-то ко мне и попал компакт «Умники, как мы» группы «Уан Ринг Зироу»[2], и на этом диске я услышал те самые строки, что извлек из сна; и я призадумался – что же это я понимал под «хрупкими вещами»?

Мне показалось, это хорошее название для сборника рассказов. В конце концов, в мире столько хрупких вещей. Люди ломаются так легко – и так легко умирают мечты и разбиваются сердца.

Этюд в изумрудных тонах

Этот рассказ был написан для антологии «Тени над Бейкер-стрит», которую выпустил мой друг Майкл Ривз вместе с Джоном Пиленом. Майкл высказался так: «Мне нужен рассказ, в котором Шерлок Холмс соприкасается с миром Говарда Лавкрафта». Я согласился написать рассказ, хотя сомневался в перспективности такого соприкосновения: мир Шерлока Холмса предельно рационален, торжество объясненности, в то время как фикции Лавкрафта глубоко, предельно иррациональны, а тайны необходимы, чтобы человек не сошел с ума. И если поведать историю, сочетающую элементы обоих миров, следует придумать интересную комбинацию, равно выигрышную и для Лавкрафта, и для творений сэра Артура Конан Дойла.

В детстве мне нравились книги Филипа Хосе Фармера из серии «Уолд-Ньютон», где персонажи разных литературных произведений существуют в едином мире, и я с удовольствием наблюдал, как мои друзья Ким Ньюмен и Алан Мур создают собственные миры, порожденные фармеровским «Уолд-Ньютоном», – в «Годе Дракулы» и «Лиге выдающихся джентльменов» соответственно.

Моя же история сложилась гораздо лучше, чем я смел надеяться, когда комбинировал ингредиенты. (Писать книги – это как еду готовить. Бывает, пирог не поднимается, как ни старайся, а порой выходит просто волшебным – ты о таком и не мечтал.)

В августе 2004 года «Этюд в изумрудных тонах» получил премию «Хьюго» за лучший рассказ – я этим горжусь до сих пор. И отчасти благодаря ему спустя еще год меня таинственным образом приняли в почетные члены общества «Нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит»[3].

Эльфийский рил

Так себе стихотворение, по правде говоря, но читать вслух – неописуемый кайф.

Октябрь в председательском кресле

Написан для Питера Страуба, для замечательной антологии «Перекрестки», в которой он выступил приглашенным редактором. Все началось несколькими годами раньше, на конференции в Мэдисоне, штат Висконсин, когда Харлан Эллисон предложил мне написать рассказ с ним на пару. Нас посадили за веревочное заграждение: Харлана с пишущей машинкой и меня с ноутбуком. Но вначале Харлану надо было дописать предисловие, и пока он дописывал, я придумал начало рассказа и показал Эллисону. «Не-а, – сказал он. – Не пойдет. Слишком по-Нил-Геймановски». (Так что я начал другой рассказ – мы так с тех пор над ним и работаем. И вот ведь нелепость: всякий раз, когда мы встречаемся и пишем, рассказ становится все короче.) В общем, фрагменты моего рассказа так и валялись на жестком диске. Спустя пару лет Страуб пригласил меня в «Перекрестки». Я хотел написать историю про двух мальчиков, живого и мертвого, – разминка перед детской книжкой (называется «Книга кладбищ», я как раз сейчас ее пишу). Некоторое время соображал, как вырисовывается эта история, а когда закончил, посвятил ее Рэю Брэдбери, который написал бы ее гораздо лучше, чем я.

В 2003 году она получила премию «Локус» в номинации «Лучший рассказ».

Тайная комната

Все началось с просьбы двух Нэнси, Килпатрик и Холдер, написать что-нибудь «готическое» для их антологии «Чужие». Мне всегда казалось, что история Синей Бороды и ее вариации – из всех историй самая готическая, и я написал стихотворение, действие которого происходит в почти пустом доме, где я в то время жил. «Распокаивать» – это, как выражался Шалтай-Болтай, «слово как бумажник» и обитает на нейтральной полосе между «расстраивать» и «успокаивать».

Запретные невесты безликих рабов в потайном доме ночи пугающей страсти

Эту историю я начал записывать карандашом в один ветреный зимний вечер в зале ожидания на вокзале Ист-Кройдон, между пятой и шестой платформами. Мне тогда было двадцать два года, почти двадцать три. Когда закончил, перепечатал рассказ на машинке и показал паре знакомых редакторов. Один фыркнул и сказал, что это не его формат и, если честно, вряд ли хоть чей-нибудь, а второй прочел рассказ, был доброжелателен и вернул, пояснив, что эту вещь никогда не напечатают, поскольку это комическая бредятина. Я отложил рассказ подальше, очень довольный, что не придется публично краснеть, когда люди его прочтут и невзлюбят.

Рассказ так и валялся нечитаным, двадцать лет кочевал из папки в маленькую коробку, а затем в коробку побольше, из кабинета в подвал, а потом на чердак, и вспоминал я о нем только с облегчением: хорошо, что не напечатали. И вот однажды у меня попросили рассказ для антологии «Готика!», я вспомнил про рукопись на чердаке и пошел ее искать – хотел глянуть, можно ли хоть что-то из нее спасти.

Я начал читать «Запретных невест» и улыбался, пока читал. Вообще-то, решил я, забавный рассказ: смешной и остроумный; хорошая историйка – слегка топорная, как оно случается с работой подмастерьев, но исправить легко. Я включил компьютер и набросал новую версию – спустя двадцать лет после первой, – сократил название до нынешнего и отправил редактору. По крайней мере один рецензент счел рассказ комической бредятиной, но оказался в меньшинстве, потому что рассказ перепечатали в нескольких антологиях из серии «Лучшее за год» и номинировали на премию «Локус» как лучший рассказ 2005 года.

Уж не знаю, чему учит эта история. Иной раз показываешь рассказы не тем людям, всем мил не будешь, а всякому не будешь мил целиком. Иногда я задумываюсь, что еще найдется в коробках на чердаке.

Симпатичные ребята в фаворе

Песчинки воспоминаний

На создание первого меня вдохновила статуя Лайзы Снеллингз-Кларк: мужчина с контрабасом держит инструмент так же, как я в детстве, а второй рассказ был написан для антологии «подлинных» историй с привидениями. У многих авторов истории получились гораздо лучше, но у моей было неутешительное преимущество: она чистая правда. Впервые эти рассказы увидели свет в сборнике «Приключения в лавке снов», выпущенном «НЕСФА Пресс» в 2002 году, – там еще была куча вставок, обрывков и всякого такого.

После закрытия

Майкл Чабон составлял антологию «жанрового» рассказа – хотел показать, как замечательны рассказы сами по себе, и собрать средства для программы «Валенсия, 826» в помощь детям, которые пишут стихи и прозу. (Книга вышла под названием «Сокровищница занимательного рассказа Максуини».) Он позвал меня участвовать, а я спросил, остались ли неохваченные жанры. Остались: Майклу нужна была история с привидениями в манере М. Р. Джеймса.

Итак, я сел за настоящую историю с привидениями, но в рассказе больше от моего увлечения «странными историями» Роберта Эйкмана, нежели от Джеймса (и притом, когда я дописал, выяснилось, что это клубная история: Майкл получил два жанра по цене одного). Потом рассказ перепечатали в нескольких антологиях «Лучшее за год» и присудили ему премию «Локус» в номинации «Лучший рассказ» 2004 года.

Все клубы в рассказе – взаправдашние, хотя я заменил пару названий: клуб «Диоген», например, – это «Троя» на Хенуэй-стрит. Кое-какие персонажи и события тоже подлинные – вы и не представляете, насколько. То же самое касается событий. Пишу сейчас и думаю: жив ли еще этот игровой домик или его давно снесли и понастроили домов там, где он затаился, – но, признаться, мне что-то не хочется проверять.

Влиться в леса

«Лесовик», он же «леший» – это дух леса. Эта вещь была сделана для антологии «Зеленый человек[4]» под редакцией Терри Уиндлинг и Эллен Датлоу.

Горькие зерна

В 2002 году я написал четыре рассказа, и этот, по-моему, лучший, хоть и не получил наград. Я сделал его для антологии моей приятельницы Нало Хопкинсон «Амулет: истории о заклинаниях».

Другие люди

Не помню, когда и где мне пришла в голову эта Мёбиусова история. Помню, я набросал основную идею и первую строчку, а потом усомнился, вправду ли идея моя, – может, я смутно припомнил читанное в детстве, что-то из Фредрика Брауна или Генри Каттнера? Она была как будто чужая, подозрительно элегантная, острая и завершенная.

А примерно через год, скучая в самолете, я наткнулся на свои давние записи и, дочитав журнал, взял и написал рассказ – закончил еще до того, как самолет пошел на посадку. Затем обзвонил знающих друзей, прочел рассказ им и спросил, не читал ли кто чего-нибудь похожего. Нет, ответили все. Обычно я пишу рассказы, когда меня об этом просят, а тут впервые в жизни у меня получился рассказ, о котором никто не просил. Я отправил его Гордону ван Гельдеру в «Журнал фэнтези и научной фантастики», и Гордон его напечатал, изменив название, – впрочем, я не возражал. (Я бы назвал рассказ «Жизнь после смерти».)

Я вообще много пишу в самолетах. В самом начале работы над «Американскими богами» я написал рассказ в самолете по дороге в Нью-Йорк – я был уверен, что вправлю его куда-нибудь в роман, но в итоге места ему так и не нашел. Когда книга вышла, а эта история в нее не попала, я сделал из нее рождественскую открытку, отправил кому-то и напрочь забыл. А спустя пару лет издательство «Хилл-Хаус Пресс», которое выпускает ограниченные тиражи моих книг в потрясающем оформлении, разослало ее своим подписчикам под видом собственной рождественской открытки.

Названия у рассказа не было. Назовем его

Картограф

Как лучше описать историю? Рассказать ее. Понимаешь? Себе или всем на свете описываешь историю, ее рассказывая. Приводишь в равновесие – грезя. Чем точнее карта, тем больше похожа на реальную местность. Значит, самая подробная карта и есть местность, предельно точная карта и предельно бесполезная.

История есть карта, которая есть местность.

Помни об этом.

Тому назад почти две тысячи лет правил в Китае один император, одержимый идеей составить подробную карту подвластной ему страны. По его повелению весь Китай воссоздали в миниатюре на островке, сооруженном ценою немалых расходов и, кстати, некоторых человеческих жизней (ибо глубока была вода и холодна) посреди озера в императорских владениях. Всякая гора обернулась на острове холмиком над кротовой норой, всякая река – крошечным ручейком. Император обходил остров по кругу за половину часа.

Каждое утро в бледном предрассветном зареве сотня мужчин добиралась до острова вплавь и приводила его в порядок: чинили и восстанавливали все детали ландшафта, попорченные погодой, или дикими птицами, или озерными водами; а еще они разбирали и перестраивали участки, искореженные подлинностью наводнений, землетрясений и обвалов, – дабы карта отражала мир таким, какой он есть.

Император был очень доволен почти год, а потом начал он замечать, что снедает его недовольство и остров больше не мил его сердцу, и еженощно, перед тем как заснуть, раздумывал он над созданием новой карты, в сотую долю своей империи. Каждая хижина, каждый дом, каждый дворец, каждое дерево, каждый холм, каждый зверь явлен будет на ней копией в сотую долю истинных размеров.

То был грандиозный план, и для его осуществления пришлось бы опустошить всю имперскую казну. А сколько понадобится людей – поистине уму непостижимо: люди, что чертят карты, и люди, что служат моделями, землемеры, топографы, художники; да к тому же ваятели, гончары, строители и прочие ремесленники. Шесть сотен профессиональных сновидцев должны прозреть природу вещей, скрытых под корнями деревьев, и в глубочайших горных пещерах, и на дне морей, ибо на безупречной карте должны быть представлены обе империи, видимая и невидимая.

Таков был императорский план.

Министр правой руки осмелился возразить своему императору, когда они прогуливались в ночных дворцовых садах под исполинской золотой луною.

– Вы должны понимать, ваше императорское величество, – сказал министр правой руки, – что ваш замысел…

И запнулся, ибо ему не хватило отваги продолжить. Бледный карп спиною прорвал поверхность воды, и лунное отражение рассыпалось на сотню танцующих осколков, и каждый был сам себе крошечной луной, а потом эти луны слились в цельный круг отраженного света, золотой круг в воде цвета ночного неба, такого густо-лилового, что ни за что не перепутаешь с черным.

– Невозможно осуществить? – мягко подсказал император. Более всего опасны императоры и короли, когда выказывают мягкость.

– Для императора нет ничего невозможного, и каждое его желание – закон, – сказал министр правой руки. – Однако это будет стоить недешево. Вам придется опустошить императорскую казну. Снести города и селения, дабы освободить землю под вашу карту. И что останется вашим потомкам? Государство, которым они не сумеют править, ибо нищий правитель – уже не правитель. Я ваш советник и пренебрег бы своими обязанностями, если бы не попытался вас отговорить.

– Может быть, ты прав, – сказал император. – Может быть. Но если я соглашусь с тобой и забуду о карте, если замысел мой так и не воплотится, он станет томить мою душу, и захватит мой разум, и пища на языке будет горчить, и вино во рту отдавать кислятиной.

Император умолк. Вдалеке пел соловей.

– Однако эта карта, – продолжал император, – все равно лишь начало. Ибо она еще не будет построена, когда все помыслы мои устремятся к моему шедевру.

– И что это будет? – робко спросил министр правой руки.

– Карта, – сказал император. – Карта империи, на которой каждое здание будет явлено в натуральную величину, каждая гора – такой же горою, каждое дерево – деревом того же вида и высоты, каждая река – рекою, каждый человек – человеком.

Министр правой руки низко поклонился в лунном свете и, погруженный в раздумья, пошел следом за императором, сохраняя почтительную дистанцию в три шага.

Император умер во сне, говорится в летописях, и это, в общем-то, правда, хотя можно отметить, что смерть его не была совершенно ненасильственной, а старший императорский сын, правивший после отца, не питал интереса ни к картам, ни к картографии.

Остров на озере превратился в рай для диких птиц, как водоплавающих, так и просто летучих, и некому было их разгонять. Птицы распотрошили миниатюрные горы из мягкой глины, растащили себе на гнезда, и озерные воды размыли берег, и со временем остров исчез, и осталось лишь озеро.

Карты не стало, не стало картографа, но земля продолжала жить.

Сувениры и сокровища

Этот рассказ с подзаголовком «История одной любви» родился комиксом для нуар-антологии «В Лондоне темно», составленной Оскаром Зарате и проиллюстрированной Уорреном Плисом. Уоррен нарисовал замечательно, но история мне не нравилась, и я все раздумывал, отчего человек, называющий себя Смитом, стал таким, каким стал? Эл Саррантонио попросил у меня рассказ для сборника «999», и я решил, что любопытно будет вернуться к истории Смита и мистера Элиса. Кстати, в этом сборнике они появятся снова.

Мне кажется, грядет еще много историй о неприятном мистере Смите, особенно рассказ о том, как расходятся пути мистера Смита и мистера Элиса.

Факты по делу об исчезновении мисс Финч

Однажды мне показали картину Фрэнка Фразетты с дикаркой и двумя тиграми[5] и попросили придумать к ней историю. Я ничего не придумал и вместо этого рассказал о том, что случилось с мисс Финч.

Странные девочки

…это, собственно, двенадцать очень коротких рассказиков, которые прилагались к альбому Тори Эмос «Странные девочки»[6]. Вдохновившись картинами Синди Шерман, Тори для каждой песни создала образ, а я написал про них истории. Мои «Странные девочки» не вошли ни в один сборник, но их напечатали полностью в книге к гастрольной поездке Тори, а строчки из них разбросаны по буклету диска.

Арлекинка

Лайза Снеллингз-Кларк – художник и скульптор, чьими работами я много лет восхищаюсь. На основе ее чертова колеса[7] сделали книжку «Странный аттракцион»: несколько замечательных авторов рассказали истории пассажиров каждой кабинки. Меня попросили написать историю кассира, продающего билеты на чертово колесо, – ухмыляющегося Арлекина.

И я написал.

Как правило, рассказы не пишутся сами, но про этот я помню только, как сочинил первую фразу. Дальше мне как будто диктовали, а я записывал историю о том, как Арлекин ликующе пляшет и спотыкается, проживая свой День влюбленных.

Арлекин – персонаж итальянской комедии дель-арте, веселый пройдоха, плут и ловкач, невидимый шутник в маске, с волшебным жезлом в руке и в костюме, расшитом ромбами. Он любит Коломбину, преследует ее в каждом представлении, сталкиваясь с шаблонными персонажами типа доктора или клоуна и преображая всякого встречного.

Замки́

«Златовласка и три медведя» – сказка английского поэта Роберта Саути. Точнее, не так: в его версии была старуха и три медведя. Сюжет тот же, действие то же, но читатели знали, что героиней должна быть маленькая девочка, и вставляли ее, пересказывая эту историю.

Конечно, сказки – штука заразная. Можно их подхватить, можно инфицироваться. Сказки – это единая валюта, наша и тех, кто жил в этом мире задолго до нас. (Рассказывая своим детям сказку, которую мне рассказывали родители, а им – их родители, я становлюсь сопричастен удивительному и странному, вливаюсь в бесконечный поток жизни самой.) Моей дочери Мэдди было два года, когда я написал для нее эту вещь, а сейчас ей одиннадцать, и мы по-прежнему делим истории на двоих, только теперь это уже телефильмы и кинокартины. Мы читаем одни и те же книги, разговариваем о них, только я уже ей не читаю – а ведь и это было жалкое подобие рассказывания сказок, которые я придумывал сам.

Я считаю, мы должны друг другу рассказывать сказки. Вот мой символ веры – и вряд ли когда-нибудь появится более внятный.

Проблема Сьюзен

В гостинице мне вызвали врача, и тот сказал, что это типичный грипп – потому у меня и болит шея, и постоянно тошнит, и в голове мутится, – и стал перечислять лекарства, анальгетики и мышечные релаксанты, которые мне следует принимать. Я выбрал болеутоляющее из списка, вернулся в номер, упал на кровать и умер: я не мог шевелиться, не мог думать, не мог оторвать голову от подушки. На третий день позвонил мой личный врач, которого поставила на уши моя помощница Лоррейн. «Не люблю ставить диагнозы по телефону, но, похоже, у вас менингит», – сказал он. И оказался прав.

Туман в голове рассеялся только спустя несколько месяцев, и «Проблема Сьюзен» – первое, что я написал после болезни. Я как будто снова учился ходить. Рассказ предназначался для антологии фэнтези «Полеты», которую составлял Эл Саррантонио.

В детстве я перечитывал «Хроники Нарнии» сотни раз, а потом, повзрослев, дважды читал вслух своим детям. Я в «Хрониках» многое люблю, но меня каждый раз очень смущает и ужасно раздражает устранение Сьюзен. Видимо, мне хотелось придумать историю, которая смущала бы и раздражала не меньше, хоть и иным образом, – и поговорить об удивительной силе детской литературы.

Инструкции

Я включил несколько стихотворений в «Дым и зеркала», но этот сборник хотел сделать полностью прозаическим. А потом передумал и включил сюда стихи – в основном потому, что «Инструкции» мне нравятся ужасно. Если вы из тех, кто поэзию не любит, утешайтесь мыслью, что стихи, как и это предисловие – бесплатное приложение. Без стихов книга стоила бы ровно столько же, и мне за них никто не платил. Иной раз приятно прочесть что-нибудь короткое и отложить книжку, иной раз бывает небезынтересно узнать, откуда взялся рассказ, – но читать все это вы не обязаны. (И если я неделями жизнерадостно терзался, размышляя, как составить и выстроить этот сборник, читателю не возбраняется – даже рекомендуется – читать рассказы в любом предпочтительном порядке.)

Это буквально список инструкций – что делать, когда попадаешь в волшебную сказку.

Как ты думаешь, что я чувствую?

У меня попросили рассказ для тематической антологии о горгульях, срок сдачи приближался, а в голове не было ни единой конструктивной мысли.

Горгулий, соображал я, помещали на здания церквей и соборов, чтобы они защищали святые места. А что, если посадить такого стража еще куда-нибудь? К примеру, на сердце…

Я сейчас перечитал этот рассказ впервые за восемь лет и несколько удивлен обилием секса – но, может, мне просто рассказ не нравится.

Жизнь моя

Этот маленький монолог – сопроводительный текст для фотографии обезьянки, сшитой из носков, в альбоме фотохудожника Арне Свенсона, в котором были собраны двести с лишним фотографий таких обезьянок и который – что неудивительно – назывался «Носочные обезьянки». У обезьянки, которая досталась мне, был такой вид, будто она прожила непростую, но интересную жизнь.

Как раз тогда одна моя давняя подруга устроилась в «Уикли Уорлд Ньюс»[8], и я с большим удовольствием сочинял для нее истории. И я думал: а вдруг кто-то где-то живет такой жизнью, какая творится в «Уикли Уорлд Ньюс»? В «Носочных обезьянках» текст напечатали прозой, но мне больше нравится, когда он разбит на строки. Я нисколечко не сомневаюсь, что, если б достало алкоголя и терпения у благосклонного слушателя, эта история длилась бы до скончания века. (Время от времени люди пишут мне на сайт и спрашивают, не буду ли я против, если они этот текст – или еще какой-нибудь – прочтут на актерском прослушивании. Я не против.)

Пятнадцать раскрашенных карт из колоды вампира

Мне осталось придумать еще семь историй на семь Старших арканов – я обещал художнику Рику Берри, что когда-нибудь их напишу, и тогда он сможет их нарисовать.

Кто-то кормит, кто-то ест

Эта история – кошмар, который я увидел во сне лет в двадцать с чем-то.

Я люблю сны. Я знаю, что логика сна отличается от логики повествования и редко получается сделать из сновидения историю: при пробуждении сон превращается из золота в жухлые листья, из шелка – в драную паутину.

И все же есть вещи, которые можно унести из сновидения: настроение, фрагменты, людей или тему. На моей памяти это единственный раз, когда я принес оттуда целую историю.

Изначально это был комикс, проиллюстрированный многогранным художником Марком Бакингемом, а затем я попробовал сделать из нее набросок сценария для порнофильма ужасов, который так и не снял (он назывался «Съеденные: сцены из фильма»). Пару лет назад редактор Стив Джоунз спросил, не хочу ли я возродить какую-нибудь несправедливо забытую историю для его антологии «Сдерживай натиск ночи», и я вспомнил про этот рассказ, засучил рукава и засел за компьютер.

Чернильные грибы – это правда вкусно, но вскоре после того, как их срезали, они расплываются в противную вязкую черную жидкость – потому их и не продают в магазинах.

Недуготворческий криз

Меня попросили написать статью для энциклопедии вымышленных болезней («Малой энциклопедии необычных и сомнительных заболеваний Тэкери Т. Лэмсхеда», составленной Джеффом Вандермеером и Марком Робертсом). Мне показалось, было бы интересно описать вымышленную болезнь, симптом которой – придумывание вымышленных болезней. Этот рассказ я написал с помощью давно позабытой компьютерной программы «Болтовня» и пыльной книги советов домашнего доктора.

В конце

Я попытался вообразить последнюю книгу Библии.

Что касается наименования тварей земных, скажу одно: я был счастлив, узнав, что слово «йети» в буквальном переводе означает «что там за тварь». («Скажи мне, отважный и ловкий житель Гималаев, а что там за тварь?» – «Йети». – «Понятно».)

Голиаф

«Тут хотят, чтобы ты написал рассказ, – сказал мой агент несколько лет назад. – Для веб-сайта одного фильма, который еще не вышел. Называется “Матрица”. Сценарий тебе перешлют». Я с интересом прочел сценарий и написал рассказ, который вывесили на сайте за неделю до премьеры. Там он до сих пор и висит.

Страницы из дневника, найденного в обувной коробке, забытой в «Грейхаунде» где-то между Талсой, штат Оклахома, и Луисвиллом, штат Кентукки

Этот рассказ я написал моей давней подруге Тори Эмос для книги к ее гастрольному туру с альбомом «Прогулки со Скарлет»[9], и очень радовался, когда его отобрали для антологии «Лучшее за год». Рассказ вдохновлен альбомом крайне приблизительно. Я хотел написать о путешествиях, самоидентификации и Америке, маленькое дополнение к «Американским богам», где всё, в том числе развязка, маячит поблизости, но недосягаемо.

Как общаться с девушками на вечеринках

Написание рассказа меня завораживает не меньше, чем результат. Например, эта история началась с двух разных (и неудачных) попыток написать краткий отчет о туристической поездке на Землю для антологии «Звездный разлом», составленной австралийским редактором и критиком Джонатаном Стрэхеном. (Рассказ не вошел в его сборник. Сейчас публикуется впервые. Надеюсь, я напишу для Джонатана что-нибудь другое.) Первый замысел не удался: у меня была пара фрагментов, и они никак не складывались. Я был обречен и уже принялся слать Джонатану электронные письма: мол, рассказа не будет – во всяком случае, от меня. Он ответил, что как раз получил замечательный рассказ от писательницы, которой я восхищался, и она его сделала за двадцать четыре часа.

Уязвленный, я взял чистый блокнот и ручку, засел в беседке в глубине сада и написал этот рассказ за полдня. А спустя пару недель прочел его вслух на бенефисе в легендарном «КБГБ»[10]. Лучше места и времени для первого публичного чтения истории про панк и 1977 год и не придумаешь – я очень доволен.

День, когда приземлились летающие тарелки

Написано в нью-йоркской гостинице в ту неделю, когда я начитывал аудиоверсию моей «Звездной пыли», пока ждал машину, которая отвезет меня на студию. Писал редактору и поэту Рейн Грейвз для ее сайта www.spiderwords.com. Я очень радовался, когда прочел ее перед аудиторией и понял, что мне все удалось.

Жар-птица

Моя старшая дочка Холли сказала мне прямо, какой подарок ей хочется на восемнадцатилетие. «Я хочу такое, папа, чего мне больше никто не подарит. Напиши мне рассказ. – Она хорошо меня знает и поэтому добавила: – Я знаю, ты вечно опаздываешь, и не хочу тебя напрягать, так что если напишешь к моему следующему дню рождения, будет нормально».

В городе Талса, штат Оклахома, жил писатель (он умер в 2002 году), который некоторое время – в конце 1960-х и начале 1970-х годов – был лучшим в мире сочинителем рассказов. Звали его Р.А. Лафферти, и рассказы его были ни на что не похожи, странны и неподражаемы – по первой же строке ясно, что это его рассказ. В юности я написал ему письмо, и он мне ответил.

«Жар-птица» – это попытка написать рассказ Лафферти, и она меня кое-чему научила: в основном тому, что все не так просто, как кажется. Холли получила подарок только на девятнадцать с половиной лет, когда я застрял на середине «Детей Ананси» и понял, что если не закончу хоть что-нибудь – что угодно, – я, наверное, сойду с ума. С разрешения дочки рассказ опубликовали в сборнике с очень длинным названием, которое обычно сокращают до «Шумные отморозки, недружелюбные дебилы и еще кое-какие не столь пугающие штуки…», в рамках программы «Нью-Йорк, 826».

Даже если у вас уже есть вот эта моя книга, вы, возможно, захотите приобрести сборник с очень длинным названием, потому что в нем есть рассказ Клемента Фрейда «Гримбл».

Сотворение Аладдина

Меня озадачивает («озадачивает» в данном случае выступает синонимом крайней степени раздражения) чтение умных академических книг и статей о фольклоре и народных сказках, в которых говорится, что эти сказки никто не писал и ошибочно даже пытаться искать автора: такое создается впечатление, будто сказки не сочиняют, а собирают, находят или в лучшем случае перерабатывают. И я думаю: «Да, но они же откуда-то взялись, родились же в чьей-то голове». Потому что истории рождаются в головах – они не артефакты и не природные явления.

В одной умной книге написано, что все волшебные сказки, в которых герой засыпает, родились из снов, пересказанных людьми с примитивным мышлением, неспособными различать сон и явь, из чего и получились наши сказки, – по-моему, теория сплошь дырявая, потому что в историях, дошедших до наших дней и не раз пересказанных, логика повествования, а не логика сна.

Истории сочиняются людьми, которые их сочиняют. Если история хороша, ее пересказывают. В этом-то и волшебство.

Рассказчица Шехерезада – вымышленный персонаж, как и ее сестра, как и кровожадный царь Шахрияр, которого следовало умиротворять еженощно. «Тысяча и одна ночь» – тоже вымышленная конструкция, с миру по нитке, а история Аладдина – более позднее добавление, включенное в сборник французами всего несколько сот лет назад. Иными словами, она родилась совсем не так, как описываю я. И тем не менее. И все же.

Король горной долины

Эта история возникла и существует, потому что я люблю отдаленные края Шотландии, где местами выходят наружу кости Земли, где небо окрашено белесым, и такая поразительная красота, и ты словно сокрыт в невозможной дали. Приятно было вновь встретиться с Тенью через два года после событий, описанных в «Американских богах».

Роберт Силверберг попросил у меня новеллу для сборника «Легенды II». Ему было без разницы, про какой из миров – про «Нигде и никогда» или «Американских богов». Я начал с «Задверья», но там возникли некоторые технические сложности (рассказ называется «Как маркиз вернул свой сюртук», и когда-нибудь я его обязательно допишу[11]). Я начал писать «Короля горной долины» в Ноттинг-Хилле, где мы снимали короткометражку под названием «Короткометражка о Джоне Болтоне», и закончил одним затяжным зимним рывком в доме у озера, где сейчас пишу это предисловие. Легенды о хульдрах и как правильно писать по-норвежски я узнал от моей подруги Иселин Эвенсен. Как и «Неовульф» из «Дыма и зеркал», эта история навеяна «Беовульфом», и дописав ее, я уверился, что наш с Роджером Эвери сценарий «Беовульфа» не будет закончен никогда. Разумеется, я был не прав и впоследствии наслаждался, наблюдая пропасть между матерью Гренделя в исполнении Анджелины Джоли в фильме Роберта Земекиса и персонажем, который фигурирует у меня.

Мне хотелось бы поблагодарить всех редакторов и составителей антологий, где эти рассказы и стихотворения были опубликованы впервые. Отдельное спасибо Дженнифер Брел и Джейн Морпет, моим редакторам в США и Великобритании, за поддержку и помощь и, самое главное – за терпение, а также моему литературному агенту, отважной Меррили Хейфец, и ее подручным по всему миру.

Я вот сейчас подумал, что многие вещи, которые мы полагаем хрупкими, в действительности на удивление крепки. В детстве мы проделывали разные фокусы с сырыми птичьими яйцами – доказывали, что на самом деле они хранят свое бремя, точно крошечные мраморные дворцы; и говорят, что взмах бабочкиных крыльев в нужном месте способен вызвать ураган за океаном. Сердце можно разбить, но сердце – самая крепкая мышца, оно качает кровь всю жизнь, семьдесят сокращений в минуту, практически без перебоев. Даже сны, самые тонкие и неосязаемые субстанции, порой на редкость трудно уничтожить.

Истории – тоже хрупкие вещи, как люди и бабочки, как птичьи яйца, сердца и сны, они складываются из трех десятков тщедушных букв и горстки знаков препинания. Или сплетаются из слов – из звуков и идей, абстрактных, незримых, что исчезают, едва прозвучав, – что может быть хрупче? Но есть истории – короткие незамысловатые рассказы о том, как кто-то отправился на поиски приключений или творил чудеса, о волшебстве и чудовищах, – которые пережили всех рассказчиков, а некоторые пережили и земли, где родились.

И хоть я не верю, что рассказы из этой книги на такое способны, все равно приятно их собрать, найти им дом, где их прочтут и запомнят. Надеюсь, они вам понравятся.

Нил Гейман

Первый день весны 2006 года

Этюд в изумрудных тонах

A Study in Emerald. © Перевод Н. Гордеевой, 2007.

1. Новый друг

Только что из большого европейского тура, где дали несколько представлений перед КОРОНОВАННЫМИ ОСОБАМИ, великолепной игрой срывая овации и похвалы, равно блистательные в КОМЕДИЯХ и в ТРАГЕДИЯХ, «лицедеи со стрэнда» доводят до вашего сведения, что в апреле они выступают в королевском театре друри-лейн с УНИКАЛЬНОЙ ПРОГРАММОЙ и представят три одноактные пьесы: «Мой близнец – братец том!», «Маленькая продавщица фиалок» и «И приходят великие древние» (каковая представляет собою историческую эпопею неземного великолепия). Приобретайте билеты в кассах театра.

Полагаю, все дело в необъятности. В громадности того, что внизу. В сумраке грез.

Но я витаю в облаках. Простите. Я ведь не писатель.

Я искал жилье. Так мы и познакомились. Я хотел снять комнаты с кем-нибудь вскладчину. Нас представил друг другу наш общий знакомый в химической лаборатории Сент-Барта.

– Я вижу, вы были в Афганистане, – сказал он, а я в изумлении открыл рот и уставился на него.

– Потрясающе, – проговорил я.

– Отнюдь, – ответил незнакомец в белом халате – человек, который станет мне другом. – По тому, как вы держите руку, я понял, что вы были ранены, причем особым образом. Вы сильно загорели. К тому же у вас военная выправка, а в Империи осталось не так много мест, где военный может загореть и, если иметь в виду специфику ранения в плечо, а также традиции афганских дикарей, подвергнуться пыткам.

Конечно, в таком изложении все просто до абсурда. Но оно всегда было просто. Я загорел до черноты. И действительно, как он и сказал, меня пытали.

Боги и люди Афганистана были дикарями, не желали подчиниться Уайтхоллу, или Берлину, или даже Москве и не готовы были внимать гласу разума. Меня послали в эти холмы вместе с Н-ским полком. Пока бои шли в холмах и в горах, наши силы были равны. Но едва стычки переместились в пещеры, во тьму, мы оказались в тупике и завязли.

Никогда не забуду зеркало подземного озера и то, что поднялось из его глубин: мигающие глаза этой твари, переливчатые шепотки, что всплывали вместе с ним, вились вокруг него, подобно жужжанию пчел, огромных, как целые миры.

То, что я выжил, – поистине чудо, однако я выжил и вернулся в Англию, и нервы мои были разодраны в клочья. Место, где меня коснулся пиявочный рот, навсегда было отмечено татуировкой, лягушачье-белесой на усохшем плече. Когда-то я был сорвиголовой. Ныне у меня не осталось ничего, кроме страха перед миром, который под этим миром, страха, близкого к панике, каковой побуждал меня скорее потратить шесть пенсов из армейской пенсии на хэнсом-кэб, нежели пенни – на поездку в подземке.

Однако туманы и сумерки Лондона успокоили меня, приняли обратно. Я потерял предыдущее жилье, потому что кричал по ночам. Когда-то я был в Афганистане; теперь меня там не было.

– Я кричу по ночам, – сказал я ему.

– Говорят, я храплю, – ответил он. – А еще я непредсказуемо сплю и бодрствую и часто использую каминную доску для стрельбы. Мне понадобится гостиная, чтобы принимать клиентов. Я эгоистичен, склонен к уединению, на меня легко нагнать скуку. Обеспокоит ли это вас?

Я улыбнулся, покачал головой и протянул ему руку. Мы уговорились.

Комнаты на Бейкер-стрит, которые он для нас подобрал, более чем подходили двум холостякам. Я запомнил, что сказал мой друг о своей склонности к уединению, и не расспрашивал, чем он зарабатывает на жизнь. Однако любопытство мое было растревожено. Посетители приходили в любое время дня и ночи, и тогда я покидал гостиную и отправлялся к себе в спальню, размышляя, что общего может быть у этих людей с моим другом: бледная женщина с бельмом, человечек, похожий на коммивояжера, тучный денди в бархатном сюртуке, все остальные. Одни приходили часто, другие лишь однажды, говорили с ним и уходили, взбудораженные или, напротив, умиротворенные.

Он был для меня загадкой.

Однажды утром, когда мы сидели за великолепным завтраком, приготовленным нашей хозяйкой, мой друг колокольчиком призвал эту добрую даму.

– Примерно через четыре минуты к нам присоединится еще один джентльмен, – сказал он. – Подайте для него прибор.

– Хорошо, – сказала она. – Поджарю еще сосисок.

Мой друг вернулся к утренней газете. Со все возрастающим нетерпением я ожидал объяснений. Наконец не выдержал:

– Не понимаю. Откуда вы знаете, что через четыре минуты к нам придет гость? Не было ни телеграммы, ни иных уведомлений.

Он скупо улыбнулся:

– Вы не слышали грохота брогама пару минут назад? Он замедлился подле нас – очевидно, кучер узнал нашу дверь, а затем набрал скорость и проехал мимо, на Мэрилбоун-роуд. Множество экипажей и кэбов высаживают пассажиров у вокзала и Музея восковых фигур, и в этой толчее сойдет любой, кто не желает, чтобы его заметили. Оттуда до нашего дома – каких-то четыре минуты пешком…

Он взглянул на карманные часы, и в этот миг я услышал шаги на лестнице.

– Входите, Лестрейд, – сказал мой друг. – Дверь открыта, а ваши сосиски вот-вот поджарятся.

Человек, который, по видимости, и был Лестрейдом, открыл дверь и аккуратно притворил ее за собой.

– Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством, – сказал он. – Но, сказать по правде, сегодня утром мне так и не выдалась возможность позавтракать. И я, безусловно, смогу отдать должное сосискам. – Тот самый человечек, которого я уже видел у нас, – с манерами коммивояжера, продающего мелочи из резины или патентованную панацею.

Мой друг дождался, пока наша хозяйка выйдет из комнаты, и обратился к гостю:

– Как я понимаю, это дело государственной важности.

– Вот это да! – воскликнул Лестрейд и побледнел. – Но ведь слухи еще не могли просочиться… Скажите, что нет. – Он принялся накладывать себе в тарелку сосиски, филе селедки, рис с яйцом и тосты, но руки у него отчасти тряслись.

– Разумеется, нет, – успокоил его мой друг. – За эти годы я выучил, как скрипят колеса вашего экипажа: вибрирующая соль-диез и до в третьей октаве. А если инспектор Лестрейд из Скотланд-Ярда не хочет, чтобы видели, как он приходит к единственному в Лондоне сыщику-консультанту, и тем не менее все равно отправляется к нему, да еще не позавтракав, сразу ясно, что дело необычное. Следовательно, оно касается сильных мира сего и является делом государственной важности.

Лестрейд салфеткой вытер с подбородка желток. Я смотрел на нашего гостя во все глаза. Он совсем не походил на полицейского инспектора в моем представлении, но с другой стороны, и мой друг был совсем не похож на сыщика-консультанта – что бы это ни значило.

– Возможно, нам стоило бы обсудить это дело наедине, – сказал Лестрейд, взглянув на меня.

Мой друг хитро улыбнулся и покачал головой, как делал всегда, наслаждаясь шуткой, никому более не понятной.

– Глупости, – фыркнул он. – Одна голова хорошо, а две – лучше. То, что можно сказать мне, можно сказать и моему другу.

– Если я мешаю… – резко начал я, но он знаком велел мне замолчать.

Лестрейд пожал плечами.

– Мне все равно, – после паузы сказал он. – Если вы раскроете это дело, я сохраню работу. Если нет – я работы лишусь. Используйте свои методы, вот что я вам скажу. Вряд ли будет хуже.

– История учит нас по меньшей мере тому, что хуже может быть всегда, – заметил мой друг. – Когда мы едем в Шордич?

Лестрейд уронил вилку.

– Это уж слишком! – воскликнул он. – Вы насмехаетесь надо мной, а сами все знаете об этом деле! Как вам не стыдно…

– Об этом деле мне не сообщали ровным счетом ничего. Когда инспектор полиции входит в мой дом со свежими пятнами грязи своеобычного горчичного цвета на ботинках и брюках, мне вполне простится догадка, что до того, как приехать сюда, он побывал возле земляных работ на Хоббс-лейн в Шордиче, каковой – единственное место в Лондоне, где встречается глина подобного оттенка.

Инспектор Лестрейд смутился.

– Да, если взглянуть под таким углом, – сказал он, – это кажется очевидным.

Мой друг отодвинул тарелку.

– Разумеется, – слегка раздраженно ответствовал он.

В Ист-Энд мы поехали в кэбе. Инспектор Лестрейд вернулся на Мэрилбоун-роуд к своему брогаму, и мы с моим другом остались вдвоем.

– Так вы и правда сыщик-консультант? – спросил я.

– Единственный в Лондоне, а быть может, и в мире, – сказал мой друг. – Я не берусь за дела. Я консультирую. Люди приходят ко мне и рассказывают о своих неразрешимых проблемах, а я время от времени эти проблемы решаю.

– Значит, все эти люди, которые ходят к вам…

– Да, по большей части полицейские служащие или частные детективы…

Утро выдалось погожим и ясным, но мы проезжали окраины трущоб Сент-Джайлза, этого прибежища воров и головорезов, что портит лик Лондона, как раковая опухоль – личико хорошенькой цветочницы, и лишь тусклый слабый свет проникал в кэб.

– Вы уверены, что мне стоило ехать с вами?

Мой друг пристально посмотрел на меня.

– У меня предчувствие, – сказал он. – Предчувствие, что нам уготовано быть вместе. Что когда-то в прошлом или, может, в будущем мы сражались спина к спине, и то была славная битва. Я человек сугубо рациональный, но знаю цену хорошему компаньону, и с той минуты, когда увидел вас, я сразу понял, что могу доверять вам, как себе самому. Да. Я считаю, вам стоило поехать со мной.

Я покраснел и, возможно, выдавил какие-то пустые слова. В первый раз после Афганистана я, кажется, что-то значил в этом мире.

2. Комната

«ЖИЗНЕННАЯ СИЛА» Виктора! Электрический ток! Вашим членам и интимным органам не хватает энергии? Вы с тоской вспоминаете дни юности? Радости плоти забыты? «ЖИЗНЕННАЯ СИЛА» Виктора вернет жизнь тому, что давно ее лишилось: даже старый боевой конь вновь обернется пламенным жеребцом! Верните себе настоящую жизнь: древний фамильный рецепт плюс последние научные достижения. Для получения документации, подтверждающей действенность «ЖИЗНЕННОЙ СИЛЫ» Виктора, пишите в компанию «В. фон Ф.», Лондон, Чип-стрит, 1б.

Дешевые меблированные комнаты в Шордиче. Полицейский у парадной двери. Лестрейд поздоровался с ним, назвав по имени, и распорядился впустить нас; я уже приготовился войти, но мой друг задержался на крыльце и извлек из кармана пальто увеличительное стекло. Осмотрел грязь на кованой железной скребнице, поковырял ее пальцем. Мы вошли внутрь, лишь когда он удовлетворил любопытство.

Мы взошли по лестнице. Место преступления мы вычислили сразу: его охраняли два дородных констебля.

Лестрейд кивнул полицейским, и те посторонились. Мы шагнули через порог.

Я, повторюсь, по профессии не писатель и не решаюсь описать эту комнату, ибо сознаю, что слова мои не отдадут картине должного. Однако я начал это повествование и, боюсь, обязан продолжать. В комнатушке было совершено убийство. Тело – его останки – все еще лежало на полу. Я увидел его, но поначалу словно бы и не увидел. Сперва я заметил лишь то, что изверглось и вытекло из горла и груди жертвы – цветом оно было от желчно-зеленого до травяного. Оно пропитало потертый ковер и забрызгало обои. На мгновение я вообразил, что это работа некоего дьявольского художника, решившего написать этюд в изумрудных тонах.

Как будто целую вечность спустя я перевел взгляд на тело, распотрошенное, будто кроличья тушка на мясницкой колоде, и попытался извлечь из увиденного хоть каплю смысла. Я снял шляпу, мой друг поступил так же.

Он встал на колени и осмотрел тело, изучил раны. Потом достал увеличительное стекло, подошел к стене и вгляделся в засыхающие брызги ихора.

– Мы уже все осмотрели, – заметил инспектор Лестрейд.

– Правда? – отозвался мой друг. – И к какому вы пришли заключению? Мне представляется, это какое-то слово.

Лестрейд подошел к моему другу и поднял взгляд. В самом деле, слово – заглавными буквами, зеленой кровью на выцветших желтых обоях, прямо над головой инспектора.

– RACHE?.. – задумчиво произнес Лестрейд, прочитав по слогам. – Вполне очевидно, что он хотел написать имя Рэчел, но ему помешали. Значит, надо искать женщину…

Мой друг не сказал ни слова. Он вернулся к телу и осмотрел руки жертвы, сначала одну, потом другую. Ихора на пальцах не было.

– По-моему, вполне очевидно, что это написал не его королевское высочество…

– Какого дьявола вы решили…

– Дорогой Лестрейд. Допустите хотя бы на миг, что у меня все-таки есть мозги. Труп явно принадлежит не человеческому существу. Цвет крови, число конечностей, глаза, расположение лица – все выдает королевскую кровь. Не могу сказать точно, какой именно династии, но рискну предположить, что это наследник… нет, второй сын в королевском роду некоего немецкого княжества.

– Поразительно! – Лестрейд умолк в нерешительности, затем продолжил: – Это принц Богемский Франц Драго. Прибыл в Альбион гостем ее величества королевы Виктории. Решил отдохнуть и сменить обстановку…

– На театры, шлюх и игорные дома, вы хотите сказать.

– Если вам будет угодно, – смутился Лестрейд. – Так или иначе, вы дали нам хорошую зацепку – надо искать эту Рэчел. Не сомневаюсь, с этим мы справимся сами.

– Безусловно, – сказал мой друг.

Продолжив осмотр, он отпустил несколько ядовитых замечаний касательно полицейских, которые затаптывают следы и передвигают предметы, каковые могли бы оказаться весьма полезными для того, кто пытается реконструировать события минувшей ночи.

Однако более всего его заинтересовала кучка земли, обнаруженная за дверью.

У камина он нашел следы грязи или же пепла.

– Вы видели это? – спросил он Лестрейда.

– В полиции ее королевского величества, – отвечал Лестрейд, – как-то не принято впадать в ажитацию, находя пепел в камине. Ибо там ему и пристало быть. – И он захихикал над собственной шуткой.

Мой друг присел на корточки, взял щепотку пепла, растер ее в пальцах и понюхал. Затем собрал остатки, ссыпал в стеклянную пробирку, тщательно закупорил и убрал во внутренний карман пальто.

– А что с телом? – спросил он, поднявшись.

– Из дворца пришлют людей, – сказал Лестрейд.

Мой друг кивнул мне, и мы вместе пошли к выходу. Мой друг вздохнул.

– Инспектор, поиски мисс Рэчел могут оказаться бесплодны. Помимо прочего, «Rache» – немецкое слово. Оно означает «месть». Загляните в словарь. Есть и другие значения.

Мы спустились по лестнице и вышли на улицу.

– Как я понимаю, до сегодняшнего утра вы не видели королевских особ? – спросил он. Я покачал головой. – Да уж, поистине тяжкое испытание для неподготовленного человека. Друг мой, да вы весь дрожите!

– Прошу прощения. Я вскорости приду в себя.

– Быть может, прогулка пойдет вам на пользу? – спросил он, и я согласился, понимая, что закричу, если застыну хоть на минуту. – Что ж, тогда нам к западу. – Мой друг указал на темную башню дворца. И мы пошли. – Итак, – продолжал он после паузы, – вам прежде не случалось воочию видеть особу королевской крови.

– Нет, – выдохнул я.

– Что ж, пожалуй, у меня есть все резоны предположить, что первая встреча не станет последней, – сказал он. – И в следующий раз вы узрите не труп. Причем довольно скоро.

– Мой дорогой друг, что дает вам основания?..

Вместо ответа он указал взглядом на черный экипаж, остановившийся ярдах в пятидесяти впереди. Человек в черном цилиндре и пальто молча ждал, придерживая распахнутую дверцу. На ней красовался золоченый герб, знакомый у нас в Альбионе каждому ребенку.

– Есть приглашения, от которых не отказываются, – молвил мой друг. Он снял шляпу и кивнул лакею; мне показалось, что он улыбался, забираясь в тесную карету и откидываясь на мягкие кожаные подушки.

По дороге я попытался с ним заговорить, но он приложил палец к губам. Потом закрыл глаза и, очевидно, погрузился в раздумья. Я же попытался припомнить, что знаю о немецкой королевской династии, но на ум ничего не приходило – вот разве что супруг королевы принц Альберт тоже был немцем.

Я вытащил из кармана пригоршню монет: коричневых и серебряных, черных и зеленовато-медных. Я смотрел на портрет королевы, отчеканенный на монетах, и меня обуревали гордость за свою страну и пронзительный ужас. Я убеждал себя, что когда-то я был солдатом, мне был неведом страх, и я помнил то время, когда это было чистой правдой. На мгновение я вспомнил, каким был сорвиголовой – и, тешу себя надеждой, отличным стрелком, – но правая рука дрогнула, будто парализованная, монетки, звеня, рассыпались, и во мне остались лишь горькие сожаления.

3. Дворец

Наконец-то свершилось! Доктор Генри Джекилл с гордостью сообщает о начале массового выпуска всемирно известного «Порошка Джекилла». Теперь это волшебное средство – больше не привилегия избранных. Освободите свою внутреннюю сущность! Незаменимый препарат для внутреннего и внешнего очищения! Слишком многие – мужчины и женщины равно – страдают от ДУШЕВНОГО ЗАПОРА! «Порошок Джекилла» принесет облегчение сразу и по разумной цене (с ароматом ванили или ментола).

Супруг королевы принц Альберт был тучным мужчиной с впечатляющими лихо закрученными усами, с редеющей шевелюрой и, вне всяких сомнений, человеком. Он встретил нас в коридоре, кивнул нам обоим, но не спросил наших имен и не предложил руки для рукопожатия.

– Королева весьма расстроена, – сказал он. Говорил он с акцентом. Вместо «с» произносил «з». «Везьма». «Разстроена». – Франц был ее любимцем. У нее много племянников. Но он так умел ее рассмешить. Вы найдете того, кто это сделал.

– Сделаю все от меня зависящее, – сказал мой друг.

– Я читал ваши труды, – сказал принц Альберт. – Это я посоветовал обратиться к вам. Надеюсь, я не ошибся.

– Я тоже на это надеюсь, – сказал мой друг.

А потом огромные двери открылись, и нас ввели в темноту, в покои королевы.

Ее называли Виктория – Победа, – ибо она победила нас в битве семьсот лет назад, ее называли Славной, ибо слава ее разнеслась по всему миру, ее называли Королевой, ибо человеческий речевой аппарат не способен произнести ее подлинное имя. Она была огромна – огромнее, чем я представлял, – и она неподвижно сидела в сумраке, и она смотрела на нас.

– Вы обяззаны разскрыть зсие убийзство, – донеслось из сумрака.

– Да, мэм, – ответил мой друг.

Ее щупальце изогнулось и указало на меня.

– Приблизсьзся.

Я честно хотел приблизиться. Ноги не слушались меня.

Мой друг пришел мне на помощь. Он взял меня за локоть и подвел к ее величеству.

– Не боятьзса. Быть дозстойным. Зсопрозждать, – вот что она мне сказала. У нее было очень приятное контральто, в коем отзвучивало жужжание. Потом она развернула щупальце и коснулась моего плеча. На мгновение – лишь на мгновение – все мое существо охватила пронзительная боль, какой я не испытывал никогда в жизни, а затем боль эта сменилась всепоглощающим благоденствием. Мышцы плеча расслабились, и впервые с тех пор, как я вернулся из Афганистана, боль ушла.

Потом к королеве приблизился мой друг. Виктория говорила только с ним, но я не слышал ее слов; быть может, они проникали к нему в сознание напрямую, минуя слух, и то был Королевский Совет, о котором я читал в исторических хрониках. Мой друг отвечал ей вслух:

– Разумеется, мэм. Я уже выяснил, что в ту ночь в комнате вместе с вашим племянником находились еще двое. Следы были смутны, однако читаются безошибочно. – И затем: – Да, я понимаю… Полагаю, да… Да.

Он молчал, когда мы выходили из дворца и потом всю дорогу до Бейкер-стрит.

На улице уже стемнело. Интересно, сколько же времени мы провели во дворце.

Пальцы прокопченного тумана шевелились над дорогою и в небесах.

На Бейкер-стрит я глянул в зеркало у себя в спальне. Белесая мертвая кожа на плече слегка порозовела. Я надеялся, что это не плод моего воображения и не отблеск лунного света за окном.

4. Представление

ЖАЛУЕТЕСЬ НА ПЕЧЕНЬ?! СТРАДАЕТЕ ОТ РАЗЛИТИЯ ЖЕЛЧИ?! НЕВРАСТЕНИЧЕСКИЕ РАССТРОЙСТВА?! ГНОЙНЫЙ ТОНЗИЛЛИТ?! АРТРИТ?! Вот лишь немногие недуги, от которых вас гарантированно избавит профессиональное КРОВОПУСКАНИЕ. В наших конторах хранятся целые кипы благодарственных писем, каковые вы можете прочесть в любое время. Не доверяйте свое здоровье ЛЮБИТЕЛЯМ! Мы практикуем очень давно: В. ЦЕПЕШ – ПРОФЕССИОНАЛЬНЫЙ КРОВОПУСКАТЕЛЬ (правильно произносится Цеп-пеш!). Румыния, Париж, Лондон, Уитби. Если в прочих средствах спасения нет – ТОЛЬКО МЫ СПАСЕМ ВАС ОТ ЛЮБЫХ БЕД!

Мой друг был непревзойденным мастером маскировки, каковой факт не должен был удивить меня и однако же удивил. За десять дней в нашу квартиру на Бейкер-стрит заходили всевозможные персонажи: пожилой китаец, молодой франт, рыжеволосая толстуха, чей прошлый род занятий не вызывал ни малейших сомнений, и почтенный старик с забинтованными подагрическими ногами. Каждый проходил в комнату моего друга и со скоростью, какой позавидовал бы артист мюзик-холла, выступающий с номером «мгновенное переодевание», оттуда появлялся он сам.

Он не распространялся о том, чем занимается в этих обличьях, предпочитая отдыхать, глядя в одну точку и время от времени делая пометки на любом клочке бумаги, попадавшемся ему под руку, – пометки, которые, сказать по чести, мне представлялись маловразумительными. Он был совершенно поглощен этим делом – настолько, что я слегка опасался за его здравие. А потом как-то под вечер он вернулся домой в собственном обличье и спросил, добродушно улыбаясь, интересуюсь ли я театром.

– Как любой культурный человек, – ответил я.

– Тогда берите свой театральный бинокль, – сказал он. – Мы идем в Королевский театр.

Я ожидал, что мы идем в оперетту или что-нибудь подобное, но оказался в едва ли не худшем театре на Друри-лейн, хотя и носившем громкое название «Королевский» – да честно сказать, этот вертеп располагался даже не на самой Друри-лейн, а в конце Шафтсбери-авеню, поблизости от трущобного района Сент-Джайлз. По совету моего друга я спрятал бумажник подальше и, по его примеру, захватил трость с набалдашником потяжелее.

Когда мы уселись (у хорошенькой девицы, продававшей зрителям апельсины, я купил фрукт за три пенни и ел в ожидании спектакля), мой друг заметил, понизив голос:

– Вам еще повезло, что я не брал вас с собою в игорные притоны и бордели. Или в сумасшедшие дома. Как выяснилось, их принц Франц тоже любил посещать. Однако он нигде не бывал больше одного раза. За исключением…

Грянул оркестр, поднялся занавес. Мой друг замолчал.

Последовали три одноактные пьесы – неплохое представление в своем роде. В перерывах пели комические куплеты. Премьером был высокий бледный мужчина с приятным голосом; примадонной – весьма элегантная дама, чей мощный голос разносился по всему залу. Комедиант отменно исполнял речитативы.

Первая пьеса оказалась в меру фривольной комедией ошибок: премьер исполнял сразу две роли. Он играл двух близнецов, которые никогда не встречались друг с другом, но благодаря череде комических случайностей оказались помолвлены с одной и той же юной особою, каковая – что особенно забавно – считала, что помолвлена с одним мужчиной. Двери на сцене открывались и закрывались, когда актер менял личины и костюмы.

Вторая пьеса была трогательной историей девочки-сиротки, умиравшей от голода в лютый мороз, продавая фиалки. В финале бабушка девочки узнала ее и поклялась, что пред нею то самое дитя, которое бандиты украли десять лет назад, но было уже поздно, и замерзший ангелок испустил последний вздох. Должен признаться, в ходе спектакля я не раз промокал глаза льняным платком.

Представление завершилось потрясающей исторической пьесой, действие коей разворачивалось в поселении на берегу океана семьсот лет назад. Вся труппа играла жителей деревни. Однажды они вышли на берег и узрели тени, вздымавшиеся из моря вдалеке. Главный герой радостно объявил, что это Старейшие, Великие Древние, чей приход был предсказан давным-давно, – они возвращаются к нам из Р’лайха, из туманной Каркозы и с равнин Ленга, где спали, или ждали, или проводили свое посмертие. Комедиант возразил, что деревенские жители злоупотребляют пирогами и хмельным элем – вот им и мерещатся всякие тени. Тучный джентльмен, игравший жреца Римского Бога, утверждал, что тени, встающие из пучины морской, – это демоны и чудовища, которых надлежит уничтожить.

В кульминации главный герой забил жреца насмерть его же распятием и приготовился встречать Их. Героиня спела незабываемую арию, и нам предстало изумительное зрелище, созданное при посредстве волшебного фонаря: Тени Старейших медленно плыли по серому небу на заднике – сама Королева Альбиона, Черный Владыка Египта (с силуэтом почти человеческим), Древний Козлище, Прародитель Тысячи, Император Китая, Неопровержимый Царь, затем Тот, Кто Правит Новым Миром, и Белая Дама Антарктической Твердыни, и прочие. Всякий раз, когда новая тень пересекала сцену, из уст всех, кто сидел на балконе, вырывался крик «Хаззах!», пока не завибрировал сам воздух. На нарисованном небе взошла и достигла зенита луна, коя затем силами всемогущего театрального волшебства превратилась из бледно-желтой, как в старых легендах, в привычно багровую – ту, что сияет над миром сейчас.

Актеры поклонились, потом вышли на бис под смех и приветственные крики публики, занавес опустился в последний раз, и представление закончилось.

– Ну, – молвил мой друг, – что скажете?

– Блестяще, просто блестяще, – ответил я, потирая ладони, болевшие от аплодисментов.

– Храбрый вы парень, – сказал он с улыбкой. – Давайте пройдем за кулисы.

Мы вышли на улицу и, свернув в переулок за театром, подошли к служебному входу, возле которого сидела тощая женщина с жировиком на щеке и деловито вязала. Мой друг показал визитную карточку, и женщина пропустила нас внутрь. Мы взошли по лестнице в маленькую общую гримерку.

Перед закопченными зеркалами горели масляные лампы и свечи, актеры – мужчины и женщины – снимали грим и костюмы, ничуть не стесняясь друг друга. Я отвел глаза. Мой друг оставался невозмутим.

– Могу ли я поговорить с мистером Верне? – громко спросил он.

Девица, которая играла лучшую подругу главной героини в первой пьесе и нахальную дочь трактирщика в последней, указала нам в дальний конец комнаты.

– Шерри! Шерри Верне! – позвала она.

Юноша, поднявшийся на ее зов, был худощав и не столь условно красив, сколь казалось из зала. Он вопросительно взглянул на нас:

– Кажется, не имею удовольствия…

– Меня зовут Генри Кемберли, – сказал мой друг, отчасти растягивая слова. – Возможно, вы слышали обо мне.

– Должен признаться, не имел чести, увы, – сказал Верне.

Мой друг вручил актеру визитную карточку.

Верне рассмотрел ее с неподдельным интересом.

– Театральный агент? Из Нового Света? Боже мой! А это?.. – Он посмотрел на меня.

– Это мой друг, мистер Себастьян. Он не нашей профессии.

Я забормотал о том, как мне понравилось представление, и мы обменялись рукопожатием.

– Вы бывали в Новом Свете? – осведомился мой друг.

– Не был удостоен, – признался Верне, – хотя это моя заветная мечта.

– Что ж, дружище, – сказал мой друг, имитируя легкую фамильярность выходца из Нового Света, – возможно, вашей мечте суждено сбыться. Последняя пьеса. В жизни не видел ничего подобного. Это вы написали?

– Увы, нет. Не я. Автор – мой хороший друг. Но я придумал механизм волшебного фонаря для представления теней. Лучше нет ни в одном театре.

– А вы не могли бы назвать мне имя этого драматурга? Возможно, мне стоит поговорить с вашим приятелем лично.

Верне покачал головой:

– Боюсь, это никак невозможно. Он человек деловой и не хочет, чтобы кто-то знал о его причастности к театру.

– Понятно. – Мой друг вытащил из кармана трубку, сунул ее в рот и рассеянно похлопал себя по карманам. – Прошу прощения, – сказал он, – кажется, я забыл свой кисет.

– Я курю крепкий черный табак, – сказал актер, – если вас это не смущает…

– Ни в коем случае, – с жаром заверил его мой друг. – Я и сам курю крепкий табак. – Он набил трубку предложенным табаком, и они закурили. Мой друг живописал свое ви́дение пьесы, с которой можно было бы отправиться в тур по городам Нового Света, от острова Манхэттен и до самого дальнего южного края континента. Первый акт – третья сегодняшняя пьеса. Далее можно было бы развернуть драматическое повествование о власти Старейших над людьми и их богами, или, быть может, о том, что случилось бы с человечеством, не будь у него образчиков в лице Королевских семей, о мире варварства и тьмы. – Впрочем, ваш таинственный деловой человек станет автором этой пьесы и разберется сам, – оборвал свою речь мой друг. – Мы поставим спектакль по его пьесе. Но я гарантирую вам внимание публики, о каком вы и не мечтали, и значительную часть дохода от билетов. Скажем, пятьдесят процентов!

– Очень заманчиво, – сказал Верне. – Надеюсь, это не станет очередной иллюзией волшебного фонаря!

– Нет, сэр, разумеется, нет, – со смехом ответил мой друг, дымя трубкой. – Приходите ко мне на Бейкер-стрит завтра утром, после завтрака, часов, скажем, в десять, вместе со своим другом-драматургом – я подготовлю контракты.

Актер воздвигся на стул и хлопнул в ладоши, привлекая всеобщее внимание.

– Дамы и господа, я хочу сделать объявление! – сказал он, и его звучный голос заполнил всю гримерку. – Этот джентльмен – Генри Кемберли, театральный агент, и он предлагает нам переплыть Атлантический океан, дабы обрести богатство и славу.

Кое-кто радостно вскрикнул, а комик заметил:

– Да, это будет приятное разнообразие после селедки и квашеной капусты, – и все рассмеялись.

И под этот смех мы с моим другом вышли из театра на объятые туманом улицы.

– Мой дорогой друг, – сказал я. – Что бы вы ни затевали…

– Ни слова больше, – перебил он меня. – В этом городе слишком много ушей.

Мы не обмолвились ни единым словом, пока не поймали кэб и не забрались внутрь; кэб загрохотал по Черринг-кросс-роуд.

И даже тогда мой друг для начала вытащил изо рта трубку и вытряхнул наполовину выкуренный табак в жестянку. Он плотно завернул крышку и убрал жестянку в карман.

– Что ж, – сказал он. – Долговязого мы нашли – или же я голландец. Остается надеяться, что жадность и любопытство Хромого Доктора приведут его завтра утром к нам в дом.

– Хромой Доктор?

Мой друг фыркнул:

– Я его так называю. По следам и прочим уликам на месте преступления я понял, что в ту ночь в комнате, помимо жертвы, были еще двое: высокий мужчина, которого, если я понимаю правильно, мы только что отыскали, и еще один, ниже ростом и хромой – он профессионально выпотрошил принца, что выдает в нем медика.

– Доктора?

– Именно. Неприятно об этом говорить, однако мой опыт доказывает, что если врач обращается ко злу, он ужасней и отвратительней наимерзейшего головореза. Взять хотя бы Хьюстона, который использовал ванну с кислотой, или Кэмбла, который привез в Илинг прокрустово ложе… – Весь остаток пути он говорил в том же ключе.

Кэб остановился.

– С вас шиллинг и десять пенсов, – сказал кэбмен. Мой друг бросил ему флорин, кэбмен ловко поймал монету на лету и коснулся поношенного цилиндра. – Премного вам обоим благодарен, – сказал он, и лошадь зацокала в туман.

Мы пошли к парадной двери. Когда я отпер ее, мой друг сказал:

– Странно. Наш кэбмен взял и проехал мимо вон того человека на углу.

– В конце смены такое бывает, – заметил я.

– В самом деле, – сказал мой друг.

В ту ночь мне снились тени, огромные тени, затмевавшие солнце. Я в отчаянии взывал к ним, но они не хотели меня услышать.

5. Кожица и косточка

Начинайте весну с весенней походки! Сапоги, туфли и башмаки от ДЖЕКА. Спасайте свои подметки! Каблуки – наша специальность. Обувь от ДЖЕКА. И не забудьте посетить наш новый магазин готовой одежды и аксессуаров в Ист-Энде: вечерние платья, шляпки, новинки сезона, трости, трости со шпагами… Магазин ДЖЕКА на ПИКАДИЛЛИ. Весенняя упругость в весенних прогулках!

Первым явился инспектор Лестрейд.

– Вы поставили на улице своих людей? – спросил мой друг.

– Конечно, – ответил Лестрейд. – И дал им строгие указания впускать любого, кто захочет войти, и задерживать всякого, кто попробует выйти.

– И у вас есть с собой наручники?

Вместо ответа Лестрейд сунул руку в карман и мрачно побренчал двумя парами наручников.

– А пока мы ждем, сэр, – сказал он, – может быть, вы расскажете мне, чего именно мы ждем?

Мой друг извлек из кармана трубку, но не закурил, а положил ее на стол. Затем достал жестянку, в которую вчера ссыпал табак, и стеклянный пузырек, куда собрал пепел, найденный у камина в той комнате в Шордиче.

– Вот, – сказал он. – Гвоздь в гроб нашего нового друга, мистера Верне. Если я все понимаю правильно. – Он помолчал, достал карманные часы и осторожно положил их на стол. – У нас есть еще несколько минут. – Он повернулся ко мне: – Что вам известно о восстановителях?

– Ничего хорошего, – ответил я.

Лестрейд кашлянул.

– Если вы говорите о том, о чем я думаю, – сказал он, – этот разговор лучше, пожалуй, немедленно прекратить.

– Поздно, – сказал мой друг. – Ибо есть те, кто не верит, что пришествие Старейших было благом для человечества, как полагаем все мы. Эти анархисты хотят восстановить старый порядок, когда люди сами, если угодно, вершили свою судьбу.

– Я не желаю выслушивать этот опасный бред, – заявил Лестрейд. – Должен предостеречь вас…

– Должен предостеречь вас, – перебил мой друг, – не надо быть таким ослом. Потому что принца Франца Драго убили восстановители. Они убивают в тщетных попытках понудить наших хозяев оставить нас в покое, «во тьме невежества». Принца убил rache – этим словом прежде называли охотничьих псов, и если бы вы потрудились заглянуть в словарь, инспектор, вы бы это знали. Также оно означает «месть». Охотник оставил автограф на обоях в комнате, где совершил убийство, как художник, который подписывает картину. Но принца убил не он…

– Хромой Доктор! – вскричал я.

– Очень хорошо. В ту ночь в комнате был высокий мужчина – я сумел вычислить его рост, поскольку надпись располагалась на уровне глаз. Он курил трубку – в камине остались пепел и табак – и с легкостью выбил ее о каминную полку, что затруднительно было бы сделать невысокому человеку. Необычный сорт крепкого табака. Следы в комнате были по большей части затоптаны вашими исполнительными подчиненными, но я все же нашел пару четких следов за дверью и у окна. Кто-то ждал там: человек небольшого роста, судя по походке, и при ходьбе он налегал на правую ногу. На дорожке рядом с домом я нашел еще несколько четких следов, а на скребнице осталась глина многообразных оттенков, что дало мне дополнительные сведения: высокий человек сопроводил принца в меблированные комнаты, а потом ушел. В комнате их дожидался второй, кто так мастерски принца разделал…

Лестрейд недовольно булькнул, но слов не получилось.

– Я провел не один день, пытаясь отследить передвижения его высочества. Ходил по игорным домам и борделям, обошел все сумасшедшие дома. Я искал человека, который курит трубку, и его друга. Но я не добился успеха, пока не решил просмотреть газеты Богемии в поисках хоть какой-то зацепки, дабы понять, чем мог заниматься принц, и тогда я узнал, что в прошлом месяце английская театральная труппа была с гастролями в Праге и выступала перед принцем Францем Драго…

– Боже милостивый! – воскликнул я. – Значит, Шерри Верне…

– Правильно, восстановитель.

Я покачал головой, поражаясь интеллекту и проницательности моего друга, и в этот миг раздался стук в дверь.

– А вот и наша добыча! – сказал мой друг. – Будьте осторожны!

Лестрейд запустил руку в карман, где у него, без сомнения, лежал пистолет, и нервно сглотнул.

– Проходите, пожалуйста! – крикнул мой друг.

Дверь открылась.

Вошел не Верне и не Хромой Доктор. Появился арабский уличный мальчишка, из тех, кто зарабатывает на побегушках, – «из конторы “Волка ноги кормят”», как говорили во времена моей юности.

– Господа, – сказал он, – есть ли тут мистер Генри Кемберли? Один джентльмен поручил мне передать ему записку.

– Да, это я, – ответил мой друг. – А что вы можете рассказать мне об этом джентльмене? Скажем, за шесть пенсов?

Паренек, сообщивший, что его зовут Уиггинс, попробовал монетку на зуб, спрятал, а потом сказал, что веселый малый, который дал ему записку, был высок, темноволос и курил трубку.

Эта записка сейчас у меня, и я беру на себя смелость привести ее тут целиком.

Уважаемый сэр!

Не стану называть Вас Генри Кемберли, ибо присвоить это имя Вы не имеете оснований. Меня удивило, что Вы не назвались своим подлинным именем: это доброе имя, и оно делает Вам честь. Я читал Ваши работы – все, что смог достать. Мы даже вели с Вами весьма оживленную переписку касательно Вашей работы о динамике астероидов.

Мне было безмерно приятно увидеться с Вами лично. Не сочтите за дерзость, но вот Вам несколько подсказок, могущих оказаться полезными в профессии, которую Вы ныне себе избрали. Начнем с того, что у человека, курящего трубку, могла оказаться в кармане совершенно новая трубка и при этом не оказаться табака, но это крайне маловероятно – не более вероятно, чем встретить театрального агента, который понятия не имеет о принятом в театральной среде обычае выплачивать актерам гонорар за тур, и к тому же в компании неразговорчивого отставного офицера (Афганистан, если не ошибаюсь). Кроме того, как Вы очень верно заметили, в Лондоне повсюду есть уши, и я бы не советовал вам садиться в первый же подъехавший кэб. У кэбменов уши тоже найдутся, если оные кэбмены захотят применить эти органы к делу.

Вы, безусловно, были правы, предположив, что это я заманил полукровку в меблированные комнаты в Шордиче.

Если Вас это утешит, могу сообщить, что, изучив склонности принца касаемо проведения досуга, я сказал, что доставил ему девушку из монастыря в Корнуолле, которая в жизни не видала ни одного мужчины, и, стало быть, его вид и прикосновение наверняка сведут ее с ума.

Если бы эта девушка поистине существовала, он вкушал бы ее безумие, наслаждаясь ее телом, он высосал бы ее разум, точно сок из мякоти спелого персика, оставив лишь кожицу и косточку. Я видел, как они творят ужасы и пострашнее. Это не та цена, которую стоит платить за мир и процветание. Эта цена слишком высока.

Мой добрый доктор, который разделяет мои убеждения и который в самом деле написал нашу пьесу – у него есть талант к увеселению публики, – ждал нас, держа наготове свои ножи.

Эта записка – не вызов, не «поймай меня, если сможешь», ибо мы с доктором уже покинули город и Вы не найдете нас; нет, я пишу, дабы сказать, что мне было приятно хотя бы на мгновение почувствовать, что у меня достойный соперник. Куда достойнее, чем нелюди из-под земли.

Боюсь, «Лицедеям со Стрэнда» придется искать себе нового премьера.

Не стану подписываться «Верне», и пока не закончится охота и не восстановится мир, молю Вас вспоминать меня под именем

Rache.

Инспектор Лестрейд выбежал из комнаты, созывая своих людей. Они заставили юного Уиггинса отвести их туда, где ему передали записку, – можно подумать, актер Верне ждал их там, покуривая трубку. Мы с моим другом посмотрели на них из окна и покачали головами.

– Они остановят и обыщут все поезда из Лондона и все корабли, отплывающие из Альбиона в Европу и в Новый Свет, – сказал мой друг. – Будут искать высокого мужчину и его спутника, который слегка прихрамывает. Они закроют вокзалы и порты. Блокируют все выезды из страны.

– Вы думаете, их поймают?

Мой друг покачал головой:

– Возможно, я ошибаюсь, но готов поспорить, что сейчас они примерно в миле от нас, в трущобах Сент-Джайлза, куда полицейские заходить не осмеливаются – разве что вдесятером. И эти двое станут прятаться там, пока не стихнет шум. А потом опять возьмутся за свое.

– Почему вы так думаете?

– Потому что, – ответил мой друг, – на их месте я бы поступил так. Кстати, записку лучше сжечь.

Я нахмурился:

– Но ведь это улика.

– Это крамольная чушь, – возразил мой друг.

И мне следовало ее сжечь. Более того, когда Лестрейд вернулся, я сказал ему, что сжег записку, и он ответил, что это было разумно. Лестрейд сохранил работу, а принц Альберт написал моему другу письмо, в котором выразил восхищение его блистательным интеллектом и сожаление о том, что преступник по-прежнему разгуливает на свободе.

Шерри Верне – или как его звали на самом деле – так и не поймали, как не поймали и его друга-убийцу, в котором предварительно опознали бывшего военного хирурга Джона (или, может, Джеймса) Уотсона. Что любопытно, он тоже служил в Афганистане. Не исключено, что мы с ним встречались.

Мое плечо, до которого дотронулась королева, заживает. Скоро я вновь смогу стрелять снайперски метко.

Однажды вечером несколько месяцев тому назад, когда мы были одни, я спросил моего друга, помнит ли он переписку, о которой упомянул в своем послании человек, называвший себя Rache. Мой друг ответил, что прекрасно помнит: «Сигерсон» (тогда актер называл себя так и утверждал, что он из Исландии), видимо, вдохновившись теориями моего друга, выдвигал завиральные теории о связи между массой, энергией и гипотетической скоростью света.

– Полная чушь, разумеется, – сказал мой друг без тени улыбки. – Но чушь вдохновенная и опасная.

Из дворца пришло сообщение о том, что королева довольна работой моего друга, и на этом дело закрыли.

Сомневаюсь, что мой друг так просто отступится. Эта история не завершится, пока один из них не убьет другого.

Я сохранил записку. В своем повествовании я сказал много такого, чего говорить не стоило. Будь я разумнее, я бы сжег эти страницы, но с другой стороны, как любит повторять мой друг, даже пепел способен выдать секреты. Я помещу эти бумаги в банковский сейф вместе с распоряжением вскрыть конверт лишь спустя многие годы после смерти всех причастных к этому делу. Впрочем, в свете российских событий, боюсь, день этот настанет гораздо раньше, чем нам предпочтительно полагать.

С.М., майор (в отставке)

Бейкер-стрит,

Лондон, Новый Альбион, 1881

Эльфийский рил

The Fairy Reel. © Перевод. Н. Эристави, 2007.

Когда бы снова я молод был,

И верил бы снам, и не верил бы смерти,

Я б сердце свое пополам поделил,

Чтоб быть среди вас хоть полжизни, поверьте!

Полсердца осталось на ферме моей,

Чтобы об эльфах страдать неустанно,

Полсердца крадется меж серых теней,

По тропке лесной, извилистой, тайной.

Когда бы встретил эльфийку я,

Я б стал целовать ее, робок и жалок.

Она же орлов созвала бы, друзья,

И к древу в огне меня приковала!

И коль из черных сетей ее кос

Глупое сердце мое рвалось бы,

Она б его заперла в клетку из звезд,

И я бы оставил мольбы и просьбы.

Когда бы я опостылел ей,

Она б мое имя забыла даже,

А сердце бы кинула средь ветвей

Костра, вкруг которого эльфы пляшут.

Пусть с сердцем играют они моим,

Пускай его вытянут нитью гибкой,

Пускай обратят его в прах и дым,

Пускай струною натянут на скрипку!

Пусть день и ночь на сердце-струне

Играют они мелодии странные,

Чтоб каждый сгорал в них, точно в огне,

Чтобы плясал, пока ноги не ранит!

Вот – скрипка и танец ведут свой спор,

Чтоб эльфы летели в пламенном риле,

Чтоб в их очах, золотых, как костер,

Огни негасимые проступили!

Но стар я. Уж зим шестьдесят назад

Утратил я сердце свое без возврата,

Что ночь – несется оно сквозь ад,

Мелодий странных за гранью заката.

Я сердце свое разделить не посмел, —

Скитаюсь, слепец, одинок и беден…

К луне ущербной я не взлетел,

А солнцу неведом эльфийский ветер!

О вы, кто не слышит Эльфийский рил —

Похитят сердца ваши скоро, поверьте!

Да, молод был я, и глуп я был,

Оставьте ж меня в одиночестве смерти!

Октябрь в председательском кресле

October in the Chair. © Перевод Н. Гордеевой, 2007.

Посвящается Рэю Брэдбери

В председательском кресле сидел Октябрь, и вечер выдался прохладным; листья, красные и оранжевые, облетали с деревьев в роще. Все двенадцать сидели у костра и жарили на огне большие сосиски, которые шипели и плевались жиром, истекая на горящие яблоневые ветви. Все пили свежий яблочный сидр, жгучий и терпкий.

Апрель деликатно куснула сосиску, та лопнула, и горячий сок полился по подбородку.

– Чтоб ему пусто и ни дна ни покрышки, – сказала она.

Коренастый Март, сидевший рядом, рассмеялся гулко и похабно, а затем вытащил из кармана огромный несвежий носовой платок.

– Держи, – сказал он.

Апрель вытерла подбородок.

– Спасибо. Этот чертов мешок из кишок меня обжег. Завтра будет волдырь.

Сентябрь зевнул.

– Ты такой ипохондрик, – сказал он через костер. – И такая вульгарная. – У него были тонкие усики и залысины, отчего лоб казался высоким и мудрым.

– Отстань от нее, – сказала Май. У нее были короткие темные волосы и удобные ботинки. Она курила маленькую сигариллу, пахнувшую гвоздикой. – Она чувствительная.

– Пр-рашу-у тебя, – протянул Сентябрь. – Давай без этого.

Октябрь, который ни на секунду не забывал, что сегодня он председательствует, отхлебнул сидра, прочистил горло и сказал:

– Ладно. Кто начинает? – Его кресло было вырезано из цельной дубовой колоды и отделано ясенем, вишней и кедром. Остальные сидели на пнях, равномерно расставленных вокруг костерка. За долгие годы эти пни стали гладкими и уютными.

– А протокол? – спросил Январь. – Когда в председательском кресле я, мы всегда ведем протокол.

– Но сейчас в кресле не ты, да, мой сладкий? – осведомился Сентябрь – элегантное воплощение иронической отзывчивости.

– Надо вести протокол, – не отступал Январь. – Без протокола нельзя.

– Пускай сам себя ведет, – сказала Апрель, запустив руку в длинные светлые волосы. – И я думаю, начать должен Сентябрь.

– С большим удовольствием, – горделиво кивнул тот.

– Эй, – вмешался Февраль. – Эй-эй-эй-эй-эй-эй-эй. Я не слышал, чтобы председатель это одобрил. Никто не начинает, пока Октябрь не скажет, кто начинает, а после все остальные молчат. Можем мы сохранить хотя бы чуточное подобие порядка? – Он обвел всех взглядом – маленький, бледный, одетый в голубое и серое.

– Да нормально, – сказал Октябрь. Борода у него была разноцветная, словно роща по осени – бурая, оранжевая и винно-красная, давно не стриженная путаница на подбородке. Щеки – красные, точно яблоки. Он походил на доброго друга, которого знаешь всю жизнь. – Пусть начинает Сентябрь. Лишь бы уже кто-то начал.

Сентябрь положил в рот сосиску, изящно прожевал, проглотил и осушил кружку с сидром. Потом встал, поклонился слушателям и начал:

– Лорен Делиль был лучшим поваром в Сиэтле – по крайней мере, он сам так считал, а звезды Мишлен на двери его ресторана это подтверждали. Он был замечательным поваром, это правда: его бриоши с рубленой ягнятиной получили несколько наград, его копченые перепела и равиоли с белыми трюфелями «Гастроном» назвал десятым чудом света. Но его винные погреба… ах, его винные погреба… вот его гордость и страсть… И я его понимаю. Последний белый виноград собирают у меня, и красный по большей части тоже: я знаю толк в хороших винах, ценю аромат, вкус, послевкусие… Лорен Делиль покупал свои вина на аукционах, у частных лиц, у торговцев с репутацией. Он требовал генеалогический сертификат каждой бутылки, потому что мошенники, увы, попадаются слишком часто, если бутылка вина продается за пять, десять или сто тысяч долларов, фунтов или евро… Истинной жемчужиной – бриллиантом – редчайшей из редчайших, ne plus ultra[12] звездою его температурно сбалансированного винного погреба была бутылка «Шато Лафит» 1902 года. Бутылка стоила сто двадцать тысяч долларов, хотя вино это было поистине бесценным, ибо в мире сохранилась всего одна бутылка.

– Извините, – вежливо перебил Август. Он был самый толстый и редкие золотистые прядки зачесывал поверх розовой макушки.

Сентябрь воззрился на своего соседа:

– Да?

– Это не та история, где один богач купил вино, чтобы выпить за ужином, а повар решил, что блюда недостаточно хороши для такого вина, и предложил другие блюда, а у парня обнаружилась какая-то редкая аллергия, он умер прямо за столом, и дорогое вино так никто и не попробовал?

Сентябрь ничего не сказал. Зато взирал весьма.

– Потому что если та, ты уже ее рассказывал. Много лет назад. Глупая история. И с тех пор вряд ли стала умней. – Август улыбнулся. Его розовые щеки светились в отблесках костра.

Сентябрь сказал:

– Разумеется, тонкая чувствительность и культура не каждому по вкусу. Некоторым подавай барбекю и пиво, а кое-кто, подобно…

Вмешался Февраль:

– Мне не очень приятно заострять на этом внимание, но Август отчасти прав. Надо новую историю.

Сентябрь воздел бровь и поджал губы.

– У меня все, – обронил он и сел на свой пень.

Все они, месяцы года, выжидательно смотрели друг на друга сквозь пламя.

Июнь, стеснительная и опрятная, подняла руку:

– У меня есть история про таможенницу, которая работала на рентгеновской установке в аэропорту Ла-Гуардиа, она читала людей, как открытые книги, глядя на очертания их багажа на экране, и однажды она увидела такие чудесные контуры, что влюбилась в этого человека, хозяина чемодана, и ей нужно было понять, чей это багаж, а она не смогла и страдала долгие месяцы. А когда этот человек снова прошел мимо нее на таможенном контроле, она все-таки вычислила его – он был старый мудрый индеец, а она красивая негритянка двадцати пяти лет, и она поняла, что у них ничего не получится, и отпустила его, потому что по форме его чемодана узнала, что он скоро умрет.

Октябрь сказал:

– Хорошая история, юная Июнь. Рассказывай.

Июнь посмотрела на него, как испуганный зверек:

– Я только что рассказала.

Октябрь кивнул.

– Значит, рассказала, – объявил он, не дав прочим вставить слово. – Тогда, может быть, перейдем к моей истории?

Февраль шмыгнул носом.

– Вне очереди, здоровяк. Тот, кто сидит в председательском кресле, говорит, лишь когда выскажутся все остальные. Нельзя сразу переходить к главному блюду.

Май выкладывала дюжину каштанов на решетку над огнем, предварительно раскалывая их щипцами.

– Пусть рассказывает, если хочет, – сказала она. – Богом клянусь, хуже, чем про вино, все равно не будет. А у меня дел полно. Цветы, между прочим, сами по себе не распускаются. Кто за?

– Хотите устроить голосование? – удивился Февраль. – Мне даже не верится. Это что, взаправду? – Он вытер лоб салфеткой, которую вытащил из рукава.

Поднялось семь рук. Четверо воздержались: Февраль, Сентябрь, Январь и Июль.

(– Ничего личного, – сказала Июль, как бы извиняясь. – Процедура в чистом виде, не стоит создавать прецедентов.)

– Стало быть, решено, – сказал Октябрь. – Кто-нибудь хочет что-то сказать, пока я не начал?

– Э… Да. Иногда, – сказала Июнь, – иногда мне кажется, будто кто-то следит за нами из леса, я смотрю – а там никого нет. Но я все равно думаю, что есть.

– Это потому, что ты чокнутая, – сказала Апрель.

– Да уж, – сказал Сентябрь, обращаясь ко всем. – Вот она, наша Апрель. Очень чувствительная и при том самая жестокая.

– Ну, хватит, – решительно заявил Октябрь. Он потянулся. Зубами разгрыз фундук, вынул ядрышко, а скорлупу бросил в огонь, где она зашипела и лопнула, и Октябрь заговорил.

Жил-был мальчик, сказал Октябрь, которому было плохо в родном доме, хотя его никто не бил. Просто он не подходил ни своей семье, ни своему городу, ни своей жизни. У него было два старших брата-близнеца, и они его обижали или не обращали на него внимания, и их все любили. Они играли в футбол: то один близнец забивал больше мячей, то другой. А их младший брат не играл в футбол. Они придумали ему прозвище. Прозвали его Коротышкой.

Они называли его Коротышкой с самого раннего детства, и родители сначала сильно их ругали.

А близнецы отвечали:

– Но он и есть Коротышка. Посмотрите на него. И посмотрите на нас. – Им тогда было по шесть лет. Родители решили, что это мило. Но такие прозвища прилипают намертво, и очень скоро его называла Дональдом только бабушка, которая звонила раз в год, чтобы поздравить его с днем рождения, – ну, и совершенно незнакомые люди.

А из-за того, по-видимому, что у имен есть своя власть, мальчик и впрямь был коротышкой: тощим, мелким и нервным. У него с самого рождения текло из носа – десять лет текло. За обедом близнецы отбирали у него еду, если она им нравилась, и подбрасывали свою, которая не нравилась, и тогда его ругали за то, что он не доел.

Их отец не пропускал ни одного футбольного матча и всегда покупал призовое мороженое тому, кто забил больше мячей, и утешительное – тому, кто забил меньше. Их мать говорила знакомым, что она журналист, хотя всего лишь продавала подписку и рекламные места: она вернулась на работу на полный день, когда близнецы научились сами заботиться о себе.

Одноклассники мальчика восхищались близнецами. Две-три недели в первом классе мальчика называли Дональдом, пока не прошел слух, что братья зовут его Коротышкой. Учителя вообще редко называли его по имени, хотя между собой иногда говорили о том, как жаль, что младший Ковай не такой храбрый и резвый фантазер, как его братья.

Коротышка не смог бы сказать точно, когда в первый раз решил убежать и когда его робкие мечты нарушили границу и превратились в реальные планы. К тому времени, когда он признался себе, что уходит, в большом пластиковом контейнере «Таппервер», спрятанном под куском полиэтилена за гаражом, уже лежали три батончика «Марс», два «Милки Вэя», горсть орехов, пакетик лакричных конфет, фонарик, несколько комиксов, нераспечатанная упаковка вяленого мяса и тридцать семь долларов, в основном четвертаками. Ему не нравился вкус вяленого мяса, но он где-то прочел, что путешественники неделями не ели ничего, кроме этого самого мяса, и именно в тот день, когда он положил пакет с вяленым мясом в контейнер и с чпоком нацепил крышку, он осознал, что должен будет убежать.

Он читал книги, газеты и журналы. Он знал, что если уйти из дома, тебе могут встретиться плохие люди, которые сделают с тобой что-то очень плохое, но еще он читал сказки и знал, что и добрые люди существуют на свете бок о бок с чудовищами.

Коротышка был тощеньким десятилетним мальчиком с вечно сопливым носом и пустым лицом. Если бы вы попытались узнать его в толпе других мальчишек, вы бы наверняка ошиблись. Нет, не тот – другой. Вон там, с краю. Тот, по которому скользнул взгляд.

Весь сентябрь он откладывал свой побег. А потом, как-то в пятницу, когда оба брата уселись на него (а тот, который сел ему на голову, пукнул и громко засмеялся), он решил, что какие бы чудовища ни поджидали его в этом мире, хуже точно не будет – скорее лучше.

В субботу за ним должны были приглядывать братья, но они почти сразу умчались в город, чтобы встретиться с девочкой, которая им обоим нравилась. Как только братья ушли, Коротышка достал из-под полиэтилена за гаражом пластмассовый контейнер. Отнес его к себе наверх. Вытряхнул свой школьный рюкзак на кровать, переложил в него конфеты, комиксы и вяленое мясо. Наполнил водой пустую бутылку из-под газировки.

Потом Коротышка пошел в город и сел в автобус. Он поехал на запад, на расстояние в десять долларов четвертаками от дома – этого места он не знал, но оно показалось ему хорошим началом пути, – вышел и зашагал вперед. Здесь не было тротуаров, и когда мимо проезжали машины, ему приходилось на всякий случай спускаться в канаву.

Солнце стояло высоко. Мальчик проголодался, пошарил в рюкзаке и выудил «Марс». После «Марса» ему захотелось пить, и он выпил почти полбутылки воды, а потом сообразил, что дальше придется пить по чуть-чуть. Он-то думал, что, как только выберется из города, повсюду будут журчать родники со свежей водой, но вокруг не было ни одного. Только река под широким мостом.

Коротышка остановился на середине моста и, перегнувшись через перила, уставился на бурую воду. Кажется, в школе им говорили, что все реки рано или поздно впадают в море. Он никогда не бывал на море. Он спустился на берег и пошел вслед за рекой. Вдоль берега тянулась илистая тропинка, временами попадалась пивная банка или пластиковый пакет: значит, тут до него были люди, хотя ему никто не встретился.

Он допил воду.

Он думал о том, ищут его или нет. Воображал полицейские машины, и вертолеты, и собак, и поисковые партии – и все они разыскивают его. Но он будет скрываться. Он доберется до моря.

Река текла по камням и плескалась. Он видел голубую цаплю, что парила над ним, расправив крылья, и редких осенних стрекоз, а иногда стайки мошек, ловивших последнее тепло бабьего лета. Синее небо сумеречно посерело, и мимо проскользнула летучая мышь, ловившая насекомых. Коротышка задумался, где будет спать ночью.

Тропинка раздвоилась, и он выбрал ту, что уводила от реки: может, она приведет его к дому или к ферме с пустым сараем. Сумерки все сгущались, а он все шел, и тропа вывела его к ферме, полуразвалившейся и неприветливой. Коротышка обошел ее по кругу и решил, что ни за какие коврижки внутрь не войдет. Он перелез через забор на заброшенное пастбище и улегся в высокой траве, положив под голову школьный рюкзак.

Он лежал на спине, совсем одетый, и смотрел в небо. Ему совершенно не хотелось спать.

– Наверное, они меня уже хватились, – сказал он себе. – И волнуются.

Он вообразил, как вернется домой через несколько лет. Как обрадуются родные, когда он подойдет к дому. Их радость. Их любовь…

Он проснулся через несколько часов от яркого лунного света. Он видел весь мир – ясный, как день, словно в детском стишке, только бесцветный и бледный. Прямо над ним висела полная луна или, может, почти полная, и он вообразил, будто на него смотрит лицо – вполне дружелюбное лицо, проступавшее в лунных тенях и очертаниях.

– Ты откуда? – спросил чей-то голос.

Мальчик сел в траве – ему не было страшно, еще не было – и осмотрелся. Деревья. Высокая трава.

– Где ты? Я тебя не вижу.

Под деревом на краю пастбища что-то шевельнулось – Коротышка поначалу решил, что тень, а потом разглядел мальчика, сверстника.

– Я убежал из дома, – сказал Коротышка.

– Ух ты, – ответил мальчик. – Ну ты смельчак.

Коротышка гордо улыбнулся. Он не знал, что сказать.

– Хочешь, пойдем погуляем? – предложил мальчик.

– Конечно, – сказал Коротышка. Он передвинул рюкзак поближе к столбу, чтобы потом отыскать.

Они пошли вниз по склону, стараясь не приближаться к старому фермерскому дому.

– Там кто-нибудь живет? – спросил Коротышка.

– Не совсем, – отозвался мальчик. У него были очень красивые светлые волосы, почти белые в свете луны. – Какие-то люди пытались тут поселиться, но им не понравилось, и они ушли. Потом появились другие. Но сейчас там никто не живет. Тебя как зовут?

– Дональд, – сказал Коротышка и добавил: – Но все называют Коротышкой. А тебя?

Мальчик замялся.

– Безвременно.

– Классное имя.

– У меня было другое, но его больше нельзя прочитать, – сказал Безвременно.

Они протиснулись в большие железные ворота, полуоткрытые и в таком виде проржавевшие, и оказались на лужке под склоном.

– Классно тут, – сказал Коротышка.

На лугу стояли сотни камней. Большие камни, выше мальчиков, и маленькие, на которые в самый раз присесть. Некоторые – в трещинах. Коротышка понял, что это за место, но не испугался. Тут была любовь.

– А кто здесь похоронен? – спросил он.

– В основном хорошие люди, – ответил Безвременно. – Тут раньше был город. Вон за теми деревьями. Потом построили железную дорогу, а станцию сделали в следующем городе, и тогда наш высох и разлетелся по ветру. Там теперь кусты и деревья вместо города. Можно прятаться за деревьями, заходить в старые дома и выскакивать.

Коротышка спросил:

– Они как тот фермерский дом? Эти дома?

Если они все такие, он туда не хочет.

– Нет, – сказал Безвременно. – Туда никто не ходит, только я. И звери иногда. Я тут один ребенок.

– Я понял, – сказал Коротышка.

– Может, пойдем туда и поиграем? – предложил Безвременно.

– Классно, пойдем.

Стояла волшебная октябрьская ночь: тепло, почти как летом, и полная луна в ясном небе. Все-все видно.

– Какая из них твоя? – спросил Коротышка.

Безвременно гордо выпрямился, взял Коротышку за руку и потянул в самый заросший угол. Мальчики раздвинули густую траву. Камень лежал на земле, и на нем были выбиты даты столетней давности. Почти все буквы стерлись, но под датами можно было разобрать слова:

БЕЗВРЕМЕННО УШЕДШЕМУ

НИКОГДА НЕ ЗА

– Я думаю, «не забудем», – сказал Безвременно.

– Да, я тоже так думаю, – сказал Коротышка.

Они вышли из ворот и спустились по склону оврага в руины бывшего города. Деревья росли прямо из домов, здания скукоживались, но тут не было страшно. Они играли в прятки. Они забирались в дома. Безвременно показал Коротышке классные места, например, домик из одной комнаты, – сказал, что это самая старая постройка в этих краях. И неплохо сохранилась, если учесть, сколько ей лет.

– Странно, мне при лунном свете хорошо видно, – сказал Коротышка. – Даже внутри. Я и не думал, что это так просто.

– Да, – ответил Безвременно. – А потом начинаешь все видеть и вообще без света.

Коротышке стало завидно.

– Мне нужно в туалет, – сказал он. – Есть тут что-нибудь такое?

Безвременно на секунду задумался.

– Не знаю, – признался он. – Мне-то уже не нужно. Несколько туалетов осталось, но там может быть небезопасно. Лучше в лес.

– Буду, как медведь, – сказал Коротышка.

Он пошел в лес за стеной ближайшего коттеджа и присел за дерево. Он никогда не ходил в туалет на улице. Как будто дикий зверь. Закончив, он подтерся палыми листьями. Потом вернулся к дому. Безвременно сидел в пятне лунного света и ждал.

– От чего ты умер? – спросил Коротышка.

– Я заболел, – ответил Безвременно. – Мама плакала и говорила злые слова. А потом я умер.

– Если бы я захотел остаться тут с тобой, – сказал Коротышка, – мне бы тоже пришлось умереть?

– Может быть, – ответил Безвременно. – Да, наверное.

– И как это? Быть мертвым?

– Да, в общем, ничего, – сказал Безвременно. – Хуже всего, что не с кем играть.

– Но там же полно людей, – сказал Коротышка. – Они что, с тобой не играют?

– Нет, – вздохнул Безвременно. – Они почти все время спят. А если вылезают, не хотят никуда ходить, ни на что смотреть, ничего делать не хотят. И мной заниматься не хотят. Видишь то дерево?

Это был бук, гладкий серый ствол потрескался от времени. Он стоял там, где раньше, девяносто лет назад, наверное, была главная площадь города.

– Да, – сказал Коротышка.

– Хочешь залезть?

– Ну, оно высокое такое…

– Очень высокое. Но залезть проще простого. Я покажу.

Оказалось проще простого. Из трещин получились удобные уступы, и мальчики вскарабкались, как две обезьянки, или два пирата, или два воина. С вершины им был виден весь мир. Небо на востоке уже на волосок посветлело.

Все застыло в ожидании. Ночь подходила к концу. Мир затаил дыхание, готовясь начаться вновь.

– Это был лучший день в моей жизни, – сказал Коротышка.

– И в моей тоже, – сказал Безвременно. – Что будешь делать дальше?

– Не знаю, – сказал Коротышка.

Он представил себе, как станет путешествовать по миру, до самого моря. Представил, как вырастет и повзрослеет, как добьется всего сам. Где-то там, по пути, невероятно разбогатеет. И тогда он вернется в свой дом, где живут близнецы, и подъедет к двери на шикарной машине или, может, пойдет на футбол (в его воображении близнецы не повзрослели) и посмотрит на них – по-доброму. Он сводит их – близнецов и родителей, – в лучший ресторан, и они скажут, как они его не понимали и как дурно с ним обращались. Они извинятся и заплачут, а он будет молчать. Их извинения захлестнут его с головой. А потом он вручит каждому подарок и снова уйдет из их жизни, на этот раз – навсегда.

Великолепная мечта.

Он знал, что на самом деле пойдет дальше, а завтра или послезавтра его найдут и вернут домой, там на него наорут, и все останется по-прежнему, как всегда, и день за днем, час за часом он будет все тем же Коротышкой, только на него будут злиться за то, что он посмел сбежать.

– Мне уже спать скоро, – сказал Безвременно и полез вниз.

Выяснилось, что спускаться сложнее. Не видно, куда ставить ноги, и приходится искать опору на ощупь. Несколько раз Коротышка соскальзывал, но Безвременно слезал перед ним и говорил ему, например: «Теперь чуть вправо», – так что они оба спустились нормально.

Небо светлело, бледнела луна, и было хуже видно. Они снова перебрались через овраг. Иногда Коротышка не понимал, здесь ли Безвременно, но, когда вылез, увидел, что тот его ждет.

Обратно к лугу, уставленному камнями, они шли молча. Коротышка положил руку на плечо Безвременно, и они шагали в ногу вверх по склону.

– Ну, – сказал Безвременно, – спасибо, что зашел.

– Весело было, – сказал Коротышка.

– Да, – кивнул Безвременно. – Мне тоже.

Где-то в лесу запела птица.

– А если бы я захотел остаться?.. – вырвалось у Коротышки. Потом он замолчал. «У меня не будет другой возможности все изменить», – подумал Коротышка. Он никогда не доберется к морю. Они ему не дадут.

Безвременно молчал долго-долго. Мир посерел. Голосило все больше птиц.

– Я не могу это сделать, – наконец сказал Безвременно. – Но они, наверное, могут.

– Кто?

– Те, кто там. – Белокурый мальчик показал на разрушенный фермерский дом с зазубренными разбитыми окнами, что сгущался в рассветной мгле. Серый свет его совсем не изменил.

Коротышка вздрогнул.

– Там есть люди? Ты же сказал, что там пусто.

– Там не пусто, – сказал Безвременно. – Я сказал, там никто не живет. Это разные вещи. – Он посмотрел в небо. – Мне пора. – Он сжал Коротышке руку. А через секунду его больше не было.

Коротышка стоял один посреди маленького кладбища и слушал утреннее пение птиц. Затем поднялся на холм. Одному было сложнее.

Он забрал свой рюкзак там, где его оставил. Съел последний «Милки Вэй» и посмотрел на разрушенное здание. Слепые окна фермерского дома будто наблюдали за ним.

И внутри было темнее. С ума сойти как темно.

Он пробрался через заросший двор. Дверь почти совсем рассыпалась. Он застыл на пороге, задумался, правильно ли поступает. Пахло гнилью, сырой землей и чем-то еще. Кажется, он расслышал, как в глубине дома кто-то ходит – может, в подвале или на чердаке. Вроде бы шаркает. Или скачет. Не поймешь.

В конце концов он вошел.

Никто не произнес ни слова. Октябрь наполнил деревянную кружку сидром, одним глотком ее осушил и налил еще.

– Вот это история, – сказал Декабрь. – Вот это я понимаю. – Он потер кулаком бледно-голубые глаза. Костер почти догорел.

– А что было дальше? – взволнованно спросила Июнь. – Когда он вошел?

Май, сидевшая рядом, положила руку ей на плечо.

– Лучше об этом не думать, – сказала она.

– Кто-нибудь еще будет рассказывать? – спросил Август. Все промолчали. – Тогда, думается, мы закончили.

– Надо проголосовать, – напомнил Февраль.

– Кто за? – спросил Октябрь. Раздалось дружное «я». – Кто против? – Тишина. – Тогда объявляю собрание законченным.

Они поднялись на ноги, потягиваясь и зевая, и пошли в лес, поодиночке, парами или по трое, и наконец на поляне остались только Октябрь и его сосед.

– В следующий раз председательствуешь ты, – сказал Октябрь.

– Я знаю, – отозвался Ноябрь. Он был бледен и тонкогуб. Он помог Октябрю выбраться из деревянного кресла. – Мне нравятся твои истории. Мои всегда слишком мрачные.

– Вовсе не мрачные, – сказал Октябрь. – Просто у тебя ночи длиннее. И ты холоднее.

– Ну, если так подойти, – усмехнулся Ноябрь, – может, все не так плохо. Какой есть, такой и есть, ничего не поделаешь.

– Вот и молодец, – ответил его брат. Они взялись за руки и ушли от оранжевых углей костра, унося свои истории назад в темноту.

Тайная комната

The Hidden Chamber. © Перевод Н. Эристави, 2007.

Призраков этого дома ты не страшись.

Они

Хлопот тебе не доставят. Мне, например,

весьма приятно присутствие тихое духов —

Шорохи, скрипы, шаги в тишине ночной,

Спрятанные иль передвинутые вещички

Меня забавляют, а уж никак не пугают.

Призраки дому стать помогают уютным

И обитаемым, —

Ведь, кроме духов, никто

здесь не живет подолгу.

Ни кошек, ни мышек. Нет даже летучих мышей.

Нет даже снов… Вот, помню, дня два назад

Видел я бабочку – кажется, павлиноглазку, —

По дому она порхала в танцующем ритме

Или на стены садилась, словно меня поджидая.

Но в этом тихом, пустом месте

Нет даже цветов —

И, испугавшись, что чуду живому

Нечего будет есть,

Я распахнул окно,

Бережно взял в ладони павлиноглазку

(Ощутил мимолетно щекотку ее

               трепетавших крыльев)

И отпустил ее, – а после долго глядел,

Как прочь она улетает.

Мне с временами года здесь управляться трудно,

Однако приезд твой

Холод зимы растопил немного.

Пройдись – умоляю! – по дому. Исследуй его

          закоулки!

Знаешь ли, я подустал немного от древних

          традиций,

И ежели в доме

И есть тайная комната, запертая на ключ,

Ты ее не заметишь.

Ты не увидишь в камине на чердаке

Ни опаленных волос, ни костей обгорелых.

И крови, конечно, ты не увидишь тоже.

Заметь – там хранится лишь инвентарь садовый,

Стоят машина стиральная рядом с доской

           гладильной

Да старенький нагреватель. Ну, и еще там

Связка ключей висит на стене.

Нет ничего такого. Забудь тревоги!

Возможно, я мрачен, – но разве не был бы мрачен

Всякий мужчина в годах, что пережил столько бед?

Злая судьба?

Глупость?

Или страданье?

Какая разница – суть тут в боли утраты.

Взгляни получше – увидишь в моих глазах

Покой разбитого сердца и горечь надежды

            забвенья.

Заставишь ли, дорогая, меня позабыть обо всем,

Что было со мною,

покуда в двери этого дома

Ты бабочкой не впорхнула,

Пока улыбкой своею и взором своим

В мою суровую зиму не принесла свет летний?

Но ныне ты здесь, – и, наверно, услышишь

Докучливых призраков шепот, – всегда за стеною,

Всегда

Не в этой комнате, а в соседней.

Наверно, проснувшись рядом со мною в ночи,

Поймешь ты однажды,

что где-то рядом есть комната без дверей,

Комната, запертая навеки.

Где-то – но ведь не здесь же?

Это всего лишь духи

Стонут и бродят, бормочут и тихо стенают…

Может тебе достанет отваги

Бежать из этого дома в ночную мглу,

Мчаться сквозь зимний холод

В одной кружевной сорочке?

Острый гравий дорожек садовых

Нежные ноги твои до крови изранит —

Если бы я захотел, – пошел бы по следу,

Собирая губами крови твоей

И слез твоих горьких капли…

Но, право, – к чему? Уж лучше я здесь подожду,

Ведь здесь так спокойно и тихо.

А на окно я, пожалуй, свечу поставлю,

Чтоб по пути домой,

любовь моя,

Ты с дороги не сбилась.

Видишь, как жизнь трепещет?

Точь-в-точь мотылек ночной!

И я постараюсь

Запомнить тебя такою —

Склоняясь головою на снежную грудь твою,

Слушая стук твоего сердца

в тайной комнате плоти…

Запретные невесты безликих рабов в потайном доме ночи пугающей страсти

Forbidden Brides of the Faceless Slaves in the Secret House of the Night of Dread Desire. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

I

Где-то в ночи кто-то пишет.

II

Она бежала – слепо, безумно – по аллее под сенью дерев, и гравий скрипел у нее под ногами. Сердце бешено колотилось, легкие словно вот-вот взорвутся, не в силах вдыхать стылый воздух студеной ночи. Ее взгляд был прикован к дому в конце аллеи, свет в окне наверху манил ее, точно пламя свечи – мотылька. В небе и в глубинах черного леса за домом ухали и крокотали ночные твари. За спиною раздался пронзительный вскрик – она понадеялась, что это мелкий лесной зверек стал добычей голодного хищника, но кто его знает.

Она бежала, как будто за ней по пятам мчались адские легионы, и ни разу не оглянулась, пока не взлетела на крыльцо старого особняка. В бледном свете луны белая колоннада казалась иссохшим скелетом громадного зверя. Она вцепилась в дверную раму, жадно ловя ртом воздух, напряженно вглядываясь в длинную темную аллею, словно ждала чего-то, а потом постучалась, сперва робко, потом настойчивее. Стук отдался гулким эхом в глубинах дома. Услышав эхо, вернувшееся к двери с той стороны, она представила, как там, далеко-далеко, кто-то стучится в другую дверь, приглушенно и мертво.

– Прошу вас! – закричала она. – Если тут кто-то есть… кто-нибудь… откройте. Впустите меня, умоляю. Заклинаю вас. – Она не узнавала собственный голос.

Мерцающий свет в окне наверху потускнел, исчез и вновь появился – в окне этажом ниже, потом еще ниже. Один человек, со свечой. Свет растворился во мраке дома. Она затаила дыхание. Казалось, прошла целая вечность, пока из-за двери не донеслись шаги и сквозь щель под порогом не выполз осколок света.

– Откройте, – прошептала она.

Голос, раздавшись, оказался сухим, точно старая кость, – иссохший голос, источающий запах хрустящих пергаментов и заплесневелых венков на могилах.

– Кто там? – сказал голос. – Кто стучит? Кто пришел в эту ночь всех ночей?

Он не принес утешения. Она вгляделась в ночь, объявшую дом, потом выпрямилась, откинула с лица черные локоны и сказала, надеясь, что ее голос не выдает страха:

– Это я, Амелия Эрншоу, с недавних пор сирота, коя ныне поступает на службу гувернанткой к двум детям, сыну и дочке лорда Фолкенмера, чьи жестокие взгляды во время нашего собеседования в его лондонской резиденции вызвали у меня отвращение и одновременно очаровали и чье орлиное лицо с того дня преследует меня в сновидениях.

– И что же вы делаете здесь, у этого дома, в эту ночь всех ночей? Замок Фолкенмера находится в добрых двадцати лигах отсюда, по ту сторону торфяных топей.

– Кучер… гадкий, злой человек и вдобавок немой, или же он притворялся немым, потому что не произнес ни единого слова и выражал свои пожелания только мычанием и хрипом… он проехал не больше мили по этой дороге, а затем показал мне жестами, что дальше не поедет и мне надо высаживаться. Я отказалась, и он грубо вытолкал меня из кареты прямо на холодную землю, а сам развернулся и поехал обратно, настегивая обезумевших лошадей, а в карете остались мои саквояжи и чемодан. Я кричала, звала его, но он не вернулся, а мне показалось, что во тьме леса шевельнулась тьма еще гуще. Я увидела свет в вашем окне и… и… – Она долее не могла притворяться храброй и разрыдалась.

– Ваш отец, – сказал голос за дверью, – уж не достопочтенный ли Хьюберт Эрншоу?

Амелия проглотила слезы.

– Да, это он.

– И вы… вы сказали, что вы сирота?

Она вспомнила отцовский твидовый пиджак, водоворот, что подхватил отца и швырнул прямо на камни, унеся прочь от нее – навсегда.

– Он умер, пытаясь спасти мамину жизнь. Они оба утонули.

Она услышала глухой скрежет – это ключ провернулся в замке, потом дважды лязгнули железные засовы.

– В таком случае добро пожаловать, мисс Амелия Эрншоу. Добро пожаловать в ваши наследственные владения, в этот дом, лишенный имени. Добро пожаловать – в эту ночь всех ночей. – И дверь распахнулась.

На пороге стоял человек с черной свечою; дрожащее пламя освещало его лицо снизу, отчего оно казалось нездешним и жутким. Он похож на оживший тыквенный фонарь, подумала Амелия, или на престарелого палача.

Он жестом пригласил ее войти.

– Почему вы все время это повторяете? – спросила она.

– Что я повторяю?

– «В эту ночь всех ночей». Вы повторили это уже трижды.

Он лишь молча взглянул на нее. Потом опять поманил – пальцем цвета иссохшей кости. Она вошла, и он поднес свечу к ее лицу, оглядел, и глаза его были не то чтобы поистине безумны, но все же далеки от здравомыслия. Он посмотрел испытующе, тихо хмыкнул и кивнул.

– Сюда, – только и сказал он.

Она пошла за ним по длинному коридору. Мрак, бегущий от пламени свечи, ложился на стены причудливыми тенями, и в пляшущем свете напольные часы, и худосочные стулья, и стол будто подпрыгивали и пританцовывали. Старик долго перебирал ключи в связке, а потом отпер дверь в стене под лестницей. Из темноты за порогом дохнуло плесенью, пылью, заброшенностью.

– Куда мы идем? – спросила Амелия.

Он кивнул, как будто не понял вопроса. А потом сказал:

– Есть те, кто таков, каков есть. А есть те, кто не таков, каким кажется. И есть еще те, кто лишь кажется таким, каким кажется. Запомни мои слова, хорошенько запомни, дочь Хьюберта Эрншоу. Ты меня понимаешь?

Она покачала головой. Он двинулся вперед, не оглядываясь.

Она пошла вниз по лестнице за стариком.

III

Где-то там, далеко-далеко, молодой человек бросил перо на непросохшую страницу рукописи, разбрызгав чернила по стопке бумаги и полированному столу.

– Никуда не годится, – уныло сказал он, изящным пальцем тронул каплю чернил на столе, размазал ее по тиковой столешнице, а потом тем же пальцем беспамятно потер переносицу. На носу осталось темное пятно.

– Не годится, сэр? – Дворецкий вошел почти неслышно.

– Опять то же самое, Тумз. Вкрадывается юмор. Из-за каждого угла шепчет самопародия. Я ловлю себя на том, что насмехаюсь над литературными традициями и высмеиваю равно себя и бумагомарательское ремесло.

Дворецкий смотрел не моргая на молодого хозяина.

– Насколько я знаю, сэр, юмор высоко ценится в определенных кругах.

Молодой человек ткнулся лбом в ладони и задумчиво почесал лоб.

– Дело не в этом, Тумз. Я пытаюсь создать фрагмент подлинной жизни, точное подобие мира, какой он есть, передать состояние души. А вместо этого у меня получается ученическая пародия на изъяны моих собратьев-писателей. Я отпускаю шуточки. – Он размазал чернила по всему лицу. – И не самые удачные.

Из запретной комнаты наверху донесся зловещий надрывный вой, прокатившийся эхом по дому. Молодой человек вздохнул.

– Пора кормить тетю Агату, Тумз.

– Слушаюсь, сэр.

Молодой человек взял перо и кончиком лениво почесал ухо.

У него за спиной в тусклом свете висел портрет его прапрадеда. Нарисованные глаза были давным-давно вырезаны, и теперь с холста на писателя взирали живые. Они мерцали рыжеватым золотом. Если бы молодой человек обернулся, он отметил бы, что это глаза большой кошки или уродливой хищной птицы, если такое возможно. У людей таких глаз не бывает. Но молодой человек и не взглянул на портрет. Вместо этого он рассеянно потянулся за новым листом, окунул перо в стеклянную чернильницу и начал писать:

IV

– Да, – произнес старик, ставя черную свечу на безмолвный клавесин. – Он – наш хозяин, и все мы – его рабы, хоть и притворяемся, будто это не так. Но в надлежащее время он требует то, чего страстно желает, и наш долг – предоставить ему… – Он содрогнулся и вздохнул. А потом сказал только: – Все, что нужно.

Гроза приближалась, и в пустых оконных переплетах крыльями летучих мышей дрожали и бились тяжелые шторы. Амелия прижала к груди кружевной платок с отцовской монограммой.

– А ворота? – прошептала она.

– Они были заперты еще при вашем предке, и до того как исчезнуть, он распорядился, чтобы так было всегда. Но, люди говорят, до сих пор остались тоннели, соединяющие старый склеп с новым кладбищем.

– А первая жена сэра Фредерика?..

Старик печально покачал головой:

– Безнадежно душевнобольная и притом весьма посредственная музыкантша, терзающая клавесин. Он распустил слух, что она умерла, и кто-то, быть может, ему и поверил.

Амелия повторила про себя последние шесть слов. Взглянула на старика, и теперь в ее взгляде читалась решимость.

– А я? Теперь, когда я узнала, зачем пришла в этот дом, что вы мне посоветуете? Что мне делать?

Старик оглядел пустой зал. Потом настойчиво проговорил:

– Бегите отсюда, мисс Эрншоу. Бегите, пока еще можно. Ради спасения вашей жизни, ради вашей бессмертной ааа…

– Ради чего? – не поняла Амелия, но едва слова сорвались с ее алых губ, старик упал замертво. У него из затылка торчала серебряная арбалетная стрела. – Он мертв, – в потрясении выдохнула она.

– Да, девочка, мертв, – подтвердил жестокий голос из дальнего угла. – Но он умер еще прежде. Мне представляется, он мертв уже очень давно.

Амелия смотрела в немом изумлении, как тело принялось разлагаться. Плоть текла, гнила и разжижалась, кости крошились и осыпались пылью, и вскоре там, где лежал человек, осталась только лужа зловония.

Амелия присела на корточки и окунула палец в отвратительную жижу. Потом облизала его и сморщилась.

– Да, сэр, похоже, вы правы, кем бы вы ни были, – сказала она. – Я бы сказала, что он мертв лет сто.

V

– Я очень стараюсь, – сообщил молодой человек горничной, – написать книгу, которая отразит подлинную жизнь, как зеркало, до мельчайшей детали. Но у меня получается развязная и грязная насмешка. Что мне делать? А, Этель? Что мне делать?

– Не знаю, сэр, – отозвалась горничная, которая была молода и красива и появилась в имении при загадочных обстоятельствах чуть меньше месяца назад. Она раздула мехи, и огонь в камине вспыхнул оранжево-белым жаром. – Что-нибудь еще?

– Нет. Да. Нет. Можешь идти, Этель.

Девушка подхватила опустевшую корзину для угля и неторопливо зашагала к двери.

Молодой человек не вернулся за письменный стол; он застыл в задумчивости у камина, созерцая человеческий череп на каминной полке и два скрещенных меча на стене. Кусок угля в огне распался надвое, треща и плюясь искрами.

Шаги за спиной. Молодой человек обернулся.

– Ты?

Человек был почти его двойником – белая прядь в золотисто-каштановых волосах неопровержимо доказывала родство, если были нужны доказательства. Глаза прибывшего были темны и дики, губы – капризны, но странно тверды.

– Да – это я! Твой старший брат, которого ты столько лет считал мертвым. Но я не мертвый… или, возможно, уже не мертвый… я вернулся… да, я вернулся с дороги, по которой не стоит ходить, – дабы потребовать то, что по праву мое.

Молодой человек удивленно приподнял бровь.

– Ясно. Ну, вполне очевидно, что все здесь – твое. Если ты в состоянии доказать, что ты тот, кем назвался.

– Доказать? Мне не нужны доказательства. Я требую то, что принадлежит мне по праву рождения, по праву крови – и по праву смерти! – С этими словами он снял со стены два меча и протянул один, рукоятью вперед, младшему брату. – Защищайся, брат мой… и пусть победит сильнейший.

Сталь сверкнула в свете от камина, клинки слились в поцелуе, столкнулись и снова поцеловались в замысловатом танце ударов и рипостов. Временами казалось, что это всего лишь изысканный менуэт или размеренный ритуал, временами – что это свирепая схватка, первозданная дикость, жестокость, что движется быстрее взгляда. Они все кружили и кружили по комнате, и вверх по лестнице в мезонин, и вниз, в главный зал. Они раскачивались на портьерах и тяжелых люстрах. Они запрыгивали на столы.

Старший брат был искуснее и опытнее и, вероятно, владел мечом лучше, зато младший был посвежее и дрался как одержимый, тесня противника к ревущему пламени в камине. Старший левой рукою схватил кочергу. Широко замахнулся ею на младшего, но тот уклонился и одним изящным движением проткнул старшего брата насквозь.

– Со мною покончено. Я мертвец.

Младший брат склонил чернильное лицо:

– Может быть, так даже лучше. Вообще-то мне не нужны были ни особняк, ни земля. Я хотел только покоя.

Старший лежал на полу у камина, и алая кровь вытекала из раны на серый камень.

– Брат? Дай мне руку.

Молодой человек встал на колени и сжал руку брата, что как будто уже холодела.

– Прежде чем я уйду в эту ночь, куда никто за мной не последует, я должен сказать тебе несколько важных вещей. Во-первых, я поистине верю, что смерть моя снимет проклятие с нашего рода. Во-вторых… – Его дыхание вырывалось из горла клокочущим хрипом, и ему было трудно говорить. – Во-вторых… эта тварь… в бездне… остерегайся подвалов… и погребов… крысы… это… оно подступает!

Его голова опустилась на камень, глаза закатились и больше не видели ничего.

Где-то снаружи трижды прокаркал ворон. В доме же странная музыка взвилась из склепа: для кого-то поминки уже начались.

Младший брат – снова, надеялся он, единственный и законный обладатель титула – взял колокольчик и позвонил, вызывая слугу. Звон еще не затих, а на пороге уже возник дворецкий Тумз.

– Убери тело, – сказал молодой человек. – Но отнесись к нему с почтением. Он умер во искупление своих грехов. Быть может, наших общих грехов.

Тумз ничего не сказал, лишь кивнул, дав понять, что все уразумел.

Молодой человек вышел из комнаты. Он пошел в Зеркальный зал, где все зеркала давно были убраны и на стенах остались большие пятна неправильной формы; полагая себя в одиночестве, молодой человек принялся размышлять вслух:

– Вот об этом я и говорил. Если бы нечто подобное случилось в моем рассказе – а такое случается постоянно, – я бы поневоле насмехался без жалости. – Он ударил кулаком в стену, где когда-то висело шестиугольное зеркало. – Что со мной такое? Откуда во мне эта порча?

Странные беспокойные твари что-то бессвязно бормотали в черных портьерах по углах, и за деревянной обшивкой стен, и в сумрачных дубовых балках под потолком, но не давали ответа. Впрочем, он и не ждал.

Он поднялся по парадной лестнице, прошел по темному коридору к себе в кабинет. Кто-то, подозревал он, рылся в его бумагах. И, подозревал он, сегодня ближе к полуночи, после Собрания, выяснится, кто это был.

Он сел за стол, вновь окунул перо в чернильницу и продолжил писать.

VI

Снаружи, мучаясь голодом и недовольством, выли лорды-вампиры – они бросались на дверь в ненасытной ярости, но запоры были прочны, и Амелия надеялась, что они выдержат.

Что сказал ей лесоруб? Ныне, в час нужды, его слова всплыли в памяти как наяву, – будто он стоял рядом, его мужественное тело в нескольких дюймах от ее женственных изгибов, запах честного трудового пота обвевал ее, словно аромат пряных духов, и она слышала его слова, будто он шептал ей на ухо: «Я не всегда был простым лесорубом, барышня, – сказал он. – Когда-то у меня было другое имя и другая судьба, не имевшая ничего общего с рубкой деревьев. Однако знай… в секретере есть потайное отделение… по крайней мере, так говорил мой двоюродный дед, когда напивался не в меру…»

Секретер! Ну конечно!

Амелия бросилась к секретеру. Поначалу она не находила никаких потайных отделений. Она принялась выдвигать ящики и тогда обнаружила, что один намного короче остальных. Амелия просунула тонкую руку в пустоту, где раньше был ящик, нащупала кнопку и яростно на нее надавила. Что-то щелкнуло, и в ладонь Амелии упал туго свернутый свиток.

Он был перевязан черной лентой, посеревшей от пыли; дрожащими пальцами Амелия развязала узел и развернула пергамент. Она читала, с трудом разбирая старинный почерк, древние слова. Ее прекрасное лицо мертвенно побледнело, и даже ее фиалковые глаза затуманились ужасом.

Грохот и скрежет становились все громче. Амелия не сомневалась, что дверь долго не выдержит. Ни одна дверь не удержит их вечно. Они ворвутся сюда, и она станет им добычей. Если только… если только…

– Прекратите! – закричала она, и ее голос дрогнул. – Я отрекаюсь от вас, ото всех, и прежде всего – от тебя, Князь Мертвечины. Именем древнего договора между твоим народом и моим.

Шум прекратился. В наступившей тишине Амелия слышала ошеломление. А потом раздался надтреснутый голос:

– Договор?

И еще с дюжину голосов, по-прежнему жутких, зашептали нестройным хором:

– Договор, договор, – неземным шелестом.

– Да! – выкрикнула Амелия Эрншоу, и теперь ее голос был тверд. – Договор.

Ибо свиток, столько лет скрытый от мира, был страшным договором, заключенным в незапамятные времена между Владельцами Дома и обитателями склепа. В нем были исчислены и описаны все кошмарные ритуалы, соединившие два клана в веках, – обряды крови, и соли, и еще многого сверх того.

– Если ты прочла договор, – молвил глухой голос из-за двери, – ты знаешь, зачем мы пришли, дочь Хьюберта Эрншоу.

– Вы пришли за невестами, – просто сказала она.

– Да, за невестами! – прошелестело с той стороны. – За невестами, за невестами! – Шепот все нарастал, растекался призрачным эхом, и уже, казалось, весь дом содрогается в ритме этих слов, бьющихся пульсом тоски, и любви, и голода.

Амелия закусила губу.

– Хорошо. Невесты. Я приведу вам невест. У вас будут невесты, у всех.

Она говорила тихо, но они услышали, ибо за дверью вновь воцарилось безмолвие – глубокая, бархатная тишина.

А потом призрачный голос прошипел:

– А может, попросим еще на гарнир этих рогаликов? Как вы считаете, она не откажет?

VII

Горячие слезы жгли глаза. Молодой человек отодвинул исписанный лист и швырнул перо в стену. Чернила темными брызгами полетели на белый бюст прапрапрадеда, бурые капли оросили долготерпеливый мрамор. Огромный печальный ворон, сидевший на мраморной голове, испуганно встрепенулся, едва не упал, но помахал крыльями и все-таки удержался. Потом неуклюже заплясал с лапы на лапу, черным глазом-бусиной уставившись на молодого человека.

– Это невыносимо! – воскликнул молодой человек. Он был бледен, его била дрожь. – Я не могу. Никогда не смогу. Клянусь… э… – Он замешкался, перебирая в уме подходящие к случаю проклятия и клятвы из обширных семейных архивов.

Ворона это явно не впечатлило.

– Прежде чем начнешь клясться, и проклинать, и, быть может, поднимать из могил мирно усопших почтенных предков, заслуживших свой вечный покой, ответь мне на один вопрос. – Голос ворона походил на стук камня о камень.

Некоторое время молодой человек молчал. Всем известно, что вороны разговаривают, но этот ворон не разговаривал еще ни разу, и никто от него подобной выходки не ожидал.

– Разумеется. Задавай свой вопрос.

Ворон склонил голову набок.

– Тебе нравится это писать?

– Нравится?

– Это твое отражение жизни. Иногда я заглядываю тебе через плечо. Тебе нравится это писать?

Молодой человек воззрился на птицу.

– Это литература, – объяснил он, словно беседовал с ребенком. – Настоящая литература. Настоящая жизнь. Подлинный мир. Задача писателя – показать людям мир, в котором они живут. Мы держим для них зеркала.

Молния расколола ночное небо. Молодой человек выглянул в окно: в рваной вспышке ослепительного пламени костистые деревья и руины аббатства на холме предстали искореженными и зловещими силуэтами.

Ворон прочистил горло.

– Я спрашиваю, тебе нравится это писать?

Молодой человек посмотрел на птицу, потом отвел взгляд и молча покачал головой.

– Вот поэтому ты все и кромсаешь, – сказал ворон. – Когда ты высмеиваешь избитые фразы и серые будни, в тебе говорит не сатирик. Тебе просто скучно. Понимаешь? – Ворон помедлил, клювом поправляя встопорщенное перо. Затем вновь взглянул на молодого человека: – А ты никогда не задумывался… может, стоит писать фэнтези?

Молодой человек рассмеялся:

– Фэнтези? Слушай, я пишу настоящие книги. Настоящую литературу. Фэнтези – это не жизнь. Эзотерические выдумки, которые меньшинство пишет для меньшинства, это…

– Это то, что ты стал бы писать, если бы понимал, что для тебя хорошо, а что плохо.

– Я приверженец классической школы, – сказал молодой человек и указал на книжную полку с образцами бессмертной классики. «Удольфские тайны», «Замок Отранто», «Рукопись, найденная в Сарагосе», «Монах» и так далее. – Это литература.

– Никогда, – сказал ворон. Отныне и впредь молодой человек не слышал от него ни единого слова. Ворон сорвался с бюста, расправил крылья и вылетел из кабинета в темноту, что ждала за распахнутой дверью.

Молодой человек зябко повел плечами. Потом перебрал в уме стандартные темы фэнтези: автомобили, игра на бирже, сезонные транспортные билеты, домохозяйки и полицейские, советы психологов и реклама моющих средств, подоходный налог, дешевые рестораны, глянцевые журналы, кредитные карточки, уличные фонари и компьютеры…

– Да, чистой воды эскапизм, – сказал он вслух. – Но не это ли главное стремление человека – порыв к свободе, тяга избегнуть обыденности?

Молодой человек вернулся к столу, собрал страницы незаконченного романа и бесцеремонно уронил в нижний ящик, к пожелтевшим старинным картам, таинственным завещаниям и документам, подписанным кровью. Пыль взметнулась потревоженным облаком, молодой человек закашлялся.

Он взял новое перо, заострил перочинным ножом. Пять умелых ударов – и у него имеется стило. Он окунул кончик пера в чернильницу. И снова начал писать:

VIII

Амелия Эрншоу поместила два ломтика хлеба с отрубями в тостер и толкнула их вниз. Таймер настроила на «сильно поджаристый», как любит Джордж. Сама Амелия любила чуть подрумяненные тосты. И ей больше нравился белый хлеб, пусть в нем и нет витаминов. Она уже лет десять не ела белого хлеба.

Джордж сидел за столом и читал газету. Он даже не посмотрел на Амелию. Он никогда на нее не смотрит.

«Я его ненавижу, – подумала она, и это простое превращение эмоций в слова несказанно ее удивило. – Я его ненавижу. – Звучало, как песня. – Я ненавижу его за поджаристые тосты, за лысину, за то, что он домогается девушек в офисе, молоденьких девочек, только-только из школы, они смеются над ним у него за спиной, – и за то, что он не замечает меня, когда не хочет, чтобы я ему докучала, и за то, как он говорит: «Что, дорогая?», когда я задаю простой вопрос, как будто он давным-давно забыл мое имя. Как будто он забыл, что у меня вообще есть имя».

– Тебе яйца всмятку или вкрутую? – спросила она.

– Что, дорогая?

Джордж Эрншоу был нежно привязан к жене – он бы искренне удивился, если б узнал, что Амелия его ненавидит. Он относился к ней так же – и с тем же эмоциональным зарядом, – как ко всему, что имелось в доме уже десять лет и по-прежнему исправно работало. Например, телевизор. Или газонокосилка. Он думал, что это любовь.

– Знаешь, нам все-таки надо сходить на какую-нибудь демонстрацию. – Он постучал пальцем по газетному развороту. – Показать, что нам не все равно. А, дорогая?

Тостер пискнул, сообщая, что тосты готовы. Однако наружу выскочил только один поджаристый ломтик. Амелия взяла нож и достала второй, поломавшийся. Тостер им подарил на свадьбу ее дядя Джек. Скоро придется покупать новый – или жарить тосты на гриле, как делала мама.

– Джордж? Тебе яйца всмятку или вкрутую? – спросила Амелия очень тихо, и что-то в ее голосе заставило Джорджа оторваться от газеты.

– Как тебе больше нравится, дорогая, – ласково ответил он и так и не понял – о чем потом сообщил всем и каждому на работе, – почему она застыла с тостом в руке и почему вдруг расплакалась.

IX

Перо выводило скрип-скрип по бумаге, молодой человек погрузился в работу. Глаза горели, по лицу шныряла довольная улыбка.

Он был в восторге.

Странные твари скреблись и шуршали в стенной обшивке, но он их не слышал.

В чердачной комнате выла, стенала и гремела цепями тетя Агата. Потусторонний хохот летел сквозь ночь из руин аббатства: разрывал темноту, вздымался волнами маниакального веселья. В темном лесу за домом метались нескладные бесформенные существа, и в ночи от них в страхе бежали молодые женщины с волосами цвета воронова крыла.

– Поклянись! – сказал Тумз, дворецкий, обращаясь к смелой девчонке, что выдавала себя за горничную. – Поклянись мне, Этель, поклянись жизнью своей, что не расскажешь о том, что я тебе поведаю, ни единой живой душе…

В окнах маячили лица и слова, начертанные кровью; одинокий вампир в глубинах склепа навис над чем-то, прежде, вероятно, живым; молния вспорола чернейшую ночь мимолетным изломом света; безликие твари бродили по миру; все шло как должно.

Песчинки воспоминаний

The Flints of Memory Lane. © Перевод Н. Гордеевой, 2007.

Я люблю, чтобы из всего получалась история.

Однако из реальности истории выходят редко, и вторжения странности в реальность тоже в истории не складываются. У них не бывает пристойного финала. Описывать странное – это как рассказывать сны: можно пересказать, что происходило во сне, но попробуй словами передать эмоцию и то, как сон окрашивает потом целый день.

В детстве я верил, что есть места, где водятся призраки, – заброшенные дома и безлюдные пустыри, которые сильно меня пугали. Я решил их избегать, и потому, когда мои сестры рассказывали вполне убедительные истории о странных фигурах, мелькавших в окнах пустых домов, мне было нечего сообщить о призраках. И по сей день нечего.

Вот моя история о призраках, причем совершенно неубедительная.

Мне было пятнадцать.

Мы жили в новом доме, построенном в саду старого. Я по-прежнему скучал по прежнему дому – большому старинному особняку. Наша семья занимала полдома. Соседи продали свою половину застройщикам – ну, и отец продал нашу.

Это было в Суссексе, в городе, через который проходит нулевой меридиан: я жил в Восточном полушарии, а школа была в Западном.

Старый дом был хранилищем странных вещей: кусков блестящего мрамора и стеклянных шариков с жидкой ртутью, дверей, за которыми были кирпичные стены; загадочных игрушек; старых вещей и вещей позабытых.

Говорят, в моем доме – викторианской кирпичной громадине посреди Америки – водятся призраки. Немногие решаются в одиночестве там заночевать – моя помощница рассказывала, как это было с ней: о фарфоровой музыкальной шкатулке, что принималась играть среди ночи, о явственном ощущении, будто за тобой наблюдают. И другие, если ночевали там одни, говорили что-то похожее.

Со мной таких неприятностей в доме не приключалось, но с другой стороны, я никогда не ночевал в нем один. И как-то не уверен, что захочу провести такой эксперимент.

– Когда я дома, призраков нет, – как-то ответил я, когда меня спросили, водятся ли в доме призраки.

– Может, ты сам и есть призрак? – предположил кто-то, но я сильно сомневаюсь. Если в доме и живет привидение, оно существо запуганное и робкое, боится нас больше, чем мы его.

Но я говорил о старом доме, который продали и сломали (больно было смотреть, как он опустел, невыносимо видеть, как его сносят бульдозерами; сердце мое осталось в том доме, и даже сейчас по ночам, засыпая, я слышу, как ветер вздыхает в ветвях рябины за окном моей спальни двадцать пять лет назад). Мы переехали в новый дом, построенный, как я уже говорил, в саду, где раньше был старый, и прожили там несколько лет.

А дом наш стоял на извилистой улочке, покрытой песчаником, вокруг деревья и луга – в общем, посреди чистого поля. Сейчас эту улочку наверняка заасфальтировали, а луга превратились в бесконечный жилой комплекс. Можно съездить и проверить. Но я не еду.

Мне было пятнадцать, я был тощ и неуклюж, я отчаянно хотел быть крутым. Был вечер, осенний вечер.

Возле дома стоял фонарь – его установили, когда построили новый дом, и смотрелся он нелепо, как фонарь в историях про Нарнию. Натриевый фонарь, он горел желтым, и свет смывал остальные цвета, все окрашивая желтым и черным.

Она не была моей девушкой (моя девушка жила в Кройдоне, куда я ходил в школу, – сероглазая блондинка невероятной красоты, сама удивлялась – как часто мне сообщала, – отчего стала встречаться со мной), мы просто дружили, и она жила в десяти минутах ходьбы, за полями, в старой части города.

Я хотел зайти к ней, послушать музыку, посидеть и поговорить.

Я вышел из дома, сбежал по травянистому склону к дороге и едва не наткнулся на женщину – она стояла под фонарем и смотрела на дом.

Она была одета, как цыганская царица на сцене или мавританская принцесса. Не красивая – эффектная. И лишенная цвета – в памяти она осталась черно-желтой.

Вздрогнув, как бывает, если видишь кого-то там, где не ждал никого увидеть, я сказал:

– Здравствуйте.

Женщина не ответила. Смотрела на меня.

Я спросил:

– Вы кого-нибудь ищете? – Ну, или что-то в этом роде, и она опять ничего не сказала.

Она лишь смотрела на меня, эта невероятная женщина посреди чистого поля, одетая, как гостья из снов, и ни слова не произносила. Только начала улыбаться, и улыбка эта мне не понравилась.

И вдруг меня объял страх – бесконечный, непостижимый ужас, как во сне, и я быстро зашагал прочь по улице и завернул за угол, а сердце бешено колотилось в груди.

Я постоял пару секунд, а потом выглянул, и под фонарем никого не было.

До дома пятьдесят шагов, но я не мог развернуться и пойти обратно – ни за что на свете. Я слишком перепугался. Я побежал по темной улочке из песчаника меж высоких деревьев в старый город, потом по другой улице и еще по одной, к дому подруги, и примчался туда, и онемел, и запыхался, и что-то бормотал, и перепуган был до полусмерти, будто за мною гнались все гончие псы ада.

Я рассказал подруге свою историю, мы позвонили моим родителям, а те сообщили, что под фонарем никого нет, и согласились, хоть и не слишком охотно, приехать и отвезти меня домой, потому что идти я не соглашался.

Вот, собственно, и вся история. Жалко, что нет продолжения: я бы лучше написал, что двести лет назад на этом самом месте сожгли цыганский табор, – хоть что-нибудь, лишь бы у истории появилось логическое завершение, лишь бы она стала историей; вот только не было никакого цыганского табора.

Поэтому, как обычно, когда в мою жизнь вторгается дикое и странное, случай этот останется без объяснений. Никакая он не история.

А в памяти сохранились только черно-желтая улыбка женщины и тень страха, что пришел потом.

После закрытия

Closing Time. © Перевод А. Аракелова, 2007.

В Лондоне еще остались клубы. Старинные и имитирующие старину, с вытертыми диванами и трескучими дровами в каминах, газетами, диспутами или традиционным безмолвием; и новые, вроде «Граучо» и его многочисленных копий, куда захаживают актеры и журналисты, желающие показаться на людях, выпить, насладиться своим сиятельным одиночеством или даже поговорить. У меня есть друзья и в тех клубах, и в других, но сам я ни в одном не состою. Уже нет.

Много лет назад, полжизни назад, будучи молодым журналистом, я вступил в один клуб. Существовал он лишь затем, чтобы паразитировать на строгом законе о лицензировании питейных заведений, который запрещал пабам продавать горячительное после одиннадцати – в одиннадцать все закрывалось. Этот клуб под названием «Диоген» представлял собой комнату над магазином грампластинок в узком проулке, выходившем на Тоттенхэм-Корт-роуд. Владела им веселая пухлая женщина по имени Нора, и сама не дура выпить; она не уставала сообщать всем, кто интересовался, – как, впрочем, и тем, кто не очень, – почему клуб получил такое имя: потому, дорогуша, что она по-прежнему ищет правильного человека. Вверх по узкой лестнице, и – в зависимости от Нориного каприза – перед вами могли распахнуться или же не распахнуться двери клуба. Работало заведение когда придется.

Клуб наполнялся, когда закрывались пабы, и так было всегда и так будет до конца, несмотря на обреченные, однако упорные попытки Норы подавать еду и ежемесячно рассылать всем членам клуба письма с трогательным напоминанием о том, что в клубе таки подается еда. Несколько лет назад я с грустью узнал, что Нора умерла, и сам поразился тому, какая вселенская скорбь меня охватила, когда в прошлом месяце, приехав в Англию, я ходил по той улочке в поисках «Диогена» и нашел только со второй попытки, разглядев над магазином сотовых телефонов окна закусочной под выцветшими зелеными навесами, на которых красовалось изображение человека в бочке. Эта почти вульгарная перемена разбудила воспоминания.

В «Диогене» не было ни каминов, ни старинных кресел, но там все равно рассказывали истории.

В основном в клубе пили мужчины, хотя время от времени появлялись и дамы, а Нора даже приобрела изящный предмет обстановки в виде помощницы, златовласой польки, которая обращалась ко всем «даракуша» и опрокидывала рюмочку всякий раз, когда оказывалась за барной стойкой. Нагрузившись по самое не хочу, она сообщала всем и каждому, что происходит из графского рода, и умоляла сохранить эту тайну и не рассказывать никому.

Разумеется, в клуб захаживали актеры и писатели. Монтажеры, радиоведущие, полицейские и забулдыги. Люди со свободным графиком. Люди, которые задерживались допоздна или не хотели идти домой. Иногда там собиралось человек двенадцать, а то и больше. А бывало, я забредал туда и оказывался единственным посетителем – в таких случаях я брал один виски, выпивал его и уходил.

В тот вечер шел дождь, и после полуночи в клубе осталось четверо.

Нора с товаркой сидели у стойки, трудились над сценарием своего комедийного шоу. Главной героиней в нем была веселая толстушка, владелица питейного клуба, и ее чокнутая помощница, аристократическая заграничная блондинка, которая смешно коверкала английские слова. Похоже на «Будем здоровы»[13], говорила всем Нора. Комичного еврея-домохозяина назвали в мою честь. Иногда Нора показывала мне сценарий.

Еще в баре был актер по имени Пол (известный, как Пол-актер, чтобы не путать его с другими завсегдатаями, Полом-полицейским и Полом-пластическим-хирургом-расстригой), редактор журнала о компьютерных играх Мартин и я. Мы были кое-как знакомы, сидели за столом у окна и любовались дождем, который баловался с уличными огнями.

Был в клубе еще один человек, намного старше любого из нас. Болезненно худой, мертвенно-бледный и седой, он сидел в одиночестве в углу и медитировал над единственным стаканом виски. Я отчетливо помню его твидовый пиджак с бурыми кожаными заплатами на локтях. Он не говорил с нами, не читал, вообще ничего не делал. Просто сидел, глядел на дождь и темную улицу, а иногда без видимого удовольствия потягивал виски.

Около полуночи Пол, Мартин и я принялись рассказывать истории о призраках. Я только что закончил самую что ни на есть достоверную страшилку своих школьных дней: повесть о Зеленой Руке. В начальных классах моей школы все свято верили, что некоторым неудачникам является светящаяся рука без тела. Человек, узревший Зеленую Руку, вскоре умирал. Естественно, всем нам сильно повезло, мы сей тяжкой судьбы избежали, но слышали трагические истории про наших предшественников, которые видели Зеленую Руку и поседели за одну ночь. Согласно школьным легендам, их увозили в психушку, и где-то через неделю несчастные угасали, не промолвив ни слова.

– Подожди, – сказал Пол-актер. – Если они не сказали ни слова до самой смерти, как люди узнали, что эти ребята видели Зеленую Руку? Они же что угодно могли увидеть.

Мальчиком, слушая истории, я над этим не задумывался, и теперь вопрос Пола поставил меня в тупик.

– Может, они что-то такое писали, – вяло предположил я.

Поспорив некоторое время, мы согласились, что Зеленая Рука – какой-то маловразумительный призрак. Потом Пол поведал реальную историю о своем друге, который подобрал голосовавшую девушку, подвез туда, где, как она сказала, был ее дом, а утром, вернувшись, выяснил, что это кладбище. Я вспомнил, что точно такая штука стряслась и с моим другом. Мартин заявил, что у его знакомого был такой же случай, только похлеще: девушка, которую он подвозил, замерзла, и он одолжил ей куртку, а утром нашел куртку на кладбище – она была аккуратно сложена на девушкиной могиле.

Мартин принес новую порцию выпивки, и мы принялись рассуждать, зачем девушкам-привидениям мотаться ночами по стране и голосовать на дорогах, и Мартин предположил, что, наверное, живые автостопщики теперь скорее исключение, чем правило.

Потом кто-то из нас сказал:

– Если хотите, вот вам подлинная история. Никогда, ни одной живой душе я ее не рассказывал. Это было на самом деле и со мной, а не с каким-то там другом, но я не уверен, что это история о призраках. Может, и нет.

Это было двадцать с лишним лет назад. Я столько всего позабыл, но наверное, никогда не забуду эту ночь – и чем она кончилась.

Вот рассказ, прозвучавший тогда в клубе «Диоген».

Это случилось в конце шестидесятых, мне было лет девять, я ходил в маленькую частную школу недалеко от дома. Учился я там меньше года – хватило, чтобы невзлюбить владелицу школы, которая купила ее, чтобы закрыть и продать землю под застройку, – вскоре после моего перевода оттуда она так и поступила.

После закрытия школьное здание очень долго – больше года – стояло заброшенным, пока его наконец не снесли и не построили офисный центр. В любом мальчишке есть что-то от домушника, и как-то раз, когда опустевшая школа еще стояла, я туда вернулся. Пролез в незапертое окно, походил по безлюдным классам, где еще пахло мелом. Я унес из школы только одну вещь – свой рисунок: домик с красным дверным молотком в виде какого-то демона или чертенка. На листе стояла моя подпись. Я снял рисунок со стены и забрал домой.

Еще учась в той школе, я каждый день ходил домой через городок, потом по тенистой просеке, сквозь лес на песчаниковых холмах, мимо заброшенной сторожки. Потом являлся свет, дорога миновала поля и выводила прямо к моему дому.

Тогда вокруг множество старых домов и усадеб, викторианские реликты доживали свои дни в ожидании бульдозеров, что сровняют их и их дряхлые дворы с землей, дабы на этом месте возвели безлико одинаковые и такие желанные современные жилища – и все выстроены по линеечке вдоль дорог, ведущих в никуда.

Мне помнится, что по дороге домой я встречал только мальчишек. Мы не были знакомы, но, как партизаны на оккупированной территории, обменивались информацией. Боялись мы взрослых, а не друг друга. А чтобы бегать по двое-трое или сбиваться в стаи, вовсе не нужно знакомиться.

В тот день по дороге из школы на самом темном повороте я встретил троих. Мальчишки что-то искали в кустах, в канаве и на сорнячном дворе сторожки. Все трое были старше меня.

– Вы чего потеряли?

Самый длинный, настоящая жердь, востролицый и темноволосый, протянул мне разорванные надвое страницы – видимо, из старого, очень старого порнографического журнала.

– Смотри!

Девушки были черно-белыми, с прическами, как у моих двоюродных бабушек на старых фотографиях. Страницы разметало по дороге и одичавшему саду возле сторожки.

Я включился в бумажную охоту. Совместными усилиями мы собрали почти полный экземпляр «Услады джентльмена». Затем перелезли через ограду в опустелый яблоневый сад и принялись разглядывать трофеи. Голые женщины из далекого прошлого. Аромат яблок, свежих и подгнивших, бродящих для сидра, до сих пор напоминает мне о запретном.

Младших мальчиков, которые все равно были старше меня, звали Саймон и Дуглас, а длинного, которому могло быть лет пятнадцать, звали Джейми. Я решил, что, может, они братья. Спрашивать не стал.

Пересмотрев страницы, они сказали:

– Мы спрячем журнал в нашем тайном месте. Хочешь с нами? Только ты должен молчать, где оно. Умеешь хранить секреты?

Они велели мне плюнуть на ладонь, сами сделали то же самое, и мы все пожали друг другу руки.

Тайным местом оказалась заброшенная водонапорная башня в поле неподалеку от моего дома. Мы залезли на нее по высокой лестнице. Снаружи башня была грязно-зеленой, а внутри оранжевой от сухой ржавой пыли, покрывавшей стены и пол. На полу лежал бумажник без денег, зато с сигаретными вкладышами. Джейми показал мне карточки – фотки давно состарившихся игроков в крикет. Мальчишки сложили журнальные страницы на полу, придавив бумажником.

– А теперь пойдем в «Ласточкино гнездо», – сказал Дуглас.

Это было большое поместье поблизости от моего дома и вдали от дороги. Отец говорил, владельцем усадьбы был граф Тентерденский, но он умер, а новый граф просто запер особняк и уехал в город. Я туда ходил, но углубляться в сад не решался. Поместье вовсе не выглядело заброшенным. Сады были ухожены, а где есть сад, полагается быть и садовнику. То есть взрослому.

О чем я им и сообщил.

– Да ну, – сказал Джейми. – Вряд ли там кто-то живет. Может, раз в месяц кто-нибудь приезжает постричь газоны. Ты что, боишься? Мы там сто раз уже были. Даже тысячу!

Разумеется, я боялся и, разумеется, сказал, что ни капельки не боюсь. Мы дошли по дорожке до главных ворот. Они были закрыты, и мы протиснулись между прутьями.

Дорожку обрамляли кусты рододендрона. Перед домиком, где, видимо, когда-то жил привратник, стояли ржавеющие железные клетки, куда поместились бы охотничья собака или ребенок. Мы прошли мимо, к подкове парадного въезда и дверям. Мы заглянули в окна, но ничего не увидели. Внутри было слишком темно.

Обойдя дом, нырнули в заросли рододендронов, вынырнули – и очутились в какой-то сказочной стране. Там был волшебный грот с камнями, нежными папоротниками, причудливыми растениями, каких я никогда не встречал: цветы с пурпурными листьями и листья, как будто пальмовые, и прячущиеся маленькие соцветия, точно драгоценности. Водопадом скатываясь с камней, по гроту бежал ручеек.

– Я туда посикаю, – объявил Дуглас.

Сказано – сделано. Он подошел к ручейку, стянул шорты и помочился в воду, брызгая на камни. Остальные тоже повытаскивали свои штучки и встали рядом.

Меня это поразило. Я отлично помню. Поразило, с какой радостью они взялись за это дело, – и то, что они повели себя так погано в этом чудесном месте, осквернили чистую воду и магию грота, превратив его в туалет. Это казалось неправильным.

Закончив, они не убрали свои пиписьки, а стряхнули, развернулись и уставили их на меня. У Джейми уже пробивались волосы.

– Мы кавалеры! – закричал Джейми. – Знаешь, что это значит?

Я читал про английскую гражданскую войну, где кавалеры (неправые, но романтичные) сражались с круглоголовыми (правыми, но неприятными), но вряд ли он об этом. Я покачал головой.

– Это значит, что мы необрезанные, – объяснил он. – А ты кавалер или круглоголовый?

Теперь я понял.

– Круглоголовый, – пробормотал я.

– Ну-ка покажь! Давай. Вынимай!

– Нет. Отстаньте, вас не касается.

На секунду я решил, что дела плохи, но Джейми рассмеялся, убрал член, и остальные, как по сигналу, сделали то же самое. Потом они рассказывали друг другу матерные анекдоты, которых я вообще-то не понимал, поскольку был смышленым ребенком, не более того, но все запомнил и спустя месяц чуть не вылетел из школы: рассказал анекдот однокласснику, а тот порадовал им родителей.

В анекдоте было слово «хуй». Тогда я впервые его услышал – в грязной байке, в волшебном гроте.

Директор вызвал моих родителей и сообщил им, что я сказал очень плохое слово, настолько непристойное, что он не решится его повторить и вообще объяснить, что же я натворил.

Вечером, когда мы вернулись домой, мама спросила, что это было за слово.

– Хуй, – выпалил я.

– Никогда больше этого слова не повторяй, – сказала мама. Сказала твердо и тихо, она хотела мне добра. – Оно очень плохое, хуже не бывает.

Я пообещал, что больше не буду.

Но позже, изумленный мощью одного-единственного слова, я шептал его про себя, когда оставался один.

В тот осенний день после школы трое взрослых мальчишек рассказывали анекдоты в пещере, ржали, и я ржал вместе с ними, хотя совсем не понимал их шуток.

Мы вышли из грота. В английский сад с мостиком через пруд – мостик был виден как на ладони, и мы нервничали, когда его переходили, но оно того стоило: в черной глубине пруда мы увидели здоровенную золотую рыбу. Потом Джейми повел нас в лес по гравийной дорожке.

Лес, в отличие от сада, был совсем запущенный. Как будто на многие мили вокруг – ни души. Тропинка совсем заросла. Она петляла между деревьями, а потом вывела на поляну.

На поляне стоял домик.

Игровой домик, построенный лет сорок назад для ребенка или детей. Тюдоровские окна с освинцованными стеклами в ромбах. Псевдотюдоровская крыша. Тропинка вела прямо к двери.

Мы вместе подошли к домику.

На филенке висел металлический дверной молоток. Он был малиновый, отлитый в виде какого-то чертенка, злого эльфа или скалящегося демона со скрещенными ногами, – висел, уцепившись руками за петлю. Как бы описать его поточнее… я даже не знаю. В общем, недобрая была вещица. Одно лицо чего стоило. Помню, я еще подумал, кому придет в голову мысль прибивать такое к двери детского домика.

На этой полянке в надвигающихся сумерках я испугался. Я отступил подальше от домика, и остальные тоже.

– Мне, наверное, пора, – сказал я.

Зря я это сказал. Все трое повернулись ко мне и заржали, стали тыкать в меня пальцами и обзывать нюней и сопляком. Уж они-то не боятся какого-то домика.

– Ну, давай, если смелый! – сказал Джейми. – Постучи в дверь, коль не дрейфишь.

Я потряс головой.

– Если не постучишь, – добавил Дуглас, – навсегда останешься сопляком, и мы не будем с тобой играть.

Вот уж чего мне теперь не хотелось, так это с ними играть. Они обитали в стране, куда я не готов был ступить. Но и прослыть сопляком не хотелось.

– Давай. Мы-то не боимся, – сказал Саймон.

Я пытаюсь вспомнить, как он это сказал. Тоже испугался и прикрывался бравадой? Или забавлялся? Давно это было. Хотел бы я знать.

Я медленно подошел к домику. Потянулся, правой рукой схватил ухмыляющегося бесенка и со всей силы вмазал по двери.

То есть, попытался вмазать со всей силы, чтобы доказать этим троим, что не боюсь. Ничего не боюсь. Но что-то произошло – такое, чего я не ожидал, – и молоток как-то вяло брякнул.

– А теперь ты должен войти! – закричал Джейми. Я расслышал его злорадный восторг. Может, они уже тут бывали, подумалось мне. И я не первый, кого они привели.

Но я не сдвинулся с места.

– Нет, вы входите, – сказал я. – Я постучал. Сделал, как вы сказали. Теперь вы заходите. Если не трусите. Покажите, какие вы смелые.

Я внутрь не пойду. В этом я был уверен. Ни сейчас. Никогда. Я почувствовал, как что-то шевельнулось, как молоток дрыгнулся под моей рукой, когда я стукал этим лыбящимся бесенком по двери. Я тогда был не настолько взрослый, чтоб не доверять своим ощущениям.

Они молчали. Они не двигались.

Потом, очень медленно, дверь распахнулась. Они, должно быть, решили, что это я ее толкнул. Дернул, когда стучал. А я не дергал. Точно не дергал. Она открылась потому, что была готова открыться.

Надо было тогда убежать. Сердце ушло в пятки. Но в меня точно дьявол вселился, и вместо того, чтобы дать стрекача, я посмотрел на трех взрослых мальчишек и спросил:

– Вы что, струсили?

Они пошли к домику.

– Темнеет, – сказал Дуглас.

Они прошагали мимо меня, один за другим, и вошли. Чье-то побледневшее лицо обернулось ко мне в дверях – мол, почему я не иду за ними. Но едва последний, Саймон, перешагнул порог, дверь с треском захлопнулась, и, богом клянусь, я к ней не прикасался.

С деревянной двери на меня щерился злобный демон, яркое малиновое пятно в серых сумерках.

Я обошел домик, заглядывая в окна, одно за другим. Темная, пустая комната. Все неподвижно. Наверное, думал я, они прячутся внутри, жмутся к стенкам, от смеха прям лопаются. Может, это просто игры для тех, кто постарше?

Я не знал. Не понимал ничего.

Я стоял на полянке у домика и ждал; небо темнело. Вскоре взошла луна – огромная осенняя луна медового цвета.

А еще через некоторое время дверь распахнулась, но ничего не появилось.

Я остался один на поляне, один-одинешенек, как будто никогда и не было никого. Где-то ухнула сова, и я понял, что можно уходить. Я повернулся и пошел прочь по другой тропинке, стараясь держаться подальше от большого дома. Перелезая через ограду под луной, я выдрал клок из школьных шорт и пошел – не побежал, не нужно было бежать – по убранному ячменному полю, в калитку и дальше по дороге из песчаника, что вела – если идти подольше – к моему дому.

Где я вскоре и оказался.

Родители не успели заволноваться, просто отругали меня за рыжую ржавчину на одежде и порванные шорты.

– И где ты болтался? – спросила мама.

– Гулял, – ответил я. – Забыл про время.

И больше мы к этому не возвращались.

Было почти два часа ночи. Польская графиня уже ушла. Нора принялась с шумом сгребать стаканы и пепельницы, вытирать стойку.

– Ну, вот здесь точно живут призраки, – весело сказала она. – Не то чтобы меня это беспокоит. Люблю пообщаться, дорогуши, иначе не открыла бы клуб. Но, ребятки, у вас что, своего дома нет?

Мы попрощались с Норой, она велела каждому поцеловать ее в щечку и закрыла за нами двери клуба «Диоген». Спустившись по узкой лесенке мимо музыкального магазина, мы вышли в проулок – вернулись к цивилизации.

Метро давно закрылось, однако оставались ночные автобусы – или такси для тех, кто мог себе это позволить. (Я не мог. Такие были времена.)

Через несколько лет клуб «Диоген» закроется – его прикончит Норин рак и, надо думать, изменение британских законов, легализовавших ночную торговлю выпивкой. Правда, после той ночи я туда редко захаживал.

– А что с ними стало, – спросил Пол-актер, когда мы вышли на улицу, – с теми тремя мальчишками? Ты их видел потом? Что-нибудь про них слышал? Или они пропали без вести?

– Ни то, ни другое, – ответил рассказчик. – В смысле, я их с тех пор не встречал. Но никто не заявлял о пропаже, и поисков не было. Или были, но я о них не слышал.

– А домик так и стоит? – спросил Мартин.

– Не знаю, – признался рассказчик.

– Я не верю ни единому слову, – заявил Мартин, когда мы добрели до Тоттенхэм-Корт-роуд и направились к автобусной остановке.

Нас было не трое, а четверо посреди ночной улицы, спустя много часов после закрытия всего. Надо было сразу сказать. Один из нас не произнес ни слова – пожилой человек с кожаными заплатками на локтях, он вышел из клуба вместе с нами. И сейчас впервые заговорил.

– А я верю, – произнес он ломко, почти извиняясь. – Не могу объяснить почему, но верю. Джейми умер вскорости после отца. Дуглас не хотел возвращаться, он и продал усадьбу. Хотел, чтобы все снесли. Но дом оставили, «Ласточкино гнездо», – его-то не тронули. Все остальное, должно быть, уже сровняли с землей.

Ночь выдалась прохладная, да еще дождик моросил. Меня передернуло, но это я просто замерз.

– Эти клетки, – продолжал незнакомец, – те, что у ворот. Я не вспоминал про них лет пятьдесят. Он запирал нас там, если мы плохо себя вели. Мы, наверное, вели себя очень плохо, а? Гадкие, нехорошие мальчики.

Он вертел головой, оглядывал Тоттенхэм-корт-роуд, словно искал чего-то. Потом снова заговорил:

– Дуглас, конечно, покончил собой. Десять лет назад. Я тогда еще в дурке был. Память, конечно, не та. Не та, что раньше. Но Джейми вы описали точно, как в жизни. Никогда не давал нам забыть, что он старший. И знаете, нам ведь не дозволялось заходить в игровой домик. Отец не для нас его построил. – Голос его дрогнул, и на мгновение в этом бледном старике я разглядел мальчишку. – У папы были свои игры.

Он вздернул руку и крикнул:

– Такси! – К обочине подкатило такси. – В отель «Браунз», – сказал он водителю и сел в машину. Он не попрощался. Захлопнул дверцу.

И в щелчке замка я услышал, как закрывается множество других дверей. Дверей в прошлое, которых уже нет и заново не откроешь.

Влиться в леса

Going Woodwo. © Перевод Н. Эристави, 2007.

Сброшу с себя плащ и рубаху.

Книги свои отброшу,

И жизнь свою – тоже.

Кину небрежно пустые фляги, точно опавшие

     листья.

Пойду искать себе пищу.

Пойду искать потаенный

Источник воды ключевой.

Я древо найду, чей ствол не охватят

И десять богатырей.

Из-под корней его серых ручей сочится!

Найду там плоды я, и ягоды, и орехи, —

И нареку это древо домом.

Я имя свое назову одному лишь ветру,

Безумье, возможно, охватит меня средь

     деревьев, —

Так пусть же охватит!

Иным сумасшествием я полжизни страдал,

     а ныне

Кожа моя одеяньем мне станет.

О да, я безумен. Я сбросил с себя разум,

Как башмаки и память о теплом доме.

Желудок мой голодом сводит.

Бреду меж деревьями. Брежу,

Душой к корням возвращаясь.

Где ж крона моя? Где шипы ногтей?

Как древо, рожу под ветром…

Покину я путь словесный во имя пути лесного.

Лесовичком зеленым восход встречу, —

Чтоб ощутить, что во рту, как язык незнакомый,

Зреет молчанье.

Горькие зерна

Bitter Grounds. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

1. «НЕ СУМЕЕШЬ ВЕРНУТЬСЯ ПОРАНЬШЕ – МОЖЕШЬ НЕ ВОЗВРАЩАТЬСЯ ВООБЩЕ»

Как ни посмотри, я был мертв. Может, где-то внутри я кричал, плакал и выл раненым зверем, но то был другой человек, совершенно другой, лишенный доступа к губам, к лицу, ко рту, к голове, так что на поверхности я улыбался, пожимал плечами и как-то шевелился. Если б я мог прекратить свое существование, просто перестать быть, не предпринимая ничего, – выйти из жизни легко, как выходят за дверь, я бы ушел не раздумывая. Но каждую ночь я засыпал и каждое утро просыпался, и расстраивался, что по-прежнему здесь, и смирялся с тем, что надо жить дальше.

Иногда я ей звонил. После первого или, может, второго гудка бросал трубку.

Тот я, который кричал и плакал, скрывался так глубоко, что никто о нем и не знал. Я сам забыл про него и ни разу не вспомнил, пока однажды не сел в машину – я решил съездить в магазин за яблоками, – и не проехал мимо магазина, и не выехал за город, и не помчался по трассе. Я ехал на юг и на запад, потому что если бы повернул на восток или на север, мир закончился бы слишком скоро.

Часа через два у меня зазвонил мобильный. Я открутил окно и выбросил телефон. И подумал: интересно, кто его найдет, ответит ли он на звонок и получит ли в подарок мою жизнь?

Я заехал на автозаправку и со всех карточек снял все деньги, что можно забрать за одну операцию. Еще пару дней я проделывал то же самое, банкомат за банкоматом, пока деньги на карточках не иссякли.

Первые две ночи я спал в машине.

Я проехал уже половину Теннеси и вдруг понял, что мне нужно в душ, – причем до такой крайней степени, что я согласен за это заплатить. Я снял номер в мотеле, забрался в ванну, задремал и проснулся от холода, когда вода остыла. Я побрился – в мотельном наборе нашлись разовый пластмассовый станок и пакетик с пеной. Потом я упал на кровать и заснул.

Проснулся в четыре утра и понял, что пора ехать дальше.

Я зашел в вестибюль.

Перед стойкой портье стоял раздраженный мужчина: весь седой, хотя всего лет тридцати с чем-то – может, под сорок. Тонкие губы. Добротный костюм помят.

– Я заказал такси уже час назад. Целый час. – Он постукивал бумажником по стойке – подчеркивал слова.

Ночной портье пожал плечами:

– Я могу позвонить еще раз. Но раз у них нет свободных машин, они никого не пришлют. – Он набрал номер и сказал в трубку: – Вас опять беспокоят из мотеля «Доброй ночи»… Да, я так и сказал… Я так и сказал.

– Послушайте, – сказал я. – Я не таксист, но у меня есть свободное время. Если нужно, могу подвезти.

Секунду мужчина смотрел на меня так, будто я псих, и в глазах его мелькнул страх. А потом посмотрел так, будто я посланец с Небес.

– А знаете, нужно.

– Скажите, куда – я довезу. Говорю же, у меня куча времени.

– Дайте мне телефон, – сказал седовласый. Портье протянул ему трубку. – Можете отменить этот заказ, потому что Господь послал мне доброго самаритянина. Люди не просто так появляются в нашей жизни. Вот именно. И вам стоит об этом задуматься.

Он подхватил свой портфель – у него тоже не было багажа, – и мы вместе вышли на стоянку.

Мы поехали сквозь темноту. Он разложил на коленях нарисованную от руки карту, светил на нее фонариком на брелоке с ключами и иногда говорил: «Здесь налево» или «Здесь прямо».

– Вы меня очень выручили, – сказал он.

– Да без проблем. У меня полно времени.

– Я вам очень признателен. Знаете, похоже на одну в меру древнюю городскую легенду, про таинственного самаритянина, который подвозит людей, застрявших на дорогах. История про Водителя-Призрака. Когда я доберусь до места, расскажу о вас друзьям, а они ответят, что вы десять лет назад умерли, но до сих пор разъезжаете по дорогам и подвозите автостопщиков.

– Неплохой способ знакомиться с новыми людьми.

Он хихикнул.

– А чем вы вообще занимаетесь?

– Ищу новое место работы, скажем так. А вы?

– Я антрополог. Преподаватель антропологии. – Пауза. – Наверное, надо было сразу представиться. Преподаю в христианском колледже. Люди обычно не верят, что в христианских колледжах преподают антропологию, но так тоже бывает. Не везде, но бывает.

– Я вам верю.

Еще одна пауза.

– У меня сломалась машина. Полицейский патруль подвез до мотеля. Сказали, что эвакуатор приедет только утром. Я поспал пару часов. А потом мне позвонили в номер. Сказали, что эвакуатор выезжает. И мне надо быть у машины, когда он подъедет. Идиотизм. Если меня там не будет, они не заберут машину. Просто уедут, и все. Я вызвал такси. Оно не приехало. Надеюсь, мы успеем до эвакуатора.

– Я постараюсь.

– Надо было лететь самолетом. Вообще-то я не боюсь летать. Но я сдал билет. Я еду в Новый Орлеан. Лететь час, билет – четыреста сорок долларов. На машине – ночь пути, на все про все – тридцать долларов. Экономия – четыреста десять долларов. Лишние деньги, и к тому же неподотчетные. Ну, пришлось отдать пятьдесят в мотеле, но так всегда и бывает. Я еду на конференцию. В первый раз. На факультете считают, что это напрасная трата времени. Но все течет, все изменяется. Мне прямо не терпится. Антропологи со всего света. – Он назвал несколько имен, которые мне ничего не говорили. – Я читаю доклад о гаитянских кофейных девочках.

– Которые пьют кофе? Или выращивают?

– Не выращивают и не пьют. Они его продавали по домам, с утра. В Порт-о-Пренсе, в начале века.

Понемногу светало.

– Многие думали, что они зомби, – продолжал он. – Ну, знаете. Ходячие мертвецы. Кажется, здесь направо.

– А на самом деле? Зомби?

Похоже, ему было приятно, что я спросил.

– Ну, с антропологической точки зрения существует несколько теорий о зомби. Все не так тривиально-шаблонно, как в популяризаторских работах вроде «Змея и радуги». Для начала нам следует определиться с терминологией: о чем мы вообще говорим, о фольклоре и суевериях, о порошке зомби или о живых мертвецах?

– Не знаю. – По-моему, «Змей и радуга» – это фильм ужасов[14].

– Они были совсем дети, девочки от пяти до десяти. Ходили по домам в Порт-о-Пренсе и продавали кофейный порошок, смесь кофе с цикорием. В этот примерно час, когда солнце еще не взошло. Они принадлежали одной старухе. Тут левее до следующего поворота. Когда она умерла, все кофейные девочки исчезли. Так написано в книгах.

– А вы сами как думаете? – спросил я.

– Вот она, моя машина, – сказал он с облегчением. На обочине стояла красная «Хонда Аккорд». Рядом мигал габаритными огнями эвакуатор – водитель курил снаружи. Мы подъехали.

Антрополог открыл дверцу, не успел я затормозить, схватил портфель и выскочил.

– А я уж подумал: жду еще пять минут и уезжаю, – сказал водитель эвакуатора и бросил окурок в лужу. – Ладно, мне нужны ваши права и кредитная карточка.

Антрополог полез за бумажником во внутренний карман пиджака. Озадаченно нахмурился. Запустил руки в карманы. Проговорил:

– Мой бумажник. – Вернулся к моей машине, открыл дверцу с пассажирской стороны, заглянул. Я включил свет в салоне. Антрополог похлопал рукой по пустому сиденью. – Мой бумажник, – жалобно, обиженно повторил он.

– В мотеле он у вас был, – сказал я. – Вы его держали в руках. Когда разговаривали с портье.

– Черт возьми. Распроклятый черт его возьми.

– Что там у вас? – крикнул водитель эвакуатора. – Все в порядке?

– Вот что мы сделаем, – лихорадочно сказал антрополог. – Вы вернетесь в мотель. Я, должно быть, оставил бумажник на стойке. Вы заберете его, привезете сюда. А я пока заболтаю водителя. Пять минут. Это займет пять минут. – Он, наверное, заметил, какое я сделал лицо. И добавил: – Люди не просто так появляются в нашей жизни. У всего есть причина.

Я пожал плечами, я злился: меня затянуло в чужую историю.

Антрополог захлопнул дверцу и показал мне большой палец.

Лучше бы я слинял, бросил его, но было поздно: я уже ехал в мотель. Портье отдал мне бумажник – сказал, что заметил его на стойке через пару секунд после того, как мы уехали.

Я заглянул в бумажник. Все кредитные карточки были на имя Джексона Эндертона.

Дорога обратно заняла полчаса – пришлось слегка поплутать, и когда я добрался до места, уже совсем рассвело. Эвакуатор уехал. У «Хонды» было разбито заднее стекло. Водительская дверца распахнута настежь. Может, это другая машина, подумал я, может, я не туда приехал; но в подсыхающей луже валялись окурки водительских сигарет, и в канаве неподалеку обнаружился раззявленный портфель – пустой, рядом валялся картонный конверт, а в конверте лежали пятнадцать машинописных страниц, квитанция с чеком на предоплату номера в новоорлеанском «Мариотте», зарезервированного на имя Джексона Эндертона, и упаковка презервативов – три штуки – с ребристой поверхностью для пущего удовольствия.

На первом листе распечатки стоял эпиграф:

«Вот что рассказывают о зомби: это тела без души. Живые мертвецы. Когда-то все они умерли, но потом их призвали обратно к жизни. Хёрстон. “Сказки будешь рассказывать моей лошади”».

Я взял конверт, а портфель брать не стал. Я поехал на юг под перламутровым небом.

Люди не просто так появляются в нашей жизни. Очень правильное замечание.

Я никак не мог найти радиостанцию, у которой не сбивался бы сигнал. В конце концов я нажал кнопку сканирования каналов да так и оставил: слушал, как сигнал скачет с канала на канал, мечется от госпелов к популярному старью, от библейских чтений к обсуждению сексуальных проблем или кантри – секунды три на каждую станцию, а в промежутках долгий белый шум.

Лазарь был мертв. Лазарь был мертв, тут, как говорится, без вариантов, но Иисус воскресил его, дабы все мы узрели… я говорю, дабы все мы узрели…

В позе, которую я называю «китайский дракон». Это вообще можно говорить в эфире? А когда ты… ну, это… кончаешь девчонке в рот, легонько ударь ее по затылку, и все потечет у нее из носа, я чуть со смеху не помер…

Если ты домой вернешься, буду ждать я в темноте, буду ждать свою красотку я с бутылкой и с ружьем…

Иисус говорит – придешь ли, придешь ли? Ибо не знаешь ни дня, ни часа, придешь ли…

Президент выступил с инициативой…

Свежесваренный утром. Для вас, для меня. Удовольствие каждый день. Потому что каждый день – свежемолотый…

И так без конца. Волны звука омывали меня, а я ехал весь день по проселкам. Все ехал и ехал.

Чем ближе к югу, тем они радушнее, люди. Заезжаешь куда-нибудь перекусить, и к еде и кофе они приносят разговоры, вопросы, кивки и улыбки.

Был вечер, я ел жареную курицу, капусту и кукурузные оладьи, а официантка мне улыбалась. Еда казалась безвкусной, но, наверное, дело не в ней, а во мне.

Я вежливо кивнул официантке, и она приняла это за просьбу подлить мне кофе. Кофе был горький – мне понравилось. Хоть какой-то вкус.

– Я смотрела на вас и думала, – сказала официантка, – что у вас, наверное, есть профессия. Можно осведомиться, чем вы занимаетесь? – Так и сказала, слово в слово.

– Разумеется, можно, – ответил я – я был словно одержим и любезно-напыщен – то ли У.К. Филдз, то ли Чокнутый Профессор (толстый, а не Джерри Льюис, хотя для моего роста у меня почти оптимальный вес). – Я, видите ли… антрополог и сейчас еду на конференцию в Новый Орлеан, где стану совещаться, консультироваться и прочим манером якшаться с коллегами, подвизающимися в той же сфере.

– Я так и думала, – сказала она. – Сразу видно. Я и подумала, что вы наверное, профессор. Или, может, стоматолог.

Она снова улыбнулась мне. Может, подумал я, стоит остаться навсегда в этом городишке, завтракать здесь каждое утро, каждый вечер ужинать. Я буду пить этот горький кофе, а она станет мне улыбаться до скончания кофе, и денег, и дней моих.

Я оставил ей щедрые чаевые и поехал на юго-запад.

2. «ЯЗЫК ПРИВЕЛ МЕНЯ СЮДА»

Мест в гостиницах не было – ни в Новом Орлеане, ни в пригородах. Джазовый фестиваль выел все подчистую. Жара, в машине спать невозможно, но даже будь я готов упариться, едва приоткрыв окно, мне все равно было неуютно. Новый Орлеан – настоящий город, а о большинстве городов, где жил, я и того не скажу. Он настоящий, но небезопасный и недружелюбный.

Я весь чесался и вонял. Хотелось помыться, хотелось спать и чтобы мир перестал двигаться мимо.

Я объехал десятки дешевых клоповников и в итоге – собственно, я заранее знал, что так будет, – зарулил на стоянку отеля «Мариотт» на Канал-стрит. По крайней мере, я был уверен, что один свободный номер у них есть. У меня в картонном конверте лежала квитанция.

– Мне нужен номер, – сказал я женщине за стойкой.

Она даже не посмотрела на меня.

– Мест нет. И не будет до вторника.

Мне нужно было побриться, принять душ и выспаться. «Что ужасного она может мне сказать? – подумал я. – Извините, вы уже вселились?»

– Университет зарезервировал мне номер. На фамилию Эндертон.

Она кивнула, постучала по клавиатуре, уточнила: «Джексон?» – дала мне ключ от номера, а я поставил инициалы в книге регистрации. Женщина показала, где находятся лифты.

У дверей лифта невысокий смуглый человек с волосами, собранными в хвост, и ястребиным лицом, усыпанным седой щетиной, откашлялся и обратился ко мне:

– Эндертон из Хоупвелла? Мы печатались в одном номере «Журнала антропологических ересей». – Он был в белой футболке с надписью: «Антропологи делают это, пока им вешают лапшу на уши».

– Правда?

– Правда. Я Кэмбл Лак. Университет Норвуда и Стретэма. До этого – Политехнический в Северном Кройдоне. Англия. Писал об исландских бродячих духах и призраках.

– Рад познакомиться. – Я пожал ему руку. – У вас совсем не лондонский акцент.

– Я бирми, – сказал он и пояснил: – Из Бирмингема. Я раньше не видел вас на таких сборищах.

– Я в первый раз на конференции.

– Тогда держитесь поближе ко мне, – сказал он. – Главное, не волнуйтесь. Помню, на первой своей конференции я все время до усрачки боялся сделать что-то не то. Зайдем в бельэтаж, заберем, что положено, и пойдем приводить себя в порядок. У нас в самолете было не меньше сотни младенцев, чессблагородносло. Правда, они орали, какались и блевали посменно. Одновременно вопили не меньше десятка.

Мы поднялись в бельэтаж, забрали бейджики и программки.

– Если хотите пойти на «Прогулку с призраками», запишитесь заранее, – сказала улыбчивая молодая женщина за столом. – «Прогулки с призраками» по старому Новому Орлеану, каждый вечер, группа не больше пятнадцати человек. Так что советую записаться.

Я принял душ, постирал одежду в раковине и повесил в ванной сушиться.

Усевшись голым на кровать, я принялся изучать содержимое картонного конверта. Не вникая, пробежал глазами доклад, который Эндертон собирался представить на конференции.

На чистой обратной стороне пятого листа Эндертон записал от руки – мелко и по большей части разборчиво:

«В мире, где все совершенно, можно сношаться, не отдавая частичку сердца. Каждый искрящийся поцелуй, каждое касание – мелкий осколок сердца, который ты больше никогда не увидишь.

До тех пор, пока ходить (просыпаться? кричать?) в одиночестве не окажется невыносимым».

Когда одежда почти высохла, я оделся и спустился в гостиничный бар. Кэмбл был уже там. Пил джин с тоником, а рядом стоял второй стакан.

В расписании конференции Кэмбл кружочками обвел все доклады и диспуты, которые хотел посетить. («Правило номер раз: все, что до полудня, можно смело задвинуть, если, конечно, сам не выступаешь», – пояснил он.) Он показал мне мое выступление, обведенное карандашом.

– Я никогда раньше не делал доклады на конференциях, – сказал я.

– Не ссы, Джексон. Прорвемся. Знаешь, как я делаю?

– Как?

– Я тебе расскажу. Читаю доклад. Потом народ задает вопросы, а я откровенно гоню, – сказал он. – Причем гоню активно – в смысле, противоположном «пассивно». Это самое увлекательное. Гнать пургу. Как два пальца обоссать.

– Вообще-то я не умею… э… гнать, – сказал я. – Слишком честный.

– Тогда кивай и говори, что это очень дельный вопрос и что он подробнейшим образом рассмотрен в твоей текущей работе, а доклад – лишь краткие выдержки из этой самой работы. А если какой не в меру въедливый дятел начнет докапываться по вопросу, в котором ты явно не догоняешь, сделай высокомерную морду лица и скажи, что дело не в том, во что сейчас модно верить, а в том, что есть истина.

– И что, действует?

– Еще как действует. Пару лет назад я выступал на конференции с докладом о сектах душителей в персидской армии – прорабатывал вопрос, почему душителями становятся и индусы, и мусульмане, а культ Кали подцепили значительно позже. Видимо, все начиналось с некоего манихейского тайного общества…

– По-прежнему носишься с этой ахинеей? – К нам подошла высокая бледная женщина с ослепительно-белыми волосами, явно одетая теплее, чем требовала погода, вызывающе и с претензией на богему. Мне представилось, как она едет на велосипеде с плетеной корзинкой перед рулем.

– Я не ношусь, я пишу монографию, – сказал англичанин. – Кстати, такой интересный вопрос: я собираюсь во Французский квартал, дабы вкусить удовольствий, которые нам предлагает Новый Орлеан, – кто-нибудь составит мне компанию?

– Я пас, – без улыбки ответила женщина. – А кто твой друг?

– Это Джексон Эндертон из Хоупвеллского колледжа.

– Кофейные девочки-зомби? – Теперь она улыбнулась. – Я видела в программе. Интересная тема. Еще и за это спасибо Зоре, а?

– Наряду с «Великим Гэтсби», – сказал я.

– Хёрстон знала Фицджеральда? – удивилась велосипедистка. – Я не знала. Мы уже и забыли, как тесен был тогда нью-йоркский литературный круг, а перед гениями все же приоткрывали «цветной барьер».

Англичанин фыркнул.

– Черта с два его приоткрывали. Хёрстон умерла в нищете, уборщицей во Флориде. Никто и не знал, что она написала все, что написала. Не говоря о том, что помогла Фицджеральду с «Великим Гэтсби». Это грустно, Маргарет.

– Потомки умеют оценить такие вещи, – сказала высокая женщина и ушла.

Кэмбл проводил ее взглядом.

– Когда вырасту, – сказал он, – я хочу быть ею.

– Зачем?

Он задумчиво посмотрел на меня:

– Очень верное отношение. Ты прав. Кто-то пишет бестселлеры, кто-то их читает, кто-то получает награды, кто-то нет. Главное – оставаться человеком, так? Хорошим человеком. Быть живым.

Он похлопал меня по плечу.

– Пошли. Я тут прочел в Интернете об одном интересном антропологическом феномене, хочу тебе показать. Вряд ли такое увидишь в своей Дальней Заднице, штат Кентукки. Id est[15] женщины, которые в нормальных обстоятельствах не показали бы свои сиськи и за сотню фунтов, демонстрируют их всем и каждому за дешевые пластмассовые бусы.

– Универсальная валюта, – заметил я. – Бусы.

– Ч-черт, – сказал он. – Об этом уже доклад написан. Ну что, идешь? Ты, кстати, когда-нибудь пробовал алкогольное желе?

– Нет.

– Я вот тоже. Надо думать, изрядная гадость. Давай пойдем и попробуем.

Мы заплатили за выпивку. Мне пришлось напомнить Кэмблу, что надо оставить чаевые.

– Да, кстати, – сказал я. – Ф. Скотт Фицджеральд. Как звали его жену?

– Зельда? А что?

– Ничего, просто так.

Зельда. Зора. Какая разница? Мы вышли на улицу.

3. «НИГДЕ НИЧЕГО НЕ СЛУЧИТСЯ»

Полночь – плюс-минус. Мы с английским профессором сидели в баре на Бурбоне, и антрополог угощал спиртным – настоящим спиртным, там желе не подавали, – двух темноволосых женщин у стойки. Они были похожи, как сестры. У одной в волосах красная лента, у другой белая. Они будто сошли с полотна Гогена, только Гоген написал бы их с голой грудью и без серебряных сережек в виде мышиных черепов. Обе много смеялись.

За окном прошла группка ученых под предводительством гида с черным зонтиком. Я показал на них Кэмблу.

Женщина с красной лентой приподняла бровь.

– Они идут на «Прогулку с призраками». Ищут призраков. Где собираются мертвые, где остаются их души. Искать живых проще.

– Ты хочешь сказать, что туристы живые? – в притворной тревоге спросила вторая.

– Когда они туда приходят, – ответила первая, и обе рассмеялись.

Они много смеялись.

Женщина с белой лентой смеялась над каждым словом Кэмбла. Она просила:

– Скажи «ёбть».

И он говорил, и она повторяла: «Ёпыть, ёпыть», стараясь скопировать его произношение, а он поправлял:

– Не «ёпыть», а «ёбть», – но она не слышала разницы и опять смеялась.

После второй или, может, третьей рюмки он взял ее за руку и отвел в заднюю комнату, где играла музыка, и было темно, и уже танцевали несколько пар – а если и не танцевали, то терлись друг о друга.

Я остался с женщиной, у которой в волосах была красная лента.

Она спросила:

– Ты тоже работаешь в студии звукозаписи?

Я кивнул. Кэмбл, когда знакомился, сказал, что мы работаем в звукозаписывающей компании. «Не люблю говорить девушкам, что я, блядь, ученый», – пояснил он, когда наши новые знакомые отлучились в уборную. Им он сказал, что лично открыл группу «Оазис».

– А ты чем занимаешься? – спросил я.

– Я жрица сантерии[16], – сказала она. – У меня это в крови. Папа бразилец, мама – наполовину ирландка, наполовину чероки. В Бразилии все занимаются любовью со всеми, и у них рождаются замечательные смугленькие малыши. В каждом кровь чернокожих рабов и индейская, а у папы в роду были даже японцы. Его брат, мой дядя, он вообще как японец. А папа просто красивый. Все считают, что сантерию я унаследовала от папы, но на самом деле от бабушки – она говорила, что чероки, но я-то видела старые фото, она мулатка. В три года я разговаривала с мертвыми, в пять увидела черного пса, большого, как «Харлей Дэвидсон», – он шел за одним человеком по улице, и никто больше его не видел, и я рассказала маме, мама сказала бабушке, а бабушка сказала, что меня надо учить, я должна знать. И меня учили, даже маленькую… Я никогда не боялась мертвых. Знаешь? Мертвые не сделают тебе зла. В этом городе много страшного, а мертвые не страшные. Живые делают больно. Очень больно.

Я пожал плечами.

– В этом городе все спят друг с другом. Мы занимаемся друг с другом любовью. Доказываем, что мы еще живы.

«Она что, провоцирует?» – подумал я. Да вроде нет.

Она спросила:

– Есть хочешь?

Я сказал, что немножко.

Она сказала:

– Здесь рядом есть место – подают лучший в городе гамбо. Пойдем?

– Я слыхал, в вашем городе не стоит гулять одному по ночам.

– Верно, – сказала она. – Но ты не один. Ты со мной. Когда ты со мной, ничего с тобой не случится.

На улице школьницы сверкали голыми грудками на радость прохожим. В ответ на каждую вспышку сосков толпа взревывала и швырялась пластиковыми бусами. Женщина с красной лентой называла свое имя, когда мы знакомились, но оно вылетело у меня из головы.

– Раньше так делали только на Марди Гра, – сказала она. – Но туристам нравится, и туристки развлекают туристов. А местным по барабану. Если захочешь отлить, – прибавила она, – скажи мне.

– Хорошо. А зачем?

– Потому что обычно здесь грабят и избивают туристов в переулках, куда туристы идут отлить. А потом они очухиваются в Пиратском переулке с больной головой и пустым кошельком.

– Хорошо, буду знать.

Она указала в проулок, смурной и пустынный:

– Вон туда не ходи.

Она привела меня в бар со столиками. Телевизор над стойкой показывал «Ночное шоу» с отключенным звуком и включенными субтитрами, которые то и дело распадались на циферки и фрагменты. Мы заказали по миске гамбо.

Честно сказать, от лучшего в городе гамбо я ожидал большего. Суп оказался почти безвкусным. Но я все-таки съел всю миску – мне надо было поесть, я не ел весь день.

В бар вошли трое. Первый жался, второй раздувался, третий еле волочил ноги. Первый был одет, как владелец похоронной конторы викторианской эпохи: высокий цилиндр и все как положено. Бледный, как рыбье брюхо, длинные волосы свисают тонкими прядями, в длинной бороде – серебряные бусины. Второй – в длинном кожаном пальто, весь в черном. Последний, который еле держался на ногах, остался в дверях. Длинные сальные волосы закрывали его лицо, и я только сумел разглядеть, что кожа его была грязно-серой. У меня побежали мурашки.

Первые двое устремились к нашему столику, и на миг я испугался за свою шкуру, но они не обратили на меня внимания. Смотрели на женщину с красной лентой; оба поцеловали ее в щеку. Спросили про общих друзей, с которыми давно не виделись: кто с кем, когда, в каком баре и почему. Они смахивали на лису и кота из «Пиноккио».

– А что стало с твоей симпатичной подругой? – спросила женщина у черного.

Он как-то невесело улыбнулся:

– Положила беличий хвост на входе в нашу фамильную усыпальницу.

Женщина поджала губы.

– Тогда тебе лучше без нее.

– Вот и я так думаю.

Я посмотрел на того, от которого мурашки. Запущенный, тощий и серогубый наркуша. Смотрел в пол. Почти не шевелился. Что они делают вместе, эти трое – кот, лиса и призрак?

Рыбий приложился губами к руке женщины с красной лентой, поклонился ей, насмешливо махнул мне, и все трое ушли.

– Твои друзья? – спросил я.

– Нехорошие люди, – сказала она. – Макумба[17]. Никому не друзья.

– А что с тем парнем, который стоял у двери? Он болен?

Она помялась, покачала головой:

– Не то чтобы болен. Я скажу, когда будешь готов.

– Скажи сейчас.

Джей Лено в телевизоре беседовал с худенькой блондинкой. ЭТ& НЕ.РО$ТО КИН¹/₂, говорилось в субтитрах. А ВЫ SS ВИД ЛИ КУКЛУ? Джей взял со стола куколку и заглянул ей под юбку, якобы проверяя, насколько она анатомически точна. [СМЕХ], сообщали субтитры.

Она доела гамбо, облизала ложку красным-красным языком и положила в миску.

– Столько молоденьких деток приезжает в Новый Орлеан. Кто-то читал Энн Райс и решил, что здесь их выучат на вампиров. Кого-то родители обижали, кому-то просто скучно. Как бродячие котята из канавы, все приезжают сюда. А в канавах Нового Орлеана живет особая порода кошек, знаешь?

– Нет.

[СМЕ…РЧ], было написано в субтитрах, но Джей по-прежнему улыбался, а потом началась реклама автомобиля.

– Он тоже беспризорный, только ему было где переночевать. Хороший мальчик. Приехал стопом из Лос-Анджелеса. Хотел, чтоб его оставили в покое, – чуток курить траву, слушать кассеты «Дорз», изучать магию хаоса и читать полное собрание работ Алистера Кроули. Ну и чтоб ему отсасывали иногда. Довольно безразлично, кто. Ясные глазки, пушистый хвост.

– Ой, смотри, – сказал я. – Кэмбл. Только что прошел мимо.

– Кэмбл?

– Мой друг.

– Продюсер? – Она улыбнулась, и я подумал: «Она знает. Она знает, что он соврал. Она знает, кто он».

Я оставил на столе двадцатку и десятку, и мы вышли, но Кэмбл уже исчез.

– Я думал, он с твоей сестрой, – сказал я.

– Нету сестры, – отозвалась она. – Нет сестры. Только я. Я одна.

Мы свернули за угол и попали в шумную толпу туристов – словно штормовая волна обрушилась на берег. Потом она схлынула, и остались только двое. Молоденькая девушка блевала над канализационным стоком, а рядом, нервно переминаясь, стоял молодой человек – он держал ее сумочку и пластиковый стаканчик с бухлом.

Я повернулся к женщине с красной лентой, но ее нигде не было. Я пожалел, что не запомнил, как ее зовут и как называется бар, где мы познакомились.

Я собирался уехать ночью, по шоссе на запад до Хьюстона, а потом в Мексику, но я страшно устал и был пьян на две трети, так что вернулся в отель и наутро все еще был в «Мариотте». Вчерашняя одежда пропахла духами и гнилью.

Я натянул футболку и брюки, спустился в сувенирную лавку при отеле и купил еще пару футболок и шорты. Высокая женщина, та, что без велосипеда, покупала там «алказельцер».

Она сказала:

– Ваш доклад перенесли. Начало минут через двадцать, в зале Одюбона. Почистили бы вы зубы. Друзья вам такого не скажут, но я вас почти не знаю, мистер Эндертон, мне нетрудно.

Я купил еще пасту и походную зубную щетку. Меня беспокоило, что я обрастаю вещами. Мне казалось, от них нужно избавляться. Стать прозрачным, лишиться всего.

Я поднялся в номер, почистил зубы, надел футболку с эмблемой Джазового фестиваля. А потом – то ли не было выбора, то ли я был обречен совещаться, консультироваться и прочим манером якшаться, то ли уверен, что Кэмбл придет, а мне хотелось с ним попрощаться, – я взял распечатку доклада и пошел в зал Одюбона, где меня ждали человек пятнадцать. Кэмбла среди них не было.

Я вовсе не боялся. Сказал всем «привет» и воззрился на первую страницу.

Доклад начинался еще одной цитатой из Зоры Нил Хёрстон:

«Появляются слухи о взрослых зомби, что выходят ночной порой и творят зло. И о девочках-зомби, которых хозяева посылают бродить по домам в предрассветный час и продавать жареный кофе. Пока не взошло солнце, их крики “Café grille” раздаются из сумрачных углов, и видит этих девочек лишь тот, кто, пожелав купить кофе, зовет продавщицу к себе на порог. Тогда мертвая девочка становится видимой и поднимается на крыльцо».

Дальше шел текст самого Эндертона с цитатами из современников Хёрстон, выдержками из старых интервью с гаитянами еще старше, и авторская мысль, насколько я понимал, скакала от вывода к выводу, превращая фантазии в догадки и предположения, а затем вплетая их в факты.

Где-то посреди доклада вошла Маргарет, высокая женщина без велосипеда, и уставилась на меня. Я подумал: «Она знает, что я – не он. Она все знает». Но я продолжал читать. А что мне оставалось?

В конце я спросил, есть ли вопросы.

Кто-то спросил об исследовательских методах Зоры Нил Хёрстон. Я ответил, что это очень дельный вопрос и что он подробнейшим образом рассмотрен в моей текущей работе, а доклад – по сути, лишь выдержки из нее.

Невысокая толстушка встала и объявила, что девочек-зомби быть не может: порошки и снадобья зомби подавляют волю, вгоняя в транс наподобие смерти, но все это работает лишь при условии, что человек искренне верит, что он уже мертв и лишен воли. Разве можно заставить четырех-пятилетнего ребенка в такое поверить? Нет. Кофейные девочки – городская легенда, как индийский трюк с веревкой.

Лично я был полностью с ней согласен, но кивнул и сказал, что ее доводы красноречивы и логичны. И что с моей точки зрения – строго антропологической, я надеюсь, – нам важно не то, во что легче поверить, но истина.

Все зааплодировали, а после выступления ко мне подошел бородатый дяденька и попросил копию доклада, чтобы напечатать его в антропологическом журнале, где он редактор. Все-таки я правильно сделал, решив ехать в Новый Орлеан, подумал я: отсутствие Эндертона на конференции никак не скажется на его карьере.

Толстушка, чье имя Шанель Грейвли-Кинг значилось на бейджике, поджидала меня у двери. Она сказала:

– Мне очень понравился ваш доклад. Я бы не хотела, чтоб у вас сложилось другое впечатление.

Кэмбл на свой доклад не явился. Его больше никто никогда не видел.

Маргарет представила меня какому-то человеку из Нью-Йорка и упомянула, что Зора Нил Хёрстон помогала Фицджеральду в работе над «Великим Гэтсби». Человек из Нью-Йорка сказал, что да, это теперь все знают. Я боялся, что Маргарет вызовет полицию, но она была вполне дружелюбна. Меня уже потряхивало. Я пожалел, что выкинул мобильный телефон.

Мы с Шанель Грейвли-Кинг рано поужинали в гостинице. В самом начале я попросил: «Давай не будем о делах», – и она согласилась, что только зануды говорят о делах за ужином, так что мы говорили о рок-группах, которых слушали живьем, о выдуманных способах замедлить разложение трупов и о сожительнице Шанель, которая была старше нее и владела рестораном, а потом мы пошли ко мне в номер. Шанель пахла жасмином и детской присыпкой, и ее голая кожа липла к моей.

За два часа я использовал два из трех презервативов. Когда я вернулся из душа, она спала, и я прилег рядом. Я вспомнил слова, которые Эндертон написал на обороте страницы из своего доклада, и хотел их перечитать, но заснул подле мягкой женщины, от которой пахло жасмином.

Мне что-то снилось, и в первом часу ночи я проснулся, а в темноте шептал женский голос:

– Ну, и он приехал со своими кассетами «Дорз», книгами Кроули и рукописным каталогом адресов тайных сайтов по магии хаоса, и все было хорошо, у него даже появились ученики, такие же неприкаянные беглецы, и у него отсасывали, когда ему приходила охота, и жизнь была прекрасна… А потом он поверил своим выдумкам. Поверил, что он настоящий. Что он крут. Решил, что он большой страшный тигр, а не котенок. И вот он откопал… одну вещь… которую хотел кто-то другой… Он думал, эта вещь будет его хранить. Глупенький. Как-то ночью он сидел на Джексон-сквер и беседовал с гадалками, рассказывал им про Джима Моррисона и про каббалу, а кто-то подошел сзади и тронул его за плечо, и мальчик обернулся, и ему дунули в лицо порошком, и он вдохнул… Но не всё. И вот он хочет что-то сделать, но чувствует, что ничего не сделаешь, потому что его парализовало, в порошке намешаны рыба фугу, жабья кожа, измельченные кости и еще много чего, и он все это вдохнул… Кто-то вызвал «Скорую», но в больнице ему не особо помогли, решили, что он наркоман и бродяга, а назавтра он уже снова двигался, хотя разговаривать смог только три дня спустя… Беда в том, что он подсел на порошок. Хочет еще и еще. Знает, что в порошке зомби кроется великая тайна и он ее почти раскрыл. Говорят, в порошок подмешали героин или еще какую дрянь, но в этом не было необходимости. Он подсел плотно… Ему сказали, что порошок не продается. Но если он будет выполнять кое-какую работу, ему дадут порошок – курить, или нюхать, или втирать в десны, или глотать. Иногда ему поручали грязную работу, за которую никто не брался. Иногда просто унижали его – может, заставляли есть собачье дерьмо из канавы. Может, убивать. Что угодно, только не умереть. Он совсем высох, кожа да кости. За порошок зомби делает все… И по-прежнему той частицей сознания, где пока живет он сам, он думает, что никакой не зомби. Что он еще не умер, не переступил порог. Только он переступил его давным-давно.

Я протянул руку и прикоснулся к ней. Ее тело было упругим, и гибким, и стройным, а ее груди мог бы написать Гоген. В темноте губы ее были мягки и податливы под моими губами.

Люди не просто так появляются в нашей жизни.

4. «НЕБОСЬ ЭТИ ЛЮДИ ЗНАЮТ, КТО МЫ, – ОНИ ПОЙМУТ, ЧТО МЫ ЗДЕСЬ»

Когда я проснулся, было еще темно, а в номере тихо. Я включил свет, ожидая увидеть красную ленту на подушке, или белую, или серебряный мышиный череп, но не увидел ничего, ни единого подтверждения тому, что этой ночью я спал не один.

Я вылез из постели, раздвинул шторы, выглянул в окно. На востоке небо уже серело.

Я подумал, что надо ехать на юг, бежать дальше, дальше притворяться, что я жив. Но было поздно – теперь я это понимал. В конце концов, двери между мертвым и живым открываются и туда и сюда.

Дальше дороги нет.

Кто-то тихонько постучал в дверь. Я натянул брюки, футболку, в которой уехал из дома, и босиком пошел открывать.

За дверью меня дожидалась кофейная девочка.

За дверью все было подернуто светом, безбрежным, чудесным предрассветным свечением, и я слышал, как в утренней дымке щебечут птицы. Дом стоял на холме, по ту сторону улицы – какие-то лачуги. Туман стелился по земле, завиваясь, как в старых черно-белых фильмах, но он рассеется еще до полудня.

Девочка была худенькой и очень маленькой; лет шести, не больше. Глаза подернуты пленкой, похожей на катаракту, а кожа, прежде коричневая, теперь была бледно-серой. Белую чашку с эмблемой отеля она бережно держала за ручку и ладошкой подпирала блюдце. В чашке дымилась жидкость цвета грязи.

Я взял чашку и отпил. Кофе был очень горек и горяч, и я окончательно проснулся.

– Спасибо, – сказал я.

Кто-то где-то звал меня по имени.

Пока я допивал, девочка терпеливо ждала. Я поставил пустую чашку на ковер и коснулся девочкиного плеча.

Она растопырила серые пальчики и взяла меня за руку. Она знала, что теперь мы вдвоем. Куда бы мы теперь ни шли, мы идем вместе.

Я вспомнил, что́ мне однажды сказали – хотя не вспомнил, кто.

– Все хорошо. Каждый день – свежемолотый, – сказал я девочке.

Ее лицо не изменилось, но она кивнула, как будто услышала, и нетерпеливо дернула меня за руку. Она крепко сжала мою ладонь очень холодными пальцами, и наконец мы зашагали в дымчатый рассвет.

Другие люди

Other People. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

– Время здесь текуче, – сказал бес.

Человек с первого взгляда понял, что это бес. И понял, что здесь Ад. Ну а что еще это может быть.

Комната напоминала длинный коридор, и бес ждал у дальней стены, рядом с дымящейся жаровней. На серых каменных стенах висели предметы, которые, пожалуй, не стоит рассматривать вблизи, – это немудро и не внушает оптимизма. Потолок низко нависал, пол был до странности иллюзорен.

– Подойди ближе, – сказал бес, и человек подошел.

Бес был тощ и абсолютно гол. Все тело его покрывали глубокие шрамы, и, похоже, когда-то давно с него пытались содрать кожу. Ни ушей, ни признаков пола. У него были тонкие губы аскета и бесовские глаза: они видели много всего и зашли чересчур далеко – под их взглядом человек чувствовал себя ничтожнее мухи.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь, – сказал бес, и в голосе его не было ни печали, ни удовольствия, только страшное безжизненное смирение, – тебя будут мучить.

– Долго?

Но бес не ответил, лишь покачал головой. Он прошел вдоль стены, разглядывая инструментарий на крюках. В дальнем углу, у закрытой двери, висела «кошка-девятихвостка» из колючей проволоки. Бес благоговейно снял плеть со стены трехпалой рукой и вернулся к жаровне. Положил плеть на горячие угли и стал смотреть, как нагреваются хвосты.

– Это бесчеловечно.

– Ага.

Кончики плети уже накалились мертвым оранжевым блеском.

Замахнувшись для первого удара, бес сказал так:

– Со временем даже это мгновение станет нежным воспоминанием.

– Врешь.

– Нет, не вру, – произнес бес. – Потом, – прибавил он за миг до того, как опустил руку с плетью, – будет хуже.

Хвосты вонзились в спину с шипением и треском, разорвали дорогую одежду – обожгли, раскромсали, рассекли плоть, и человек закричал. Не в последний раз.

На стенах висело двести одиннадцать орудий пытки, и со временем он испытал на себе все до единого.

А когда наконец «Дочь Лазаря», которую он познал интимнейшим образом, была очищена от крови и водворена обратно на стену, на свое двести одиннадцатое место, человек прошептал разбитыми губами:

– И что теперь?

– Теперь, – сказал бес, – будет по-настоящему больно.

И было так.

Все, что сделал человек, – все, чего делать не стоило. Каждый обман – каждая ложь себе и другим. Каждая мелкая боль – и каждая большая боль. Все это вытянули из него, дюйм за дюймом, подробность за подробностью. Бес содрал все покровы забывчивости, ободрал всё до самой правдивой правды – и это было больнее всего.

– Скажи, что ты подумал, когда она вышла за дверь, – велел бес.

– Я подумал: «Мое сердце разбито».

– Нет, – сказал бес без ненависти, – ты подумал не это. – Он смотрел на человека равнодушно, и тот поневоле отвел взгляд.

– Я подумал: «Теперь она никогда не узнает, что я спал с ее сестрой».

Бес разодрал его жизнь на куски, на минуты, на страшные секунды. Это длилось сто лет или, может, тысячу – у них в этой серой комнате была целая вечность, – и под конец человек осознал, что бес не обманул. Муки плоти были добрее.

И это тоже закончилось.

И едва закончилось, опять началось по новой. Теперь пришло знание о себе, которого не было в первый раз, и от этого стало гораздо хуже.

Теперь человек говорил и ненавидел себя. Никакой лжи, никаких ухищрений и отговорок, не было места ни для чего, кроме боли и ярости.

Он говорил. Он больше не плакал. А закончив тысячу лет спустя, взмолился лишь об одном: пускай бес подойдет к стене и возьмет нож для свежевания, или железный кляп, или тиски.

– Еще раз, – сказал бес.

Человек закричал. Он кричал долго.

– Еще раз, – сказал бес, когда человек замолчал. Словно до этого не было сказано ничего.

Как будто чистишь лук. На сей раз, проживая свою жизнь опять, человек узнал о результатах своих поступков – поступков, которые совершал вслепую, не задумываясь о последствиях; о том, сколько боли принес он в мир – сколько вреда причинил людям, которых даже не знал, не встречал, не видел. Пока что это был самый тяжелый урок.

– Еще раз, – сказал бес тысячу лет спустя.

Человек сидел, скорчившись, на полу возле жаровни. Он легонько покачивался, закрыв глаза, и рассказывал историю своей жизни, и переживал ее снова, пока говорил, от рождения до смерти, ничего не меняя, ни о чем не умалчивая, глядя правде в глаза. Он раскрыл свое сердце.

Закончив, он еще долго сидел с закрытыми глазами, ждал, когда голос скажет: «Еще раз», – но ему ничего не сказали. Человек открыл глаза.

Он медленно поднялся на ноги. Он был один.

В дальнем углу была дверь, и под его взглядом она открылась.

В комнату вошел человек. У него на лице были написаны ужас, и высокомерие, и гордыня. Человек, одетый дорого и элегантно, неуверенно шагнул раз, другой и замер.

И увидев этого человека, он сразу все понял.

– Время здесь текуче, – сказал он новоприбывшему.

Сувениры и сокровища

Keepsakes and Treasures. © Перевод А. Комаринец, 2000.

Пес принца я! – я рыкну на вопрос. —

Скажите, сэр, а чей вы сами пес?[18]

Александр Поуп. «Надпись на ошейнике пса, которого я подарил его королевскому высочеству»

Можете считать меня ублюдком, если хотите. Не ошибетесь, как ни посмотри. Мама родила меня через два года после того, как ее заперли «в ее же интересах», и было это в 1952-м, когда пара горячих ночек с местными парнями зарабатывала тебе диагноз клиническая нимфомания, после чего тебя прятали с глаз долой – «в интересах твоих и общества» – по слову двух врачей. Один из них был ее отец, мой дед, а второй – его партнер, с которым они делили врачебную практику в Северном Лондоне.

В общем, я знаю, кто был мой дед. А отец – любой, кто трахнул мать в здании или на территории «Приюта святого Андрея». Чу́дное словечко, а? Приют. Сразу на ум приходит убежище, где укроешься от жестокого и опасного внешнего мира. Ничего похожего на эту дыру. Я ездил поглядеть, когда он еще стоял, – его снесли в конце семидесятых. Там по-прежнему воняло мочой и сосновой дезинфекцией для пола. Длинные, темные, плохо освещенные коридоры с гроздьями комнатушек вроде камер. Если б вы искали ад, а нашли «Святого Андрея», вы б не расстроились.

В ее истории болезни говорится, что она раздвигала ноги перед кем угодно, но я сомневаюсь. Она же взаперти сидела. Если кто захотел бы ей вставить, ему пришлось бы раздобыть ключ от ее камеры.

Когда мне было восемнадцать, я последние летние каникулы перед университетом охотился за теми четверыми, кто скорее всего мог быть моим отцом: два санитара психиатрички, врач тюремного отделения и управляющий приютом.

Маме было всего семнадцать, когда за ней закрылись двери. У меня в бумажнике есть маленькая ее фотография, черно-белая, снятая перед тем, как маму заперли. Мама опирается на крыло спортивного «Моргана», припаркованного на каком-то проселке. Она улыбается, вроде как с фотографом кокетничает. Ты была просто красоткой, мама.

Я не знал, который из четверых мой папочка, поэтому убил всех. Трахал-то ее каждый: я заставил их сознаться, а потом прикончил. Лучше всех был управляющий, краснолицый и упитанный старый развратник, и таких подкрученных усов я уже лет двадцать не видал. Я наложил ему жгут из его же гвардейского галстука. Изо рта у него пошла пена, а сам он стал синий, как невареный омар.

В «Святом Андрее» были и другие, кто мог оказаться моим папашей, но после этих четверых я перегорел. Сказал себе, что разобрался с четырьмя самыми вероятными кандидатами, а если задрючу всех, кто мог дрючить мою матушку, дело кончится бойней. Так что я завязал.

На воспитание меня отдали в местный сиротский дом. Если верить истории болезни, маму стерилизовали сразу после моего рождения. Не хотели, чтобы мелкие пакости, вроде меня, еще кому-то помешали веселиться.

Мне было десять, когда она покончила с собой. В 1964-м. Мне было десять лет от роду, я еще играл в «каштаны» и по мелочи воровал сласти в кондитерских, когда она, сидя на линолеуме в своей камере, пилила запястья осколком стекла, который раздобыла бог знает где. Она и пальцы себе раскроила, но своего добилась. Ее нашли утром – липкую, красную и холодную.

Люди мистера Элиса наткнулись на меня, когда мне было двенадцать. Замдиректора сиротского дома считал нас, мальцов с исцарапанными коленками, своим личным гаремом секс-рабов. Не сопротивляйся и в награду получишь больную попку и шоколадку «Баунти». Будешь трепыхаться – пару дней проведешь взаперти с ужас какой больной попкой и сотрясением мозга в придачу. Мы его прозвали Старой Соплей, потому что он ковырял в носу, когда думал, что мы не видим.

Его нашли в гараже, в его собственном синем «Моррисе Миноре»: дверцы заперты, а кусок ярко-зеленого садового шланга шел от выхлопной трубы в переднее окно. Коронер объявил «самоубийство», и семьдесят пять мальчишек вздохнули посвободней.

Но Старая Сопля в годы труда на ниве воспитания малолетних оказывал услуги мистеру Элису, когда, скажем, следовало позаботиться о главном констебле или приезжем иностранном политике, у которого слабость к мальчикам, и мистер Элис послал пару своих следователей – убедиться, что все тип-топ. Когда же они сообразили, что единственный возможный преступник – двенадцатилетний мальчишка, они едва не уписались со смеху.

Мистер Элис был заинтригован и потому послал за мной. Это было еще в те дни, когда он гораздо чаще работал самолично. Небось надеялся, что я хорошенький, но тут его ждал печальный сюрприз. Я и тогда выглядел, как сейчас: худой как щепка, профиль что топор, а уши – как будто дверцы у машины не закрыли. Тогда я в основном про него запомнил, какой он огромный. Тучный. Надо думать, он был еще довольно молод, хотя мне так не казалось: он был взрослый и потому враг.

Явилась пара громил и забрала меня после школы – я домой шел. Я поначалу едва не обделался, но от громил не пахло законом – за моей спиной уже были четыре года игры в прятки со Старым Биллом, и бобби в штатском я чуял за сто ярдов. Они отвезли меня в крохотную скудно обставленную серую контору в переулочке за Эджвер-роуд.

Стояла зима, почти стемнело, но в конторе была полутьма, если не считать маленькой лампы, что отбрасывала круг желтого света на письменный стол. Необъятных габаритов человек за столом что-то царапал шариковой ручкой внизу страницы телекса. Дописав, поднял глаза. Оглядел меня с головы до ног.

– Сигарету?

Я кивнул. Он протянул мне «Питер Стайвесент» в мягкой пачке, и я взял одну. Он дал мне прикурить от золотой с черным зажигалки.

– Ты убил Ронни Палмерстоуна, – сообщил он мне. Он не спрашивал.

Я промолчал.

– Ну? Ничего не хочешь сказать?

– Нечего мне говорить, – сообщил я в ответ.

– До меня дошло, когда я услышал, что он был на пассажирском сиденье. Он бы туда не сел, если б хотел покончить с собой. Он сел бы за руль. Ты, наверное, подсунул ему «малинку». Потом запихнул в «мини» – нелегко, наверно, пришлось, он был не слабый мужик, – «малинка», значит, в «мини», ничего так себе, – потом отвез его домой, заехал в гараж, к тому времени он уже крепко спал, а ты подстроил самоубийство. Не боялся, что тебя засекут за рулем? Двенадцатилетнего пацана?

– Темнеет рано, – отозвался я. – И я ехал переулками.

Он хмыкнул. Еще чуток поспрашивал – о школе, о сиротском доме, о том, что мне интересно, и все такое. Потом вернулись громилы и отвезли меня назад.

Неделю спустя меня усыновила пара по фамилии Джексон. Он был специалистом по международному торговому праву, она – экспертом по самообороне. Я так прикидываю, они друг друга и не видали ни разу, пока мистер Элис не свел их, чтоб они меня воспитали.

Не знаю, что он во мне тогда увидал. Должно быть, потенциал какой-то. Потенциальную лояльность. Я – лояльный человек. А вы что думали? Я – человек мистера Элиса, душой и телом.

Само собой, зовут его не мистер Элис, но я мог бы и настоящим именем его называть. Разницы никакой. Вы все равно о нем не слышали. Мистер Элис – один из десяти самых богатых людей в мире. Я вам вот что скажу: вы и о других девяти не слыхали. Их имен нету в списках ста богатейших богачей. Никаких там Биллов Гейтсов или султанов Брунея. Я говорю о настоящих бабках. На свете есть люди, которым платят больше, чем вам за всю жизнь доведется увидеть, только за то, чтоб ни словечка не проскользнуло про мистера Элиса в газетах или по телику.

Мистер Элис любит владеть вещами. И, говорю же, среди этих вещей – я. Он – отец, которого у меня никогда не было. Это он достал мне мамину историю болезни и сведения о четырех самых вероятных кандидатах на роль папочки.

Окончив университет (степень по экономике и международному праву), я сделал себе подарок: отыскал своего деда-врача. До тех пор я встречу с ним оттягивал. Она была мне, можно сказать, бонусом.

Ему оставался год до пенсии, этому старику с лицом что топор и в твидовом пиджаке. 1978 год, некоторые доктора еще ездили на дом. Я следовал за ним до высотки в Мейда-Вейл. Подождал, пока он одарит кого-то там своей врачебной мудростью, и остановил, когда он выходил, помахивая черным саквояжем.

– Привет, дедуля, – сказал я.

Без толку выдавать себя за кого-то другого. С такой-то рожей. Он был как я через сорок лет. Та же до черта безобразная физиономия, только волосы поредели и стали песочно-серыми, а у меня еще была густая мышино-русая шевелюра. Он спросил, что мне надо.

– Вот так взять и запереть маму, – сказал я ему. – Не больно-то хорошо с твоей стороны.

Он предложил мне убираться или что-то в этом роде.

– Я только что получил степень, – отозвался я. – Ты можешь мною гордиться.

Он сказал, что знает, кто я, и лучше мне сию минуту убраться, или он пожалуется в полицию и меня засадят.

Я вогнал ему нож в левый глаз – прямо в мозг и, пока он хрипел потихоньку, забрал его старый бумажник телячьей кожи – в общем, сувенир и чтобы смахивало на ограбление. Там-то я и нашел черно-белую мамину фотографию – улыбается, кокетничает с камерой двадцать пять лет назад. Интересно, чей был «Морган»?

Через парня, который меня не знал, я заложил бумажник, а потом выкупил в ломбарде, когда за ним никто не пришел. Аккуратный чистый след. Не один умник попался на сувенире. Иногда я думаю, не убил ли в тот день отца, не только деда. Вряд ли он бы сказал, даже если б я спросил. Да и какая разница, верно?

После этого я пошел на постоянную работу к мистеру Элису. Пару лет заведовал делами в Шри-Ланке, потом год провел в Боготе на импорте-экспорте, вкалывая экскурсоводом в павлиньих перьях. Вернулся в Лондон, как только смог. Последние пятнадцать лет я выступал в основном спецом по конфликтам, сглаживал трения в проблемных областях. Спец по конфликтам. Ничего так себе.

Говорю же, нужны настоящие бабки, чтоб о тебе никто и никогда не услышал. Никаких там глупостей а-ля Рупперт Мёрдок, который ест с рук у коммерческих банков. Вам никогда не увидеть в глянцевом журнале, как мистер Элис водит фотографа по глянцевому новому дому.

Помимо бизнеса, основной интерес мистера Элиса – секс, почему я и стоял тогда возле станции «Эрлз-Корт» с голубыми бриллиантами на 40 миллионов американских долларов во внутренних карманах макинтоша. В особенности – точности ради – интерес мистера Элиса к сексу ограничивается отношениями с привлекательными молодыми людьми. Нет, не поймите неправильно: я не хочу, чтобы вы решили, будто мистер Элис какой-то там гомик. Он не педик, ничего такого. Нормальный мужик. Просто нормальный мужик, который любит трахать других мужиков, вот и все. В мире всякой твари по паре, скажу я вам, а мне остается простор и раздолье. Как в ресторане, где каждый заказывает свое. Chacun á son goût[19], простите мне мой французский. Так что все счастливы.

Было это в июле, пару лет назад. Помнится, я стоял на Эрлз-Корт-роуд, смотрел на вывеску станции «Эрлз Корт» и все думал, почему там дефиса нет, хотя должен быть, а потом разглядывал торчков и алкашей на тротуаре и все высматривал «Ягуар» мистера Элиса.

Бриллианты во внутреннем кармане меня не тревожили. Я не похож на мужика, которого есть ради чего грабить, и могу за себя постоять. Так что я пялился на торчков и алкашей, убивая время до появления «Ягуара» (надо думать, застрявшего посреди дорожных работ на Кенсингтон-Хай-стрит) и размышлял, чего это наркоманы и алкоголики собираются у станции подземки «Эрлз Корт».

Ну, торчков еще можно понять: они ждут дозы. Но какого рожна тут забыли алкаши? Никто не обязан совать тебе пинту «гиннесса» или бутылку средства для растирания в бумажном пакете. И сидеть на мостовой или стены подпирать здесь неудобно. Будь я алкоголиком, решил я, в такой чудесный день отправился бы в парк.

Неподалеку пакистанский паренек лет плюс-минус двадцати оклеивал нутро стеклянной телефонной будки визитками проституток – ТРАНССЕКСУАЛ С ФОРМАМИ, и НАТУРАЛЬНАЯ БЛОНДИНКА, ГРУДАСТАЯ ШКОЛЬНИЦА, и СТРОГАЯ УЧИТЕЛЬНИЦА ИЩЕТ МАЛЬЧИКА ДЛЯ БИТЬЯ. Заметив, что я пялюсь, он сердито на меня покосился. Потом, доклеив, перешел к следующей будке.

У обочины затормозил «Ягуар» мистера Элиса – я подошел, открыл дверцу и сел назад. Неплохая тачка, ей всего года два. В ней есть класс, но на улице пройдешь и не заметишь.

Шофер и мистер Элис сидели впереди. На заднем сиденье со мной был пухлый человечек, стриженный под ежик и в кричащем клетчатом костюме. Несостоявшийся жених в фильме пятидесятых, право слово, – тот, кого под конец бросают ради Рока Хадсона[20]. Я кивнул ему, он протянул мне руку, а потом убрал, когда я как будто ее не заметил.

Мистер Элис нас не представил – ну и ладно, я и так знал, кто это. Я его нашел, я же и поддел на крючок, хотя он этого никогда не узнает. Профессор древних языков в одном университете Северной Каролины. Считает, что его одолжил британской разведке госдепартамент США. Так ему сообщили в госдепе. Жене профессор сказал, что едет в Лондон читать доклад на конференции по хеттскому языку. Такая конференция действительно имела место. Я сам ее организовал.

– За каким чертом ты ездишь в подземке? – вопросил мистер Элис. – Не деньги ведь экономишь.

– Мне представляется, тот факт, что я двадцать минут стоял на углу в ожидании вас, доступно объясняет, почему я не езжу на машине, – ответил я. Ему нравится, что я не выставляю брюхо и не виляю хвостом. Я – пес с характером. – Средняя скорость транспортного средства на улицах в центре Лондона в дневное время за четыреста лет не изменилась. Она по-прежнему меньше десяти миль в час. Если есть подземка, я лучше на поезде, спасибо.

– Вы не водите машину в Лондоне? – спросил профессор в кричащем костюме. Храни нас господи от вкуса американских ученых. Назовем его Маклеодом.

– Я вожу ночью, когда пусто, – сказал я. – После полуночи. Люблю ездить по ночам.

Опустив окно, мистер Элис закурил небольшую сигару. Я засек, что руки у него дрожат. Небось предвкушает.

А мы всё ехали по Эрлз Корт, мимо сотни высоких зданий красного кирпича, что прикидываются гостиницами, и сотни домов погрязнее, приютивших пансионы и полупансионы, по хорошим улицам и по дурным. Иногда Эрлз Корт напоминает старуху – такие еще встречаются время от времени, благопристойные и чопорные, аж скулы сводит, но пропустят пару рюмок – и давай танцевать на столах и рассказывать всем, кому слышно, какими горячими штучками они были в юности, когда отсасывали за деньги в Австралии или Кении или в какой другой экзотической стране.

Вроде выходит, что мне Эрлз Корт нравится, но, говоря откровенно, вовсе нет. Слишком мимолетный. Дома, события, люди – все чертовски быстро приходит и уходит. Я не романтик, но по мне лучше Южный Лондон или Ист-Энд. Ист-Энд – вот это место, там все начинается, и хорошее, и дурное. Вульва и анус Лондона; они всегда вместе. А Эрлз Корт – ну, я даже не знаю что. Здесь разваливается любая анатомическая аналогия. Это, наверное, потому, что Лондон чокнутый. Синдром расщепления личности, не иначе. Мелкие городки и поселки разрослись и сшиблись, получилась единая метрополия, но они так и не забыли своих прежних границ.

И вот шофер затормозил – улица как улица, ничего особенного, – перед высоким домом в ряду таких же домов – небось когда-то гостиница была. Пара окон заколочены.

– Вот этот дом, – сказал шофер.

– Хорошо, – отозвался мистер Эллис.

Шофер обошел машину и открыл дверь для мистера Элиса. Мы с профессором Маклеодом вышли сами. Я оглядел улицу. Беспокоиться не о чем.

Я постучал, и мы стали ждать. Я улыбнулся и кивнул дверному глазку. Щеки мистера Элиса побагровели, и руки он скрестил спереди, чтобы не осрамиться. Завелся старикан.

Ну, и со мной такое бывало. Со всеми бывало. Только мистер Элис – другое дело, он-то может себе позволить своим слабостям потакать.

Я так на это смотрю: одним нужна любовь, другим нет. По-моему, если поразмыслить, мистер Элис – из тех, которым нет. Да и я тоже. Со временем начинаешь таких распознавать.

И мистер Элис – он прежде всего гурман.

С грохотом отодвинулся засов, и дверь открыла старуха, как раньше выражались, «отталкивающего вида». В бесформенной черной хламиде. Лицо все в морщинах, мешки под глазами. Я вам скажу, как она выглядела. Видали картинки, где булочки с корицей – они еще, говорят, похожи на мать Терезу? Вот такая она была – как плюшка с корицей, два бурых глаза-изюмины на корично-плюшечном лице.

Старуха что-то мне сказала – я и не понял, на каком языке, а профессор Маклеод, запинаясь, ответил. Она подозрительно оглядела нас всех, скорчила рожу и махнула – мол, заходите. И дверью за нами хлопнула. Я закрыл сперва один глаз, потом другой, чтобы привыкли к полумраку.

Внутри воняло, как распроклятая полка с пряностями. Мне буквально все не нравилось; когда иностранцы настолько иностранные, в них что-то такое есть – у меня от них мурашки. Плюшечная карга, которую я уже мысленно обозвал матерью-настоятельницей, повела нас вверх и вверх по лестнице, я увидел и других черноробых женщин – они выглядывали из дверей и из-за углов. Ковровая дорожка на лестнице давно вытерлась, и мои подошвы по ней чавкали; по стенам осыпающимися комьями свисала штукатурка. Чистая трущоба, и я прямо бесился. Мистеру Элису не следует приезжать в такие места, в дома, где его толком не защитишь.

Мы поднимались пролет за пролетом, и сумеречные карги все вылезали и вылезали, и молча глядели на нас. Старая ведьма с корично-плюшечным лицом говорила с профессором Маклеодом, то и дело роняла пару непонятных слов, а он в ответ пыхтел, отдувался, задохнувшись на этой лестнице, и отвечал как мог.

– Она спрашивает, привезли ли вы бриллианты, – прохрипел он.

– Скажи ей, мы поговорим об этом, когда увидим товар, – ответил мистер Элис. Он не задыхался, а голос его подрагивал разве что от предвкушения.

Мистер Элис, насколько мне лично известно, отымел половину кинозвезд-мужчин и больше мужчин-моделей, чем наберется таких, на кого вы трясли прибором; он поимел самых хорошеньких мальчиков на пяти континентах; ни один не знал точно, кто именно их дрючит, но всем очень хорошо заплатили за труды.

Под самой крышей, над последним пролетом деревянной голой лестницы оказалась дверь на чердак, а по сторонам ее, словно дубы-близнецы, высились две великанши в черном. Обе продержались бы пару раундов против борца сумо. У обеих в руках – и я не шучу – скимитары: они охраняли Сокровище шагинаи. И воняли, как пара дряхлых кляч. Даже в полумраке я разглядел, что робы у них в заплатах и пятнах.

Мать-настоятельница подступила к ним – белка лицом к лицу с двумя питбулями, – а я глядел на их бесстрастные лица и размышлял, откуда они такие взялись. Может, они родом с Самоа или из Монголии, или их вытащили из питомника уродов в Турции, а может, в Иране или Индии.

По слову старухи стража освободила проход, и я толкнул дверь. Не заперто. Я заглянул – так, мало ли что, – вошел, огляделся и кивнул: мол, все чисто. Так что я стал первым мужчиной в своем поколении, кому довелось увидеть Сокровище шагинаи.

Он стоял на коленях у походной койки, склонив голову.

Легендарные – вот как надо бы называть шагинаи. Это значит, я в жизни о них не слыхал и не знал никого, кто слыхал, а когда начал их разыскивать, даже те, кто о них слыхал, в них не верили.

«В конце концов, дорогой друг, – сказал мой ручной ученый из России, передавая мне свой отчет, – вы говорите о расе людей, о существовании которых свидетельствуют лишь полдюжины строк у Геродота, стихотворение в “Тысяче и одной ночи” и речь в “Рукописи, найденной в Сарагосе”. Едва ли это можно назвать надежными источниками».

Но слухи дошли до мистера Элиса, и он заинтересовался. А если мистер Элис чего хочет, то я из кожи вон лезу, чтоб он это получил. И сейчас, глядя на Сокровище шагинаи, мистер Элис был такой довольный – того и гляди от счастья лопнет.

Юноша встал. Из-под кровати выглядывал ночной горшок – в нем бултыхалась ярко-желтая моча, на чашку хватит. Роба юноши была из белого хлопка, тонкая и очень чистая. И голубые шелковые шлепанцы.

Какая же там стояла жара. Два газовых рожка, по одному на стене, горели, тихо шипя. Мальчик жары будто не чувствовал. Профессор Маклеод истекал по́том.

По легенде, мальчик в белых одеждах – на вид лет семнадцати, не больше восемнадцати – был самым красивым мужчиной на земле. Нетрудно поверить.

Мистер Элис подошел к нему и стал осматривать – будто фермер теленка на рынке выбирает: заглянул в рот, попробовал на вкус, заглянул в глаза и в уши; взял за руки и осмотрел пальцы и ногти, деловито приподнял белый подол и проинспектировал необрезанный член, а затем повернул парня кругом и глянул, в каком состоянии у того зад.

И все это время глаза и улыбка Сокровища сияли бело и радостно.

Наконец мистер Элис притянул юношу к себе и поцеловал в губы, медленно и нежно. Отодвинулся, облизнулся, кивнул. Повернулся к Маклеоду:

– Скажи ей, мы его забираем.

Профессор Маклеод защелкал и запыхтел что-то матери-настоятельнице, и лицо карги пошло морщинами коричного счастья. Потом она протянула руки.

– Она хочет, чтобы ей заплатили, – перевел Маклеод.

Я медленно запустил руки во внутренние карманы макинтоша и вытащил сперва один черный бархатный мешочек, потом второй. И оба протянул карге. В каждом мешочке хранилось по пятьдесят безупречных бриллиантов категории D и Е, совершенной огранки, каждый – больше пяти карат. Большинство их скупили за бесценок в России в середине девяностых. Сотня бриллиантов, сорок миллионов долларов. Старуха вытряхнула несколько штук на ладонь, потыкала в них пальцем. Потом ссыпала в мешочек и кивнула.

Когда бархатные мешочки исчезли в складках ее робы, старуха прошла к лестнице и во все горло закричала на своем непонятном языке.

И по всему дому поднялся вопль, будто разом взвыл целый клан баньши. Под завывания мы спускались по лестницам, под завывания шли по этому мрачному лабиринту, и юноша в белых одеждах возглавлял процессию. Честное слово, у меня волосы на затылке вставали дыбом от этого воя, а от амбре пряностей и влажной гнили тянуло блевать. Ненавижу иностранцев, просто ненавижу.

У порога женщины завернули юношу в пару одеял, чтоб он простуду не подхватил, хотя солнце палило – июль же. Мы запихнули парня в машину.

Я проехался с ними до подземки, а там вышел.

Следующий день, который пришелся на среду, я разбирался с бардаком в Москве. Ковбои, куда ни плюнь, чтоб их разорвало. Я молился, чтоб разобраться, не выезжая на место лично: от их кормежки у меня запор.

С возрастом я езжу все меньше и меньше – мне, если уж на то пошло, вообще ездить не нравится. Но я еще могу примениться в деле, если припрет. Мистер Элис сказал, что боится, как бы Максвелла не пришлось убрать с доски. Я сказал, что займусь сам и больше не желаю об этом слышать. Максвелл – это ж бешеный огурец. Мелкая рыбешка с большим ртом и гнилым характером.

Самый приятный всплеск, какой мне доводилось слышать.

К вечеру я был натянут, как пара вигвамов, так что позвонил одному мужику, и мне на квартиру в Барбикане привезли Дженни. Ну, тут мне полегчало. Хорошая она девчонка, эта Дженни, не шлюшечная. За словами следит и дело знает.

Я был очень нежен с ней в ту ночь, а потом сунул ей банкноту в двадцать фунтов.

– Да это ни к чему, – сказала она. – Все улажено.

– Купи себе что-нибудь шальное. Это шальные деньги. – Я взъерошил ей волосы, а она улыбнулась, как школьница.

В четверг позвонил секретарь мистера Элиса – мол, все удовлетворительно, я должен заплатить профессору Маклеоду.

Мы поселили профессора в «Савое». Кого ни возьми, все доехали бы подземкой до Черинг-Кросс или набережной Виктории и прошли до «Савоя» по Стрэнду. Не по мне. Я доехал до вокзала Ватерлоо и прогулялся на север через мост Ватерлоо. На пару минут дольше, но вид – закачаешься.

Когда я был мальчишкой, один пацан в дортуаре сиротского дома рассказывал, что если задержать дыхание и дотянуть до середины моста над Темзой, там можно загадать желание и оно обязательно сбудется. Мне желать нечего, так что это у меня такое упражнение для дыхалки.

Из телефонной будки у опоры моста Ватерлоо (ГРУДАСТУЮ ШКОЛЬНИЦУ НУЖНО НАКАЗАТЬ. СВЯЖИ МЕНЯ – ПРИВЯЖИ МЕНЯ. НОВАЯ БЛОНДИНКА В ГОРОДЕ, РЕБЯТНЯ) я позвонил в номер Маклеода. Велел ему спускаться, встречу на мосту.

Его клетчатый костюм кричал еще громче, если такое возможно, чем во вторник. Он отдал мне темно-желтый конверт, набитый компьютерными распечатками: эдакий самопальный разговорник, шагинаи-английский. «Ты голоден?» «Пора мыться». «Открой рот». Все, что может пригодиться мистеру Элису.

Я убрал конверт в карман макинтоша.

– Хотите город поглядеть? – спросил я, и профессор Маклеод ответил, что всегда приятно погулять по городу с местным.

– Эта работа – филологический курьез и лингвистическое наслаждение, – сказал Маклеод, когда мы шли по набережной Виктории. – У языка шагинаи много общего с арамейским и с угро-финской группой. На этом языке мог бы говорить Христос, реши он составить послание первобытным эстонцам. И к тому же очень мало заимствованных слов. У меня есть теория, что им в свое время, вероятно, не раз и не два приходилось внезапно бежать. Мой гонорар при вас?

Я кивнул. Достал из кармана пиджака старый бумажник телячьей кожи, а оттуда яркую картонку.

– Вот и он.

Мы подходили к мосту Блэкфрайарз.

– Настоящий?

– Конечно. Государственная лотерея Нью-Йорка. Билет вы купили ни с того ни с сего в аэропорту перед вылетом в Англию. Результаты огласят в субботу вечером. Неплохая неделька. Уже больше двадцати миллионов долларов.

Он убрал лотерейный билет в бумажник, черный и блестящий, вздувшийся от пластика, а бумажник – во внутренний карман пиджака. Его руки то и дело тянулись к карману, оглаживали его – профессор рассеянно проверял, на месте ли сокровище. Великолепная добыча для любого карманника, который пожелал бы узнать, где этот лох держит ценные вещи.

– За это надо выпить, – возвестил Маклеод.

Я согласился, что да, надо, но заметил, что такой день – солнце сияет, с моря свежий бриз – жалко терять в пабе. Так что мы отправились в винный. Я купил ему бутылку «Столичной», пакет с апельсиновым соком и пластиковый стаканчик, а себе пару банок «гиннесса».

– Дело в мужчинах, понимаете, – сказал профессор. Мы сидели на деревянной скамейке, глядя на Южный берег по ту сторону Темзы. – Очевидно, их не так много. Один-два на поколение. Сокровище шагинаи. Женщины – хранительницы мужчин. Вскармливают их, лелеют, берегут от зла. Говорят, Александр Македонский купил себе любовника у шагинаи. И Тиберий тоже, и по меньшей мере два Папы Римских. По слухам, такой был у Екатерины Великой, но, по-моему, это враки.

А я-то думал, сказал я, что шагинаи – это из области сказок:

– Ну, то есть вы вдумайтесь. Целая раса, чье единственное достояние – красота их мужчин. И раз в столетие они продают одного мужчину за сумму, которой хватит, чтобы племя протянуло еще сотню лет. – Я отхлебнул «гиннесса». – Как по-вашему, женщины в том доме – это все племя?

– Сильно сомневаюсь.

Он долил в пластиковый стакан водки, плеснул еще сока и отсалютовал мне.

– Мистер Элис, – сказал Маклеод, – он, наверное, очень богат.

– Не бедствует.

– Я натурал, – Маклеод был пьянее, чем думал, на лбу у него проступили капли пота, – но я трахнул бы мальчишку на месте. Ничего красивее в жизни не видал.

– Он, пожалуй, ничего.

– Вы бы его не трахнули?

– Не в моем вкусе, – отозвался я.

По дороге за нами проехало черное такси; оранжевый огонек «свободно» отключен, хотя на заднем сиденье никого не было.

– А кто же тогда в вашем вкусе? – спросил профессор Маклеод.

– Маленькие девочки, – ответил я.

Он сглотнул.

– Насколько маленькие?

– Лет девять. Десять. Может, одиннадцать или двенадцать. Как только у них отрастает грудь и волосы на лобке, у меня уже не встает. Не заводит меня.

Он поглядел на меня так, будто я сказал, что мне нравится трахать дохлых собак. Некоторое время он молчал, только пил свою «Столичную».

– Знаете, – наконец сказал он, – там, откуда я приехал, эти вещи противозаконны.

– Ну, здесь такое тоже не сильно любят.

– Мне, пожалуй, надо бы уже в отель, – сказал он.

Из-за угла вывернула черная машина – оранжевый огонек на этот раз светился. Я ей махнул, помог профессору Маклеоду сесть назад. Это было наше Особое Такси, у нас такие водятся. Из тех, в которые садишься и больше уже не выходишь.

– В «Савой», пожалуйста. – сказал я таксисту.

– Слуш’юсь, начальник, – отозвался он и увез профессора Маклеода.

Мистер Элис хорошо заботился о мальчике шагинаи. Как ни приду на совещание или инструктаж, мальчик сидит у ног мистера Элиса, а тот накручивает на палец и гладит его черные кудри. Они обожали друг друга, сразу видать. Глупо, слащаво и, должен признать, даже для меня, бессердечного ублюдка, трогательно.

Иногда ночами мне снились женщины шагинаи, эта ходячая мертвечина, человеческие летучие мыши, они били крылами и устраивались по насестам в огромном гниющем старом доме, что был одновременно Историей Человечества и «Приютом святого Андрея». Взмахивая крылами, некоторые взмывали па́рами, унося в когтях мужчин. А мужчины сияли, как солнца, и лица их были так прекрасны, что не взглянешь.

Я ненавидел эти сны. Такой сон – и потом весь день к чертям собачьим, точно как в аптеке.

Самый красивый человек на земле, Сокровище шагинаи, протянул восемь месяцев. А потом подхватил грипп.

Температура за сорок один, в легких воды под завязку – он тонул посреди суши. Мистер Элис собрал лучших врачей со всего света, но парнишка мигнул и погас, как старая лампочка, – так все и кончилось.

Небось не слишком они выносливые. Растили-то их для другого, не для выносливости.

Мистер Элис принял это близко к сердцу. Он был безутешен: прорыдал, как дитя, все похороны, слезы катились по лицу, будто у матери, которая единственного сына потеряла. Небо мочилось дождем, так что и не поймешь, если с мистером Элисом рядом не стоять. Мне это кладбище стоило пары еще каких хороших ботинок, и настроение было прескверное.

Я посидел у себя в Барбикане, покидал ножик для практики, сварил спагетти по-болонски, посмотрел футбол по телику.

Той ночью у меня была Элисон. Приятного мало.

Назавтра я взял десяток хороших парней, и мы отправились в Эрлз-Корт поглядеть, не осталось ли в том доме еще кого из шагинаи. Должны же у них быть еще мужчины. Логично же.

Но штукатурка на гниющих стенах была заклеена крадеными рок-плакатами, и в доме пахло опиумом, а не пряностями.

Крольчатник-лабиринт был забит австралийцами и новозеландцами. Сквоттеры, надо думать. Мы застали человек десять в кухне – они сосали дым из горлышка разбитой бутылки «Лимонада Р. Уайта».

Мы обшарили дом с подвала до чердака, искали малейший признак женщин шагинаи, малейший след, любую зацепку – хоть чем-нибудь порадовать мистера Элиса.

Мы не нашли ничего.

Из дома в Эрлз-Корт я унес лишь воспоминание о груди девчонки, обкуренной и удолбанной вусмерть, что спала голышом наверху. На окнах не было штор.

Я стоял в дверях и глядел на нее слишком долго, и эта картинка отпечаталась в мозгу: полная грудь с черным соском, тревожный изгиб в едко-желтом свете уличных фонарей.

Симпатичные ребята в фаворе

Good Boys Deserve Favors. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Мои дети обожают, когда я им рассказываю правдивые истории из детства: как папа грозился арестовать регулировщика, как я дважды выбил сестренке передние зубы, как я играл в близнецов и даже как я случайно убил полевую мышку.

Эту историю я им никогда не рассказывал. И мне будет затруднительно ответить, если вы спросите, почему.

Когда мне было девять, в школе сказали, что мы можем выбрать себе музыкальный инструмент. Кто-то выбрал кларнет, кто-то – скрипку, кто-то – гобой. Фортепьяно, литавры и альт.

Я был мелким для своего возраста и единственный в младшей школе выбрал контрабас – в основном потому, что мне нравилось несоответствие. Прикольно же: маленький мальчик таскает инструмент, который больше его в полтора раза, и играет на нем, и ему это нравится.

Контрабас принадлежал школе и произвел на меня неизгладимое впечатление. Я учился водить смычком – без особого рвения, мне больше нравилось щипать струны пальцами. На правом указательном пальце образовался белый волдырь, который со временем превратился в мозоль.

Я ужасно обрадовался, когда узнал, что контрабас не родня элегантному и скрипучему семейству скрипок, альтов и виолончелей; его корпус был мягче, нежнее; он, оказывается, был единственным ныне здравствующим представителем вымершего инструментального семейства виол, и его правильнее называть басовой виолой.

Все это мне рассказал учитель по классу контрабаса, пожилой музыкант, которого школа выписывала на пару часов в неделю, чтоб он давал нам уроки, мне и еще паре ребят постарше. Чисто выбритый лысеющий дяденька, с длинными пальцами в твердых мозолях, увлеченный до самозабвения. Каждый раз я засыпал его вопросами: и об истории контрабаса, и о том, как он играл в разных оркестрах сессионным музыкантом, как изъездил почти всю страну на своем велосипеде. На его велике сзади стояло хитрое крепление для контрабаса, и наш учитель катался по округе, степенно крутя педали, с инструментом за спиной.

Он никогда не был женат. Хорошие контрабасисты – плохие мужья, говорил он. У него было много подобных высказываний. Вот, например, из того, что я помню: великих виолончелистов-мужчин не бывает. А его мнение об альтистах обоих полов я вообще не решился бы повторить в приличном обществе.

О школьном контрабасе он говорил в женском роде. «Ее нужно хорошенько отполировать». Или: «Ты позаботишься о ней – и она позаботится о тебе».

Из меня получился неважный контрабасист. Сам по себе я играть толком не мог, а из навязанных мне выступлений в школьном оркестре я только помню, как путался в партитуре и украдкой поглядывал на виолончелистов, дожидаясь, когда они перевернут страницу нотной тетради, чтобы вступить по новой, вплетая в какофонию школьного оркестра простейшие басовые ноты.

С тех пор прошло много лет, я почти разучился читать ноты, но если мне грезится, что я их читаю, они всегда в басовом ключе: Лягушата Добавляют в Миску Соль. Солисты, Симпатичные Ребята, – в Фаворе и Лаврах.

Каждый день после уроков те, кто учился музыке, шли на занятия в музыкалку, а те, кто не учился, валялись дома на диванах и читали книжки и комиксы.

Я практически не занимался. Я брал с собой книжку и читал тайком, сидя на высоком табурете и прижимая к себе гладкий бок контрабаса, со смычком в руке – чтоб ловчее обмануть случайного очевидца. Я был ленив и лишен вдохновения. Мой смычок натужно скрипел по струнам, хотя ему полагалось непринужденно скользить и громыхать, пальцы неловко заплетались. Другие ребята старались, осваивали инструменты. Я не старался. Пока я честно отсиживал свои полчаса в музыкальном классе, никому и дела не было. У меня был очень хороший большой кабинет: контрабас хранился в шкафу в главной репетиционной.

В нашей школе, должен отметить, был всего один Знаменитый Выпускник. О нем ходили легенды: как его выгнали из школы, когда он пьяным проехался по школьному крикетному полю, как он потом стал богатым и знаменитым – сперва актером на вторых ролях в Илингских комедиях, потом типичным английским невежей и хамом в бесчисленных голливудских фильмах. Он не стал по правде кинозвездой, но если появлялся в каком-нибудь фильме в «Воскресном кинозале», мы кричали «Ура!».

Дверная ручка дернулась и повернулась, я быстренько отложил книжку на фортепиано, подался вперед и перевернул страницу потрепанного учебника «52 упражнения для контрабаса». Директор школы сказал кому-то:

– Над созданием музыкальной школы мы, конечно, трудились особо. А это наша репетиционная… – и они вошли.

Директор школы, заведующий музыкальными классами (неприметный блеклый очкарик, который мне, в общем, нравился), заместитель заведующего музыкальными классами (дирижер нашего школьного оркестра, который ненавидел меня всей душой) и – да, это был он и никто иной – наш Знаменитый Выпускник собственной персоной в сопровождении душистой воздушной блондинки, которая держала его под руку и, судя по виду, вполне могла быть какой-нибудь кинозвездой.

Я бросил делать вид, что пытаюсь играть, сполз с высокого табурета и почтительно встал, держа контрабас за гриф.

Директор рассказал о звуконепроницаемом покрытии стен и о коврах, о сборе денег на строительство музыкальной школы, подчеркнул, что на следующий этап ремонта нет средств, а значит, понадобятся дополнительные дотации, и как раз приступил к рассуждениям о ценах на стеклопакеты с двойными стеклами, но душистая женщина его перебила:

– Вы только посмотрите, какой он славный!

И все повернулись ко мне.

– Да уж, немалых размеров скрипка… трудно держать под подбородком, – пошутил Знаменитый Выпускник, и все исполнительно засмеялись.

– Такой большой инструмент, – продолжала женщина. – И такой маленький мальчик. Но мы, наверное, мешаем тебе заниматься. Ты продолжай, не стесняйся. Сыграй нам что-нибудь.

Директор школы и заведующий музыкальными классами выжидательно мне заулыбались. Заместитель заведующего, не питавший иллюзий касательно моих музыкальных талантов, начал было говорить, что в соседнем кабинете занимается первая скрипка школьного оркестра, и он с удовольствием им сыграет, и…

– Я хочу послушать его, – сказала душистая женщина. – Тебе сколько лет, малыш?

– Одиннадцать, мисс.

Она ткнула Знаменитого Выпускника локтем под ребра.

– Он назвал меня «мисс». – Это ее рассмешило. – Ты не стесняйся, малыш. Сыграй нам что-нибудь.

Знаменитый Выпускник кивнул. Они все смотрели на меня и ждали.

Вообще-то контрабас не предназначен для сольных партий, даже если контрабасист профессиональный, а какой из меня профессионал? И тем не менее я снова сел на табурет, обхватил пальцами гриф, взял смычок и приготовился опозориться по полной программе. Сердце гремело в груди, как литавры.

Даже сейчас, двадцать лет спустя, я помню.

Я и не заглянул в «52 упражнения для контрабаса». Я играл… что-то. Оно гремело, гудело, переливалось и реверберировало. Из-под смычка вырывались странные и уверенные арпеджио, а потом я отложил смычок и принялся выщипать из контрабаса замысловатые мелодичные пиццикато. Я творил с контрабасом такое, чего не сумел бы сотворить и опытный джазовый музыкант, у которого руки с мою голову. Я играл, и играл, и играл, растекаясь по четырем металлическим тугим струнам, обнимая его так, как не обнимал ни одного человека в жизни. И наконец, запыхавшись и ликуя, остановился.

Женщина первой захлопала в ладоши, но они все аплодировали, даже заместитель заведующего, который смотрел на меня с гримасой более чем странной.

– Я и не знал, что это такой многогранный инструмент, – заметил директор. – Очень хорошая пьеса. Современная и в то же время – классическая. Замечательно. Браво. – И он вывел всех из кабинета, а я сидел, совершенно опустошенный, и рассеянно гладил левой рукой гриф контрабаса, а правой – струны.

Как и у всякой правдивой истории, у этой финал дурацкий и неубедительный: на следующий день по дороге в школьную часовню, где мы репетировали всем оркестром, я поскользнулся под дождиком на мокрой мостовой и упал, грохнув контрабас о камни. Деревянная подставка отломилась, передняя дека треснула.

Инструмент отдали в ремонт, а когда привезли обратно, это был уже не тот контрабас. Струны были натянуты жестче, их стало труднее щипать. Новую подставку закрепили под каким-то неправильным углом – или просто мне так казалось. Тембр изменился, даже на мой неискушенный слух. Я не сумел о ней позаботиться; и она больше не желала заботиться обо мне.

А на следующий год я перешел в другую школу и бросил музыку. Мысль о том, чтобы сменить инструмент, смутно отдавала предательством, а пыльный черный контрабас, который хранился в шкафу в музыкальном классе новой школы, меня, похоже, невзлюбил. На мне лежала печать другого инструмента. К тому же я вырос, и прикольное несоответствие маленького роста с габаритами контрабаса сошло на нет.

И потом, я же знал, что скоро у меня будут девочки.

Факты по делу об исчезновении мисс Финч

The Facts in the Case of the Departure of Miss Finch. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Начну с конца: я пристроил тонкий ломтик маринованного имбиря, розовый и прозрачный, на бледный кусочек филе терпуга, окунул всю конструкцию – имбирь, рыбу и пропитанный уксусом рис – в соевый соус, вниз имбирем, и съел в два укуса.

– Наверное, все-таки надо пойти в полицию, – сказал я.

– И что мы им скажем? – спросила Джейн.

– Ну, я не знаю… Можно подать заявление о пропаже человека или как оно там называется.

– А когда вы в последний раз видели юную барышню? – спросил Джонатан тоном сурового полицейского. – Так-так, понятно. Кстати, вы знаете, сэр, что когда занятых полицейских отрывают от дел, это обычно считается оскорблением при исполнении?

– Но весь цирк…

– Это взрослые люди, сэр, и на месте не засиживаются. Они были здесь проездом. Если вы назовете их имена, я, пожалуй, приму заявление…

Я уныло отправил в рот ролл с лососем.

– Ну хорошо. Тогда, может, в газету?

– Блестящая мысль, – сказал Джонатан таким тоном, что сразу понятно: с его точки зрения мысль отнюдь не блестящая.

– Джонатан прав, – заметила Джейн. – Они не станут нас слушать.

– Почему же не станут? Мы приличные люди, вполне заслуживающие доверия. Все такое.

– Ты пишешь фэнтези, – сказала Джейн. – Ты такое выдумываешь и тем зарабатываешь на жизнь. Тебе никто не поверит.

– Но вы тоже всё видели. Вы подтвердите.

– Осенью у Джонатана выходит новый сериал о культовых ужастиках. Они решат, что он пытается сделать себе халявную рекламу. И у меня вот-вот выйдет очередная книга. Та же фигня.

– То есть мы даже не можем никому рассказать? – Я глотнул зеленого чаю.

– Нет, – резонно ответила Джейн, – рассказать-то мы можем кому угодно. А вот чтобы они нам поверили – это да, проблематично. Я бы даже сказала, невозможно.

От маринованного имбиря щипало язык.

– Да, наверное, ты права, – согласился я. – А мисс Финч, вероятно, теперь счастлива, и там ей лучше, чем здесь. Где бы она ни была.

– Ее зовут не мисс Финч, – сказала Джейн. – Ее зовут… – И она назвала подлинное имя нашей исчезнувшей спутницы.

– Да, я знаю. Просто когда я ее увидел, мне сразу подумалось… ну, знаете, как в кино, – объяснил я. – Когда девушка снимает очки и распускает волосы. «Ух ты, мисс Финч. Вы такая красивая».

– Да уж, – сказал Джонатан, – очень красивая. По крайней мере, в самом конце. – При этом воспоминании его передернуло.

Вот. Теперь вы знаете, чем все закончилось несколько лет назад – ничем не закончилось. Осталось лишь рассказать, с чего все началось, и прояснить подробности.

Сразу оговорюсь: я не жду, что вы мне поверите. Ну правда. Я же профессиональный обманщик – впрочем, хотелось бы верить, что честный обманщик. Если б я состоял в джентльменском клубе, я бы рассказал эту историю другим джентльменам – вечером у догорающего камина за бокалом-другим портвейна, – но я не член никакого клуба, и вместо того чтобы рассказывать историю, я лучше ее запишу, так у меня лучше выйдет. Итак, вот история мисс Финч (как вы уже знаете, это не настоящее имя, ничего даже похожего на настоящее имя, поскольку я изменил имена и фамилии, чтобы уберечь виноватых) с изложением фактов, объясняющих, почему эта самая мисс Финч не смогла пойти с нами есть суши. Хотите – верьте, хотите – нет. Если по правде, мне самому уже как-то не верится, что все это было на самом деле. Как будто целая вечность прошла.

Я мог бы придумать дюжину разных начал. Но, наверное, лучше всего начать с того утра в гостиничном номере, в Лондоне, несколько лет назад. 11 утра. У меня зазвонил телефон – удивительное дело. Я взял трубку.

– Алло?

В Америке было еще слишком рано, а никто из английских знакомых не должен был знать, что я приехал.

– Привет, – произнес в трубке знакомый голос с американским акцентом монументально неубедительных пропорций. – Это Хайрам П. Правоморд из «Колоссал Пикчерс». Мы тут снимаем кинцо, римейк «Индианы Джонса в поисках потерянного ковчега», только вместо нациков у нас будут роскошные тетки с гигантскими сиськами. Мы слыхали, что у вас замечательное оснащение в исподнем и что вы наверняка согласитесь сыграть главную мужскую роль Миннесоты Джонса…

– Джонатан! – сказал я. – Как ты меня нашел?

– Ну вот, – обиженно протянул он, переходя на родной лондонский акцент. – Ты меня узнал.

– Тебя трудно не узнать, – заметил я. – Но ты не ответил. Никто не должен быть в курсе, что я приезжаю в Лондон.

– У меня свои каналы, – ответил он, не сказать чтобы очень загадочно. – Слушай, а если мы с Джейн накормим тебя суши – насколько я помню, ты поглощаешь их в количествах, сопоставимых с порциями для животных в «Доме моржей» Лондонского зоопарка, – а до суши сводим тебя в один театр… Как тебе такое?

– Не знаю. Наверное, нормально. Ну, или можно спросить, в чем подстава.

– И вовсе даже не подстава, – сказал Джонатан. – Ну, не то чтобы прямо подстава. То есть я бы не назвал это подставой. Ну, не совсем.

– По-моему, кое-кто мне врет.

В трубке кто-то что-то пробубнил поблизости от телефона, а потом Джонатан сказал:

– Погоди, сейчас Джейн возьмет трубку.

Джейн – это жена Джонатана.

– Привет, – сказала она. – Как жизнь?

– Замечательно, спасибо.

– Слушай, – сказала она. – Ты нас очень обяжешь… то есть я не говорю, что мы не рады увидеть тебя просто так, потому что мы страшно рады, но понимаешь, какое дело… тут одна девушка…

– Твоя подруга, – сказал Джонатан на заднем плане.

– Она мне не подруга. Мы едва знакомы, – сказала Джейн мимо трубки, а потом вновь обратилась ко мне: – В общем, так. Тут приехала девушка, ну и ее свалили на нас. Она недавно в Англии, и я согласилась развлечь ее завтра вечером. На самом деле она кошмарная. А Джонатан узнал, что ты в Лондоне, ему кто-то с твоей студии сказал, и мы подумали, если ты пойдешь с нами, вечер будет не так безнадежно испорчен, так что я очень тебя прошу, скажи «да».

И я сказал «да».

Сейчас, вспоминая эту историю, я думаю, что во всем виноват покойный Иэн Флеминг, создатель Джеймса Бонда. Где-то месяцем раньше мне попалась статья, в которой Флеминг советовал начинающим писателям: если вам нужно доделать книгу, которая категорически не хочет доделываться, селитесь в отеле и пишите там. Мне надо было доделать не книгу, а сценарий, который категорически не делался, и я купил билет на самолет, прилетел в Лондон, клятвенно пообещал студии, что представлю готовый сценарий через три недели, и поселился в экстравагантной гостинице в Маленькой Венеции.

Я никому в Англии не сказал, что прилетаю. Если бы мои знакомые узнали, я проводил бы с ними круглые сутки, вместо того чтобы пялиться в монитор и иногда что-то писать.

Сказать по правде, я уже загибался от скуки и готов был ухватиться за любой повод отвлечься.

Назавтра под вечер я приехал к Джонатану и Джейн в их дом более или менее в Хэмпстеде. У подъезда стояла небольшая зеленая спортивная машина. Я поднялся по лестнице, постучал. Дверь открыл Джонатан в поразительно элегантном костюме. Волосы у Джонатана стали заметно длиннее, чем в последний раз, когда я видел его живьем или по телику.

– Привет, – сказал Джонатан. – В театр мы не пойдем, спектакль отменили. Но мы можем сходить в другое место, если ты не против.

Я собирался ответить, что поскольку не знаю, куда мы хотели пойти, мне, в общем-то, все равно, куда мы пойдем теперь, но Джонатан уже провел меня в гостиную, решил, что мне потребна газировка, и заверил меня, что мы непременно пойдем есть суши и что Джейн к нам выйдет, как только уложит детей.

Джонатан с Джейн буквально на днях завершили ремонт в гостиной, оформив ее в стиле, как выразился Джонатан, «мавританский бордель».

– Мы не собирались делать мавританский бордель, – объяснил он. – И вообще бордель. Просто так получилось. Смотрим – а вышел бордель.

– Он уже рассказал тебе про мисс Финч? – спросила Джейн. Она была рыжая, когда мы виделись в последний раз. А сейчас волосы темно-каштановые, и вся она извилиста, как сравнение у Реймонда Чандлера.

– Про какую еще мисс Финч?

– Мы говорили о комиксах Стива Дитко, – виновато сказал Джонатан. – И о «Джерри Льюисе» Нила Адамса[21].

– Но она уже скоро придет. А он совсем ничего про нее не знает.

По профессии Джейн журналист, но почти случайно стала известным писателем. Написала справочник по телесериалу о двух исследователях сверхъестественных явлений, а эта книжка взлетела на вершину списка бестселлеров да там и осталась.

Джонатан сделался знаменитым, когда работал ведущим вечернего ток-шоу, и с тех пор очень даже успешно использовал свое диковатое обаяние в самых разных областях. В жизни он точно такой же, как перед камерой, – не самое распространенное явление среди телевизионного люда.

– Это вроде как семейный долг, – объяснила Джейн. – То есть не то чтобы семейный.

– Эта девица – подруга Джейн, – весело заявил Джонатан.

– Она мне не подруга. Но не могла же я им отказать, правда? И она в Англии всего на пару дней.

Но кто были эти «они», которым Джейн не могла отказать, и в чем состоял ее «не то чтобы семейный» долг, я так и не узнал, потому что в дверь позвонили, а через мгновение меня уже знакомили с мисс Финч. Которую, как я уже говорил, звали совсем по-другому.

Она была в черном кожаном плаще и черной кожаной фуражке. Ее угольно-черные волосы были гладко зачесаны назад и собраны в небольшой пучок, скрепленный керамической заколкой. Умело наложенный макияж нарисовал на лице суровость, какой позавидовала бы профессиональная доминатрикс. Мисс Финч плотно сжимала губы и смотрела на мир сквозь очки в выразительной черной оправе – они слишком подчеркивали ее строгое лицо и явно были не просто очками.

– Ну что, – спросила она таким тоном, будто оглашала смертный приговор, – мы идем в театр?

– И да и нет, – сказал Джонатан. – В смысле, да, мы идем развлекаться, но посмотреть «Римлян в Британии»[22] не получится.

– Хорошо, – сказала мисс Финч. – Все равно полная безвкусица. Даже не представляю, кому могло прийти в голову сделать мюзикл из такой чепухи.

– Так что мы идем в цирк, – утешила ее Джейн. – А потом в ресторан, есть суши.

Мисс Финч сжала губы еще плотнее.

– Цирк не одобряю, – сказала она.

– Там нет животных, – сказала Джейн.

– Хорошо. – Мисс Финч шмыгнула носом. Я потихоньку начал понимать, отчего Джейн с Джонатаном позвали меня.

Когда мы вышли из дома, на улице было темно, накрапывал мелкий дождик. Кое-как втиснувшись в спортивную машинку, мы поехали в Лондон. Мы с мисс Финч сидели сзади, неуютно прижимаясь друг к другу боками.

Джейн сказала мисс Финч, что я писатель, а мне – что мисс Финч биолог.

– Биогеолог на самом деле, – поправила ее мисс Финч. – Джонатан, мы действительно будем есть суши?

– Э… да. А что, ты не любишь суши?

– Я вообще сырого не ем, – заявила она и принялась перечислять глистов, червей и других паразитов, что буквально кишат в рыбе и погибают только при тепловой обработке. Она поведала нам об их жизненных циклах, пока мы ехали по городу под дождем, что размывал вечерний Лондон в разноцветье вспышек неона. Джейн сочувственно глянула на меня с переднего сиденья, после чего они с Джонатаном снова принялись изучать рукописный листок с указаниями, как добраться туда, куда уж мы там добирались. Мы переехали Темзу по Лондонскому мосту, а мисс Финч все рассказывала нам о слепоте, умственных расстройствах и печеночной недостаточности; она как раз перечисляла симптомы слоновой болезни, причем так гордо, будто лично их изобрела, когда Джонатан въехал в узенький переулок рядом с Саутворкским собором.

– А где цирк? – спросил я.

– Где-то здесь, – сказал Джонатан. – Они сами вышли на связь – хотят поучаствовать в рождественском спецвыпуске. Я честно хотел заплатить за билеты, но они настаивали, что мы гости.

– Наверное, будет забавно, – с надеждой сказала Джейн.

Мисс Финч шмыгнула носом.

Толстый лысый мужик, одетый средневековым монахом, вынырнул из темноты и подбежал к нам.

– Ну, хорошо, что доехали, – сказал он. – А то мы вас заждались. Вы опаздываете. Мы уже начинаем. – Он развернулся и поскакал обратно, а мы пошли следом. Дождь стучал по его лысой макушке, капли текли по лицу, и густой грим под Фестера Аддамса[23] шел белыми и бурыми полосами. Дяденька распахнул дверь в стене.

– Нам сюда.

Мы вошли. Внутри собралось уже человек пятьдесят, они капали и дымились, а женщина, неумело накрашенная под вампира, ходила с фонариком и проверяла билеты, отрывала корешки и продавала билеты тем, у кого их не было. Коренастая тетенька прямо перед нами стряхнула с зонта капли и раздраженно огляделась.

– Бум надеяться, оно того стоит, – сказала она своему спутнику, совсем молодому парню. Наверное, сыну. Она заплатила за два билета.

Вампирская женщина подошла к нам, узнала Джонатана и сказала:

– Эти люди с вами? Всего четверо, значит? Да? Вы в списке приглашенных, – отчего коренастая тетенька подозрительно покосилась на нас.

Включилась запись: тиканье часов. Они пробили двенадцать (судя по моим, еще не было и восьми). Деревянные двойные двери в дальнем конце вестибюля распахнулись с натужным скрипом.

– Входите… по доброй воле! – прогрохотал глухой голос и разразился зловещим хохотом. Мы вошли в темноту.

В темноте пахло гнилью и сырым кирпичом. Я понял, где мы оказались: в Лондоне существует целая сеть старых подвалов, пролегающих под некоторыми наземными линиями метро, – огромных, пустых, связанных между собой. Кое-какие подвалы используются под винные склады или стоянки подержанных автомобилей; порой тут живут сквоттеры, пока недостаток света и удобств не выгоняет их наружу, но большинство пустует в ожидании неизбежного прибытия чугунной бабы, свежего воздуха и той минуты, когда откроются все их загадки и тайны.

Над нами прогрохотал поезд.

Мы прошаркали за дядюшкой Фестером и вампирской женщиной в какой-то тесный предбанник, где остановились в ожидании неизвестно чего.

– Надеюсь, там все-таки будет где сесть, – сказала мисс Финч.

Мы прошли в соседнее помещение, фонарики погасли, и зажглись прожекторы.

Зал наполнился людьми. Некоторые выехали на мотоциклах и дюноходах. Они скакали, бесились, махали руками и хохотали. Тот, кто придумывал им костюмы, подумал я, явно обчитался комиксов или обсмотрелся «Безумного Макса»[24]. Там были монашки и панки, вампиры и монстры, стриптизерши и зомби.

Они кривлялись, плясали и прыгали вокруг нас, а шпрехшталмейстер – опознаваемый по черному цилиндру – пел песню Элиса Купера «Добро пожаловать в мой кошмар»[25], причем пел на редкость погано.

– Я знаю Элиса Купера, – пробормотал я себе под нос, перефразируя какую-то полузабытую цитату. – А вы, сэр, не Элис Купер.

– Ага, как-то оно все убого, – согласился Джонатан.

Джейн шикнула на нас. Вскоре музыка смолкла, и шпрехшталмейстер остался один в луче прожектора. Он заговорил, обходя нашу группу по кругу:

– Добро пожаловать в Театр ночных сновидений.

– Кажется, твой фанат, – шепнул мне Джонатан.

– По-моему, это цитата из «Шоу Роки Хоррора»[26], – шепнул я в ответ.

– Сегодня вы встретитесь с чудовищами, какие вам и не снились, с монстрами и тварями ночи, что заставят вас содрогаться от ужаса – и смеяться от радости. Мы станем путешествовать, – сообщил он нам, – из комнаты в комнату, и в каждой из этих подземных пещер вас ждет еще один ночной кошмар, еще один исступленный восторг, еще одно чудо! Ради вашей безопасности… пожалуйста, слушайте меня внимательно… я особо подчеркиваю: ради вашей безопасности не покидайте пределы зрительской зоны, обозначенной в каждой комнате, – под страхом физических травм, запредельной боли и потери бессмертной души! Также должен вас предупредить, что в помещениях театра категорически запрещается фотографировать со вспышкой и вести видеозапись.

После чего девушки с электрическими фонариками повели нас в соседнюю комнату.

– Похоже, сесть не удастся, – невозмутимо отметила мисс Финч.

Первая комната

В первой комнате дядюшка Фестер и горбун цепями приковали к большому колесу улыбающуюся блондинку в блескучем бикини и с дорожками от иглы на обеих руках.

Колесо медленно вращалось. Толстяк, наряженный в красную кардинальскую мантию, бросал ножи, очерчивая плотный контур вокруг девушкиного тела. Потом горбун завязал кардиналу глаза, и последние три ножа тот бросал вслепую – все три вонзились прямо возле блондинкиной головы. Кардинал снял повязку. Девушку освободили и сняли с колеса. Все артисты поклонились. Мы зааплодировали.

Потом кардинал выхватил из-за пояса припрятанный нож и сделал вид, будто перерезает девушке горло. Из-под лезвия хлынула кровь. Кто-то из зрителей испуганно ахнул, одна впечатлительная девица тихонько вскрикнула, а ее подружки нервно захихикали.

Кардинал и блондинка раскланялись в последний раз. Свет погас. Мы прошли по кирпичному коридору следом за фонариками.

Вторая комната

Здесь еще сильнее пахло сыростью – плесневелым заброшенным погребом. Где-то капал дождь. Шпрехшталмейстер представил нам Существо, «сшитое в лаборатории ночи из кусков мертвой плоти и наделенное нечеловеческой силой». Детище доктора Франкенштейна загримировано было неубедительно, однако без труда подняло каменный блок, на котором восседал дядюшка Фестер, и на полном ходу остановило дюноход, которым управляла вампирская женщина. Под конец он надул грелку, сдавил ее пальцами, и она лопнула.

– Несите суши, – шепнул я Джонатану.

Мисс Финч так же тихо заметила, что, помимо серьезного риска подхватить паразитов, следует принять во внимание, что голубой тунец, меч-рыба и патагонский клыкач в скором времени могут исчезнуть с лица земли ввиду чрезмерного промысла, поскольку их вылавливают быстрее, чем они успевают размножаться.

Третья комната тянулась далеко-далеко в темноту. Потолок давно сняли, и теперь его заменяла крыша пустующего складского ангара в вышине. На краю зрения все мерцало приглушенным сине-лиловым светом ультрафиолетовых ламп. Зубы, белые рубашки и хлопья пыли засветились в темноте. Запульсировала негромкая музыка. Мы запрокинули головы – в вышине парили скелет, инопланетянин, оборотень и ангел. Их костюмы светились в ультрафиолете, и все четверо сияли на трапециях, точно давние сны. Они раскачивались туда-сюда под музыку, а потом разом сорвались и рухнули к нам.

Мы ахнули, но акробаты, не долетев, вновь взлетели четверкой живых йо-йо и взобрались на трапеции. Артисты, сообразили мы, работали на невидимых в темноте резиновых тросах, закрепленных на потолке; они бросались вниз и взмывали, они летали над нами, а мы хлопали, и ахали, и смотрели в блаженном безмолвии.

Четвертая комната больше походила на сумрачный коридор с низким потолком. Шпрехшталмейстер побродил меж зрителей, выбрал двух – коренастую тетеньку и высокого чернокожего парня в дубленке и желтовато-коричневых перчатках – и вытащил их вперед. После чего объявил, что сейчас состоится показательный сеанс гипноза. Сделал пассы в воздухе и сказал, что женщина ему не подходит. Затем попросил чернокожего парня взойти на дощатый помост.

– Наверняка подсадной, – пробормотала Джейн.

На помост выкатили гильотину. Шпрехшталмейстер разрубил арбуз – показал, какое острое лезвие. Потом велел чернокожему парню положить руку под гильотину и дернул рычаг. Кисть в перчатке упала в корзину, а из обрубка хлынула кровь.

Мисс Финч взвизгнула.

Чернокожий парень достал из корзины отрубленную руку и погнался за шпрехшталмейстером вокруг площадки для зрителей под музыкальную тему из «Шоу Бенни Хилла».

– Искусственная рука, – сказал Джонатан.

– Я так и думала, – сказала Джейн.

Мисс Финч высморкалась в бумажный платок.

– Развлечение на очень сомнительный вкус, – заявила она.

И нас отвели в

Пятую комнату,

где вспыхнул свет. За грубо сколоченным деревянным столом у дальней стены молодой лысый парень продавал пиво, апельсиновый сок и минеральную воду. Над столом висела табличка со стрелкой «Туалет», указывающей в соседнюю комнату. Джейн пошла купить минералки, Джонатан отправился в туалет, а мне пришлось неловко развлекать мисс Финч светской беседой. Честно сказать, я не знал, о чем с ней говорить.

– Я так понял, – сказал я, – вы вернулись в Англию совсем недавно.

– Я была на Комодо, – сказала она. – Изучала комодских драконов. Знаете, почему они стали такими большими?

– Э…

– В ходе естественного отбора они приспособились охотиться на карликовых слонов.

– А были такие слоны? – заинтересовался я. Гораздо веселее, чем слушать лекцию о глистах в суши.

– О да. Типичная островная биогеология: животные естественным образом тяготеют либо к гигантизму, либо к компактности. Существуют специальные уравнения… – И мисс Финч принялась объяснять, как и почему одни животные становятся больше, а другие, наоборот, меньше. Лицо ее оживилось, и я, в общем, несколько к ней потеплел.

Джейн принесла минералку. Джонатан вернулся из туалета, радостный и смущенный: пока он мочился, у него попросили автограф.

– Слушай, – обратилась Джейн к мисс Финч, – я сейчас читаю много криптозоологических журналов, собираю материал для следующего выпуска «Путеводителя по необъяснимому». Вот ты биолог…

– Биогеолог, – поправила мисс Финч.

– Ну да. Как ты думаешь, каковы шансы, что доисторические животные не вымерли полностью и живут до сих пор в каких-нибудь потаенных уголках Земли, о которых мы даже не знаем?

– Это вряд ли, – сказала мисс Финч тоном строгой учительницы, которая отчитывает нерадивых учеников. – Во всяком случае, на Земле нет никаких «затерянных миров» на неоткрытых островах, где до сих пор обитают мамонты, саблезубые тигры и эпиорнисы…

– Похоже на ругательство, – сказал Джонатан. – Кто?

– Эпиорнисы. Гигантские нелетающие доисторические птицы, – пояснила Джейн.

– А, ну да, – кивнул Джонатан. – Я просто забыл.

– Только они никакие не доисторические, – сказала мисс Финч. – Последние эпиорнисы были истреблены португальскими моряками на острове Мадагаскар триста лет назад. Также существуют довольно надежные исторические свидетельства о том, что в шестнадцатом веке при дворе русских царей был карликовый мамонт и что римский император Веспасиан купил в Северной Африке несколько больших диких кошек, которые, судя по сохранившимся описаниям, вполне могли быть смилодонами – саблезубыми, то есть тиграми. Они потом умерли в цирке. Так что эти животные вовсе не доисторические, а вполне исторические.

– А зачем нужны саблеобразные зубы? – спросил я. – Наверное, охотиться неудобно?

– Что за вздор, – ответила мисс Финч. – Саблезубые тигры были очень умелыми охотниками, если судить по тому, что их окаменелости встречаются в геологических отложениях двух исторических периодов. Мне бы так хотелось, чтоб они сохранились по сей день. Но их нет. Мир изучен вдоль и поперек.

– Мир большой, – нерешительно заметила Джейн, а потом свет замигал, и призрачный голос сообщил из ниоткуда, что пора идти в следующую комнату, предупредил, что вторая половина спектакля не рекомендуется для просмотра людям со слабым сердцем, и прибавил, что только сегодня, единственный раз в сезоне, Театр ночных сновидений с гордостью представляет нам Кабинет исполнения желаний.

Мы выкинули пластиковые стаканчики и потянулись в

Шестую комнату

– Дамы и господа, представляю вам Творца боли! – объявил шпрехшталмейстер.

Луч прожектора метнулся вбок и высветил патологически худого молодого человека, одетого в плавки и подвешенного к потолку на крюках, продетых сквозь соски. Две девицы в панковских прикидах помогли ему спуститься на низкий помост и поднесли реквизит. Молодой человек вбил себе в нос шестидюймовый гвоздь, поднял гирю на тросе, прикрепленном к кольцу в проколотом языке, запустил себе в плавки нескольких хорьков и подставил голый живот вместо мишени для подкожных игл, которые метала та девица, что повыше ростом.

– Кажется, мы его видели в программе, – сказала Джейн. – Года два-три назад.

– Да, – сказал Джонатан. – Славный парнишка. Он тогда поджигал петарды, держа их в зубах.

– Помнится, вы говорили, что здесь нет дрессированных животных, – сказала мисс Финч. – Каково, по-вашему, бедным хорькам очутиться в исподнем у этого парня?

– Наверное, это во многом зависит от того, мальчики эти хорьки или девочки, – весело отозвался Джонатан.

Седьмая комната явила нам комедийную сценку под рок-н-ролл – неловкий такой фарс. У монашки обнажился бюст, а горбун потерял штаны.

Восьмая комната была погружена во мрак. Мы ждали в темноте, пока что-нибудь произойдет. Хотелось сесть. Ноги болели, я изрядно замерз, устал, и мне уже хватило.

А потом нам в лица ударил яркий луч света. Мы заморгали, прищурились и ладонями прикрыли глаза.

– Сегодня, – сказал странный голос, скрипучий и пыльный. Это был не шпрехшталмейстер, совершенно точно. – Сегодня у кого-то из вас сбудется заветное желание. Сегодня кто-то один обретет то, чего хочет, в Кабинете исполнения желаний. Кто это будет?

– У-у. Наверняка очередная подсадная утка, – шепнул я, вспомнив однорукого чернокожего парня в четвертой комнате.

– Тс-с-с, – шикнула Джейн.

– Кто это будет? Вы, сэр? Вы, мадам? – Человек выступил из темноты и приблизился к нам. Толком не разглядишь, потому что он светил на нас переносным прожектором. Мне почудилось, что на человеке обезьяний костюм – очень странная фигура, не совсем человеческая, и двигался он, точно горилла. Может, тот же артист, который играл Существо. – Кто же это будет?

Мы щурились на свет и жались подальше.

А потом он бросился в атаку.

– Ага! Вот он, наш доброволец! – закричал он и перепрыгнул веревочное ограждение, отделявшее зрителей от актерской площадки. Он подскочил к мисс Финч и схватил ее за руку.

– Нет, я думаю, это очень вряд ли, – возразила мисс Финч, но ее уже тащили прочь, и она уходила от нас – слишком нервная, слишком вежливая, слишком, по сути, англичанка, чтобы затеять скандал. Она растворилась во тьме и исчезла.

Джонатан чертыхнулся.

– Представляю, что она нам устроит. Мало не покажется.

Включился свет. Парень в костюме гигантской рыбы несколько раз объехал комнату на мотоцикле. Потом встал на сиденье ногами и сделал еще один круг. Потом снова сел и принялся гонять мотоцикл по стенам, вверх-вниз, а потом налетел на кирпич, заскользил и упал на пол, а мотоцикл рухнул сверху.

Откуда-то сбоку выбежали горбун и монашка с голым бюстом. Они подняли мотоцикл и поволокли прочь парня в костюме рыбы.

– Черт, я сломал ногу, – бормотал он глухо и заторможенно. – Я сломал ногу, черт. Черт, моя нога.

– Это так и задумано? – спросила девушка рядом с нами.

– Нет, – сказал ее спутник.

Слегка потрясенные, дядюшка Фестер и вампирская женщина провели нас в

Девятую комнату,

где нас ждала мисс Финч.

Помещение было огромным. Я это почувствовал даже в кромешной тьме. Может, в темноте, когда нет возможности полагаться на зрение, у нас обостряются все остальные чувства; а может, человеческий мозг всегда обрабатывает больше информации, чем мы думаем. Эхо наших шагов и кашля отражалось от стен, пролетая сотни футов.

А потом я вдруг преисполнился убежденности на грани безумия, что где-то там, в непроглядном сумраке, таятся огромные звери, наблюдают за нами голодным хищным взором.

Медленно наливаясь светом, прожектор высветил мисс Финч. До сих пор не пойму, где они взяли костюм.

Ее черные волосы были распущены. Очков не было. Костюм – то немногое, что было на ней надето, – сидел идеально. Она держала копье и смотрела на нас отрешенно. А потом к ней из темноты подошли две огромные кошки. Одна запрокинула голову и зарычала.

Кто-то завопил. Я чуял резкий животный запах мочи.

Звери походили на тигров, но без полос; цвета песка на вечернем пляже. Их глаза сверкали, словно топазы, а дыхание пахло кровью и свежим мясом.

Я смотрел на их пасти. Саблеобразные зубы – взаправду зубы, а никакие не бивни, длинные острые клыки, которым надлежало рвать, и терзать, и сдирать мясо с костей.

Огромные кошки принялись ходить вокруг нас, постепенно сужая круги. Мы сбились в тесную кучку, плотно прижавшись друг к другу, и в каждом пробудились глубинные воспоминания о тех временах, когда с наступлением темноты мы прятались по пещерам, спасаясь от хищников, выходивших на ночную охоту, – о тех временах, когда мы были добычей.

Смилодоны, если это и впрямь были они, беспокоились, нервничали. Хвосты нетерпеливыми кнутами бились по бокам. Мисс Финч молчала. Лишь смотрела на своих зверей.

А потом коренастая тетенька замахнулась зонтиком на ближайшего тигра.

– Брысь, животное! Не подходи! – велела она.

Зверь зарычал и присел на задние лапы, словно кошка, готовящаяся к прыжку.

Тетенька побледнела, но не опустила зонтик, который держала перед собой, как меч. Не пустилась бежать во тьму, расплескавшуюся под городом наподобие черного моря, испещренного светом факелов.

Тигр прыгнул и повалил тетку на землю одним ударом большой мягкой лапы. Встал над ее распростертым телом и зарычал так низко, что торжествующий этот рык отдался у меня в животе раскатистой дрожью. Тетка, похоже, лишилась чувств – наверное, оно и к лучшему: если ей повезет, она не почувствует, как острые зубы двумя кинжалами вонзятся в ее престарелую плоть.

Я огляделся в поисках путей к бегству, но второй тигр ходил вокруг веревочного ограждения – мы были как стадо испуганных овец в загоне.

Джонатан вновь и вновь бормотал себе под нос три матерных слова.

– Мы умрем? Мы сейчас умрем? – спросил я и сам не узнал свой голос.

– Похоже на то, – ответила Джейн.

А потом мисс Финч подошла, перегнулась через ограждение, схватила тигра за шкирку и потащила прочь. Зверь сопротивлялся, и мисс Финч ударила его по носу кончиком копья. Тигр испуганно поджал хвост и дал увести себя от упавшей женщины, послушный и тихий.

Крови я не увидел и понадеялся, что тетенька просто в обмороке.

В дальнем конце помещения забрезжил свет. Как будто занималась заря. Влажный туман тропических джунглей вился над гигантскими папоротниками и хостами; где-то вдали стрекотали сверчки, и птицы пели, приветствуя начало нового дня.

И частью сознания – писательской частью, той самой, что замечает причудливую игру света на осколках стекла в луже крови, когда я выбираюсь из разбитого автомобиля после аварии; той самой частью, что наблюдает, не упуская ни единой детали, как разбивается или не разбивается мое сердце, когда у меня в жизни случается подлинная, неподдельная, глубоко личная трагедия, – так вот, этой частью сознания я отметил: Все это делается очень просто – дымовая машина, искусственные растения и пленка с щебетом. И, разумеется, грамотный осветитель.

Мисс Финч без смущения почесала левую грудь, повернулась к нам спиной и пошла навстречу рассвету в туманных джунглях, а по бокам шли тигры, бесшумно ступая на мягких лапах.

Где-то скрежетала и верещала птица.

Рассвет померк, растворившись во тьме, туман рассеялся, и женщина с тиграми исчезли.

Сын коренастой тетки помог ей подняться. Она открыла глаза. Вид у нее был потрясенный, но сама она вроде бы не пострадала. И убедившись, что с ней все нормально, – она подняла зонтик, оперлась на него и злобно уставилась на нас исподлобья, – ну да, мы захлопали в ладоши.

Никто не пришел проводить нас дальше: ни дядюшка Фестер, ни вампирская женщина. И мы сами прошли в

Десятую комнату

Судя по всему, здесь должно было состояться грандиозное финальное шоу. Тут даже было где сесть. Мы уселись на пластиковые стулья и стали ждать, но никто из артистов не вышел, и тогда мы подождали еще, а через некоторое время нам всем стало ясно, что никто и не выйдет.

Люди потянулись в соседнюю комнату. Было слышно, как там открылась дверь, а за ней – шум машин и шелест дождя.

Я посмотрел на Джонатана и Джейн, мы молча поднялись и вышли. В последней комнате стоял одинокий стол без продавца, а на столе были разложены цирковые сувениры: значки, плакаты и диски, а еще стоял открытый сундучок для денег. Желтый свет уличных фонарей лился снаружи, и порывистый ветер нетерпеливо трепал уголки нераспроданных плакатов.

– А мы ее не подождем? – спросил кто-то из нас, и мне бы хотелось, чтобы это был я. Но остальные покачали головами, и мы вышли под дождь, притихший до промозглой серой мороси.

Слегка прогулявшись по мокрым переулкам, мы нашли машину. Я стоял на ветру, ждал, когда мне откроют заднюю дверцу, и вдруг сквозь шелест дождя и шум города я где-то поблизости, кажется, услышал тигра – низкий раскатистый рев, от которого вздрогнул весь мир. Хотя, может, это лишь проехал поезд.

Странные девочки

Strange Little Girls. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Девочки

Новый век

Она такая крутая, такая сосредоточенная, такая спокойная, и однако ее взгляд прикован к горизонту.

Тебе кажется, ты знаешь все, что можно про нее знать, в первый же миг после знакомства, но все, что ты якобы знаешь, – неверно. Страсть течет сквозь нее рекою крови.

Она отвернулась на мгновение, и маска соскользнула, и ты пал. Все твои завтра начинаются здесь.

Мама Бонни

Знаешь, каково это – кого-то любить?

И что самое трудное, самое поганое, хуже, чем «Шоу Джерри Спрингера», – ты не перестаешь его любить. Какой-то его кусочек всегда у тебя в сердце.

Теперь, раз она умерла, она старается помнить только любовь. Каждый удар воображает поцелуем, макияж, неумело скрывающий синяки, сигаретный ожог на бедре – это были знаки любви, решает она.

Ей интересно, как поступит ее дочь.

Ей интересно, кем станет ее дочь.

В смерти своей она держит торт. Тот самый торт, который она всегда собиралась испечь для своей малышки. Может, они испекли бы его вместе.

Сели бы за стол, все вместе, втроем, и съели бы этот торт, и улыбнулись бы, и квартирка медленно наполнилась бы смехом и любовью.

Так странно

Столько всего она отгоняла такого чего не запомнит и даже подумать об этом не может потому что тогда кричат птицы и червяки выползают из нор и всегда у нее в голове идет дождь неспешная бесконечная морось.

Тебе скажут, что она уехала из страны, что у нее был для тебя подарок, но он потерялся и до тебя не дошел. Однажды в ночи зазвонит телефон, и голос – возможно, ее голос – что-то скажет, но ты не сумеешь истолковать, а потом в трубке затрещит, и связь оборвется.

Спустя несколько лет из такси ты увидишь в подворотне девочку, очень похожую на нее, но она исчезнет, пока ты уговоришь водителя остановиться. Ты больше никогда ее не увидишь.

В дождь ты всегда будешь думать о ней.

Тишина

Тридцать пять лет на эстраде – те, которые она признает, – и у нее от шпилек болят ноги, изо дня в день, но она может спуститься по крутым ступенькам на высоченных шпильках, а на голове у нее притом – замысловатый убор весом в сорок фунтов, она на шпильках ходила по сцене со львом, она, черт побери, могла бы пройти через Ад на шпильках, если потребуется.

Вот что помогало ей держаться, давало силу ходить, высоко держа голову: ее дочь; человек из Чикаго, который ее любил, хоть и недостаточно сильно; ведущий теленовостей, который десять лет снимал ей жилье и приезжал в Вегас не чаще раза в месяц; два мешка с силиконовым гелем; и то, что она береглась от солнца пустыни.

Скоро она станет бабушкой, уже совсем скоро.

Любовь

А потом так случилось, что один из них взял и перестал отвечать, когда она звонила ему на работу. И она позвонила по номеру, про который он даже не знал, что она его знает, и сказала женщине, взявшей трубку, что ей страшно неловко, но поскольку он больше с ней не разговаривает, нельзя ли ему передать, что ей все-таки хочется получить назад свои черные кружевные трусики, которые он забрал, – сказал, они пахнут ею, пахнут ими обоими. Да, кстати, сказала она, поскольку женщина в трубке хранила молчание, нельзя ли сначала их выстирать, а потом выслать ей почтой? У него есть ее адрес. Весело покончив с делами, она забывает его полностью и навсегда и переключается на следующего.

Когда-нибудь она разлюбит и тебя. Твое сердце будет разбито.

Время

Она не ждет. Не совсем. Просто годы уже ничего для нее не значат, сны и улица больше не задевают ее.

Она остается на краешке времени, непреклонная, целая и невредимая, за пределами, и однажды ты откроешь глаза и увидишь ее, а потом – темноту.

Никакой она не жнец. Нет, она выдернет тебя нежно, как перышко или цветок, чтоб украсить прическу.

Гремучая змея

Она не знает, чья это была куртка. После вечеринки куртку никто не забрал, и девчонка решила, что куртка ей очень идет.

На куртке написано «ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ», но девчонке не нравится целоваться. Многие – и мужчины, и женщины – говорили ей, что она красивая, но ей непонятно, что они имели в виду. Из зеркала на нее не смотрит красота. Лишь ее лицо.

Она не читает книг, не смотрит телевизор, не занимается любовью. Она слушает музыку. Встречается с друзьями. Катается на «русских горках», но никогда не кричит, если вагончик падает или кренится и ныряет вверх тормашками.

Если ты скажешь, что куртка твоя, она просто пожмет плечами и отдаст тебе куртку. Да ей все равно, абсолютно все равно.

Золотое сердце

…фразы.

Сестры. Вероятно, двойняшки, быть может, двоюродные. Чтобы сказать наверняка, надо взглянуть на свидетельства о рождении – настоящие, а не те, что они предъявляют, когда получают удостоверения личности.

Вот на что они живут. Входят, берут, что им нужно, выходят.

Никакого шика. Просто бизнес. Говоря строго, может, не всегда законный. Просто бизнес.

Для такого они слишком умны, слишком устали.

У них общая одежда, косметика, парики, сигареты. Неугомонные хищницы, они отправляются на охоту. Две головы. Одно сердце.

Иногда они даже договаривают друг за друга начатые…

Дитя понедельника[27]

Стоя под душем, под водой, которая смывает все это, которая смывает всё, она понимает, что́ было самым ужасным: там пахло так же, как у нее в школе.

Она шла длинными коридорами, сердце нестройно колотилось в груди, и там пахло школой, и воспоминания вернулись.

Прошло всего – сколько? – шесть лет с тех времен, когда она запирала шкафчик и бежала в класс, когда наблюдала, как подруги плакали, злились и печалились из-за насмешек, прозвищ и тысячи бед и напастей, что преследуют беспомощных. Никто из них не зашел так далеко.

Первое тело она обнаружила под лестницей.

В тот вечер после душа, который толком не смыл то, с чем ей следовало покончить, она сказала мужу:

– Мне страшно.

– Чего ты боишься?

– Что я зачерствею на этой работе. Стану кем-то другим. Кого я не знаю.

Он обнял ее, притянул к себе, и так, вжавшись друг в друга, они пролежали до рассвета.

Счастье

В тире она как дома: защитные наушники на месте, бумажная мишень – человек в полный рост – уже готова и ждет.

Она грезит – немножко, вспоминает – немножко, потом целится и жмет на спуск; время пошло, и она больше чувствует, чем видит, как стираются голова и сердце. Запах кордита всегда напоминает ей Четвертое июля.

Используй дары, данные тебе Богом. Так говорила ей мама, и почему-то от этого их разрыв еще больнее.

Никто никогда не сделает ей больно. Она лишь улыбнется своей бледной, едва уловимой, прекрасной улыбкой и уйдет прочь.

Деньги ни при чем. Деньги всегда ни при чем.

Кровавый дождь

Вот: упражнение в выборе. В твоем выборе. Какой-то из этих рассказов – правда.

Она пережила войну. В 1959-м приехала в Америку. Сейчас живет в собственной квартире в Майами – миниатюрная седовласая француженка, у нее дочь и внучка. Она вся в себе, улыбается редко, словно груз памяти не дает ей обрести радость.

Или это неправда. На самом деле молодчики из гестапо схватили ее, когда она переходила границу в 1943-м, и она так и осталась на том лугу. Сначала сама вырыла себе могилу, потом – одна пуля в затылок.

Ее последняя мысль, за секунду до пули: она беременная, на пятом месяце, и если не сражаться за наше будущее, ни для кого из нас будущего не случится.

Одна старуха в Майами просыпается в недоумении: ей снился ветер, гнувший цветы на лугу.

В теплой французской земле покоятся нетронутые кости, что грезят о том, как дочка выходит замуж. Пьют хорошее вино. Если плачут, то лишь от радости.

Настоящие мужчины

Некоторые девочки были мальчиками.

Все зависит от того, как посмотреть.

Слова могут ранить, раны – затянуться.

Все это – правда.

Арлекинка

Harlequin Valentine. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Сегодня четырнадцатое февраля. В этот утренний час, когда всех детей развезли по школам, а все мужья укатили на службу или доставлены к станции на окраине, откуда они, дыша паром и кутаясь в пальто, на электричке отправятся в Великую Поездку на Работу, – в этот час я пришпиливаю свое сердце на парадную дверь Мисси. Сердце густо-багровое, почти бурое – цвета печенки. Потом я стучу в дверь, очень быстро – тук-тук-тук, – хватаю свой жезл, свою палочку, свое такое-пронзающе-колющее, все в лентах копье и исчезаю, как остывающий пар в мерзлом воздухе…

Мисси открывает дверь. Усталая.

– Моя Коломбина, – выдыхаю я, но она не слышит. Она вертит головой, озирает улицу, но все неподвижно. Вдалеке громыхает грузовик. Мисси возвращается в кухню, и я танцую – тихий, как ветер, как мышь, как сон, – и вот я уже в кухне, стою рядом с Мисси.

Она вынимает из бумажной коробки пакетик для сэндвичей, а из шкафчика под раковиной – баллончик с чистящей жидкостью. Отрывает два бумажных полотенца от рулона на разделочном столике. Возвращается к двери. Вытаскивает булавку из крашеной панели – мою шляпную булавку, которую я случайно нашел… где? Я пытаюсь припомнить: может, в Гаскони? или в Твикенхеме? или в Праге?

Украшение на булавке – бледное лицо Пьеро.

Мисси вынимает булавку из сердца и кладет его в пакетик для сэндвичей. Брызгает чистящей жидкостью на дверь и стирает кровь бумажным полотенцем, прикрепляет булавку на лацкан, откуда крошечный белолицый Август взирает на мерзлый мир слепыми серебряными глазами, кривя печальные серебряные губы. В Неаполе. Теперь я вспомнил. Я купил эту булавку в Неаполе у одноглазой старухи. Она курила глиняную трубку. Это было давным-давно.

Мисси ставит баллончик на кухонный стол, надевает старое синее пальто, доставшееся ей от мамы, застегивает все пуговицы – первую, вторую, третью, – решительно убирает пакет с сердцем в карман и выходит на улицу.

Тайком, тайком, тихий, как мышь, я иду следом, то крадучись, то пританцовывая, она не видит меня, она меня не замечает, лишь зябко кутается в пальто и идет по крошечному городку в Кентукки, по старой дороге, что бежит мимо кладбища.

Ветер рвет с меня шляпу, и на мгновение мне становится жалко утраченной булавки. Но я влюблен, и сегодня День святого Валентина. Надо чем-то пожертвовать.

Мисси вспоминает, как раньше входила на кладбище через высокие кованые ворота: когда умер отец; когда они приходили сюда детьми в День Всех Святых, всей школьной тусовкой, веселились вовсю и пугали друг друга; когда ее тайный любовник разбился в аварии на скоростной автотрассе – три машины столкнулись, – она дождалась окончания похорон, когда день уже был на исходе, и пришла под вечер, перед самым закатом, и положила белую лилию на свежий могильный холм.

О, Мисси, воспеть ли мне тело твое, твою кровь, твои глаза и губы? Я бы подарил тебе валентинку о тысяче сердец. Я гордо машу своим жезлом и танцую, безмолвно воспеваю великолепие свое, пока мы вместе идем по кладбищенской дороге.

Низкое серое здание, Мисси открывает дверь. Говорит: «Привет» и «Как жизнь?» – девушке за стойкой, та отвечает что-то невразумительное, она только-только окончила школу и сейчас сидит и разгадывает кроссворд в газете, где печатают одни кроссворды и ничего кроме кроссвордов, и она бы звонила с рабочего телефона, используя его в личных целях, вот только ей некому звонить и никогда не будет, это и ежу понятно. Ее лицо – сплошь в гнойных прыщах и следах от прыщей, и она твердо убеждена, что это имеет значение, и потому ни с кем не общается. Ее жизнь расстилается передо мной: она умрет необласканной старой девой от рака груди через пятнадцать лет, и ее похоронят в низине у кладбищенской дороги, и напишут ее имя на могильном камне, и первый мужчина, который коснется ее груди, будет патологоанатом, и, вырезая вонючую опухоль, похожую на кочан цветной капусты, он пробормочет: «Господи, вы посмотрите, какая огромная. Почему она никому не сказала?» – то есть не уловит сути.

Я нежно целую ее в прыщавую щеку и шепчу ей: «Ты очень красивая». Потом легонько бью ее по голове – раз, два, три – жезлом и обвиваю яркой лентой.

Она поводит плечами и улыбается. Быть может, вечером она напьется, и пойдет танцевать, и решит возложить свою девственность на алтарь Гименея, встретит парня, которого больше интересует не лицо ее, а грудь, и однажды он будет мять эту грудь, ласкать ее и сосать, и вдруг скажет: «Котик, а ты обращалась к врачу? У тебя там какое-то уплотнение», – и к тому времени у нее больше не будет прыщей, их сотрут, зацелуют и сгладят в забвение…

Но я уже потерял Мисси, и мчусь вприпрыжку по мышастому ковру, и наконец замечаю синее пальто – Мисси входит в дверь в дальнем конце коридора, и я иду следом за ней в холодную комнату, отделанную зеленым кафелем.

Запах сшибает с ног – тяжелый, прогорклый, противный. Грузный дядька в грязном белом халате и одноразовых резиновых перчатках, ноздри и кожа под носом лоснятся толстым слоем ментоловой мази. Перед ним на столе – мужской труп. Чернокожий худой старик, редкие седые усы, на кончиках пальцев мозоли. Толстый дядька еще не заметил Мисси. Сделал надрез и теперь раздвигает черную кожу, которая отходит с влажным чваком, и ах, какая бурая она снаружи и какая розовая, ярко-розовая внутри.

Портативное радио льет классическую музыку – очень громко. Мисси выключает радио и говорит:

– Здравствуй, Вернон.

Толстяк говорит:

– Здравствуй, Мисси. Хочешь вернуться к нам на работу?

Видимо, это доктор – слишком большой, слишком круглый, слишком роскошно откормлен для Пьеро и недостаточно застенчив для Панталоне. Он рад видеть Мисси, его лицо восторженно кривится, она улыбается ему, и я ревную: острая боль пронзает сердце (в кармане у Мисси, в прозрачном пакетике для сэндвичей), острее, чем когда я проткнул его шляпной булавкой и приколол к двери.

Кстати, о сердце. Мисси вынимает его из кармана и показывает патологоанатому Вернону.

– Знаешь, что это такое?

– Сердце, – говорит Вернон. – У почек нет желудочков, а мозги больше и мягче. Откуда оно у тебя?

– Я тебя хотела спросить. Не отсюда разве? Ты считаешь, это оригинальная валентинка? Человеческое сердце, прибитое к моей входной двери?

Он качает головой:

– Я тут ни при чем. Может, вызвать полицию?

Она качает головой:

– С моей-то удачей, они решат, что я серийная убийца, и отправят меня на электрический стул.

Доктор открывает пакет и тычет в сердце короткими толстыми пальцами в резиновой перчатке.

– Орган взрослого здорового человека, который явно заботился о своем сердце. Вырезано умело. Работа специалиста.

Я с гордостью улыбаюсь и склоняюсь над столом – хочу сказать пару слов мертвому старику с мозолистыми пальцами контрабасиста и вскрытой грудиной.

– Уходи, Арлекин, – бормочет он – тихо, чтобы не расстроить Мисси и своего доктора. – От тебя одни неприятности. А нам тут не нужны неприятности.

– Замолчи, – говорю я. – Где пожелаю учинить неприятности, там и учиню. В этом мой смысл. – Но на мгновение внутри поселяется странная пустота: я тоскую, почти как Пьеро, а это не дело для Арлекина.

О, Мисси, вчера я увидел тебя на улице, ты вошла в «Супервэлью: продукты и все прочее от Эла», и я пошел следом, переполненный буйной радостью и восторгом. В тебе я узнал человека, который сможет меня изменить – избавить меня от меня. В тебе я узнал свою любимую, свою Коломбину.

Я не спал этой ночью, я перевернул город вверх дном, сбивая толковых с толку. Моими стараниями три непьющих банкира выставили себя дураками, домогаясь трансвеститов из «Ревю и бара мадам Зоры». Я проникал в спальни к спящим – невидимый, невообразимый, – по карманам, под подушки, по разным щелям украдкой раскладывал свидетельства таинственных и экзотических похождений и представлял себе, как будет весело, когда наутро кто-то найдет посторонние кружевные трусики в пятнах засохших секреций, кое-как спрятанные под диванной подушкой или во внутреннем кармане респектабельного пиджака. Но воодушевление бежало меня, и мысленным взором я видел только лицо Мисси.

О да, влюбленный Арлекин – жалкое зрелище.

Интересно, что она сделает с моим подарком. Одни девчонки топчут мое сердце, другие гладят, целуют, наказывают всевозможными ласками, а потом возвращают мне. Третьи даже не видят его.

Мисси забирает сердце у Вернона, кладет обратно в пакет и слепляет края.

– Может быть, сжечь его? – спрашивает она.

– Может быть. Ты знаешь, где печь, – говорит доктор, возвращаясь к мертвому музыканту на столе. – И я, кстати, серьезно насчет работы. Мне нужен знающий ассистент.

Мне представляется, как мое сердце возносится к небу дымом и пеплом, накрывая собою весь мир. Не знаю, нравится ли мне эта мысль, но Мисси сжимает зубы, качает головой и говорит «до свидания» патологоанатому Вернону. Она сует сердце в карман, выходит наружу и идет по кладбищенской дороге назад в город.

Я мчусь вприпрыжку, опережая ее. Поболтать – это славно, решаю я и, верный своему слову, притворяюсь согбенной старухой, спешащей на рынок: костюм в алых блестках спрятан под темным потертым плащом, лицо под маской скрыто в тени капюшона. В конце кладбищенской дороги я выступаю вперед и преграждаю путь Мисси.

Замечательный, чудный, волшебный я. Я обращаюсь к ней голосом древнейшей из старух:

– Милая девушка, не пожалей медной монетки для несчастной старухи, и я открою тебе твое будущее, и твой взгляд засияет радостью.

Мисси останавливается. Достает кошелек, вынимает долларовую купюру.

– Вот, возьмите.

Я хочу рассказать ей про таинственного мужчину, которого она встретит, он будет одет в красное с желтым, лицо скрыто под маской, он пробудит в ней трепет желания и станет любить ее вечно, и никогда – никогда – не бросит (ибо нельзя сообщать своей Коломбине всю правду), но вместо этого вдруг говорю старым надтреснутым голосом:

– Ты когда-нибудь слышала про Арлекина?

Мисси задумывается. Потом кивает:

– Да. Персонаж итальянской комедии дель арте. Носит маску и костюм в разноцветных ромбах. Он же клоун, да?

Я качаю головой в тени капюшона.

– Не клоун. Он… – Я вдруг понимаю, что сейчас скажу ей правду, и глотаю слова, притворяюсь, что кашляю, – у старух часто бывают приступы неудержимого кашля. Может, это и есть пресловутая сила любви. Не помню, чтобы меня беспокоило такое с другими женщинами, которых я вроде бы любил, – с другими Коломбинами, которых мне доводилось встречать за столько веков.

Я смотрю на Мисси глазами старухи: чуть за двадцать, губы, как у русалки, полные, четко очерченные и уверенные, и серые глаза, и напряженный взгляд.

– Вы хорошо себя чувствуете? – спрашивает она.

Я кашляю, брызжа слюной, потом снова кашляю, хватаю ртом воздух.

– Хорошо, моя милая. Спасибо.

– Вы говорили, что предскажете мне будущее.

– Арлекин подарил тебе сердце, – слышу я свой голос. – А пульс его ты должна обнаружить сама.

Она озадаченно смотрит на меня. Я не могу измениться, не могу исчезнуть, пока она смотрит, я застыл в этом обличье, злюсь на язык свой – этот трикстер меня предал.

– Смотри, – говорю я, тыча пальцем в сторону, – там кролик.

И она смотрит, и когда ее взгляд отпускает меня, я исчезаю – бамс! – прячусь, как кролик в нору, и когда Мисси поворачивается к старой гадалке, ее, то есть меня, уже нет.

Мисси идет дальше, и я скачу следом, но нет упругости в шаге моем, что была утром.

Полдень, и Мисси заходит в «Супервэлью: продукты и все прочее от Эла», покупает кусочек сыра, пакет натурального апельсинового сока и два авокадо, потом в «Банк Первого округа», снимает двести семьдесят девять долларов и двадцать два цента – все, что есть на депозитном счете, – а я иду за ней, сладкий, как сахар, и тихий, как надгробный камень.

– Доброе утро, Мисси, – говорит хозяин кафе «Солонка». У него аккуратно постриженная бородка, черная с проседью, пряная соль, и мое сердце екнуло бы, если б не лежало сейчас в кармане у Мисси, потому что этот человек, безусловно, ее вожделеет, и моя легендарная самоуверенность на секунду вянет и сникает. «Я Арлекин, – говорю я себе, – у меня костюм в разноцветных ромбах, и весь мир – моя арлекинада. Я – Арлекин, восставший из мертвых, дабы подшучивать над живыми. Я – Арлекин, в маске и с жезлом». Я насвистываю себе под нос, и моя самоуверенность восстает, вновь могуча и тверда.

– Привет, Харв, – говорит Мисси. – Мне, пожалуйста, жареную картошку и кетчуп.

– И все?

– Да. Будет самое то. И еще стакан воды.

Этот Харв – Панталоне, говорю я себе, – глупый купец, которого я должен разыгрывать, конфузить, обмишуливать и путать. Может, на кухне висит связка колбас. Я настроен весьма решительно: я восхитительно переверну этот мир и еще до полуночи уложу в постель соблазнительную Мисси – подарок себе, любимому, на День святого Валентина. Мне представляется, как я целую ее в губы.

В кафе есть еще посетители. Я развлекаюсь, меняя местами тарелки, когда едоки отворачиваются, но мне что-то не слишком весело. Официантка – худющая жердь с унылыми кудряшками, которые лезут в лицо. Она не обращает внимания на Мисси – очевидно, считает, что Мисси предназначена только для Харва.

Мисси садится за стол, достает из кармана пакет и кладет перед собой.

Харв-Панталоне подходит к ней, ставит стакан с водой, тарелку с жареной картошкой и «Томатный Хайнц 57 сортов».

– И нож для стейка, – говорит Мисси.

Харв уходит на кухню, и я ставлю ему подножку. Он чертыхается, и мне легчает, я снова похож на всегдашнего себя, и я шлепаю по заднице официантку, когда она проходит мимо столика, где сидит старый дедок и ковыряется вилкой в салате, читая газету. Официантка возмущенно смотрит на деда. Я хихикаю и понимаю, что мне как-то странно. Я хлопаюсь на пол, сижу.

– Это что у тебя? – спрашивает официантка у Мисси.

– Здоровая пища, Шарлин, – отвечает Мисси. – Содержит много железа.

Я заглядываю через край стола. Она режет мясо цвета печенки на маленькие кусочки, щедро поливает их кетчупом и накалывает картошку на вилку. А потом жует.

Я смотрю, как мое сердце исчезает в розовом бутоне ее рта. Моя шутка на День святого Валентина теперь не так забавна.

– У тебя малокровие? – спрашивает официантка, вновь проходя мимо столика Мисси с дымящимся кофейником.

– Уже нет, – отвечает Мисси, отправляя в рот очередной кусок сырого мяса, тщательно пережевывает и глотает.

И, доев мое сердце, она опускает глаза и видит меня, распростертого на полу. Кивает:

– На улицу. Сию секунду. – Встает и кладет десятку возле тарелки.

Она сидит на скамейке и ждет меня. На улице холодно и почти пустынно. Я сажусь рядом. Я бы скакал и прыгал, но теперь это глупо – я же знаю, что за мной наблюдают.

– Ты съела мое сердце. – В моем голосе раздражение, и меня это бесит.

– Да, – говорит она. – И поэтому я тебя вижу?

Я киваю.

– Сними маску, – говорит она. – Глупо выглядишь.

Снимаю маску. Мисси слегка разочарована.

– Не сказать, чтобы стало намного лучше, – говорит она. – А теперь дай мне шляпу. И палку.

Я качаю головой. Мисси снимает шляпу с моей головы, отбирает жезл. Она вертит шляпу в руках, тонкие пальцы мнут шляпу и сгибают. Ногти накрашены ярко-красным. Потом Мисси потягивается и широко улыбается. Поэзия покинула мою душу, и я дрожу на холодном февральском ветру.

– Холодно, – говорю я.

– Нет, – отвечает она. – Замечательно, великолепно, дивно и просто волшебно. Сегодня же День святого Валентина. Как можно мерзнуть в такой день? Прекрасное, сказочное время года.

Я опускаю глаза. Разноцветные ромбы бледнеют, сходят с моего костюма, он становится призрачно-белым, как у Пьеро.

– А теперь мне что делать? – спрашиваю я.

Она отвечает:

– Не знаю. Может, исчезнуть. Или найти другую роль… Скажем, влюбленного, что грезит и чахнет под бледной луною. Тебе нужна лишь Коломбина.

– Ты, – говорю я. – Ты – моя Коломбина.

– Уже нет, – отвечает она. – Вот оно, веселье арлекинады, правда? Мы меняем костюмы. Меняем роли.

О, как она мне теперь улыбается. Потом надевает мою шляпу, мою арлекинскую шляпу. Игриво бьет меня под подбородок.

– А ты? – спрашиваю я.

Она подбрасывает жезл: он летит по широкой дуге, красно-желтые ленты крутятся и вихрятся, а потом жезл точно, почти беззвучно падает в ее ладонь. Она упирает его в тротуар и плавно поднимается.

– У меня много дел, – говорит она мне. – Взять билеты. Погрезить о стольких людях. – Ее синее пальто, доставшееся ей от мамы, уже никакое не синее – оно ярко-желтое в красных ромбах.

Она наклоняется и целует меня прямо в губы, по-настоящему.

Громкий выхлоп автомобиля. Я испуганно вздрогнул, обернулся, а когда посмотрел вновь, ее уже не было. Пару минут я сидел на скамейке один.

Дверь кафе распахнулась, и выглянула Шарлин:

– Пит. Ты уже все?

– Все?

– Иди работать. Харв говорит, хватит курить. И потом, ты замерзнешь. Ноги в руки и марш на кухню.

Я уставился на нее. Она откинула с лица очаровательные кудряшки и мимолетно мне улыбнулась. Я поднялся, расправил белую униформу помощника на кухне и пошел следом за Шарлин в кафе.

«Сегодня День святого Валентина, – подумал я. – Скажи ей о своих чувствах. Скажи, о чем думаешь».

Но я ничего не сказал. Не решился. Просто вошел в кафе следом за ней – унылый образчик немого томления.

На кухне меня дожидалась гора немытых тарелок: я принялся сгребать объедки в мусорное ведро. На одной тарелке остался кусочек темного мяса и пара ломтиков картошки, залитой кетчупом. На вид почти сырое мясо, но я обмакнул его в загустевший кетчуп и, когда Харв отвернулся, сунул в рот и прожевал. Хрящеватое и на вкус как железо, но я все равно его съел, даже не знаю, зачем.

Капля красного кетчупа сорвалась с тарелки, упала на мой белый рукав и растеклась четким ромбом.

– Эй, Шарлин! – крикнул я. – С Днем святого Валентина! – И засвистал веселый мотивчик.

Замки́

Locks. © Перевод Н. Эристави, 2007.

Друг другу рассказывать сказки —

Занятье не только

Для дочери и отца,

А просто – для двух людей.

Я начинаю – в сотый, наверно, раз:

«Жила-была девочка, звали ее Златовласка,

ведь косы ее золотыми и длинными были.

Пошла она как-то в лес, и там увидала…»

«…коров», – звучит уверенный твой голосок.

(Ты вспомнила явно, как месяц назад,

в роще, близ нашего дома,

блуждали несколько телок, из стада сбежавших.)

«Ну, предположим, коров она встретила тоже.

Но в самой чаще она увидала дом».

«Большой такой, многоэтажный?»

«Нет. Маленький, весь расписной и очень красивый».

«Не-е. Дом был большой и многоэтажный».

О, как бы мечтал я воспринимать бытие

Столь же ясно, как и моя двухлетняя дочь!

«Ну да, конечно, – огромный, многоэтажный.

Вошла Златовласка в дом…»

Я вспоминаю невольно – в балладе Саути

Локоны героини посеребрила старость.

Старуха и Три медведя – каков номер!

Но, может, когда-то старуха была ребенком,

И косы ее тогда золотились?

Ох. Мы почти что дошли до медвежьей каши.

«Она была…»

«Слишком горячей?»

«Нет…»

«Слишком холодной?»

И – наконец-то в единый голос —

«Она была очень вкусной!»

Домучена каша. Грязные – все три ложки.

Прошла Златовласка в спальню,

Разворошила постели

И в меньшей из всех уснула.

И тут воротились медведи…

Я, все не в силах забыть о Саути.

Рычу на разные голоса:

Суровый рев Папаши-Медведя

Пугает – и восхищает.

Знаешь, дитя мое, – был и отец твой некогда мал.

Он тоже любил эту сказку,

Воображал себя

Не кем-нибудь – Медвежонком.

Кто съел мою кашу? Кто пил из моей чашки?

И что за девчонка сопит у меня в постели?

Я жалко скулю, – весь в роли, а ты смеешься.

«Кто ел из моей миски?

Кто пил…»

«Из моей чашки», – ответ твой

подобен слову «Аминь».

Медведи шагом сторожким крадутся наверх.

Их дом обесчещен. Они наконец понимают

Смысл слова «замки». Они доходят до спальни.

«Кто спал у меня в кровати?» – и я замолкаю,

в сознанье —

отзвуки старых шуток, и порнофильмов нелепых,

и заголовков страшных газетных.

Однажды, дитя мое, рот твой тоже

Скривится усмешкой.

Сначала не станет слов, невинности – позже.

Невинность – товар, что давно уже вышел из моды.

«Если б я мог, – писал мне когда-то отец,

сам, как медведь, огромный, —

Я бы тебе отдал свой жизненный опыт.

Чтоб не был твой опыт столь горьким».

А я бы его опыт тебе завещал…

Но все мы, увы, совершаем свои ошибки. Мы все

Спим в медвежьих постелях.

Когда родятся дети твои, когда твои темные косы

Посеребрит время.

Когда ты начнешь стареть, и выйдут из сумрака ночи

Твои Три медведя, – что в их глазах ты увидишь?

Какие расскажешь сказки?

«А Златовласка выскочила в окошко

и быстро-быстро…»

давай-ка хором! —

«…домой прибежала!»

И ты смеешься: «Еще, еще!»

Друг другу рассказывать сказки – это занятье!

Наверно, теперь я похож на Медведя-папу.

Каждое утро я запираю двери на все замки́,

А когда возвращаюсь – проверяю кровати и ложки.

Снова.

Снова,

И снова…

Проблема Сьюзен

The Problem of Susan. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Ей опять снится этот сон.

Она стоит на краю поля боя с братьями и сестрой. Лето, и трава невероятно, ярко зелена – сочная, как на крикетной площадке или на гостеприимных склонах Южного Даунса, если идти к северу от побережья. На траве лежат мертвые. Только это не люди: неподалеку она видит кентавра с перерезанным горлом. Лошадиная половинка ярко-гнедая. Человеческая кожа загорелая, ореховая. Она смотрит на лошадиный пенис – интересно, как размножаются кентавры? Она представляет себе, как он целует ее и его борода щекочет ей лицо. Взгляд перелетает к ране на горле, к липкой черно-багровой луже крови. Мороз по коже.

Над трупами жужжат мухи.

Цветы запутались в траве. Вчера они расцвели – впервые за последние… сколько лет? Сто? Тысячу? Сто тысяч? Она не знает.

Раньше здесь был только снег, думает она, глядя на поле боя.

Вчера здесь был снег. Вечная зима и никакого Рождества.

Сестра тянет ее за руку и тычет куда-то пальцем. Они стоят на вершине зеленого холма, погруженные в беседу. Золотой лев заложил лапы за спину. Колдунья вся в белом. Сейчас она кричит на льва, а тот лишь внимает. Детям не слышно ни слова – ни холодной ярости колдуньи, ни львиного монотонного бубнежа. Волосы у колдуньи черные и блестящие, губы – алые.

Во сне она такое замечает.

Скоро они договорят, лев и колдунья…

Кое-что профессору в себе очень не нравится. Например, запах. От нее пахнет, как пахло от бабушки, как пахнет от древних старух, она ненавидит себя за это, и никогда себе этого не простит, и по утрам принимает ванну с ароматной пеной, и душится туалетной водой «Шанель». Несколько капель под мышки, несколько – на шею. Она считает, это ее единственная причуда.

Сегодня она надевает темно-коричневый парадный костюм. Про себя она его называет «костюмом для интервью», в отличие от «костюма для лекций» и одежды для «просто слоняться по дому». Профессор на пенсии, теперь она все чаще носит одежду для «просто слоняться по дому». Она встает перед зеркалом, красит губы.

После завтрака она моет бутылку из-под молока и выставляет ее на крыльцо у черного хода. Соседская кошка оставила на коврике голову и лапу растерзанной мыши. Смотрится так, будто мышка плывет по плетеному коврику, погрузившись в соломку, и наружу торчат только лапа и голова. Профессор поджимает губы, берет вчерашнюю «Дейли Телеграф», складывает и подцепляет газетой мышиные останки, не прикасаясь к ним руками.

Сегодняшний номер уже дожидается ее в прихожей вместе с письмами, которые она просматривает, не вскрывая, и относит на стол в кабинете. С ухода на пенсию она в крошечном кабинете только пишет. Сейчас она возвращается в кухню и садится за старый дубовый стол. Очки для чтения висят на шее на тонкой серебряной цепочке. Профессор надевает очки и начинает с колонки некрологов.

Она не то чтобы ожидает наткнуться на знакомых, но мир тесен, и она отмечает про себя, что составители некролога Питера Баррелл-Ганна – быть может, не без мрачного юмора – поместили его фотографию, на которой он такой, каким был в начале 1950-х, то есть совсем не такой, каким запомнился ей в их последнюю встречу на рождественском вечере в редакции «Ежемесячного литературного обозрения» года два-три назад: трясущийся престарелый подагрик с носом, похожим на загнутый клюв, – тогда он напомнил ей карикатурную сову. На фотографии он очень красивый. Неистовый и благородный.

Однажды они целовались весь вечер в саду у чьего-то летнего домика: это она хорошо помнит, но не вспомнит даже под страхом смерти, чьи были дом и сад.

Скорее всего, рассуждает она, Чарлза и Нади Рейд. То есть еще до того, как Надя сбежала от мужа с тем шотландским актером, а Чарлз пригласил профессора в Испанию, хотя, конечно, в то время профессор еще не была профессором. Тогда мало кто проводил отпуск в Испании – экзотическая была страна, опасная. Чарлз звал ее замуж, и теперь она толком не припомнит, почему отказалась – а может, не очень-то и отказывалась. Он был вполне симпатичным юношей, и она отдала ему остатки своей девственности на одеяле, теплой весенней испанской ночью на пляже. Ей тогда было двадцать, и она считала себя такой старой…

Звонок в дверь. Она кладет газету на стол и идет открывать.

Ее первая мысль: какая молоденькая девчонка.

Ее первая мысль: какая древняя старуха.

– Профессор Хейстингз? Я Грета Кэмпион. Я делаю про вас очерк. Для «Литературной хроники».

Старая женщина смотрит на нее – такая древняя, хрупкая, уязвимая – и улыбается. Теплая улыбка, и Грета сразу теплеет.

– Проходите, моя хорошая, – говорит профессор. – Давайте сядем в гостиной.

– Я принесла вам пирог, – говорит Грета. – Сама испекла. – Она вынимает пирог из пакета, надеясь, что не помялся. – Шоколадный. Я прочла в Интернете, что вы их любите.

Старуха кивает и смаргивает.

– Люблю, – говорит она. – Как мило. Сюда.

Грета входит следом, ее усаживают в кресло и строго велят не суетиться. Профессор спешит на кухню и возвращается через пару минут с подносом – две чашки на блюдцах, чайник, тарелка с шоколадным печеньем и Гретин пирог.

Чай налит, Грета ахает над профессорской брошкой и вынимает из сумки блокнот, ручку и книжку – последнюю монографию профессора «Поиски смысла в детской художественной литературе», ощетинившуюся разноцветными листочками бумаги. Они беседуют о первых главах, в которых профессор выдвигает гипотезу о том, что изначально художественная литература не разделялась на детскую и взрослую и лишь викторианские представления о чистоте и святости детской души потребовали создания литературы специально для детей и юношества…

– Скажем так, чистой, – говорит профессор.

– И святой? – улыбается Грета.

– Святошеской, – морщится профессор. – Вы читали «Детей вод»?[28] Как это можно читать без содрогания?

Она рассказывает о том, что художники прошлого рисовали детей, как взрослых, только поменьше ростом, без соблюдения пропорций детского тела, и что братья Гримм собирали сказки для взрослых, а когда узнали, что эту книгу читают детям, переписали их заново, чтобы вышло пристойно. Она рассуждает о «Спящей красавице» Шарля Перро, о первоначальном финале, в котором мать прекрасного принца, великанша и людоедка, пытается оклеветать Спящую красавицу – якобы та сама съела своих детей, – и Грета серьезно кивает, делает пометки в блокноте и нервно вставляет реплики, чтобы профессору казалось, будто это все-таки разговор или хотя бы интервью, а не лекция.

– А откуда он взялся, ваш интерес к детской литературе? – спрашивает Грета.

Профессор качает головой:

– Откуда берутся все наши интересы? Откуда ваш интерес к детским книжкам?

Грета говорит:

– Я всегда думала, что детские книжки – самые важные. Для меня важные. И когда была маленькой, и когда выросла. Я была, как Матильда у Роальда Даля…[29] У вас в семье любили читать?

– Да нет, не особенно… Они все давно умерли. Вернее, погибли.

– Все ваши родные погибли? Одновременно? На войне?

– Нет, моя хорошая. В войну нас эвакуировали. Они погибли уже потом, через несколько лет. Крушение поезда. Меня с ними не было.

– Прямо как в «Хрониках Нарнии» Льюиса, – говорит Грета и тут же чувствует себя дурой, бесчувственной идиоткой. – Простите, пожалуйста. Я сказала ужасную вещь. Так нельзя говорить.

– Почему же нельзя?

Грета чувствует, что краснеет. Она говорит:

– Просто я хорошо помню последнюю книгу. «Последнюю битву». И там тоже было крушение поезда, и все-все погибли. То есть все, кроме Сьюзен.

Профессор спрашивает:

– Еще чаю?

Грета знает, что надо сменить тему, но все равно говорит:

– Знаете, я страшно злилась.

– На что, моя хорошая?

– На Сьюзен. Все перенеслись в волшебную страну, то есть в рай, а Сьюзен не могла. Она перестала быть другом Нарнии, потому что слишком любила губную помаду, нейлоновые чулки и приглашения в гости. Когда мне было двенадцать, я о проблеме Сьюзен даже говорила со своей учительницей литературы.

Сейчас они сменят тему, обсудят роль детской литературы в формировании наших взрослых убеждений, но профессор интересуется:

– И что вам сказала учительница?

– Она сказала, что даже если Сьюзен отказалась от рая тогда, у нее еще есть время раскаяться и искупить.

– В чем раскаяться? Что искупить?

– В своем неверии, видимо. И искупить первородный грех.

Профессор отрезает себе кусок шоколадного пирога. Кажется, что-то припоминает.

– Знаете, я сомневаюсь, – говорит она, – что у Сьюзен была возможность покупать нейлоновые чулки и губную помаду после того, как погибла ее семья. У меня точно не было. Какие-то деньги – меньше, чем можно подумать, – достались от родителей, на еду и жилье. Никаких роскошеств…

– И все-таки что-то с ней не то, ну, со Сьюзен, – говорит юная журналистка. – Чего мы не знаем. Потому что иначе ее бы пустили на Небеса. Все, кого она любила, получили награду и попали в волшебный мир, где водопады и радость. А Сьюзен осталась.

– Не знаю, как было в книжке, – говорит профессор, – но если Сьюзен осталась в живых, ее наверняка пригласили опознать тела братьев и младшей сестры. В том крушении погибло столько людей. Меня привели в ближайшую школу – первый учебный день после каникул, тела отвезли в здание школы. Старший брат был ничего. Как будто просто спал. А второй брат и сестра… это было пострашнее.

– Я так думаю, Сьюзен видела их тела и подумала – ну, теперь они на каникулах. Замечательные, бесконечные каникулы. Долгие прогулки по зеленым лугам с говорящими зверьми, бесконечный мир…

– Да, наверное. Я вот помню только, что думала, какой это кошмар, когда сталкиваются два поезда, – как они могут покалечить тех, кто внутри. Вам, видимо, не приходилось опознавать тела?

– Не приходилось.

– Вам повезло. Помнится, я смотрела на них и думала: «А вдруг я ошиблась? А вдруг это не он?» Понимаете, моему младшему брату срезало голову. Бог, который за пристрастие к нейлоновым чулкам и вечеринкам наказал бы меня этой школьной столовой, где лежали тела и жужжали мухи, а мне надо было опознать Эда… этот Бог как-то уж слишком развлекается, нет? Вроде кота, который выжимает последнюю унцию удовольствия из мыши. Или сейчас принято говорить «грамм». Не знаю, не знаю.

Она умолкает. После паузы говорит:

– Прошу прощения, моя хорошая. Я что-то устала. На сегодня, наверное, все. Может быть, мы продолжим в другой раз. Пусть мне позвонит ваш редактор, и мы договоримся о времени.

Грета кивает и говорит: «Да, конечно», – но в глубине души с поразительной ясностью знает, что они больше никогда не встретятся.

Вечером профессор взбирается по лестнице – медленно, шаг за шагом. Достает плед и простыни из сушильного шкафа и стелет себе в гостевой спальне. Там почти нет мебели: дубовая кровать, аскетичный комод военных времен, с зеркалом и ящиками, и пыльный яблоневый платяной шкаф, в котором лишь голые вешалки и большая картонная коробка. Профессор ставит на комод вазу с красными рододендронами, клейкими и вульгарными.

Она достает из коробки пакет, в нем – четыре старых фотоальбома. Профессор ложится в кровать, на которой спала в детстве, и рассматривает черно-белые фотографии, и фотографии цвета сепии, и несколько неубедительных цветных снимков. Она смотрит на братьев и на сестру, на папу с мамой, и ей не верится, что они были так молоды – что вообще люди бывают так молоды.

Она вдруг замечает, что на столике у кровати лежат детские книги, и слегка удивляется: она что-то не помнит, чтобы держала книги на столике у кровати в этой комнате. Да и столика здесь быть не должно. Верхняя старая книжка в мягкой обложке – ей, наверное, лет сорок, на обложке цена в шиллингах. Там нарисованы лев и две девочки, вплетающие в его гриву гирлянду из маргариток.

От потрясения у профессора покалывает губы. И только теперь она понимает, что это сон, – она же не хранит эти книги в доме. Под книжкой в мягкой обложке – издание в твердой, в супере, та самая книга, которую, снится профессору, она всегда мечтала прочесть. «Мэри Поппинс дарит рассвет» – Памела Трэверс при жизни так ее и не написала.

Профессор открывает книгу на середине, и там ее ждет история: Мэри Поппинс в свой выходной берет Джейн и Майкла на Небеса, где они встречают мальчика Иисуса (он до сих пор немного побаивается Мэри Поппинс, которая когда-то была его няней), и Святого Духа, который жалуется, что с тех пор, как от них ушла Мэри Поппинс, у него не отбеливается постельное белье, как положено, и Бога-Отца, который говорит:

– Ее невозможно заставить. Кого угодно, только не эту женщину. Она – Мэри Поппинс.

– Но ведь вы Бог, – говорит Джейн. – Вы создали мир и все на свете. Вас все должны слушаться.

– Кто угодно, только не эта женщина, – повторяет Бог и чешет золотистую бороду, прошитую сединой. – Ее я не создавал. Она – Мэри Поппинс.

Профессор ворочается во сне, а потом ей снится, что она читает собственный некролог – читает историю своей жизни, черным по белому, и думает: «Хорошая была жизнь». Все – здесь. Даже те, кого она давно позабыла.

Грета спит рядом со своим парнем в маленькой квартирке в Кэмдене, и ей тоже снится сон.

Во сне лев и колдунья вместе спускаются с холма.

Она стоит на краю поля боя, держа сестру за руку. Смотрит на золотистого льва, чьи глаза – как горящий янтарь.

– Он же не ручной, да? – шепчет она сестре, и обеих пробирает озноб.

Колдунья озирает всех, поворачивается ко льву и холодно объявляет:

– Меня устраивает наш уговор. Тебе девчонки, а я заберу мальчишек.

Грета понимает, что произошло, срывается с места, бежит, но зверь догоняет ее в три прыжка.

Во сне лев пожирает ее – всю целиком, оставляет лишь голову и одну кисть, как домашняя кошка оставляет куски недоеденной мыши, если в нее уже больше не лезет – или в подарок хозяевам.

Лучше бы он съел и голову, потому что тогда ей не пришлось бы смотреть. Но мертвые веки уже не закроются, и она безотрывно смотрит на жуткое искореженное существо, в которое превратились братья. Большой зверь доедает ее сестру, медленнее, кажется Грете, он смакует – ее-то саму он ел не так, но опять же, сестра всегда была его любимицей.

Колдунья снимает белое платье, обнажая столь же белое тело, – маленькая высокая грудь, а соски очень темные, почти черные. Колдунья ложится спиной на траву и раздвигает ноги. Под ее телом трава покрывается изморозью.

– Давай, – говорит она.

Лев лижет ее белоснежную расщелину розовым языком, и она уже больше не может терпеть, и впивается пальцами в гриву, тащит его на себя, приникает губами к его громадной пасти и ледяными ногами обхватывает его золотистое тело…

Мертвая голова на траве. У мертвых глаз не получается отвести взгляд. Они мертвы и видят всё.

И когда все кончается, когда лев и колдунья разжимают объятия – потные, липкие, насытившиеся, – лишь тогда лев подходит к мертвой голове и съедает ее, дробя череп мощными челюстями, и лишь тогда Грета просыпается.

Сердце отчаянно колотится. Она пытается разбудить своего парня, но тот храпит, и ворчит, и даже не думает просыпаться.

«Значит, правда, – в темноте необъяснимо думает Грета. – Она выросла. Она прожила жизнь. Она не умерла».

Она воображает, как профессор просыпается среди ночи и лежит в темноте, слушая звуки из старого платяного шкафа: шелест призраков, тихо скользящих в ночи, который легко перепутать с суетливой возней мышей или крыс, и мягкую поступь огромных бархатных лап, и опасную музыку охотничьего рога вдали.

Она понимает, что это нелепо, но ни капельки не удивится, прочитав в газете о смерти профессора. «Смерть приходит по ночам, – думает Грета, прежде чем снова заснуть. – Как лев».

Обнаженная белая колдунья мчится верхом на золотистом льве. Его морда испачкана свежей алой кровью. Одно движение розового языка – и она вновь безупречно чиста.

Инструкции

Instructions. © Перевод Н. Эристави, 2007.

Коснись деревянной калитки в невиданной

     белой стене.

Знай – отопрется задвижка только тогда,

Когда ты ее учтиво об этом попросишь.

Войди.

Пройди по тропинке.

На двери, в зеленый окрашенной,

висит молоток, —

Ручка из красной меди

В виде головки тролля.

Не тронь! Этот тролль тебе пальцы откусит.

По дому иди не спеша,

Ничего не касайся.

Не ешь ничего.

Однако

Ежели кто-то иль что-то скажет тебе,

Что страдает от голода, – накорми.

Ежели скажет, что грязен, —

Помой хорошенько.

Ежели будет кричать, что страдает, —

Любою ценою

Боль его облегчи.

Как выйдешь из задней двери – в прекрасный

     сад попадешь.

Из сада

ясно уже увидишь пущу лесную.

Колодец глубокий – прыгай! – укажет тебе путь

В Царство Зимы, а за ним

Лежат уж земли иные.

Ежели трижды ты обернешься —

Вернешься домой невозбранно.

В этом, поверь, нет стыда. Я над тобою

Смеяться не стану.

Но коли пройдешь через сад и направишься в лес,

Помни – деревья там стары, и из подлеска

Чьи-то глаза за тобою

Станут следить непрестанно.

Под дубом корявым, возможно, сидит старуха.

Если старуха о чем-то тебя попросит, —

Исполни послушно.

Она тебе

Путь к замку укажет, а в замке

Томятся три юных принцессы.

Меньшой – прекраснейшей – не доверяй.

Иди без оглядки.

На тихой поляне за замком

Двенадцать месяцев

Пьют и поют вкруг костра.

Ноги свои у огня греют,

Травят веселые байки.

Вежлива с ними будь – и многим они помогут.

С ними наешься клубники в мороз январский!

Волкам доверяй, но в меру. Тут главное —

     не проболтаться,

Куда и зачем идешь.

А через реку ходит лодчонка.

Старик тебя перевезет.

(Пароль отчаянно прост —

Скажи старику.

Чтобы веслом он плеча твоего коснулся, —

И в лодку прыгай без страха.

Но не забудь – крикни эти слова,

Пока стоишь в отдаленье!)

Если орел подарит тебе перо из крыла своего. —

Спрячь и храни.

Не смей позабыть – великаны спят очень чутко.

А ведьм терзает мучительный, вечный голод.

В броне дракона всегда есть слабое место,

А сердце свое надобно прятать надежно. —

Не вздумай болтать. Пропадешь.

Сестрице своей не завидуй.

Знаешь, выхаркивать горлом

При каждом слове

алмазы и розы

Ничуть не приятней,

Чем мяконьких жаб и ужей.

Алмазы так холодны, а розы – все в острых

     колючках!

Имя свое помни.

Не вздумай терять надежду —

Найдется то, что ты ищешь!

Призраки врать не склонны.

Знай: те, кому помогла ты однажды,

Тоже на помощь тебе поспешат.

Снам своим верь.

Верь своему сердцу

И верь сказкам.

Назад возвращайся тем же путем, что и шла.

На каждое доброе слово отплатят тебе добром,

А на услугу – услугой тройною.

Не забывай о хороших манерах.

Назад обернуться – смерть.

На мудром орле лети без опаски – не упадешь!

За хвост Царь-Рыбы схватись – не утонешь!

На сером волке скачи – но держись за загривок

     покрепче!

(Помни, что корни Яблони золотой

червь точит черный —

Оттого-то она и сохнет.)

Когда ж возвратишься в тот дивный дом,

Откуда и вышла в путь,

Узнаешь его не вдруг, —

Так покажется мал он и жалок.

Но все же пройди по тропинке.

Скользни через сад

К калитке, что видела только однажды.

А после – иди домой.

Иль – хочешь – останься здесь.

Иль отдохни молча…

Как ты думаешь, что я чувствую?

How Do You Think It Feels? © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Лежу вот в постели. Чувствую под боком льняную простыню, нагретую до температуры тела, слегка помятую. Я один. В груди уже не болит. Я не чувствую ничего. Мне хорошо.

С пробуждением сны исчезают, передержанные под сиянием утреннего солнца в окне моей спальни, и сменяются медленно воспоминаниями, и теперь, когда на подушке остался лишь алый цветок и ее запах, память переполняется Бекки, и пятнадцать лет сыплются сквозь пальцы, как конфетти или опавшие лепестки.

Ей было всего двадцать. Я был значительно старше – почти двадцать семь, жена, карьера, две дочки-близняшки. И я готов был бросить все ради нее.

Мы познакомились на конференции в Гамбурге, в Германии. Она выступала на презентации о будущем интерактивных развлечений, и я сразу подумал, что Бекки привлекательная и забавная. Длинные темные волосы, голубые глаза с зеленоватым отливом. Поначалу мне казалось, что она похожа на кого-то из знакомых, но потом до меня дошло: я не знал этого человека по правде, она походила на Эмму Пил, героиню Дайаны Ригг в телесериале «Мстители»[30]. Я влюбился в нее, черно-белую, и бредил ею, когда мне еще не исполнилось и десяти.

Ближе к вечеру, когда мы случайно столкнулись в гостиничном коридоре – я шел на пьянку к продавцам программного обеспечения, – я похвалил ее выступление. Она сказала, что актриса, что ее наняли для презентации («Ну, не всем же играть в Уэст-Энде») и что ее зовут Ребекка.

Потом я поцеловал ее у двери, а она вздохнула, прижавшись ко мне.

До конца конференции Бекки спала у меня в номере. Я был люто влюблен, и она, хотелось бы думать, тоже. Наш роман продолжался и в Англии: яркий, веселый и восхитительный. Я был влюблен, я это знал, и любовь шампанским ударяла в голову.

Я проводил с ней все свободное время, говорил жене, что задерживаюсь, что мне надо в Лондон, что я занят. А сам мчался к Бекки в Баттерси.

Ее тело наполняло меня радостью: золотистая податливость кожи, голубые глаза с зеленоватым отливом. Ей было трудно расслабиться во время секса – ей вроде бы нравился секс как идея, но на практике он ее не впечатлял. Оральный секс вызывал у нее легкое отвращение – когда она сама и когда ей, – и больше всего ей нравилось, когда все заканчивалось очень быстро. Но меня это не задевало: мне хватало ее красоты и остроумия. Мне нравилось, как она лепит из пластилина кукольные лица маленьких человечков и как пластилин тонкими темными полумесяцами забивается ей под ногти. У нее был красивый голос, и иногда она ни с того ни с сего принималась петь – популярные песни, фольклор, отрывки из оперных арий, глупые песенки из телерекламы – что в голову придет. Жена никогда не пела, даже колыбельные нашим девочкам.

Краски как будто делались ярче, когда рядом была Бекки. Я стал замечать мелочи жизни, которых не видел раньше: разглядел изысканную элегантность цветов, потому что Бекки любила цветы; пристрастился к немому кино, потому что Бекки любила немое кино, «Багдадского вора» и «Шерлока-младшего»[31] я пересматривал по сто раз; стал собирать кассеты и компакты, потому что Бекки любила музыку, а я любил Бекки и мне нравилось любить то, что любила она. Раньше я не слышал музыки; не понимал черно-белого изящества безмолвного клоуна; никогда по-настоящему не видел цветка, не касался его и не обонял – до того, как мы встретились с Бекки.

Она сказала, что ей пора уйти из театра и заняться чем-то другим, чтобы зарабатывать больше и регулярнее. Я познакомил ее с приятелем из музыкального бизнеса, и он взял ее личным секретарем. Иногда меня мучил вопрос, спят они или нет, но я не расспрашивал – не решался, хотя размышлял об этом. Я не хотел рисковать тем, что было у нас двоих, и знал, что у меня нет причин ее упрекать.

– Как ты думаешь, что я чувствую? – спросила она, когда мы вышли из тайского ресторанчика в двух шагах от ее дома. Мы ужинали там всякий раз, когда я приезжал к ней. – Когда знаю, что вечером ты возвратишься к жене. Ты думаешь, мне каково?

Я знал, что она права. Я никому не хотел делать больно, но как будто разрывался на части. Страдала работа в моей компьютерной фирме. Я собирался с духом, чтобы сказать жене: я ухожу. Мне представлялось, как обрадуется Бекки, когда узнает, что теперь я безраздельно с ней, насовсем; Кэролайн, жене, будет тяжело, а девочкам еще тяжелее, но так нужно.

Каждый раз, когда я играл с дочками, с моими почти одинаковыми близняшками (подсказка: у Аманды над верхней губой крошечная родинка, подбородок у Джессики чуть круглее) с волосами медового цвета, чуть светлее, чем у Кэролайн; каждый раз, когда мы ходили в парк, когда я купал их перед сном и укладывал спать, в сердце свербела тягучая боль. Но я знал, что нужно сделать; знал, что нынешняя боль скоро сменится радостью, потому что я буду с Бекки, я буду с ней жить, и любить ее, и проводить с ней все время.

До Рождества оставалось чуть меньше недели, и дни стали короткими – короче не бывает. Я пригласил Бекки поужинать в тайском ресторанчике и, наблюдая, как она слизывает ореховый соус с палочки куриного сатая, сказал ей, что скоро брошу жену и детей ради нее. Я ждал, что она улыбнется, но она ничего не сказала – и не улыбнулась.

У нее дома в тот вечер она не захотела ложиться со мной в постель. Объявила, что между нами все кончено. Я напился и плакал в последний раз во взрослой жизни, уговаривал, умолял ее передумать.

– С тобой больше не весело, – сказала она спокойно и просто, а я сидел на полу у нее в гостиной, брошенный и несчастный, привалившись спиной к старенькому потертому дивану. – Раньше с тобой было весело и хорошо. А теперь ты только ноешь.

– Прости, – жалко сказал я. – Пожалуйста, прости. Я так больше не буду.

– Вот видишь, – сказала она. – Совершенно не весело.

Она ушла в спальню и заперла дверь на ключ, а я сидел на полу в гостиной; я в одиночестве прикончил бутылку виски, а потом, пьяный в дым, бродил по квартире, трогая вещи Бекки и хлюпая носом. Я прочел ее дневник. Пошел в ванную, выудил трусики Бекки из корзины с грязным бельем и прижал их к лицу, жадно вдыхая ее ароматы. В какой-то момент я затеял стучаться в дверь спальни и звать Бекки, но она не ответила и не открыла.

Ближе к утру я из серого пластилина слепил себе горгулью.

Это я помню. Я был голый. Нашел на камине кус твердого пластилина, долго мял его и месил, пока он не сделался податливым и мягким, потом мастурбировал в него в пьяном, злобном и разгоряченном угаре и смешал белесую сперму с плотной бесформенной серой массой.

Скульптор из меня никакой, но в ту ночь из-под моих пальцев вышло странное нечто: большие нескладные руки, ухмыляющаяся рожа, огрызки крыльев и скрюченные ноги; я слепил это существо из похоти, злости и жалости к себе, окрестил последними каплями «Черной этикетки» и поставил на грудь: пусть моя горгульечка защищает меня от красивых женщин, у которых голубые глаза с зеленым отливом, пусть оберегает от любых чувств.

Я лежал на полу с горгульей на груди, а через пару мгновений я уже спал.

Я проснулся часа через три – дверь в ее спальню по-прежнему заперта, а на улице еще темно. Я дополз до ванной и заблевал весь унитаз, и пол, и разбросанное белье, которое вытащил из корзины. Потом я поехал домой.

Не помню, что я сказал жене. Может, Кэролайн предпочла не знать. Не спрашивай и не получишь ответа – примерно так. Может быть, она съязвила насчет рождественских пьянок. Не помню.

Я больше не бывал в той квартире в Баттерси.

Раз в пару лет мы сталкивались с Бекки в метро или в Сити – каждый раз было неловко. Она была нервной и скованной – и я, без сомнения, тоже. Мы говорили друг другу «привет», она поздравляла меня с очередным достижением – я направил свою энергию на работу и создал если не империю развлечений (как частенько ее называли), то мелкое княжество музыки, театра и интерактивных приключений.

Иногда я знакомился с девушками – умными, красивыми, замечательными девушками, а потом с женщинами, в которых мог бы влюбиться; с теми, кого мог бы любить. Но я их не любил. Я вообще никого не любил.

Сердце и разум; и разумом я старался не думать о Бекки, убеждал себя, что не люблю ее, что она мне не нужна, что я не думаю о ней. Но когда я все-таки думал о ней, вспоминал ее глаза, ее улыбку – мне было больно. Боль разрывала мне грудь, острая, настоящая боль внутри, словно кто-то впивался мне в сердце когтями.

В такие мгновения мне казалось, что я ощущаю в груди крошечную горгулью. Холодная, словно камень, она обвивалась вокруг моего сердца и защищала меня, пока не приходила полная бесчувственность; а когда она приходила, я возвращался к работе.

Прошли годы: дочери выросли и уехали из дома, поступили в колледж (одна на севере, другая на юге, мои не совсем одинаковые близняшки), и я тоже ушел из дома, оставил его Кэролайн, а сам перебрался в большую квартиру в Челси и стал жить один, и был если не счастлив, то хотя бы доволен.

А потом было вчера. Дело близилось к вечеру. Бекки заметила меня первой, в Гайд-парке – я сидел на скамейке, читал книжку на теплом весеннем солнышке, и она подбежала и коснулась моей руки.

– Не забыл старых друзей? – спросила она.

Я оторвался от книжки.

– Здравствуй, Бекки.

– Ты совсем не изменился.

– Ты тоже.

В моей густой бороде серебрилась седина, волосы на голове изрядно поредели, а Бекки превратилась в элегантную женщину за тридцать. Но я сказал правду, и она тоже.

– Ты большой молодец, – сказала она. – О тебе все время пишут в газетах.

– Это лишь значит, что мои рекламщики не зря получают зарплату. А ты чем сейчас занимаешься?

Она стала директором пресс-службы независимого телеканала. Очень жалеет, сказала она, что бросила сцену, – теперь наверняка играла бы в Уэст-Энде. Она провела рукой по своим длинным темным волосам и улыбнулась, как Эмма Пил, и я пошел бы за ней хоть на край света. Я закрыл книжку и убрал в карман.

Мы шли через парк, держась за руки. Весенние цветы кивали нам крошечными головками – желтыми, белыми и оранжевыми.

– Как у Вордсворта, – сказал я. – Желтые цветы.

– Нарциссы, – сказала она. – У Вордсворта были нарциссы.

Была весна, мы гуляли в Гайд-парке и почти сумели забыть, что нас окружает город. Мы купили мороженое – два рожка с холодными сладкими шариками цвета «вырви глаз».

– У тебя кто-то был? – в конце концов спросил я, как мог непринужденно, облизывая мороженое. – Ты меня бросила ради кого-то?

Она покачала головой:

– Просто ты становился уж очень серьезным. Вот и все. И я не хотела разбивать семью.

Позже, уже совсем вечером, она повторила:

– Я не хотела разбивать семью. – Потянулась, лениво и томно, и добавила: – Тогда. А теперь мне все равно.

Я вообще-то не сказал ей, что развелся. Мы ели суши и сашими в японском ресторанчике на Грик-стрит и пили саке – чтобы согреться и напоить вечер мягким сиянием рисового вина. Потом мы поехали ко мне на золотистом такси.

Вино светлым теплом разлилось в груди. У меня в спальне мы целовались, обнимались и хихикали. Бекки изучила мою коллекцию компактов, поставила «Сессию в Троице» «Ковбой Джанкис»[32] и стала тихонечко подпевать. Это было несколько часов назад, но я не помню, когда Бекки разделась. Зато помню ее грудь – по-прежнему очень красивую, хотя уже и не такую упругую, как в те времена, когда ей было двадцать, – и возбужденные темно-красные соски.

Я слегка растолстел за прошедшие годы. Она осталась стройной.

– Ты мне сделаешь языком? – прошептала она, когда мы легли на кровать, и я сделал, что она просила. Ее пурпурные, налитые, гладкие нижние губы цветком раскрылись навстречу моему рту. Ее клитор набух под моим языком, и мой мир переполнился ее солоноватым вкусом, я лизал ее, и сосал, и дразнил, и покусывал, кажется, бессчетные часы.

Она кончила, один раз, дернувшись в спазме, под моим языком, а потом притянула меня к себе, и мы опять целовались, а потом наконец она направила меня в себя.

– У тебя всегда был такой большой член? – спросила она. – И пятнадцать лет назад тоже?

– Да, наверное.

– М-м-м…

Спустя некоторое время она сказала:

– Хочу, чтобы ты кончил мне в рот.

И вскоре я так и сделал.

Потом мы лежали рядышком, и она спросила:

– Ты меня ненавидишь?

– Нет, – сонно ответил я. – Раньше – да. Я ненавидел тебя много лет. И любил.

– А теперь?

– Нет, я тебя не ненавижу. Все прошло. Улетело в ночь, как воздушный шарик. – И я понял, что говорю правду.

Она прижалась ко мне, теплой кожей к моей коже.

– Не могу поверить, что я тебя отпустила. Я не повторяю ошибки дважды. Я люблю тебя.

– Спасибо.

– Не «спасибо», дурак. Скажи: «Я тоже тебя люблю».

– Я тоже тебя люблю, – отозвался я сонным эхом и поцеловал ее в губы, все еще липкие.

Потом я заснул.

Во сне я чувствовал, как что-то шевелится во мне, что-то сдвигается и изменяется. Холод камня, целая жизнь беспросветной тьмы. Что-то рвалось, что-то ломалось, как будто разбивается сердце, – мгновение предельной боли. Чернота, странность, кровь.

Наверное, серый рассвет – это тоже был сон. Я открыл глаза, вырвавшись из сна, но еще не совсем просыпаясь. Моя грудь была вскрыта, темный разрез от пупка до шеи, и огромная бесформенная рука, пластилиново-серая, погружалась в грудь. В каменных пальцах запутался длинный черный волос. Я наблюдал, как рука заползает в разрез на груди – так насекомое прячется в щель, когда включили свет. Я смотрел, сонно щурясь, и то, как спокойно я воспринимал эту странность, лишний раз подтверждало, что это просто сон, и разрез на груди затянулся, исчез без следа, и холодная рука сгинула. Мои глаза вновь закрылись. Навалилась усталость, и я вновь уплыл в умиротворяющую темноту, пропитанную саке.

Я спал, но снов не запомнил.

Я проснулся по-настоящему пару минут назад, и солнце светило мне в лицо. Я проснулся один – только алый цветок на подушке. Я вот держу его в руке. Цветок похож на орхидею – впрочем, я не особо разбираюсь в цветах, – и у него странный запах, солоноватый и женский.

Наверное, его оставила Бекки, когда уходила, пока я спал.

Скоро надо будет вставать. Вставать с этой постели и жить дальше.

Интересно, увидимся ли мы снова когда-нибудь? Я вдруг понимаю, что мне все равно. Чувствую смятую простыню под боком, чувствую, как воздух холодит мне грудь. Мне хорошо. Мне очень хорошо. Я вообще ничего не чувствую.

Жизнь моя

My Life. © Перевод Н. Эристави, 2007.

– Жизнь моя? Черт подери, не такая она штука,

О которой стоит болтать. Господи Боже,

В глотке-то как пересохло…

Выпить?

Ну, ежели ты угощаешь, а на дворе – жарища,

То – почему бы и нет? Запросто. Только – немножко.

Пивка вот – оно бы неплохо, ну и стопарик виски

выпить в жаркий денек – самое то!

Только – одна проблема:

когда я пьян, вспоминать начинаю. А вспоминать, —

       понимаешь! —

не больно-то мне приятно.

Прикинь вот – моя мамаша. Баба как баба была,

Но никогда я бабой ее не видел.

Фотки до операции – видел, правда.

Она твердила – парню, мол, нужен отец.

А мой папаша, мерзавец, ее бросил,

Как только прозрел.

А как он прозрел?

Ему на башку – прикинь! – бирманский котяра

       свалился,

Выпрыгнул этот кошак из окошка хозяйской

       квартиры —

И вниз сиганул. С тридцатого, черт, этажа, —

Да прямо отцу по башке. И, заметь, шибанул его

Точнехонько в то место,

Что отвечает за зренье. Чудо – и только!..

Кот-то? А что – кот? Отделался легким испугом

И почесал по делам своим, по кошачьим.

Правду небось говорят – кошки

Приземляются

на все четыре лапы…

Ну, так я про папашу. Прозрел он, значит,

И заявляет мамаше – я, дескать, считал,

Что в жены беру не тебя, а твою сестрицу-двойняшку.

А та сестрица на мамочку вовсе была не похожа,

Но – вот ведь каприз природы! – по голосу их

Мог спутать хоть сам Господь всемогущий.

Судья дал развод без слова – закрыл на пробу глаза

И сам голоса различить не сумел!

Стало быть, из суда мой ублюдок-папаша

Вышел свободным, как ветер. Но – вот незадача!

Прямо на улице насмерть его зашиб

Сгусток дерьма, что свалился прямехонько с неба.

Болтали в народе —

Дескать, выпало это дерьмо из сортира на самолете.

Правда, анализ химический – тот показал другое:

«Фекальные массы содержат в себе элементы,

Неизвестные нашей науке».

Газеты – те прямо сказали:

Не обошлось без пришельцев!

Историю эту, понятно, тут же замяли.

Папашино тело забрали для экспериментов.

Ребята в штатском нам выдали справку.

Но не прошло и недели, как надпись на ней

       испарилась.

Я думаю – дело в чернилах, но речь-то сейчас

       не об этом…

Ну, вот. Тогда-то моя мамаша и стала думать,

Что, дескать,

парнишке нужен мужчина в доме.

А коли нет мужиков походящих – сама она

Стать мужиком готова!

Она скорешилась с доктором этим,

И после того, как пара их победила на чемпионате

По подводному танго,

Лекарь сменил ей пол забесплатно.

Я, когда рос, все папою звал мамашу —

Не знал ничего, прикинь!

Не, больше со мной ничего интересного не было

       вроде.

Хлопнуть еще? Ну, за компанию разве?

Ага, еще по пивку – и не забудь мой виски.

Двойной? Пожалуй. Не, я вообще-то не пью,

Просто – такая жарища, тут и непьющий

Пропустит стаканчик-другой для здоровья…

В такой вот жаркий денек

Жена моя рассосалась.

Ага, я тоже читал, как люди

Взрываются сами собой. Спонтанное возгоранье!

Но Мэри-Лу – так супругу мою звали – тут дело

       другое.

Я, помню, ее повстречал в то утро,

Как вышла она из комы.

Семьдесят лет, прикинь, проспала – не состарилась

       даже на день.

Дикие все-таки штуки молнии шаровые

с людьми вытворяют, точно?

И ведь народ весь на той подводной лодке

Тоже заснул и стареть перестал – не только моя

       Мэри-Лу.

Мы уж женаты были – а, помню, она

Все так же их навещала,

Сидела с ними в больнице, в их спящие лица глядела…

Я-то? Да я дальнобойщиком был тогда.

…Жили отменно. Ей те семьдесят лет —

Что были, что нет. И вот тебе истинный крест —

Не водились бы призраки в той машине с тральной

(Хотя – какие там призраки, демоны это были).

Была б она и сейчас со мною. Демоны, знаешь,

Душою ее завладели. А где нам взять

Хорошего экзорциста? Нашли одного —

Так он домовым оказался откуда-то из Утрехта,

И даже священником не был. Хотя при полном

       параде —

Книжка, свеча, колокольчик…

И вот ведь одно к одному —

в тот день, как моей Мэри-Лу тело,

под властью духов подлючей машины стиральной,

в мыльную воду вдруг обратилось,

– прикинь! – у меня грузовик сперли.

Тогда и свалил я из Штатов. Скитаюсь теперь

       по свету…

Такая тощища – скулы свернуть охота.

Раз только вот… черт, никак всего не припомню.

Ну и жарища – прямо всю память отшибло.

Еще по одной? Пожалуй…

Пятнадцать раскрашенных карт из колоды вампира

Fifteen Painted Cards from a Vampire Tarot. © Перевод. М. Немцова, 2007.

0.

ДУРАК[33]

– Чего надо?

Вот уже месяц молодой человек приходил на кладбище каждую ночь. Наблюдал, как луна омывает ледяным светом холодный гранит и свежий мрамор, мох на старых каменных плитах и статуях. Шарахался от теней и сов. Созерцал влюбленные парочки, пьяниц и подростков, нервно срезавших дорогу среди усыпальниц, – всех, кто оказывался на кладбище в ночную пору.

Днем он спал. Кому какое дело? В ночи же он стоял на кладбище один и дрожал от холода. Ему казалось, что стоит он на краю пропасти.

Голос раздался из тьмы вокруг, зазвучал у него в голове и вне ее.

– Чего надо? – повторил голос.

Осмелюсь ли обернуться и глянуть, подумал молодой человек и понял, что нет.

– Ну? Ходишь сюда каждую ночь – сюда, где живым не место. Я тебя видел. Чего тебе?

– Я хотел встретиться с вами, – ответил молодой человек, не оборачиваясь. – Я хочу жить вечно. – Голос его дрогнул.

Он шагнул в пропасть. Возврата нет. Он уже воображал, как острия клыков вонзаются ему в шею, – пронзительная прелюдия к вечной жизни.

Начался звук. Тихий и печальный, словно гул подземной реки. Лишь несколько долгих секунд спустя молодой человек сообразил, что это смех.

– Это не жизнь, – произнес голос.

Он не сказал больше ничего, и через некоторое время молодой человек понял, что он на кладбище один.

1.

МАГ[34]

У слуги графа Сен-Жермена[35] спросили, действительно ли его хозяину[36] тысяча лет, как об этом твердит молва.

– Откуда мне знать? – ответил лакей. – Я служу ему всего триста лет.

2.

ВЕРХОВНАЯ ЖРИЦА[37]

Ее кожа была бледна, глаза темны, а волосы выкрашены в цвет воронова крыла. Она появилась в дневном ток-шоу и объявила себя королевой вампиров. Оскалила перед камерами вылепленные протезистами клыки и вытащила на сцену бывших любовников, которые, разнообразно смущаясь, признались, что она действительно пускала им кровь и пила ее.

– Но ведь вас видно в зеркале? – спросила ведущая. Хозяйка[38] шоу была самой богатой женщиной в Америке – так вышло, потому что она ставила перед своими камерами всяких уродов, калек и заблудших, чтобы они являли свою боль всему миру.

Зрители в студии засмеялись.

Женщину, похоже, это несколько задело.

– Да. Вопреки тому, что думают люди, вампиров видно в зеркалах и телевизионных камерах.

– Ну, хоть тут вы не ошиблись, дорогуша, – ответила хозяйка дневного ток-шоу. Но при этом накрыла микрофон рукой, и в эфир эти слова не попали.

5.

ИЕРОФАНТ[39]

«Се тело мое, – сказал он две тысячи лет назад. – Се моя кровь».

Единственная религия на свете, давшая то, что обещала: жизнь вечную для своих приверженцев.

Некоторые из нас, живущих и по сей день, еще помнят его. И некоторые из нас утверждают, что он был мессией, а некоторые просто считают его человеком, наделенным особыми талантами. Да какая вообще разница? Кем бы он ни был, мир он изменил.

6.

ВЛЮБЛЕННЫЕ[40]

Умерев, она стала являться к нему по ночам. Он все больше бледнел, под глазами появились темные круги. Поначалу считали, что он ее оплакивает. А потом как-то ночью он исчез.

Было трудно получить разрешение на ее эксгумацию, но удалось. Гроб выволокли наружу, развинтили. А затем смогли оценить то, что обнаружили в ящике. На дне было шесть дюймов воды: железо окрасило ее темно-оранжевой ржой. В гробу лежали два тела: ее, разумеется, и его. Он разложился больше.

Потом кто-то очень удивлялся, как два тела поместились в гроб, сработанный под одного. А особенно – если учитывать ее состояние, сказал этот любознательный, поскольку она, совершенно очевидно, была весьма и весьма беременна.

Поднялось некоторое смятение, поскольку, когда ее хоронили, беременность была незаметна.

Потом ее выкопали еще разок – по требованию церковных властей, до которых докатились слухи о том, что обнаружили в могиле. Живот ее был плосок. Местный лекарь сказал всем, что живот ей просто раздувало газами. Горожане глубокомысленно покивали – как будто и впрямь поверили.

7.

КОЛЕСНИЦА[41]

Генная инженерия в лучшем виде: создали породу людей, коя долетит до звезд. Людям этим надлежало жить до невозможности долго, поскольку расстояния между звездами велики, места в кораблях мало, поэтому запасы пищи требовались очень компактные; люди эти должны были уметь обрабатывать местные ресурсы и своим потомством колонизовать новооткрытые миры.

Родной мир пожелал колонистам удачи и доброго пути. Все упоминания о собственном местоположении из бортовых компьютеров, однако, стерли. На всякий пожарный.

10.

КОЛЕСО ФОРТУНЫ[42]

Куда вы девали доктора? спросила она и рассмеялась. Мне показалось, доктор вошла десять минут назад.

Извините, ответил я. Я был голоден.

И мы оба рассмеялись.

Схожу найду ее вам, сказала она.

Я сидел в кабинете врача и ковырялся в зубах. Немного погодя медсестра вернулась.

Простите, сказала она. Должно быть, доктор просто вышла. Давайте я назначу вам прием на следующую неделю?

Я покачал головой. Я позвоню, сказал я. Но впервые за тот день солгал.

11.

СПРАВЕДЛИВОСТЬ[43]

– Это не по-человечески, – сказал мировой судья, – а потому не заслуживает человеческого суда.

– Ах, – вымолвил адвокат. – Но мы ведь не можем казнить без суда: имеются прецеденты. Свинья, сожравшая младенца, упавшего в ее хлев. Свинью признали виновной и повесили. Пчелиный рой признали виновным в том, что зажалил до смерти старика, и городской палач сжег пчел публично. Дьявольскому отродью подобает то же самое.

Улики против младенца были неопровержимы. Вина его сводилась к следующему: женщина привезла младенца из деревни. Сказала, что ребенок ее, а муж у нее умер. Остановилась в доме каретника и его жены. Старый каретный мастер жаловался на меланхолию и усталость – а затем его самого, его жену и их жилицу слуга обнаружил мертвыми. Младенец в колыбельке был жив – бледный, с широко распахнутыми глазенками. Губы и лицо его были измазаны кровью.

Присяжные определили малютку виновным вне всякого сомнения и приговорили к смерти.

Палачом служил городской мясник. На виду у всего города он разрубил младенца пополам, а куски швырнул в огонь.

Его собственный младенец умер несколькими днями раньше. Детская смертность в те дни была высока – явление тяжелое, но обычное. Жена мясника была безутешна.

Она уже уехала из городка – повидать сестру в большом городе, а через неделю к ней приехал и мясник. Втроем – мясник, его жена и младенец – были такой славной семейкой, что просто загляденье.

14.

УМЕРЕННОСТЬ[44]

Она сказала, что она вампир. Одно я уже знал совершенно точно – врать она горазда. По глазам видно. Черные как угли, но прямо никогда не смотрят: пялятся на невидимок у тебя за плечом, за спиной, над головой, в паре дюймов у тебя перед носом.

– Ну и как на вкус? – спросил я. Дело было на автостоянке за баром. В баре она работала в ночную смену – готовила великолепные коктейли, но сама ничего не пила.

– Как сок «Ви-8»[45], – ответила она. – Не тот, где пониженное содержание натрия, а оригинальный. Или как соленый гаспачо.

– Что такое гаспачо?

– Такой холодный овощной суп.

– Ты меня подкалываешь.

– Нисколько.

– Так ты, значит, пьешь кровь? Как я пью «Ви-8»?

– Не совсем, – ответила она. – Если тебя от «Ви-8» затошнит, можешь пить что-нибудь другое.

– Ну да, – сказал я. – Я вообще-то не очень люблю «Ви-8».

– Вот видишь? А в Китае мы пьем не кровь, а спинномозговую жидкость.

– А она на что похожа?

– Да ничего особенного. Бульон и бульон.

– Ты пробовала?

– Других знаю.

Я попытался разглядеть ее отражение в боковом зеркальце грузовичка, у которого мы стояли, но было темно – толком не поймешь.

15.

ДЬЯВОЛ[46]

Вот его портрет. Посмотрите на эти плоские желтые зубы, на цветущее лицо. У него имеются рога, и в одной руке он держит деревянный кол длиною в фут, а в другой – деревянную колотушку.

Никакого дьявола, разумеется, не существует.

16.

БАШНЯ[47]

Построили башню из камня и яда,

Без доброго слова, без доброго взгляда.

Озлобленный сдобен, кусачий укушен.

(Гулять по ночам всяко лучше снаружи.)

17.

ЗВЕЗДА[48]

Те, кто постарше и побогаче, идут вслед за зимой, наслаждаясь долгими ночами, когда удается их обрести. Но все равно предпочитают Северное полушарие Южному.

– Видите эту звезду? – спрашивают они, показывая на одну в созвездии Дракона. – Мы пришли оттуда. Настанет день, и мы туда вернемся.

Те, кто помоложе, презрительно ухмыляются, фыркают и насмехаются. Но годы складываются в столетия, их одолевает тоска по родине, где они никогда не бывали, а северный климат утешает их, если Дракон скручивается в вышине вкруг Большой и Малой Медведиц, возле самой льдистой Полярной звезды.

19.

СОЛНЦЕ[49]

– Представь себе, – сказала она, – что в небесах есть нечто вредоносное, может, даже убийственное. Какой-нибудь громадный орел, например. Представь, вот вышел ты наружу днем, а этот орел тебя сцапал… Так вот, – продолжала она. – С нами все так и есть. Только это не птица. А яркий, прекрасный, опасный дневной свет. Я его уже сто лет не видела.

20.

СТРАШНЫЙ CУД[50]

Это способ говорить о вожделении, не упоминая вожделения, сказал он им.

Это способ говорить о сексе, о страхе секса, о смерти, о страхе смерти – а о чем еще говорить?

22.

МИР[51]

– Знаешь, что самое грустное? – спросила она. – Самое грустное, что мы – это вы.

Я ничего не ответил.

– В ваших фантазиях, – сказала она, – мой народ – такие же, как вы. Только лучше. Мы не умираем, не старимся, не страдаем от боли, холода или жажды. Мы лучше одеваемся. Мы владеем мудростью веков. А если мы жаждем крови – ну что ж, это ничем не хуже вашей тяги к пище, любви или солнечному свету, а кроме того, для нас это повод выйти из дома. Из склепа. Из гроба. Ну, неважно.

– А на самом деле? – спросил я.

– Мы – это вы и есть, – ответила она. – Мы – это вы, со всеми вашими продрочками и всем, что делает вас людьми. Вашими страхами, одиночеством, смятением… лучше ничего не становится. Но мы холоднее вас. Мертвее. Я скучаю по солнцу, по еде, по тому, каково это – коснуться кого-нибудь, о ком-то заботиться. Я помню жизнь, помню, как встречалась с людьми, и они были люди, а не источник пищи или объект контроля. И я помню, каково это – что-то чувствовать, что угодно, счастье, грусть, хоть что-нибудь… – Тут она замолчала.

– Ты плачешь? – спросил я.

– Мы не плачем, – был ответ.

Я ж говорю, врать она мастерица.

Кто-то кормит, кто-то ест

Feeders and Eaters. Перевод Т. Покидаевой, 2007.

В этой истории все правда – ну, почти. Насколько возможно – может, кому и выйдет польза.

Время было за полночь, и я мерз в этом городе, где не имел права быть. Во всяком случае, не в этот час. Что за город, не скажу. Я опоздал на последний поезд, спать не хотелось, и я гулял по улицам у вокзала, пока не нашел круглосуточное кафе. Место, где можно посидеть в тепле.

Ну, вы знаете такие места, вы там бывали: название кафе на неоновой рекламе «Пепси» над грязным окном, на всех вилках – засохший яичный желток между зубцами. Есть не хотелось, но я взял стакан маслянистого чая и тост, чтоб меня оставили в покое.

Посетителей было немного, человека два-три, изгои и бессонные, каждый сам по себе, горбились над пустыми тарелками. Заляпанные грязью пальто и спецовки застегнуты на все пуговицы.

Когда я отошел от стойки с подносом в руках, кто-то громко сказал:

– Эй! – Мужской голос. – Ты, – сказал он, и я понял, что он обращается ко мне, а не ко всем. – Я тебя знаю. Иди сюда. Садись-ка.

Я сделал вид, что не слышу. Неохота связываться, тем более с человеком, которого встречаешь в подобном месте.

А потом он назвал мое имя, и я обернулся. Когда тебя знают по имени, выбора нет.

– Не узнаешь? – спросил он. Я покачал головой. Никого похожего я не помнил. А такое не забывается. – Это я, – жалобно прошептал он. – Эдди Бэрроу. Ты меня знаешь.

И когда он назвался, я узнал его – ну, более или менее. В смысле, я знал Эдди Бэрроу. Мы вместе работали на стройке лет десять назад, когда я в первый и единственный раз флиртовал с физическим трудом.

Эдди Бэрроу был высоким и статным красавцем, с хорошо развитой мускулатурой и ослепительной голливудской улыбкой. Бывший полицейский. Иногда рассказывал мне правдивые истории о подставах и избиениях, о преступлении и наказании. Он ушел из полиции, когда у него начались неприятности с какой-то большой шишкой. Говорил, что ушел из-за жены старшего офицера. У Эдди вечно случались неприятности из-за женщин. Он им будь здоров нравился, женщинам.

Когда мы работали на стройке, женщины вешались ему на шею, носили сэндвичи, всякие подарочки, то-се. Он вроде бы не делал ничего, чтобы нравиться женщинам; он просто им нравился. Поначалу я наблюдал за ним – хотел понять, что же он делает, но, видимо, ничего он не делал. Это потому, в конце концов решил я, что он вот такой: большой, сильный, не очень умный и невероятный, невероятный красавец.

Но это было десять лет назад.

Человек за столиком из формайки отнюдь не был красавцем. Тусклые глаза, покрасневшие веки, упертый в столешницу взгляд полон безысходности. Лицо серое. Он похудел, неприлично похудел. Сквозь его сальные волосы проглядывала кожа.

– Что с тобой? – спросил я.

– В каком смысле?

– Как-то ты неважно выглядишь, – сказал я, хотя он выглядел хуже, чем «неважно»; он выглядел, как покойник. Эдди Бэрроу был крепким мужчиной. А теперь как будто усох. Кожа да кости.

– Да, – сказал он. Или, может, «Да?», я не понял. Потом сдался и сухо прибавил: – В конце со всеми бывает.

Он указал левой рукой на стул напротив. Правая рука одеревенело прижималась к боку, правая кисть пряталась в кармане.

Столик Эдди стоял у окна – там тебя видит каждый, кто идет мимо по улице. Я бы сюда не сел, если б выбирал сам. Но что уж теперь. Я уселся напротив Эдди и принялся молча цедить свой чай. Я молчал – наверное, зря. Может, пустая беседа отогнала бы его демонов. Но я молча пил, грея руки о чашку. И он, должно быть, подумал, что раз я молчу, значит, мне хочется выслушать его историю, что мне не все равно. А мне было все равно. Мне своих проблем хватало. Я не желал знать, что довело его до такого состояния – пьянство, наркотики или болезнь, но он заговорил безжизненным голосом, а я слушал.

– Я сюда приехал пару лет назад, когда строили новую дорогу. А потом остался – ну, знаешь, как бывает. Снял приличную комнату в старом доме, возле Принс-Риджент-стрит. Комнату на чердаке. Дом на одну семью. Сдавали только верхний этаж, так что жильцов всего двое: я и мисс Корвье. Мы жили на чердаке, в разных комнатах, через стенку. Я слышал, как она там ходит. У хозяев был кот. Иногда заходил к нам на чердак, вроде как поздороваться – хозяева и того не делали.

Я ел вместе с хозяевами, а мисс Корвье никогда не спускалась в столовую – неделя прошла, пока я ее в первый раз увидал. Она выходила из ванной на чердаке. Она была такая древняя, мисс Корвье. Лицо все в морщинах, как у старой обезьянки. Но волосы длинные, как у молоденькой, до пояса.

Забавная штука с этими стариками – мы считаем, они чувствуют не так, как мы. В смысле, вот мисс Корвье, годится мне в бабушки, и… – Он умолк на полуслове. Облизнул губы серым языком. – В общем… как-то под вечер я вернулся к себе, а на полу под дверью лежит бумажный пакет, и в пакете грибы. Я сразу понял, что это подарок. Мне подарок. Но странные какие-то грибы. И я к ней постучал.

Спрашиваю: «Это мне?»

«Сама собирала», – говорит.

«А это не поганки? – спрашиваю. – Ну, не ядовитые? Не психотропные грибочки?»

А она смеется. Кудахчет даже. «Нет, мистер Бэрроу, – говорит. – Съедобные. Чернильные грибы называются. Но их надо есть сразу. Они быстро портятся. Вкусно, если поджарить с чесноком на сливочном масле».

Я спрашиваю: «А вы сами будете?»

«Нет, – говорит. – Раньше обожала грибы, а теперь нельзя мне, с моим-то желудком. Но они очень вкусные. Объедение просто, эти чернильные грибы. Поразительно, столько всего вкусного, а люди не едят. И ели бы, но не знают, что съедобно».

Я сказал «спасибо» и пошел на свою половину чердака. Пару лет назад перестроили, очень славно вышло. Положил грибы под раковину. Через пару дней они превратились в густую такую жижу, вроде чернил, пришлось убрать это все в пластиковый пакет и выкинуть.

Выхожу на улицу с пакетом и в дверях сталкиваюсь с мисс Корвье, и она говорит: «Здравствуйте, мистер Б.».

«Здравствуйте, – говорю, – мисс Корвье».

«Называйте меня просто Эффи, – говорит. – Вам понравились грибы?»

«Очень понравились, спасибо, – говорю. – Просто объедение».

И потом она давай мне под дверью всякое оставлять, подарки разные – цветы в бутылках из-под молока и все в таком роде. А потом они вдруг прекратились, подарки. Мне, честно сказать, полегчало.

И вот как-то раз я обедаю с хозяевами и их парнишкой, он домой из политеха на каникулы вернулся. Август на дворе. Жарища – ужас. И кто-то говорит, мол, они уже целую неделю не видали мисс Корвье, может, я к ней загляну? Да, говорю, конечно.

Ну и заглянул. Дверь не заперта. Мисс Корвье лежала в постели. Под тонкой простыней, но все равно видно, что старуха голая. Не то чтоб я очень старался рассмотреть – она ж мне в бабушки годится. Старуха эта. Но она так обрадовалась, что я пришел.

«Вам вызвать врача?» – спрашиваю.

Она головой трясет. «Я не болею, – говорит. – Просто поесть надо. И все».

Я спрашиваю: «Вы уверены? Может, все-таки вызвать врача? Мне это ничего, раз плюнуть. К старикам-то приезжают».

«Эдвард, – она говорит, – я не хочу никому доставлять беспокойства, но мне очень хочется есть».

«Я принесу вам поесть, – говорю. – Что-нибудь легкое для желудка». Она вроде как засмущалась. А потом тихо-тихо говорит: «Мяса». Я подумал, что ослышался. Но она говорит: «Свежего мяса, и непременно сырого. Никому не даю для себя готовить. Мяса. Пожалуйста, Эдвард».

«Хорошо, мяса так мяса», – говорю я и иду вниз. Хотел было стырить мяса из кошачьей миски, но не стырил, конечно. Ну, я знал, что ей надо мяса, значит, надо принести. Выбора-то нет. Дошел до «Сейфуэйз» и купил ей упаковку лучшего говяжьего фарша.

Кот его унюхал. Увязался за мной на чердак. «Кот, – говорю, – ты даже и не надейся. Это не для тебя. Это для мисс Корвье. Она болеет, ей надо хорошо кушать». Кот давай мяукать с таким надрывом, будто его неделю не кормили, а я же знаю, что он сытый, у него еды еще полмиски. Глупое животное.

Я подхожу к двери мисс Корвье, стучу. Она говорит: «Входите». По-прежнему лежит в постели. Я отдаю ей фарш, она говорит: «Спасибо, Эдвард. У тебя доброе сердце». И раздирает пластиковую пленку, прямо в постели. Там на донце лотка с фаршем бурая кровь – так она льется на простыню, а мисс Корвье не замечает. Бр-р.

Ну, иду к двери и слышу, что она уже ест. Хватает руками сырой фарш и в рот пихает. Не вставая с постели.

Но на следующий день встала и с того дня скакала козочкой, днем и ночью, хоть и старая, и я думаю: ну и ну. Вот говорят, мясо вредно, а ей-то еще какая польза. Ну, сырое – ну и что, мясо по-татарски же бывает, правда? Ел когда-нибудь сырое мясо?

Вопрос застал меня врасплох.

– Я?

Эдди посмотрел на меня своими мертвыми глазами:

– Здесь больше никого нет.

– Да. Чуть-чуть. В детстве, года в четыре или, может, в пять, я ходил с бабушкой к мяснику, а он давал мне кусочки сырой печенки, и я их ел прямо там, в магазине. И все смеялись.

Я не вспоминал об этом лет двадцать. Но так и было, правда.

Я до сих пор ем печенку почти сырой, а когда готовлю для себя и в гостях никого нет, перед тем как посыпать специями, отрезаю тонкий кусочек сырой печенки и жую, наслаждаясь плотной текстурой и чистым вкусом железа.

– А я вот ни разу, – сказал Эдди. – Я люблю, чтоб мясо было нормально прожарено. В общем, потом пропал Томпсон.

– Томпсон?

– Кот. Кто-то мне рассказывал, что сначала котов было двое, и их звали Томпсон и Томпсон. Уж не знаю, с какой такой радости. Идиотизм – называть котов одинаково. Первого Томпсона раздавил грузовик. – Эдди пальцем собирал в кучку рассыпанный по столу сахар. По-прежнему левой рукой. Я уж засомневался, есть ли у него правая. Может, у него там пустой рукав? Впрочем, не мое дело. Жизнь – она без потерь не обходится – каждый что-то теряет.

Я раздумывал, как бы потактичней ему намекнуть, что у меня ни гроша, – на тот случай, если он, когда доскажет, попросит денег. У меня ничего и не было: только билет на поезд и несколько пенни на автобус от вокзала до дома.

– Вообще-то я не люблю кошек, – вдруг сказал Эдди. – Ну, не особо. Мне больше собаки нравятся. Они большие и верные. И всегда знаешь, чего от них ждать. А кошки – они не такие. Целыми днями гуляют сами по себе, ты их и не видишь. Когда я был маленьким, у нас дома жил кот, звали Рыжик. А в доме по соседству тоже был кот, Мармелад. Так выяснилось, что это один и тот же кот. Жил на два дома и ел за двоих. Они хитрые, кошки. Своего не упустят. Им нельзя доверять.

Собственно, я поэтому и не заметил, что Томпсона нету. Хозяева переживали. А мне-то что? Я же знал, что он вернется. Кошки всегда возвращаются.

А потом как-то ночью я услышал, что где-то мяукает кошка. Я пытался заснуть и не мог. Ночь на дворе, а она мяукает. Все мяу, мяу и мяу. Даже не то чтобы громко, но когда бессонница, любой звук раздражает. Я подумал, может, она застряла в стропилах или на крыше снаружи. Короче, понял, что заснуть не удастся. Встал с постели, оделся, даже надел ботинки на случай, если придется на крышу лезть, и пошел искать кота.

Вышел в коридор. Мяукало из комнаты мисс Корвье. Я постучал – молчание. Надавил на дверную ручку. Не заперто. Ну, я и вошел. Думал, может, Томпсон где-то застрял. Или поранился. Я не знаю. Мне просто хотелось ему помочь.

Мисс Корвье в комнате не было. Ну, знаешь, чувствуется ведь, когда кто-то есть, а там никого не было. Только в дальнем углу что-то надрывалось: «Мяу, мяу». Я включил свет, глянуть, в чем дело.

Эдди умолк и молчал с минуту, ковыряя пальцем колечко засохшего соуса на горлышке бутылки с кетчупом. Бутылка была в форме большого помидора. Потом Эдди сказал:

– Я вот чего не пойму – как он еще мог быть жив. Он живой был. Спереди все живое: голова, грудь, мех, и он дышал. Но задние лапы, грудь. Как куриные кости. Одни кости и эти, как их… сухожилия? А потом он поднял голову и посмотрел на меня… Да, он был кот, но я сразу понял, чего он хочет. Прочитал по глазам. Ну, то есть. – Эдди опять помолчал. – Просто понял, и все. Я в жизни таких глаз не видел. Сразу понятно, чего он хочет, – всё, чего он хочет. И я сделал, чего он хотел. Потому что я не бессердечное чудовище.

– Что ты сделал?

– Ботинками. – Пауза. – Крови почти и не было. Я наступил ему на голову. И еще раз, и еще, и еще… пока ничего не осталось такого, что хотя бы отдаленно походило хоть на что-то. И ты бы тоже так сделал, если б видел его глаза.

Я не сказал ни слова.

– А потом я услышал, как кто-то поднимается по лестнице на чердак, и подумал: надо бы срочно что-то делать, в смысле, плохо это все выглядит, хотя я вообще-то не знаю, как оно выглядело, но я стоял столбом, как дурак, все ботинки в крови, а потом дверь открывается, а там мисс Корвье.

И она все это видит. Глядит на меня и говорит: «Ты его убил». У нее странный голос, но я сначала не понимаю, в чем дело, а потом она подходит ближе, и я вижу, что она плачет.

Что-то есть в стариках такое, когда они плачут, как дети, – прямо не знаешь, куда глаза девать. И она говорит: «У меня больше не было ничего, чтобы жить, а ты его убил. Я так старалась, чтоб он не умирал, – говорит, – чтоб у меня было свежее мясо. Я так старалась. Я совсем старая, – говорит. – Мне нужно мясо».

А я не знал, что сказать.

Она вытирает глаза, говорит: «Я не хочу никому доставлять беспокойства», – и плачет. И глядит на меня. Говорит: «Я привыкла справляться сама. Это было мое мясо, – говорит. – Кто теперь будет меня кормить?»

Он опять замолчал и подпер подбородок левой рукой, будто вдруг устал. Устал от разговора со мной, от своей истории, от жизни. Потом затряс головой, посмотрел на меня и сказал:

– Если б ты видел его глаза, ты бы сделал то же самое. На моем месте любой сделал бы то же самое.

Он поднял голову и посмотрел мне в глаза – впервые за всю эту историю. Мне показалось, в его взгляде читалась мольба о помощи – то, о чем он никогда не сказал бы вслух, потому что слишком горд.

«Ну вот, – подумал я. – Сейчас он попросит денег».

Кто-то тихонько постучал в окно снаружи. Еле слышно, но Эдди вздрогнул.

– Мне надо идти, – сказал он. – Это значит, мне надо идти.

Я лишь кивнул. Эдди поднялся из-за стола. Он по-прежнему был высокий – я даже удивился: во всем остальном он совсем усох. Поднимаясь, он оттолкнул столик и выдернул из кармана правую руку. Наверное, для равновесия. Не знаю.

Может, он хотел, чтобы я увидел. Но тогда почему все время прятал руку в кармане? Нет, скорее всего он не хотел, чтобы я видел. Нечаянно получилось.

Под пальто у него не было ни рубашки, ни свитера, и я увидел его руку: запястье и кисть. С запястьем все было в порядке. Нормальное запястье. Но кисть будто обглодали до самых костей – дочиста, как куриное крылышко, – и лишь кое-где к кости липли кусочки засохшего мяса. Большой палец был съеден наполовину, а мизинца не было вообще. Видимо, кость отвалилась, когда не осталось ни кожи, ни мяса, которые держали ее на месте.

Вот что я увидел. Но через секунду он сунул руку в карман, быстро направился к двери и вышел в студеную ночь.

Я наблюдал за ним сквозь заляпанное грязью окно.

И вот что странно. Я-то по его рассказу понял, что мисс Корвье полагается быть очень старой. Но женщине, которая ждала его на улице, было лет тридцать с хвостом, не больше. У нее были длинные-длинные волосы. О таких волосах говорят, что на них можно сидеть, хотя, по-моему, это похоже на фразу из непристойного анекдота. Эта женщина чем-то напоминала хиппи. По-своему красивая – эдакой голодной красотой.

Она взяла Эдди под руку и заглянула ему в глаза, и они вместе ушли в темноту, за пределы света из кафе, точно двое подростков, которые только начали осознавать, что влюблены.

Я подошел к стойке, взял еще чаю и пару пакетиков чипсов, чтобы продержаться до утра, и все сидел и думал о том, какое у Эдди было лицо, когда он посмотрел на меня в самом конце.

В раннем поезде до большого города я сидел напротив женщины с ребенком. Ребенок плавал в формальдегиде, в огромной стеклянной банке. Женщине нужно было его продать, причем срочно, и хотя я кошмарно устал, мы проговорили с ней всю дорогу: и о том, почему она хочет продать ребенка, и вообще обо всем.

Недуготворческий криз

Diseasemaker’s Group. © Перевод А. Аракелова, 2007.

Недомогание, мучительное по особенностям течения, пугающее в своем размахе, поражает несчастных страдальцев, которые патологически истово коллекционируют и выдумывают недуги.

Очевидная первичная симптоматика включает головные боли, нервные колики, выраженный тремор и различные высыпания интимного характера. Следует помнить, что эти признаки, в совокупности или по отдельности, еще недостаточны для достоверной постановки диагноза.

Вторая стадия болезни – психическая: постоянные разговоры о недугах и их причинах, неизвестных науке, а также об их предполагаемых создателях, исследователях и иных персоналиях, причастных к выявлению, диагностике или лечению данных заболеваний. Автор раз и навсегда хочет предостеречь: ни при каких обстоятельствах не следует полагаться на многообещающую рекламу во внешнем облике, глаза выпучены; так бывает. Прием небольших доз говяжьего отвара или мясного бульона поможет поддержать силы.

На первых двух стадиях недуг поддается лечению.

Однако недуготворческий криз проявляет свою настоящую природу и уверенно диагностируется лишь на третьей стадии. На этом этапе проблемы, отразившиеся на речевом аппарате и мыслительной деятельности, проявляются в речи и на письме пациента, чье состояние в случае неоказания неотложной помощи вскоре начнет стремительно ухудшаться.

Отмечено, что нарушение сна и кипячение двух унций точки удушья; лицо распухает и синеет, носоглотка страдает наследственной склонностью, вслед за этим язык приобретает естественные свойства легких. Любое явление, отчетливо напоминающее об означенном недуге, с большой вероятностью возбуждает эмоции, как упорно и мерзко демонстрировали публике шарлатаны.

Третья стадия недуготворческого криза диагностируется по неприятному обыкновению больного прерывать нормальное течение мыслей и разговора комментариями касательно заболеваний реальных и воображаемых, лекарств абсурдных и очевидно полезных. Симптомы напоминают лихорадку: внезапное возбуждение, круглая опухоль над коленной чашечкой. Откровенно хроническое течение, иногда рвота, туманы, обидные весьма. Пурген имеет щелочную реакцию и представляет собой бесцветный, и рисует крупных нематод, которые встречаются в кишечнике.

Особую сложность для диагностики данного недуга представляет тот факт, что люди, находящиеся в группе риска третьей стадии недуготворческого криза, реже всего опрашиваются и чаще осматриваются. Итак: они могут, питание не имбирь и очищенный спирт, вздуты вены, последнее испаряется при кипячении.

Только гигантским усилием воли больной может сохранять беглость письма и речи. Однако со временем, в запущенных случаях на третьей стадии болезни все разговоры сводятся к атипичному бормотанию повторения, одержимости и слюнотечению. Пока продолжается очищающий кашель, вены вздуты, глаза выпучены; потрясены самые основы, и вторжению эпидемии предшествовало плотное, темное, и, если этого недостаточно, меланхолия, потеря аппетита, иногда рвота, жар, и язык приобретает естественные свойства помятого корня.

Единственным средством, на сегодняшний день доказавшим свою действенность в борьбе с недуготворческим кризом, можно назвать настойку скаммония. Приготовляют ее из равных частей скаммония, пургенового порошка, и автор хочет предостеречь раз и навсегда от испарения при кипячении. Скаммоний широко распространен, но применяется ограниченно; лицо распухает и синеет, носоглотка раздражена и может быть, автор хочет предостеречь раз и навсегда от внутренностей.

Пораженные недуготворческим кризом нечасто осознают истинную природу своего заболевания.

Неизбывны печаль и сочувствие, которые всякий испытывает при виде несчастных, сходящих в небытие псевдомедицинского нонсенса; тем паче негоже сердцу эскулапа смягчаться от случайных выбросов мысли среди потока бессмыслицы, а, напротив, гоже возвестить раз и навсегда о своем неприятии и противлении изобретению и выдумке воображаемых болезней, коим нет места в современном мире.

Когда кровотечение от укусов пиявок продолжается дольше, нежели требуется системе. Их охватывает кипячение двух унций сна и кипячение двух унций недобросовестной рекламы, как упорно и мерзко демонстрировали публике шарлатаны. Скаммоний подвержен возбуждению подогревом. На второй день, когда извержения в крепком растворе йода хватит на все.

Это не безумие.

Это так больно.

Лицо распухает и синеет, темное, состоящее из двууглекислого поташа, сесквикарбоната аммония и очищенного спирта, очистительный кашель продолжается, привычное потребление еды свыше разумной необходимости.

Когда ум излюбленных сцен.

Пока излюбленных сцен.

Также они могут быть увеличены.

В конце

In the End. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

В конце Бог отдал Человечеству мир. И Человек обладал целым миром, кроме одного сада. Это мой сад, сказал Бог, и да не войдешь ты в него.

И подошли к саду двое, мужчина и женщина. И имена у них были: Земля и Дыхание.

Мужчина принес с собой маленький плод, и когда подошли они к саду, Мужчина отдал плод Женщине, а та отдала его Змею с пламенным мечом, охранявшему Восточные врата.

И взял Змей плод; и поместил плод на дереве среди сада.

И открылись глаза у Земли и Дыхания, и узнали они, что одеты, и сорвали с себя одежды, и стали наги; и когда Бог проходил по саду, то узрел Он мужчину и женщину, которые более не различали добра и зла, но были довольны, и увидел Бог, что это хорошо.

И тогда распахнул Бог врата, и отдал Человечеству сад, и Змей поднялся, и не ходил больше на чреве своем, а ушел гордо на четырех крепких ногах, а куда он ушел, это ведомо только Богу.

А потом в Саду наступила великая тишь, и только изредка в ней раздавался невнятный звук – то человек отнимал имена у тварей земных.

Голиаф

Goliath. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Наверное, я мог бы сейчас заявить, будто всегда подозревал, что наш мир – дешевый низкопробный обман, дрянное прикрытие для того, что глубже, таинственнее и страннее, и что некоторым образом я уже знал правду. Но мир, по-моему, всегда был таким. И даже теперь, когда правду я знаю – и ты узнаешь тоже, любовь моя, раз уж ты это читаешь, – мир по-прежнему представляется мне дешевой низкопробной подделкой. Другой мир и низкопробность другая, но все равно.

Они говорят: «Вот правда». И я отвечаю: «Вся правда?». И они говорят: «Ну, отчасти. То есть по большей части. Насколько мы знаем».

Итак. Был 1977 год, и для меня самым близким знакомством с компьютерами стала покупка хорошего дорогущего калькулятора, но я потерял инструкцию и больше не знал, что он умеет. Я складывал, вычитал, умножал и делил, тихо радовался, что не нужно вычислять синусы, косинусы, тангенсы, функции и все прочее, что высчитывает этот агрегат, потому что в военно-воздушные силы меня не взяли и я устроился скромным бухгалтером в склад-магазин уцененных ковров в Эджвере – Северный Лондон, самая верхушка Северной линии. Я старательно делал вид, будто мне не больно смотреть на пролетающие в вышине самолеты; будто мне плевать, что есть мир, куда мне закрыли путь мои габариты. Царапал себе циферки в большом гроссбухе по системе двойной записи. Я сидел за столом в глубине складского ангара, и вдруг мир начал плавиться и растекаться.

Честное слово. Как будто все, что меня окружало, – стены и потолок, рулоны ковров и умеренно-эротический календарь «Новостей со всего света», – было из воска и побежало, закапало, сливаясь, потекло ручейками. Я видел соседние дома, и небо, и облака, и дорогу за ними, а потом и они расплылись и утекли – и осталась одна чернота.

Я стоял в луже растекшейся реальности, посреди странного, вязкого красочного нечто, которое тихо плескалось у меня под ногами, не покрывая коричневых кожаных ботинок. (У меня ноги – как обувные коробки. Обувь мне шьют на заказ. Стоит целое состояние.) Лужа светилась диковинным светом.

Будь я книжным персонажем, я б не поверил своим глазам, решил, что меня накачали наркотиками или что мне это снится. А в жизни… черт… все было по-настоящему, и я долго смотрел в черноту, а потом, когда ничего больше не произошло, зашагал вперед, разбрызгивая жидкий мир, крича: «Кто-нибудь! Отзовитесь!»

Что-то сверкнуло во тьме передо мной.

– Эй, приятель, – раздался голос. Голос с американским акцентом, хотя интонация странная.

– Привет, – сказал я.

Свет замерцал, а потом принял облик элегантно одетого мужчины в роговых очках с толстыми стеклами.

– А ты настоящий гигант, – сказал он. – Ты в курсе?

Ну еще бы. Мне только-только исполнилось девятнадцать, а ростом я был под семь футов. У меня пальцы размером с бананы. Меня боятся дети. Вряд ли я доживу до сорока: такие, как я, умирают рано.

Я спросил:

– Что происходит? Вы знаете, что происходит?

– Вражеский снаряд попал в центральный процессор, – ответил он. – Двести тысяч человек, подключенных параллельно, разорвало на куски. Разумеется, у нас есть зеркала, оглянуться не успеешь, как все восстановим. Ты тут в свободном полете на пару наносекунд, пока мы Лондон переподключаем.

– Вы что, боги? – спросил я. По-моему, он нес какую-то ахинею.

– Да. Нет. Не совсем, – сказал он. – Не в том смысле, в каком понимаешь ты.

А потом мир дернулся, и я опять шел на работу в то утро, наливал себе чай и переживал самое долгое и самое странное дежавю за всю жизнь. Двадцать минут заранее знал, что́ сейчас скажут и сделают остальные. А потом все прошло, и время опять потекло, как всегда, – секунда за секундой, одна после другой, как им, собственно, и положено.

Проходили часы, дни и годы.

Меня уволили из магазина ковров, и я устроился бухгалтером в фирму, торговавшую счетными машинами. Женился на девушке по имени Сандра, с которой познакомился в бассейне, и у нас родилось двое детей – нормальные дети нормальных размеров, – и мне казалось, что нашу семью ничто не разрушит, но ошибся: жена ушла от меня и забрала детей. Мне было под тридцать, наступил 1986 год. Я устроился в магазинчик на Тоттенхэм-Корт-роуд, где торговали компьютерами, – как выяснилось, мне это удается.

Мне нравились компьютеры.

Мне нравилось, как они работают. Прекрасное было время. Помню нашу самую первую партию АТ с жестким диском на 40 мегабайт… Да, в то время я был впечатлительный.

Я по-прежнему жил в Эджвере и ездил на работу по Северной линии. И вот как-то вечером по дороге домой – мы только что проехали Юстон, и половина вагона вышла – я рассматривал пассажиров поверх «Ивнинг Стандард», думал, кто они такие, кто они на самом деле, внутри: стройная чернокожая девушка, рьяно строчившая в блокноте, миниатюрная старушка в зеленой бархатной шляпке, девочка с собакой, бородатый мужик в тюрбане…

Поезд остановился в тоннеле.

Ну, это мне так показалось: я решил, что поезд остановился в тоннеле. Стало очень тихо.

А потом мы проехали Юстон, и половина вагона вышла.

А потом мы проехали Юстон, и половина вагона вышла. А я рассматривал пассажиров в вагоне и думал, кто они на самом деле, внутри, и поезд остановился в тоннеле, и стало очень тихо.

А потом поезд дернуло так резко, что я подумал – в нас врезался другой поезд.

А потом мы проехали Юстон, и половина вагона вышла. А потом поезд остановился в тоннеле, и стало…

(«Восстановительные работы уже ведутся», – прошептал голос у меня в голове.)

На этот раз, когда поезд замедлился перед Юстоном, я заподозрил, что схожу с ума: я как будто попал в видеозапись, которую гоняют рывками вперед-назад. Я понимал, что творится, но ничего, ничегошеньки не мог изменить, не мог вырваться из этой петли.

Чернокожая девушка, сидевшая рядом, сунула мне листок из блокнота. На листке было написано: МЫ ВСЕ УМЕРЛИ?

Я пожал плечами. Я не знал. Нормальное объяснение, не хуже любого другого.

Весь мир медленно побелел.

У меня под ногами не было пола, над головой тоже ничего, никакого ощущения ни пространства, ни времени. Я был в каком-то белом месте. И не один.

– Опять ты? – сказал человек в роговых очках с толстыми стеклами и дорогом элегантном костюме – может, «Армани». – Гигант. Мы же только что виделись.

– Это вряд ли, – сказал я.

– Полчаса назад. Когда в центральный процессор снаряд попал.

– В магазине ковров? Это было давно. Полжизни прошло.

– Тридцать семь минут назад. С тех пор мы работаем в ускоренном режиме, ставим «заплаты» где можем и пытаемся все наладить.

– Кто запустил снаряд? – спросил я. – Русские? Иранцы?

– Инопланетяне, – ответил он.

– Это что, шутка?

– Да вроде нет. Мы уже триста лет засылаем зонды в космос. Похоже, кто-то нас отследил. Мы узнали, когда ударил первый снаряд. На ликвидацию последствий ушло больше двадцати минут. Поэтому мы и включили ускоренный режим обработки данных. У тебя не было ощущения, что последние десять лет пролетели как одно мгновение?

– Да, пожалуй.

– Теперь ты знаешь, почему. Мы работаем в ускоренном режиме, пытаясь поддерживать реальность в привычном виде, пока основная нагрузка лежит на сопроцессоре.

– И что вы намерены делать?

– Контратаковать. Уничтожим их базу. Но, боюсь, это займет какое-то время. У нас нет подходящих машин. Их еще надо построить.

Окружающая белизна пошла пятнами, расплылась темно-розовым и тускло-красным. Я открыл глаза. В первый раз. Взгляд задохнулся. Чересчур это было мощно.

Ну, в общем. Резкий мир, завороченный, странный, темный, за гранью вероятного. Бессмыслица какая-то. Полная бессмыслица. Реальность – и ночной кошмар. Так продолжалось секунд тридцать, и каждая ледяная секунда была как маленькая вечность.

А потом мы проехали Юстон, и половина вагона вышла…

Я разговорился с чернокожей девушкой, сидевшей рядом. Ее звали Сьюзен. Через пару недель она переехала ко мне.

Время шло, время летело. Вероятно, я стал чувствительным к ходу времени. Может, я просто знал, что́ искать – или есть что искать, хоть и не знал, что именно.

Зря я однажды ночью немножко рассказал Сьюзен – о том, как оно мне представлялось, как все вокруг нереально. Что мы просто болтаемся в пустоте, подключенные к единой цепи, – элементы процессора или дешевых схем памяти в некоем гигантском компьютере размером с мир, нас кормят коллективной галлюцинацией, чтобы мы были довольны, и мы как будто общаемся, о чем-то мечтаем и при этом используем ту малую часть мозга, которую не задействовали они – кто бы ни были эти они – для обработки цифровых данных и хранения информации.

– Мы – память, – сказал я ей. – Просто память.

– Ты сам в это не веришь, – сказала она, и ее голос подрагивал. – Это все выдумки.

Когда мы занимались любовью, ей хотелось, чтобы я был с нею груб, но я не решался. Я не знал, насколько силен, и всегда был неуклюжим. Я не хотел сделать ей больно.

Я не хотел делать ей больно и поэтому перестал делиться с ней мыслями, попытался зацеловать их, сделать вид, что это шутка, просто неудачная…

Но это было уже не важно. В выходные она ушла от меня.

Мне очень ее не хватало, мне было тоскливо и больно. Но жизнь продолжалась.

Дежавю появлялось все чаще. Мгновения запинались, сбивались и повторялись. Иногда повторялись целые утра. Однажды потерялся день. Время как будто распадалось.

А потом я проснулся однажды утром, и снова был 1975 год, мне опять шестнадцать, я после адского дня в школе смылся и отправился на призывной пункт ВВС рядом с арабской закусочной на Чэпел-роуд.

– А ты большой парень, – сказал офицер на призывном пункте. Я думал, он американец, но он сказал, что канадец. Он носил большие роговые очки.

– Да, – сказал я.

– И ты хочешь летать?

– Больше всего на свете. – Я как будто смутно вспомнил мир, в котором забыл, что хотел летать, и это было странно – все равно что забыть свое имя.

– Хорошо, – сказал человек в роговых очках. – Пожалуй, придется нарушить правила. Но ты оглянуться не успеешь, как взлетишь.

Так и произошло.

Следующие несколько лет промчались, как в ускоренной съемке. Я словно провел все эти годы в самолетах различных моделей, втискиваясь в крошечные кабины, где мне всегда было тесно, и переключая тумблеры, слишком мелкие для моих пальцев.

Мне дали допуск к работе с закрытыми материалами, потом допуск к работе с секретными материалами, по сравнению с которым первый допуск – просто ерунда, а в итоге – допуск к работе с совершенно секретными материалами, какого не было даже у премьер-министра, и к тому времени я уже пилотировал летающие тарелки и другие летательные аппараты, которые передвигались без каких-либо видимых средств поддержки.

Я познакомился с девушкой по имени Сандра, а потом мы поженились, потому что женатые сотрудники жили в семейном квартале неподалеку от Дартмура, в славненьких домиках на две квартиры. Детей у нас не было: меня предупредили, что, вероятно, радиоактивное облучение выжгло мне все гонады, и я рассудил, что, если учесть обстоятельства, не стоит заводить детей – не хочется плодить чудовищ.

В 1985 году ко мне пришел человек в роговых очках.

Жена уехала к маме. У нас не все ладилось, и она решила недельку пожить без меня, чтобы «вздохнуть свободно». Сказала, что я действую ей на нервы. Но если я кому и действовал на нервы, то только себе самому. Я как будто все время знал, что должно произойти. И не я один: похоже, все знали. Мы словно ходили во сне, как лунатики, в десятый, двадцатый, а то и в сотый раз.

Мне хотелось все рассказать Сандре, но я откуда-то знал, что лучше не надо: что если заговорю, я ее потеряю. Впрочем, похоже, я все равно ее терял. В общем, я сидел в гостиной, смотрел «Трубу»[52]по Четвертому каналу, пил чай и всячески жалел себя.

Человек в роговых очках вошел как к себе домой. И посмотрел на часы.

– Ага, – сказал он. – Пора отправляться. Полетишь на «ПЛ-47». Последней модификации.

Даже людям с допуском к совершенно секретным данным не полагалось знать о «ПЛ-47». Я раз десять летал на прототипах. Она с виду похожа на чайную чашку, а летает, как корабль из «Звездных войн».

– Наверное, надо оставить записку Сандре? – спросил я.

– Не надо, – сухо ответил он. – А сейчас садись на пол и дыши. Ровно и глубоко. Вдох, выдох. Вдох, выдох.

У меня и мысли не было возразить ему или не подчиниться. Я сел на пол и начал дышать, медленно, вдох, и выдох, и выдох, и вдох, и…

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Резь. Мне в жизни не было так больно. Я задыхался.

Вдох.

Выдох.

Я кричал, но я слышал свой голос, и это был никакой не крик. Я слышал только тихий булькающий стон.

Вдох.

Выдох.

Как будто рождаешься. Плохо, неприятно. Дыхание провело меня через эту боль, через клубящуюся темноту, через бульканье в легких. Я открыл глаза. Я лежал на металлическом диске диаметром футов восемь. Я был голым и мокрым, а вокруг тянулись провода. Они шевелились, отодвигались от меня, будто напуганные черви или потревоженные разноцветные змеи.

Я посмотрел на свое тело. Ни единого волоска, ни единого шрама, ни единой морщинки. Интересно, сколько же мне лет, если по-настоящему? Восемнадцать? Двадцать? Не поймешь.

В металлический диск был вмонтирован стеклянный экран. Экран замерцал и ожил. Оттуда на меня смотрел человек в роговых очках.

– Ты что-нибудь помнишь? – спросил он. – Сейчас ты должен помнить практически все.

– Да, наверное, – сказал я.

– Полетишь на «ПЛ-47». Первый аппарат готов. Пришлось вернуться к истокам, модифицировать некоторые заводы. Но мы его сделали. Завтра будут еще. Но сейчас у нас только один аппарат.

– То есть если я не справлюсь, у вас будет замена.

– Если доживем до завтра, – сказал он. – Очередная бомбардировка началась пятнадцать минут назад. Почти вся Австралия уничтожена. И у нас есть основания предположить, что это лишь пробный удар перед настоящей атакой.

– А что они сбрасывают? Атомные бомбы?

– Камни.

– Камни?

– Ну да. Камни. Астероиды. Крупные. Мы опасаемся, что завтра, если мы не капитулируем, они обрушат на нас Луну.

– Это что, шутка?

– Если бы. – Экран погас.

Металлический диск плыл сквозь сплетение проводов, сквозь мир спящих голых людей. Внизу высились остроконечные башни микросхем и силиконовые шпили, излучавшие мягкий свет.

«ПЛ-47» ждал меня на вершине металлической горы. По нему деловито сновали крошечные металлические крабы: чистили и проверяли все болты и заклепки.

Я вошел на негнущихся ногах, одеревеневших от многолетнего бездействия. Сел в пилотское кресло – какое счастье, оно было сделано под меня. Точно под мои габариты. Я пристегнулся. Пальцы знали, что делать. По рукам поползли кабели. Я почувствовал, как что-то воткнулось сзади в шею, а еще что-то вошло в копчик.

Восприятие мгновенно расширилось. Угол обзора развернулся до 360 градусов, вверх и вниз. Я стал кораблем, и в то же время я был пилотом в кабине и активировал коды запуска.

– Удачи, – сказал человек в роговых очках на крошечном экране слева.

– Спасибо. Можно один вопрос?

– Почему бы и нет?

– Почему я?

– Ну, – сказал он, – если вкратце, тебя для этого и сконструировали. Мы внесли некоторые усовершенствования в базовую модель. Ты крупнее обычного человека. И гораздо быстрее. У тебя выше скорость реакции.

– Наоборот. Я большой, но неуклюжий.

– Это в мире, – сказал он. – А я говорю про реальную жизнь.

И я взлетел.

Я не видел инопланетян, если они вообще есть, но я видел их корабль. Похоже на колонию плесени или на водоросли: гигантский сгусток тускло мерцавшей органики, движущийся по орбите вокруг Луны. Такие штуки растут на гнилых деревяшках, полузатопленных в морской воде. Он был размером с Тасманию.

Липкие щупальца длиной в две сотни миль тащили за собой астероиды разных размеров. Я вспомнил медузу под названием «португальский кораблик» – странное существо из четырех нераздельных организмов, мнящих себя единым целым.

Они принялись швырять в меня камни, когда я приблизился тысяч на двести миль.

Пока я раздумывал, что это я такое делаю, мои пальцы набрали код запуска боевых ракет, нацеленных на это летающее ядро. Я спасал не тот мир, который знал. Этот мир был иллюзорен, последовательность единиц и нулей. Если я что-то сейчас и спасаю, то спасаю кошмар…

Но если убить кошмар, вместе с ним умрет и греза.

Была одна девушка, Сьюзен – я вспомнил ее по какой-то давнишней призрачной жизни. Интересно, она еще жива? (Когда это было? Пару часов назад? Пару жизней?) Как я понимаю, она висит где-то, опутанная проводами, без единого волоска на теле, и не помнит о несчастном великане с приступами паранойи.

Я был так близко, что различал складки на коже космического существа. Астероиды стали меньше, но удары ложились прицельнее. Я вилял, и увертывался, и от них убегал. Краем сознания восхищался экономичностью монстра: не надо покупать или разрабатывать дорогостоящую взрывчатку, ни тебе лазеров, ни ядерных бомб. Старая добрая кинетическая энергия: большие камни.

Попади такой камешек в мой корабль, я бы умер в ту же секунду. Проще некуда.

Единственный способ избежать удара – лететь быстрее снарядов. Так что я маневрировал.

Ядро смотрело на меня. Оно все было – один сплошной глаз. Точно говорю.

Я запустил свою ракету с расстояния меньше ста ярдов, развернулся и помчался прочь.

Когда эта штука взорвалась, я еще не покинул пределы радиуса действия взрывной волны. Похоже на ослепительный фейерверк – красиво, хоть и жутко. А потом не осталось ничего, кроме бледного следа сверкающей пыли…

– Есть! – заорал я. – Получилось! Черт, у меня получилось!

Экран замерцал. На меня уставились очки в роговой оправе. Теперь за ними не было лица. Только схематичное подобие участия и интереса, как в небрежно прорисованном комиксе.

– У тебя получилось, – согласился он.

– Так, и где мне сажать эту штуку? – спросил я.

Он на мгновение замялся, а потом сказал:

– Тебе не придется ее сажать. Аппарат не рассчитан на возвращение. Это излишняя функция, в ней не было необходимости. Нам не нужны дополнительные расходы.

– И что мне делать? Я только что спас Землю. И теперь я тут умру от удушья?

Он кивнул:

– Примерно так. Да.

Свет в кабине померк. Индикаторы на пульте отключались один за другим. Угол обзора сузился до обычного. Остался лишь я, пристегнутый к креслу посреди пустоты, внутри летающей чайной чашки.

– И сколько мне осталось?

– Идет отключение всех систем, но у тебя минимум два часа. Мы не будем откачивать оставшийся воздух. Это было бы негуманно.

– В том мире, который я знаю, мне бы дали медаль.

– Разумеется, мы благодарны.

– А что, нельзя выразить свою благодарность как-то ощутимее?

– Боюсь, что нет. Ты элемент одноразового использования. Деталь. Когда в осином гнезде умирает отдельная особь, рой не скорбит о потере. Возвращать тебя было бы неразумно и неэффективно.

– И вам не нужно, чтобы на Землю вернулся корабль, оснащенный мощнейшим оружием, которое можно использовать против вас?

– Ты сам все понял.

Экран погас – со мной даже не попрощались. «Не пытайтесь перенастраивать свой телевизор, – подумал я. – Неисправность в самой реальности».

Когда воздуха остается на два часа, начинаешь пронзительно осознавать каждый вдох. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Задержка дыхания. Вдох. Задержка дыхания. Выдох. Задержка дыхания…

Я сидел в полутьме, пристегнутый к креслу, и ждал, и думал. А потом я сказал:

– Эй, меня кто-нибудь слышит?

Миг. Экран замигал узорами.

– Да?

– У меня есть одна просьба. Послушайте. Вы… люди, машины, или кто вы там… все-таки вы кое-что мне должны. Правильно? В смысле, я всех вас спас.

– Продолжай.

– У меня есть еще два часа, так?

– Пятьдесят семь минут.

– Можно меня подключить обратно… к реальному миру? К другому. К моему?

– Э… Не знаю. Сейчас уточним. – И экран снова погас.

Я сидел и дышал – вдох, и выдох, и вдох, и выдох. Мне было очень спокойно. Если б не то обстоятельство, что мне оставалось жить меньше часа, мне было просто великолепно.

Экран вновь зажегся. Ни картинки, ни разноцветных узоров, ничего. Просто слабое мерцание. И голос, то ли у меня в голове, то ли снаружи, сказал:

– Договорились.

Шею пронзило болью. Потом была темнота.

А потом вот это.

1984-й год, пятнадцать лет назад. Я снова занялся компьютерами. У меня свой компьютерный магазин на Тоттенхэм-Корт-роуд. И сейчас, когда мир приближается к новому тысячелетию, я пишу эти строки. На сей раз я женился на Сьюзен. Искал ее месяца два. У нас есть сын.

Мне под сорок. Обычно такие, как я, не доживают до сорока. Сердце останавливается. Когда ты это прочтешь, меня уже не будет в живых. Ты будешь знать точно. Увидишь, как опускают в яму гроб, куда поместились бы два человека нормального роста.

Но знай, Сьюзен, хорошая моя: мой настоящий гроб вращается по орбите вокруг Луны. Похож на летающую чайную чашку. Они вернули мне мир и тебя – ненадолго. В последний раз, когда я сказал тебе правду – тебе или кому-то похожему на тебя, ту правду, которую я знал, ты от меня ушла. Может, это была не ты, и тот я был не я, но я не хочу рисковать снова. Поэтому я запишу все, что знаю, и когда меня не станет, тебе отдадут этот рассказ вместе с прочими бумагами. До свидания, Сьюзен.

Да, они бессердечные, бесчувственные, компьютеризированные мерзавцы, пиявки, присосавшиеся к разуму человечества – того, что осталось от человечества. Но я все равно им благодарен.

Я скоро умру. Но последние двадцать минут – это были лучшие годы моей жизни.

Страницы из дневника, найденного в обувной коробке, забытой в «грейхаунде» где-то между Талсой, штат Оклахома, и Луисвиллом, штат Кентукки

Pages from a Journal, Found in a Shoebox Lift in a Greyhound Bus Somewhere Between Tulsa, Oklahoma, and Louisville, Kentucky. © Перевод Т. Покидаевой, 2007.

Понедельник, 28-е

Видимо, я уже давно гоняюсь за Скарлет. Вчера был Лас-Вегас. На стоянке у казино нашлась открытка. Там малиновой помадой было написано слово. Одно слово: «Помни». На обратной стороне – шоссе в Монтане.

Я не помню, что́ надо помнить. Я в дороге, еду на север.

Вторник, 29-е

В Монтане или, может, в Небраске. Пишу в мотеле. Снаружи беснуется ветер, я пью черный мотельный кофе – и завтра буду его пить, и послезавтра. Сегодня в закусочной маленького городка один человек произнес ее имя. «Скарлет в пути», – сказал этот мужик. Полицейский из автоинспекции – подхожу послушать, а он тему сменил.

Он рассказывал о лобовом столкновении. Битые стекла блестели на асфальте, точно бриллианты. Мужик обратился ко мне «мэм», очень любезно.

Среда, 30-е

– Достает не работа, – сказала женщина. – Достает, как на тебя люди смотрят. – Ее била дрожь. Ночь выдалась зябкой, а женщина оделась не по погоде.

– Я ищу Скарлет, – говорю.

Она стиснула мне руку, потом погладила меня по щеке, так ласково.

– Ищи, детка, ищи. Найдешь, как дозреешь. – И заскользила прочь по улице.

Это было уже не в маленьком городке. Может, в Сент-Луисе. Как понять, что ты в Сент-Луисе? Ищу перешеек, переход меж Востоком и Западом – может, он там и есть, но что-то незаметно.

Чуть позже был мост через реку.

Четверг, 31-е

Вдоль дороги заросли черники. Красная нитка запуталась в кустах. Мне страшно: а вдруг я ищу то, чего больше нет. Может, и не было никогда.

Сегодня случился разговор с женщиной, прежде любимой. В кафе в пустыне. Она там официантка, давным-давно.

– Я думала, ты едешь ко мне, – сказала она. – Похоже, я для тебя лишь очередная остановка в пути.

Мне было нечем ее утешить. Она меня не слышала. Надо было спросить у нее, где Скарлет, – может, она знала.

Пятница, 32-е

Ночью мне снилась Скарлет. Огромная и дикая, и она охотилась на меня. Во сне было понятно, какая она с виду. Просыпаюсь в пикапе, припаркованном у обочины. Какой-то парень светит фонариком мне в окно. Называет меня «сэр», просит предъявить документы.

Говорю ему, кто я, по-моему, есть и кого ищу. Он лишь смеется и уходит, качая головой. Насвистывает песенку – я такую не помню. Еду на юг, в новое утро. Иногда я боюсь, что это уже одержимость. Она идет пешком. Я еду в машине. Почему она вечно опережает меня?

Суббота, 1-е

Нашлась обувная коробка, я в ней храню всякие штуки. В джексонвиллском «Макдоналдсе» съедаю гамбургер с сыром, выпиваю шоколадный коктейль и раскладываю на столе все, что хранится в коробке: красная нитка с куста черники; открытка; полароидный снимок, найденный на пустыре, заросшем фенхелем, рядом с бульваром Сансет, – на снимке шепчутся две девчонки, лица расплывчаты; аудиокассета; какие-то золотистые блестки в крошечном пузыречке, который мне подарили в Вашингтоне; страницы, выдранные из журналов и книг. Фишка из казино. Этот дневник.

– Когда ты умрешь, – говорит черноволосая женщина за соседним столиком, – из тебя теперь смогут сделать бриллиант. Тут все по-научному. Я хочу, чтобы меня так и помнили. Хочу сиять.

Воскресенье, 2-е

Тропы, которыми ходят призраки, начертаны на земле древними словами. Призраки не пользуются автотрассами. Они ходят пешком. Может быть, я гоняюсь за призраком? Иногда я будто смотрю ее глазами. А иногда – будто она смотрит моими.

В Уилмингтоне, Северная Каролина. Пишу на пустом пляже, солнечный свет переливается на воде, и мне так одиноко.

Мы все выдумываем по ходу. Правда же?

Понедельник, 3-е

В Балтиморе, стою в переулке под осенней моросью и думаю, куда иду. Привиделась Скарлет в машине, которая ехала на меня. Скарлет сидела рядом с водителем. Лица не разглядишь, но волосы у нее были рыжие. Женщина за рулем престарелого пикапа была толстой и счастливой, и у нее были длинные черные волосы. А кожа смуглая.

Потом ночую в доме у незнакомого человека. Просыпаюсь, а он говорит:

– Она в Бостоне.

– Кто?

– Та, кого ты ищешь.

Я спрашиваю, откуда он знает, но он не желает говорить со мной. Через некоторое время просит меня уйти, ну, и вскоре я ухожу. Хочу поехать домой. Я бы с радостью, если б только знать, где мой дом. А так снова в путь.

Вторник, 4-е

В полдень проезжаю Ньюарк, вижу верхушку Нью-Йорка, уже тогда замазанную пыльной взвесью, а теперь окрашенную в ночь грозой. Это мог быть конец света.

Думаю, свет закончится в черно-белых тонах, как старое кино. (Волосы черные как смоль, моя радость, кожа белее снега.) Может быть, мир не рухнет, пока у нас есть цвета. (Губы алые как кровь, вновь и вновь напоминаю себе.)

В Бостон приезжаю под вечер. Ищу и ищу ее в зеркалах и отражениях. Бывает, вспоминаю времена, когда белые пришли в эти края, когда черные высадились на берег, спотыкаясь в кандалах. Вспоминаю времена, когда на эту землю пришли краснокожие, когда земля была моложе.

Я помню времена, когда земля была одинока.

– Разве можно продать свою мать? – так ответили первые люди, когда их попросили продать ту землю, по которой они ступали.

Среда, 5-е

Она говорила со мной вчера вечером. Точно она. Прохожу мимо телефона-автомата на улице в Метайри, штат Луизиана. Телефон звонит, я беру трубку.

– У тебя все нормально? – говорит голос в трубке.

– Это кто? – спрашиваю. – Может быть, вы ошиблись номером.

– Может быть, – говорит она. – Но у тебя все нормально?

– Я не знаю, – говорю.

– Знай, что тебя любят, – говорит она. И я понимаю, что это наверняка она. Мне хочется сказать ей, что я тоже ее люблю, но пока собираюсь, она вешает трубку. Если это была она. Мы говорили меньше минуты. Может быть, кто-то и впрямь ошибся номером, хотя я сомневаюсь.

Я уже так близко. Покупаю открытку у бездомного парня, который сидит на тротуаре, разложив на расстеленном одеяле всякое, и малиновой помадой пишу на открытке: «Помни», так что теперь никогда не забуду, но ветер вырывает открытку из рук и уносит куда-то, и пока я, наверное, пойду дальше.

Как общаться с девушками на вечеринках

How to Talk to Girls at Parties. © Перевод А. Аракелова, 2007.

– Ладно тебе, пошли, – сказал Вик. – Будет круто.

– Не, не пойду, – ответил я, хотя этот бой был давно проигран, и я это знал.

– Да ладно тебе, там будет клево, – в сотый раз повторил Вик. – Девчонки! Девчонки! Девчонки! – Он оскалил белые зубы.

Мы оба учились в школе для мальчиков в Южном Лондоне. Нельзя сказать, что у нас вообще не имелось опыта с девчонками: у Вика вроде как было немало подружек, а я три раза целовался с подругами сестры, но, пожалуй, точнее будет сказать, что общались мы только с парнями – и взаправду понимали только парней. Во всяком случае, я. За других говорить не могу, а с Виком мы не виделись тридцать лет. Если мы сейчас встретимся, даже не знаю, о чем с ним говорить.

Мы шли по грязному лабиринту проулков, петляющих позади «Станции Ист-Кройдон», – кто-то сказал Вику про вечеринку, и тот был полон решимости туда попасть, хотел я того или нет, а я не хотел. Но мои предки на целую неделю уехали на конференцию, я жил у Вика, и мне приходилось повсюду таскаться за ним.

– Выйдет как всегда, – сказал я. – Через час ты будешь тискать самую красивую девчонку, а я опять окажусь на кухне, и чья-то мама будет грузить меня разговорами о какой-нибудь там политике или поэзии.

– Ну так с ними же надо разговаривать… Кажется, нам туда. – Вик весело махнул пакетом с бутылкой.

– А что, ты не знаешь адрес?

– Элисон мне объяснила, я все записал на бумажке, но забыл ее дома. Ладно, найдем.

– Как? – У меня появилась надежда.

– Пойдем по улице, – он говорил со мной, как с малолетним идиотом, – и поищем, где вечеринка. Раз плюнуть.

Я огляделся, но вечеринки поблизости не наблюдалось – только узенькие домики и ржавеющие машины и велосипеды в забетонированных садиках да пыльные окна газетных киосков, где пахло иноземными пряностями и продавалось все – от поздравительных открыток и подержанных комиксов до журналов настолько порнографических, что их запечатывали в пленку. Помню, однажды Вик попытался спереть такой журнальчик и засунул его под свитер, но хозяин поймал его уже на улице и заставил вернуть.

Мы дошли до конца улицы и свернули в проулок, застроенный одинаковыми домами. Летний вечер, пустынно и тихо.

– Тебе хорошо. Ты им нравишься, – сказал я. – Тебе не нужно с ними разговаривать.

И это правда. Одна хулиганская улыбка – и Вик мог брать любую.

– Не. Не совсем. Разговаривать все-таки нужно.

Когда я целовался с подругами сестры, до разговоров дело не доходило. Сестра куда-нибудь отлучалась, кто-то из ее подруг попадал в пределы досягаемости, и их приходилось целовать. Никаких разговоров я не припоминаю. Я не знал, о чем говорят с девчонками, – так я Вику и сказал.

– Это просто девчонки, – ответил Вик. – А не какие-то инопланетные пришельцы.

Мы завернули за угол, и надежда на то, что вечеринка не найдется, стала угасать: в доме чуть дальше, приглушенная стенами и дверями, слабо пульсировала музыка. Было восемь вечера – не так уж рано, если тебе нет шестнадцати, а нам еще не было. Ну, не совсем.

Моих родителей, в отличие от предков Вика, всегда волновало, где я и что я. Он был младшим из пяти братьев. Мне это казалось почти волшебством: у меня-то две младшие сестры, и всё, я был уникален и одинок одновременно. Сколько себя помню, мне хотелось, чтобы у меня был брат. После тринадцатого дня рождения я перестал загадывать желания на падающих или первых звездах, но пока загадывал, просил брата.

Мы прошли по дорожке, виляющей мимо живой изгороди и одинокого розового куста, к бугристому фасаду. Позвонили в дверь, и на пороге возникла девушка. Не скажу, сколько ей лет, – это вот тоже напрягало меня в девчонках: в детстве мы просто мальчики и девочки, растем вместе, с одинаковой скоростью, нам по пять лет, по семь, по одиннадцать. А потом – раз! – и девчонки как будто дают по газам и попадают в будущее, они всё про всё знают, у них месячные, и грудь, и косметика, и один-бог-знает-что-еще, потому что я-то уж точно не знал. И графики в учебниках по биологии не делают тебя совершеннолетним в прямом смысле слова. А твои ровесницы уже вполне себе совершеннолетние.

Мы с Виком были ни разу не совершеннолетние, и я уже подозревал, что даже если начну бриться раз в день, а не раз в две недели, все равно не преодолею разрыва.

– Привет, – сказала девушка.

– Мы друзья Элисон, – сообщил Вик. С Элисон – рыжей, веснушчатой, с озорной улыбкой – мы познакомились в Гамбурге, когда ездили по обмену. Организаторы разбавили группу девчонками из женской школы – для равновесия. Более или менее нашими сверстницами, шумными и веселыми, с более или менее взрослыми бойфрендами, у которых были машины, мотоциклы, работа и даже – как печально поведала мне одна девушка, обладательница кривых зубов и енотовой шубки, на вечеринке в Гамбурге – в кухне, кто бы сомневался, – с женой и детьми.

– Ее нет, – сказала девица в дверях. – Элисон здесь не живет.

– Это не важно, – широко улыбнулся Вик. – Я Вик. А это Эйн. – Мгновение – и вот она уже улыбнулась ему. Вик достал из пакета бутылку вина, одолженную из родительского бара. – Куда поставить?

Девушка посторонилась, пропуская нас внутрь.

– На кухню, – сказала она. – Где остальные бутылки.

У нее были золотистые локоны, и она была прекрасна. В коридоре стояла темень, но я все равно разглядел, насколько эта девушка прекрасна.

– А тебя как зовут? – спросил Вик.

Она сказала, что зовут ее Стеллой, а он опять выдал свою кривоватую улыбку и заявил, что это самое красивое имя из всех, какие он только встречал. Вот ведь гад. И самое поганое, что он говорил так, будто и впрямь в это верил.

Вик отправился на кухню, а я заглянул в гостиную, где играла музыка. Там танцевали. Стелла вошла в комнату и стала ритмично покачиваться в такт. Она танцевала одна, сама с собой, а я на нее смотрел.

Это была эпоха раннего панка. Мы тогда слушали «Эдвертс» и «Джем», «Стрэнглерз», «Клэш» и «Секс Пистолз». Кое у кого на вечеринках играли «ЭЛО», «10сс» и даже «Рокси Мьюзик». Ну и Боуи[53], если повезет. В Гамбурге, во время поездки по обмену, единственной пластинкой, по поводу которой мы сошлись во мнениях, был альбом «Урожай» Нила Янга, и его песня «Золотое сердце»[54] стала фоном всего путешествия: за золотым сердцем стремясь, я пересек океан…

Однако музыку в гостиной я не узнавал. Смахивало на немецкий электропоп типа «Крафтверка»[55] и на пластинку, которую мне подарили на прошлый день рождения, коллекцию странных шумов из звуколаборатории «Би-би-си». Однако в музыке был ритм, и с полдюжины девушек мягко раскачивались в такт. Но я смотрел только на Стеллу. Она затмевала всех.

Отпихнув меня, в комнату вошел Вик с банкой пива в руке.

– Там на кухне бухло, – сообщил он мне. Затем подкатил к Стелле и заговорил с ней. О чем – я не слышал из-за музыки, но мне точно не было места в этом разговоре.

Пиво я тогда не любил. Я отправился на кухню поискать чего-нибудь повкуснее. На столе стояла большая бутылка кока-колы, и я налил себе полный пластиковый стакан, и не решился заговорить с двумя девочками, что оживленно болтали в сумеречной кухне. Они были прелестны – очень черная кожа, блестящие волосы, одежда, точно у кинозвезд, и еще иностранный акцент, и обе они были явно вне зоны досягаемости.

Я болтался по дому со стаканом колы.

Дом оказался значительно больше, чем я думал, запутанней, чем стандартная двухэтажка, которую воображал. Свет везде приглушен – вряд ли тут нашлась бы лампочка мощнее сорока ватт, – и в каждой комнате кто-то был, причем, насколько я помню, исключительно девушки. Наверх я не пошел.

В зимнем саду я обнаружил одинокую девушку. У нее были светлые – совсем белые – длинные волосы, и она сидела за стеклянным столом, сцепив руки в замок, и смотрела в сад, на собиравшиеся сумерки. Мне показалось, ей грустно.

– Ты не против, если я здесь посижу? – спросил я, махнув стаканом. Она покачала головой, потом пожала плечами – мол, все равно. Я сел.

Мимо двери оранжереи прошли Вик со Стеллой. Вик прервал разговор, посмотрел, как я сижу за столом, скованный робостью и неловкостью, и изобразил рукой открывающийся рот. Разговаривай! А, ну да.

– А ты местная? – спросил я у девушки.

Она покачала головой. На ней был серебристый топ с глубоким вырезом, и я старался не таращиться на округлости ее груди.

– Как тебя зовут? Меня – Эйн.

Она сказала:

– Уэйна Уэйны, – ну, или что-то в этом роде. – Я второсортная.

– Какое… э… необычное имя.

Ее громадные текучие глаза вперились в меня.

– Это значит, что мой исток – тоже Уэйна, и я обязана перед нею отчитываться. Мне нельзя размножаться.

– А. Ну да. Все равно для этого еще вроде бы рановато?

Она расцепила руки и растопырила пальцы над столом.

– Видишь? – Мизинец на левой руке был крив и раздваивался на кончике, образуя два маленьких пальчика. Небольшой дефект. – Когда я закончила цикл, им пришлось решать, оставить меня или уничтожить. Хорошо, что решение вышло в мою пользу. Теперь я путешествую, а мои более совершенные сестры остались дома, в стазисе. Они первосортные. А я – второй сорт. Скоро я вернусь к Уэйне и расскажу об увиденном. Передам все свои впечатления об этом месте. Которое ваше.

– Я вообще-то не в Кройдоне живу, – сказал я. – Тоже не местный. – Может, она из Америки, подумал я. Странно она разговаривает. Вообще ничего не понятно.

– Как скажешь, – согласилась она, – все мы не местные. – Она прикрыла шестипалую руку другой рукой, будто прятала. – Я ожидала, что это место будет больше, чище и красочнее. Но оно все равно уникально.

Она зевнула, прикрыв рот правой рукой, и тут же вернула ее на место.

– Я устала путешествовать – порой мне хочется, чтобы это закончилось. Я увидела их на улице в Рио, на карнавале – золотых, очень высоких, с фасеточными глазами и крыльями, – и в восторге чуть было не побежала навстречу, но потом поняла, что это всего лишь люди в костюмах. Я спросила у Холы Кольт: «Почему они так стараются быть похожими на нас?» И она мне ответила: «Потому что они ненавидят себя, свою розовость, и коричневость, и низкорослость». Вот что я чувствую – а ведь я еще не успела вырасти. Как будто это мир детей или эльфов. – Она улыбнулась и добавила: – Хорошо, что никто из них не может видеть Холу Кольт.

– Э, – сказал я. – Потанцуем?

Она тотчас покачала головой:

– Это запрещено. Мне нельзя делать то, что может нанести вред собственности. Я принадлежу Уэйне.

– Тогда, может, выпьешь чего?

– Воды, – ответила она.

Я смотался на кухню, налил себе еще колы, наполнил чашку водой из-под крана. Из кухни обратно в коридор, оттуда в зимний сад – но там уже никого не было.

Минуту я гадал, куда она подевалась, – наверное, пошла в туалет, – и, может, она все-таки передумает насчет танцев. Потом я заглянул в гостиную. Людей прибавилось. Танцующих девушек стало больше, появилось несколько незнакомых парней явно постарше нас с Виком. Все соблюдали дистанцию, кроме Вика и Стеллы, – он держал ее за руку, а когда песня закончилась, небрежно приобнял за талию – почти собственнически, чтоб никто не покушался.

Я все думал, куда делась девчонка из оранжереи: на первом этаже ее не было. Может, наверх ушла.

Затем я перебрался в комнату напротив той, где танцевали, и сел на диван. Там уже сидела нервная девушка с темными волосами и короткой стрижкой, торчавшей ежиком.

Говори! – рявкнул внутренний голос.

– Э-э… у меня тут вода пропадает, – выпалил я. – Не хочешь?

Она кивнула и очень осторожно, словно не доверяла ни своим рукам, ни глазам, приняла у меня чашку.

– Мне нравится туризм, – сказала она, неуверенно улыбаясь. Между передними зубами у нее была дырка; девчонка цедила воду, как взрослые пьют дорогое вино. – В прошлый раз мы летали на Солнце, плавали в солнечных морях вместе с китами. Мы слушали их истории, и мерзли в холоде фотосферы, и ныряли вниз, где глубинное тепло согревало нас и ободряло. Я хотела вернуться. На этот раз я действительно хотела вернуться. Слишком многого не видела. Но мы пришли в этот мир. Тебе нравится?

– Что?

Она неопределенно обвела рукой комнату: диван, кресла, шторы, неработающий газовый камин.

– Ну да, ничего так.

– Я говорила им, что не хочу посещать этот мир, – продолжала она. – Мой родитель-наставник не послушал. Сказал, что мне нужно еще многому научиться. А я ответила: «Я еще больше узнаю на Солнце. Или в межзвездном пространстве. Джесса плетет паутину среди галактик. Я тоже хочу». Но он не слушал, и я пришла в этот мир. Родитель-наставник поглотил меня, и вот я здесь, заключенная в разлагающийся кулек мяса на известковом каркасе. Едва воплотившись, я ощутила, как внутри что-то такое… бьется, пульсирует и хлюпает. Раньше мне никогда не приходилось вибрировать голосовыми связками, выталкивая воздух из легких, и я сказала родителю-наставнику, что хочу умереть, а он согласился, что это неизбежная стратегия выхода из этого мира.

Она постоянно перебирала черные четки, обвивавшие ее запястье.

– Но в этой плоти есть какое-то знание, – сказала она, – и я намерена им овладеть.

Мы сидели почти в середине дивана. Я решил обнять ее за плечи, но так… как бы случайно. Просто забросить руку на спинку дивана, а потом незаметно, по миллиметру, спускать, пока не коснусь плеча.

Она продолжала:

– Эта жидкость в глазах, от которой весь мир расплывается. Мне никто не объяснил, и я ее не понимаю. Я касалась складок Шепота, я летала с сияющими тахион-лебедями и все равно не понимаю.

Не сказать, что она была самой красивой девушкой в этом доме, но она была милой, ну и, так или иначе, девушкой. Едва дыша, я чуть сдвинул руку вниз и коснулся ее спины. Девушка промолчала.

Но тут из коридора меня окликнул Вик. Он стоял в дверях, обнимая Стеллу, и махал мне. Я покачал головой – мол, у меня тут кое-что наклевывается, но он все равно меня звал, и мне пришлось встать и подойти к двери.

– Ну чего?

– Это… В общем, вечеринка… – будто извиняясь, начал Вик. – Короче, это не та вечеринка. Мы со Стеллой все выяснили. Она вроде как объяснила. Мы ошиблись домом.

– Господи. И что теперь? Нам уйти?

Стелла покачала головой. Вик притянул ее к себе и нежно поцеловал в губы.

– Ведь ты рада, что мы тут появились, да, дорогая?

– Ты же знаешь, – сказала она.

Он посмотрел на меня и улыбнулся своей фирменной белозубой улыбкой, шельмовской и совершенно очаровательной – чуток Ловкого Плута[56], чуток Прекрасного принца.

– Не переживай. Все равно они все нездешние. Это вроде поездки по обмену, сечешь? Как мы в Германии.

– Да?

– Эйн. Тебе нужно с ними общаться. А «общаться» означает, что надо еще и слушать. Понятно?

– Я говорю. Уже с парочкой поговорил.

– И как успехи?

– Все было отлично, пока ты меня не позвал.

– Ну извини. Просто хотел ввести тебя в курс дела. Все нормально.

Он похлопал меня по плечу и ушел со Стеллой. Потом они оба отправились наверх.

Не поймите меня неправильно, в этом полумраке все девушки были прекрасны; у всех были такие красивые лица, но, что гораздо важнее, в них было какое-то волшебное своеобразие, легкая асимметрия, некая странность или человечность, которые отличают истинную красоту от холодной безупречности манекена. Стелла, конечно, была красивее всех, но она, разумеется, досталась Вику: они уже наверху, и так будет всегда.

Когда я вернулся в комнату, какие-то люди уже сидели на диване и болтали с щербатой девчонкой. Кто-то рассказал анекдот, и все рассмеялись. К ней теперь пришлось бы пробиваться с боем, однако мой уход не особенно ее огорчил, она явно меня не ждала, и я вернулся в гостиную. Мельком глянув на танцующих, я удивился, откуда играет музыка: не видать ни проигрывателя, ни колонок.

И я снова пошел на кухню.

Кухни на вечеринках – вещь незаменимая. Чтобы зайти туда, не надо выдумывать поводов, и еще большой плюс: на этой вечеринке я не замечал признаков ничьих мамаш. Обследовав батарею бутылок и банок на кухонном столе, я нацедил себе полдюйма «Перно» и до краев разбавил его кока-колой. Бросил в стакан пару кубиков льда и сделал глоток, наслаждаясь кондитерским вкусом.

– Что пьешь? – спросил девичий голосок.

– «Перно», – ответил я. – На вкус как анисовое драже, только со спиртом. – Я не стал говорить, что попробовал это лишь потому, что слышал, как кто-то из толпы просил «Перно» на концертном альбоме «Велвет Андерграунд»[57].

– А мне можно?

Я смешал еще один коктейль и отдал девушке, обладательнице медно-каштановых волос, завитых в мелкие кудряшки. Сейчас такие прически уже не носят, но тогда они встречались на каждом шагу.

– Как тебя зовут? – спросил я.

– Триолет.

– Красивое имя, – сказал я, хотя далеко не был в этом уверен. А вот девушка точно была красивой.

– Это такой вид стихов, – гордо ответила она. – Как я.

– Так ты, что ли, стихотворение?

Она улыбнулась и опустила глаза, может быть, даже застенчиво. У нее был почти античный профиль: идеальный греческий нос сливался в одну линию со лбом. В прошлом году мы в школе ставили «Антигону». Я играл гонца, который приносит Креонту весть о смерти Антигоны. У нас были полумаски с точно такими же носами. На кухне, вспомнив пьесу и глядя на девушку, я думал о женщинах из комиксов Барри Смита про Конана-варвара[58]. Через пять лет я бы вспомнил прерафаэлитов, Джейн Моррис и Лиззи Сиддал[59]. Но тогда мне было всего пятнадцать.

– Ты стихотворение? – переспросил я.

Она прикусила верхнюю губу.

– Если угодно. Я стихотворение, я ритм, я погибшая раса, чей мир поглотило море.

– Это, наверное, трудно: быть тремя вещами одновременно?

– Как тебя зовут?

– Эйн.

– Значит, ты Эйн, – сказала она. – Ты существо мужского пола. И ты двуногий. Тебе трудно быть тремя сущностями одновременно?

– Но это же не разные вещи. То есть не взаимоисключающие. – Я читал это слово много раз, но прежде никогда не произносил вслух и ударение поставил не туда. Вза́имоисключающие.

На ней было платье из тонкой шелковистой ткани. Глаза бледно-зеленые – такой оттенок сейчас навел бы на мысли о контактных линзах; но то было тридцать лет назад – тогда все было по-другому. Помнится, я думал о Вике и Стелле, уединившихся наверху. «Сейчас, – думал я, – они уже наверняка завалились в спальню». И завидовал Вику, как ненормальный.

И все же я разговаривал с девушкой, и пускай мы оба несли полную ахинею, и пускай на самом деле ее, может, звали не Триолет (детям моего поколения еще не давали хипповских имен: всем Радугам, Солнышкам и Лунам было тогда лет по шесть-семь-восемь).

– Мы знали, что конец близок, – продолжала она, – и все вложили в стихотворение, чтобы поведать Вселенной, кем мы были и зачем пришли в этот мир, что мы говорили и делали, о чем думали и мечтали, к чему стремились. Мы вплели свои сны в ткань слов и скроили слова так, чтобы они жили вечно, незабвенно. Потом мы превратили стихотворение в поток, сокрытый в сердце звезды, чтобы она им сияла, пульсируя, и взрываясь, и темнея в электромагнитном спектре, пока не придет время, когда в далеком звездном скоплении, на расстоянии в тысячу солнечных систем этот ритм расшифруют и он опять станет стихотворением.

– И что было дальше?

Она посмотрела на меня, как будто сквозь свою полумаску Антигоны, но бледно-зеленые глаза ее словно были частью маски – глубже, но тоже частью.

– Нельзя услышать стихотворение и не измениться, – сказала она. – Его услышали, и оно их колонизировало. Завладело ими, заселило их, его ритм влился в их мысли, его образами навсегда преображены их метафоры, его строфы, мироощущение, вдохновение стали их жизнью. Их дети рождались со стихотворением в крови, а уже очень скоро, как всегда и бывает, дети перестали рождаться совсем. В них больше не было необходимости. Осталось только стихотворение, что обрело плоть, двигалось, распространяя себя по просторам знаемого.

Я придвинулся к ней и почувствовал, как наши ноги соприкоснулись. Она вроде бы не возражала, даже положила руку мне на локоть, эдак ласково, и лицо мое расплылось в улыбке.

– Есть места, где нам рады, – говорила Триолет, – а где-то нас полагают ядовитыми сорняками или болезнью, которую надо немедленно изолировать и уничтожить. Но где кончается зараза и начинается искусство?

– Не знаю, – ответил я, по-прежнему улыбаясь. Из гостиной доносился гулкий ритм незнакомой музыки.

Она наклонилась ко мне и… наверное, это был поцелуй… Наверное. В общем, она прижала свои губы к моим и, удовлетворенная, отодвинулась, словно поставила на мне свое клеймо.

– Хочешь послушать? – спросила она, и я кивнул, не понимая, что́ мне предлагают, но уверенный, что хочу всего, что она пожелает мне предложить.

Она зашептала мне на ухо. Странная штука эта поэзия – ее угадываешь, даже если не знаешь языка. Слушая Гомера в оригинале и не понимая ни слова, все равно чувствуешь, что это поэзия. Я слышал стихи на польском, стихи инуитов, и понимал, что́ это, не понимая. Таков был ее шепот. Я не знал языка, но ее слова, совершенные слова пронизывали меня, и в воображении рисовались хрустальные и брильянтовые башни, и люди с глазами наибледнейшей зелени; и в каждой строчке я чуял неумолимое, неотвратимое наступление океана.

Наверное, я поцеловал ее по-настоящему. Не помню. Знаю только, что хотел поцеловать.

А потом Вик потряс меня за плечо.

– Пойдем отсюда! – кричал он. – Скорее! Пошли!

Мои мысли медленно возвращались из далекого далека.

– Идиот! Скорее. Уходим! – кричал он, ругая меня последними словами. В его голосе звенела ярость.

Впервые за вечер я узнал песню в гостиной. Печальный плач саксофона, за ним каскад чистых аккордов, мужской голос обрывками запел про сыновей немой эпохи[60]. Мне хотелось остаться и дослушать песню.

– Я не закончила, – сказала Триолет. – Он меня еще не дослушал.

– Извини, дорогуша, – отрезал Вик, и он больше не улыбался. – Как-нибудь в другой раз. – Он схватил меня за локоть, вывернул, дернул, поволок вон из комнаты. Я не сопротивлялся. Я знал по опыту, что если ему что-то втемяшится, лучше не возражать – а то можно и схлопотать по роже. Не всегда – только если он зол или расстроен, а сейчас он был зол.

Мы очутились в прихожей. Вик потянул на себя входную дверь, и я оглянулся в последний раз, надеясь увидеть Триолет в дверях кухни, но там было пусто. Зато я увидел Стеллу, стоявшую на верхушке лестницы. Стелла смотрела на Вика, и я увидел ее лицо.

Это было тридцать лет назад. С тех пор я многое забыл и забуду еще больше, а в конечном итоге забуду все но если я и верю в жизнь после смерти, то эта моя вера живет не в псалмах и гимнах, но вот лишь в чем: я не верю, что когда-нибудь смогу забыть эту секунду и лицо Стеллы, смотревшей на убегающего от нее Вика. Даже в смерти своей я буду это помнить.

Ее одежда была в беспорядке, косметика на лице размазалась, а глаза…

Не злите Вселенную. У разъяренной Вселенной наверняка будут точно такие же глаза.

Мы с Виком неслись со всех ног, прочь от вечеринки, туристов и полумрака; неслись, будто гроза наступала нам на пятки, – бешеный суматошный забег по лабиринту запутанных улочек, и мы не оглядывались, и не останавливались, пока не задохнулись совсем, а потом остановились, хрипя, не в силах бежать дальше. Нам было плохо. Я держался за стену, а Вика вырвало, вывернуло наизнанку в придорожную канаву.

Он вытер рот.

– Она не… – Он замолчал.

Потряс головой.

Потом сказал:

– Знаешь… есть вещи… Когда зашел слишком далеко. И если сделаешь еще шаг, перестанешь быть собой. Ты будешь тот, кто сделал это. Куда-то просто нельзя заходить… По-моему, сегодня со мной вот такое и случилось.

Я решил, что понимаю.

– То есть ты ее трахнул? – предположил я.

Он ударил меня кулаком в висок и ввинтил костяшки мне в кожу. Я подумал было, что сейчас придется с ним драться – и проиграть, – но Вик опустил руку и отошел, сдавленно сглатывая.

Я удивленно воззрился на него и сообразил, что он плачет: его лицо побагровело, слезы и сопли текли по щекам. Вик рыдал посреди улицы, откровенно и жалобно, как ребенок. Потом он пошел прочь, чтоб я больше не видел его лица, и его плечи вздрагивали. Я не понимал, что произошло на втором этаже, что его так напугало, – и даже не пытался строить предположения.

Один за другим зажглись уличные фонари; Вик ковылял по дороге, я плелся следом за ним, и мои ноги отбивали ритм стихотворения, которое, как ни старался, я так и не смог вспомнить и никогда не смогу повторить.

День, когда приземлились тарелки

The Day the Saucers Came. © Перевод. Н. Эристави, 2007.

В тот день приземлились летающие тарелки. Сотни —

      и все золотые.

Они беззвучно спускались с небес, подобно снежинкам

      огромным.

Они спускались – и все, без изъятья, земляне

Стояли. Глядели.

Пересыхали рты, зрела надежда понять —

Что там внутри?

Будет ли завтра у нас? Никто об этом не знал.

Но ты не заметил. А все – почему?

Потому что в тот день, когда приземлились

Летающие тарелки,

Как то ни странно звучит, разверзлись могилы —

И мертвецы восстали.

Зомби когтями взрывали мягкую почву

Иль возносились из древних могил – гниющая плоть

      и глаза пустые.

Неодолимые, шли они нам – живущим! – навстречу,

И мы смертным криком кричали и, словно крысы,

      бежали.

Но ты не заметил. А все – почему?

Потому что тот день, когда приземлились

Летающие тарелки.

И могилы покинули зомби, стал днем Рагнарёка.

По всем голубым экранам планеты крутились

Корабль из ногтей мертвецов. Великий змей,

Да Фенрир-волк.

Огромные – их не поймаешь в кадр

И разумом не охватишь.

А репортаж все длился – и скоро в прямом эфире

И с золотой Вальгаллы рать Аса-Тора сошла —

Но ты не заметил. А все – почему?

Потому что в день тарелок летающих, зомби

      и битвы богов

Открылись Врата Преисподней,

И каждый из нас был окружен сонмом

Демонов, эльфов, джиннов, ифритов,

Что предлагали нам вечную жизнь и исполненье

      желаний,

И чар своих силу, и неземную мудрость,

И вечную дружбу свою,

      и горы алмазов и злата, —

Меж тем же Гог и Магог в наши земли вторгались,

А с ними – пчелы-убийцы. А ты что делал?

Ты этого не заметил. И все – почему?

Да потому что в день, когда приземлились тарелки,

В день Рагнарёка, зомби и джиннов,

В день жарких ветров и метелей холодных,

В день, когда все города хрустально-прозрачными

      стали,

Когда завяли цветы, и рассосался пластик,

Когда компьютеры нам объявили войну

И мониторы нас объявили рабами,

В день, когда пьяные ангелы вышли, шатаясь, из баров,

В день, когда звери заговорили на ассирийском наречье,

А мы поняли речь их,

В день Снежных людей и плащей-невидимок,

В день, когда нас спасали Машины времени,

В день эльфов —

Ты ни черта не заметил. А все – потому,

Что весь этот день ты сидел, запершись.

Заняться ничем не мог – листал бессмысленно книги,

А сам все смотрел да смотрел

В сторону телефона

И ждал,

Чтоб я тебе позвонила!

Жар-птица

Sunbird. © Перевод А. Аракелова, 2007.

Для ХМГ – запоздалый подарок на день рождения.

Ребята в Эпикурейском клубе состояли тогда бедовые и небедные. И погулять не дураки. Было их пятеро:

Огастес ДваПера Маккой, человек-гора – габаритами с троих, евший за четверых, пивший за пятерых. Прадед его основал Эпикурейский клуб на деньги от тонтины[61], в которой постарался забрать все – традиционным способом.

Профессор Мандалай, нервный коротышка, серый, как призрак (может, он и был призрак: в мире случались вещи и постраннее), который пил только воду и ел кукольные порции с тарелок не больше блюдечка. Впрочем, гурман – не обязательно обжора, а Мандалай постигал самую суть всякого блюда, что перед ним ставили.

Вирджиния Бут, ресторанный критик, некогда писаная красавица, которая ныне превратилась в роскошную величественную развалину и своей разваленностью упивалась.

Джеки Ньюхаус, потомок (сомнительным манером) великого любовника, гурмана, скрипача и дуэлянта Джакомо Казановы. Как и его знаменитый родственник, Джеки Ньюхаус разбил немало сердец и отведал немало деликатесов.

И наконец, Зебедия Т. Кроукоростл, единственный эпикуреец-банкрот: он вваливался на собрания клуба с бутылкой дешевого пойла в бумажном пакете, небритый, без шляпы и без пальто, а зачастую не то чтобы даже в рубашке, но ел с аппетитом, которого хватило бы с лихвой на всех.

Слово взял Огастес ДваПера Маккой.

– Мы перепробовали уже все, что можно, – сказал Огастес ДваПера Маккой, и в голосе его сквозили печаль и горечь. – Отведали мясо стервятников, ели кротов и крыланов.

Мандалай сверился с блокнотом:

– На вкус стервятник напоминает протухшего фазана. Крот – трупного червя. Крылан по вкусу – точь-в-точь как упитанная морская свинка.

– Пробовали совиного попугая, мадагаскарскую руконожку и гигантскую панду…

– М-м-м, жареная отбивная из пандятины, – вздохнула Вирджиния Бут и сглотнула слюну.

– Даже кое-какие давно вымершие виды случались у нас на столе, – продолжал Огастес ДваПера Маккой. – Мы ели быстрозамороженную мамонтятину и мясо гигантского ленивца из Патагонии.

– Жаль, что мамонт был лежалый, – вздохнул Джеки Ньюхаус. – Зато понятно, отчего эти волосатые слоны так скоро закончились – люди быстренько их распробовали. Я, конечно, ценитель изысканных блюд, но в тот раз с первого же куска мои мысли обратились к канзасскому шашлычному соусу, и будь эти ребрышки посвежее…

– Не вижу ничего страшного в том, что он полежал во льду пару тысяч лет, – заметил Зебедия Т. Кроукоростл. Он оскалился, обнажив кривые, но все же острые и крепкие зубы. – Но если всерьез говорить о вкусном, правильный выбор – мастодонт, без вариантов. За мамонтов люди брались, когда не могли достать мастодонта.

– Мы ели кальмаров, гигантских кальмаров, необозримых кальмаров, – говорил Огастес ДваПера Маккой. – Мы ели леммингов и тасманских тигров. Мы ели шалашников, овсянок и павлинов. Мы ели рыбу-дельфина (которая не то же, что млекопитающее дельфин), гигантскую морскую черепаху и суматранского носорога. Мы ели все, что можно съесть.

– Глупости. Еще сотен блюд мы не пробовали, – заявил профессор Мандалай. – Даже тысяч. Ну, вспомнить хотя бы, сколько тысяч видов жуков мы пока обходили вниманием.

– Ой, Мэнди, – вздохнула Вирджиния Бут. – Отведав одного жука, считай, что знаешь вкус всех. А мы перепробовали сотни видов. И только навозники хоть чем-то порадовали.

– Нет, – возразил Джеки Ньюхаус. – Там все дело в навозных катышках. Сами жуки были совершенно невыдающиеся. И все же я с тобой согласен. Мы покорили вершины гастрономии и промерили бездны дегустации. Мы стали космонавтами, исследователями вселенных наслаждения и миров вкуса, которые другим и не снились.

– Так-так-так, – сказал Огастес ДваПера Маккой. – Вот уже более полутора веков раз в месяц происходит заседание клуба – так было при моем отце, моем деде и моем прадеде. Но теперь, боюсь, мы вынуждены прервать традицию, ибо не осталось ничего, что мы или наши предшественники не употребили бы в пищу.

– Жаль, что меня тут не было в двадцатые, – посетовала Вирджиния Бут, – когда в меню разрешили включить человечину.

– Только после электрического стула, – напомнил Зебедия Т. Кроукоростл. – Продукт уже был наполовину зажарен, сплошь обуглился и хрустел. После этого среди нас не осталось любителей «длинной свиньи»[62] – был один, обладавший природной склонностью, но он все равно не задержался надолго.

– Ой, Корости, зачем делать вид, будто ты сам при этом присутствовал? – зевнула Вирджиния Бут. – Ты еще не настолько стар, любому же ясно. Тебе не дашь больше шестидесяти, даже учитывая неспокойное время и жизнь на улице.

– Да, времечко выдалось еще то, – согласился Зебедия Т. Кроукоростл. – Впрочем, не обольщайся. Так или иначе, осталась куча всего, что мы еще не ели.

– Назови хоть что-нибудь, – сказал Мандалай, нацелив острие карандаша на блокнот.

– Ну, есть такая жартаунская жар-птица, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл и обнажил в ухмылке свои кривые, но острые зубы.

– Никогда о такой не слышал, – заметил Джеки Ньюхаус. – Ты ее выдумал.

– А я вот слышал, – сказал профессор Мандалай. – Правда, в другом контексте. Кроме того, она мифическая.

– Единороги тоже мифические, – напомнила Вирджиния Бут, – но, боже, запеченный бок единорога в тартаре был весьма недурен. Слегка отдавал кониной и немного козлятиной, но каперсы и сырые перепелиные яйца сильно поправили дело.

– В старых записях Эпикурейского клуба вроде упоминалась жар-птица, – сказал Огастес ДваПера Маккой. – Но что конкретно, я уже не помню.

– А там не говорилось, какой у нее вкус? – спросила Вирджиния.

– Кажется, нет, – нахмурился Огастес. – Надо будет покопаться в анналах.

– Не надо, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – Это было в обгоревших томах. Все равно ничего не разберешь.

Огастес ДваПера Маккой почесал голову. У него действительно имелись два пера, воткнутых в узел тронутых сединой волос на затылке – некогда перья были золотыми, но теперь походили на пучки желтого мочала. Перья достались ему еще в детстве.

– Жуки, – встрепенулся профессор Мандалай. – Я как-то посчитал, что если человек – я, к примеру, – будет пробовать по шесть видов насекомых ежедневно, то на исследование всех известных науке жуков уйдет двадцать лет. А за эти двадцать лет новых видов наоткрывают еще на пять лет дегустации. Эти пять лет добавят еще два с половиной года занятости, и так далее, и так далее. Парадокс неисчерпаемости. Я назвал его «Жуком Мандалая». Правда, необходимо, чтобы человеку нравилось есть жуков, – прибавил он. – Иначе процесс будет очень неприятным.

– Не вижу ничего страшного в том, чтобы есть жуков, если это правильные жуки, – ответил Зебедия Т. Кроукоростл. – Я вот в последнее время запал на огневок. Видимо, есть в них какие-то витамины, которых мне не хватает.

– К жукам скорее относятся светляки, нежели огневки, – заметил Мандалай, – но и тех и других при всем желании не отнесешь к съедобным.

– Они, может быть, и не слишком съедобны, – возразил Кроукоростл, – зато хороши как закуска, которая готовит тебя к настоящей еде. Пожарю-ка себе огневок с гаванским перчиком… мням.

Вирджиния Бут была исключительно практичной женщиной.

– Допустим, мы захотим попробовать эту жартаунскую жар-птицу. Где она водится?

Зебедия Т. Кроукоростл поскреб недельную щетину, оккупировавшую его подбородок (длиннее она не становилась: у недельной щетины нет такого обыкновения).

– Я бы, например, – сказал он, – в июльский полдень направился в Жартаун, нашел бы уютное местечко – скажем, кофейню Мустафы Строхайма – и ждал бы жар-птицу. Затем поймал бы ее традиционным способом и традиционным же способом приготовил.

– А как ее ловят по традиции? – спросил Джеки Ньюхаус.

– Так же, как твой знаменитый предок ловил перепелов и глухарей, – ответил Кроукоростл.

– В мемуарах Казановы вообще не говорится о ловле перепелов, – сказал Джеки Ньюхаус.

– Твой предок был занятым человеком, – объяснил Кроукоростл. – Не мог же он записывать все подряд. Но перепелов Казанова браконьерил неплохо.

– Кукурузные зерна и сушеная черника, пропитанная виски, – сказал Огастес ДваПера Маккой. – Мой папаша всегда делал так.

– И Казанова тоже, – кивнул Кроукоростл. – Только мешал ячмень с изюмом, вымоченным в коньяке. Он сам меня научил.

Джеки Ньюхаус пропустил мимо ушей это заявление. Почти все заявления Зебедии Т. Кроукоростла запросто пропускались мимо ушей. Впрочем, Джеки Ньюхаус все же спросил:

– А где кофейня Мустафы Строхайма в Жартауне?

– Там же, где и всегда: третья улочка от старого рынка в квартале Жартаун, не доходя до старой сточной канавы, которая некогда была арыком, но если выйдешь к ковровой лавке Одноглазого Хайяма, значит, ты пропустил нужный поворот, – начал Кроукоростл. – Судя по вашему недовольству, вы ожидали не столь подробного и конкретного описания. Я понял. Кофейня – в Жартауне, Жартаун – в Каире, Каир – в Египте и был там всегда. Ну, или почти всегда.

– А кто оплатит поездку в Египет? – спросил Огастес ДваПера Маккой. – И кто туда поедет? Хотя стоп, я уже знаю ответ, и он мне очень не нравится.

– Ты и оплатишь, Огастес, а поедем мы все, – все же озвучил малоприятный ответ Зебедия Т. Кроукоростл. – Вычти из наших членских взносов. Я же захвачу кухонную утварь и фартук.

Огастес знал, что Кроукоростл не платил членские взносы с незапамятных времен, но Эпикурейский клуб покрывал недостачу: Кроукоростл состоял в клубе еще во времена Огастесова отца. Огастес лишь спросил:

– Когда выезжаем?

Кроукоростл вперил в него безумный глаз и разочарованно потряс головой.

– Ну Огастес, – сказал он. – Мы едем в Жартаун ловить жар-птицу. Когда мы выезжаем?

– В жаркий день, – пропела Вирджиния Бут. – Дорогие мои, мы выезжаем в любой жаркий день.

– У вас еще есть надежда, барышня, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – Отправляемся в воскресенье. Через три воскресенья, считая от этого. Поедем в Египет. Проведем там несколько дней, поймаем неуловимую жартаунскую жар-птицу и поступим с ней традиционно.

Профессор Мандалай тускло моргнул.

– Но, – начал он, – в понедельник у меня занятия. По понедельникам я веду мифологию, по вторникам даю уроки чечетки, а по средам обучаю деревообработке.

– Пусть твои классы возьмет помощник, Мандалай. Ах, Мандалай! В понедельник ты будешь охотиться на жар-птицу, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – Сколько профессоров в мире могут сказать о себе такое?

В следующие три недели все члены клуба один за другим навестили Кроукоростла, чтобы обсудить предстоящее путешествие и поделиться дурными предчувствиями.

Зебедия Т. Кроукоростл не имел постоянного места жительства. Однако существовал перечень мест, где его можно было найти, если вам в голову взбредало искать. Рано утром он спал на автовокзале – там были удобные скамьи, а транспортная полиция смотрела на его ночевки сквозь пальцы; в послеполуденную жару он прохлаждался в парке, среди статуй давно забытых генералов, в компании алкашей, пьянчуг и торчков, где в обмен на содержимое их бутылок делился своими откровениями эпикурейца, каковые всегда выслушивались уважительно, хоть и не всегда с восторгом.

Огастес ДваПера Маккой разыскал Кроукоростла в парке – Огастес пришел с дочерью, Холлиберри БезПера Маккой. Она была маленькой девочкой, но умом обладала острым, как зубы акулы.

– Знаешь, – сказал Огастес ДваПера Маккой, – все это кажется мне знакомым.

– Что – это? – не понял Зебедия.

– Все. Путешествие в Египет. Жар-птица. Как будто я об этом уже слышал.

Кроукоростл лишь кивнул. Он жевал что-то хрустящее из бумажного пакета.

Огастес продолжал:

– Я просмотрел подшивку анналов Эпикурейского клуба. Сорок лет назад жар-птица упоминалась в одном указателе, но больше ничего узнать не удалось.

– Почему? – шумно сглотнув, поинтересовался Зебедия Т. Кроукоростл.

Огастес ДваПера Маккой вздохнул.

– Я нашел страницу в анналах, – сказал он, – но ее выжгло, а потом в клубе началась полная неразбериха.

– А вы едите светлячков из пакета, – сказала Холлиберри БезПера Маккой. – Я заметила.

– Совершенно верно, мисс, – кивнул Зебедия Т. Кроукоростл.

– А ты помнишь ту смуту, Кроукоростл? – спросил Огастес.

– Разумеется. – Кроукоростл важно кивнул. – И тебя тоже помню. Тогда тебе было столько же, сколько юной Холлиберри сейчас. Что же до смуты, то вот она есть, а вот ее нет. Это как закат и рассвет.

В тот же день ближе к вечеру Джеки Ньюхаус и профессор Мандалай нашли Кроукоростла за железнодорожной насыпью. Тот жарил что-то в консервной банке над угольным костерком.

– Что готовишь, Кроукоростл? – спросил Джеки Ньюхаус.

– Еще угля, – сказал Кроукоростл. – Очищает кровь, возвышает дух.

На дне банки дымились почерневшие щепки липы и гикори.

– И что, ты будешь это есть, Кроукоростл? – спросил профессор Мандалай.

Вместо ответа Кроукоростл лизнул пальцы и выудил из банки уголек. Тот шипел и плевался в его хватке.

– Хороший фокус, – признал профессор Мандалай. – У огнеглотателей научился?

Кроукоростл закинул уголек в рот и разжевал старыми кривыми зубами.

– У них, – сказал он. – У них.

Джеки Ньюхаус откашлялся.

– Я хотел бы признаться, – сказал он, – что у нас с профессором Мандалаем весьма дурные предчувствия касательно предстоящего путешествия.

Кроукоростл дожевал уголь.

– Слегка остыло, – сказал он. Вынув из костра ветку, он откусил ее огненно-оранжевый кончик. – Так-то лучше.

– Это иллюзия, – сказал Джеки Ньюхаус.

– Ничего подобного, – строго возразил Зебедия Т. Кроукоростл. – Это колючий вяз.

– У меня очень дурные предчувствия, – продолжал Джеки Ньюхаус. – Мне от предков достался развитый инстинкт самосохранения – тот самый, что заставлял их трястись на крыше или прятаться под водой, в каком-то шаге от служителей закона и благородных господ, у которых имелись оружие и причины для недовольства, – и этот инстинкт твердит, что мне лучше не ехать в Жартаун.

– Я преподаватель, – сказал профессор Мандалай, – а посему лишен столь развитых чувств, какие присущи людям, коим не выпадало проставлять оценки в контрольных, да благословят их небеса, даже не читая. И все же я нахожу нашу затею чрезвычайно подозрительной. Если жар-птица так вкусна, почему я о ней раньше не слышал?

– Да слышал, старина. Слышал, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

– К тому же я великолепно разбираюсь в географической науке, от Талсы, штат Оклахома, до Тимбукту, – продолжал профессор. – Но ни в одной книге я не встречал упоминания о Жартауне в Каире.

– Упоминания? Ты же сам это преподавал, – отозвался Кроукоростл, поливая дымящийся кусок угля острым перечным соусом и отправляя его в рот.

– Я не верю, что ты правда их ешь, – произнес Джеки Ньюхаус. – Но мне даже наблюдать за этим фокусом неуютно. Видимо, мне пора.

И он ушел. Профессор Мандалай ушел вместе с ним: человек этот был так сер и призрачен, что его присутствие всегда находилось под большим вопросом.

В предрассветный час Вирджиния Бут споткнулась о Зебедию Т. Кроукоростла, отдыхавшего под дверью. Она возвращалась из ресторана, о котором надо было написать отзыв. Вышла из такси, споткнулась о Кроукоростла и растянулась. Приземлилась поблизости.

– Ух ты, – сказала она. – Ничего себе полет, а?

– Именно так, Вирджиния, – согласился Зебедия Т. Кроукоростл. – У тебя, часом, не найдется спичек?

– Спичек? Да, где-то были. – Она принялась рыться в сумочке, очень большой и очень коричневой. – Вот, нашла.

Зебедия Т. Кроукоростл извлек бутылочку пурпурного метанола и перелил его в пластиковую чашку.

– Метиловый? – удивилась Вирджиния Бут. – Зебби, я как-то не думала, что ты любитель метилового спирта.

– А я и не, – сказал Кроукоростл. – Паршивая штука. Гноит кишки и убивает вкусовые сосочки. Но в это время суток проблематично найти другую горючую жидкость.

Он зажег спичку и поднес ее к жидкости, по которой тут же побежало дерганое пламя. Потом съел спичку, сполоснул горло горящим спиртом и изрыгнул сноп пламени, испепелив газету, случайно попавшую в сектор обстрела.

– Корости, – сказала Вирджиния Бут, – так и убиться недолго.

Зебедия Т. Кроукоростл ухмыльнулся.

– Я ведь не пью его, – сказал он. – Только булькаю и выплевываю.

– Играешь с огнем.

– Только так я понимаю, что еще жив, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

– О, Зеб! Я волнуюсь. Я так волнуюсь. Как думаешь, какой вкус у жар-птицы?

– Богаче перепела, сочнее индейки, жирнее устрицы, тоньше утки, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – Попробовав раз, не забудешь.

– Мы едем в Египет, – сказала она. – Я никогда не была в Египте. – И добавила: – А где ты будешь спать?

Он поперхнулся, и легкий кашель сотряс его ветхое тело.

– Староват я стал ночевать в подъездах и по канавам, – сказал он. – Но у меня есть гордость.

– Ну, – сказала она, – можешь спать у меня на диване.

– Не то чтобы я не был тебе благодарен за предложение, – ответил он, – но на вокзале у меня есть именная скамья.

Он оттолкнулся от стены и величественно уковылял прочь.

На автовокзале у него действительно была именная скамья. Он пожертвовал ее вокзалу давным-давно, когда был на коне, и на латунной табличке, прикрепленной к спинке, было выгравировано его имя. Зебедия Т. Кроукоростл не всегда был беден. Иногда деньги приваливали, но всякий раз он затруднялся их удержать. Разбогатев, он замечал, что общество не слишком благосклонно смотрит на состоятельных людей, которые обедают в трущобах у железной дороги и якшаются с алкашами в парке, а потому старался растранжирить богатство как можно быстрее. Разумеется, тут и там оставались какие-то крохи, о которых он забывал напрочь, и порой он забывал, что быть богатым неудобно, вновь отправлялся на поиски удачи и непременно ее находил.

Он не брился уже неделю, и в щетине уже проглядывала белоснежная седина.

Они отбыли в Египет в воскресенье, эпикурейцы. Их было пятеро, и Холлиберри БезПера Маккой махала им ручкой. Аэропорт был маленький, там еще можно было помахать на прощание.

– Пока, папа! – крикнула Холлиберри БезПера Маккой.

Огастес ДваПера Маккой помахал ей в ответ и пошел по асфальту к винтовому самолетику, с которого начиналось их путешествие.

– Я как будто помню, – сказал Огастес ДваПера Маккой, – хотя и смутно, очень похожий день. В этом воспоминании я совсем маленький и тоже машу рукой. Кажется, тогда я видел отца в последний раз, и сейчас меня вновь охватило внезапное предощущение конца. – В последний раз он помахал дочери на другом краю поля, и та помахала в ответ.

– Тогда ты махал не менее энергично, – согласился Зебедия Т. Кроукоростл, – но у нее, пожалуй, выходит чуть импозантнее.

Он был прав. Она махала импозантнее.

Сначала был маленький самолет, потом большой, потом снова маленький, дирижабль, гондола, поезд, монгольфьер и арендованный джип.

Их джип тарахтел на весь Каир. Они проехали старый рынок и свернули на третью по счету улочку (если бы поехали дальше, уперлись бы в сточную канаву, некогда бывшую арыком). Мустафа Строхайм собственной персоной сидел перед домом, примостившись в древнем плетеном кресле. Столы и столики тоже стояли на улице, а она была не особо широка.

– Добро пожаловать, друзья, в мою кахву, – сказал Мустафа Строхайм. – Кахва – это кафе, кофейня по-египетски. Хотите чаю? Или сыграть в домино?

– Хотим, чтобы нам показали наши комнаты, – сказал Джеки Ньюхаус.

– Я не хочу, – заявил Зебедия Т. Кроукоростл. – Буду спать на улице. Тут тепло, и вон то крыльцо вроде удобное.

– Мне кофе, если можно, – попросил Огастес ДваПера Маккой.

– Сию минуту.

– Вода у вас есть? – поинтересовался профессор Мандалай.

– Чей это голос? – удивился Мустафа Строхайм. – А, это ты, серый человечек. Ошибочка вышла. Я поначалу решил, что ты чья-то тень.

– Мне, пожалуйста, шай соккар боста, – сказала Вирджиния Бут, имея в виду стакан горячего чая с кусочком сахара на блюдце. – И я бы сыграла в нарды, если кто-нибудь желает со мной сразиться. В Каире не найдется человека, который обыграет меня, если только я вспомню правила.

Огастесу ДваПера Маккою показали его комнату. Профессору Мандалаю показали его комнату. Джеки Ньюхаусу показали его комнату. Времени это заняло немного; в конце концов, комната была одна на троих. Вирджинии досталась другая комната, в глубине дома, а в третьей жил Мустафа со своей семьей.

– Что ты там пишешь? – спросил Джеки Ньюхаус.

– Протоколы, анналы и хроники Эпикурейского клуба, – ответил профессор Мандалай. Маленькой черной ручкой он делал записи в большой книге, переплетенной в кожу. – Я задокументировал наше путешествие и все, что мы ели по дороге. Когда будем есть жар-птицу, я запишу все впечатления: все оттенки вкуса и консистенции, все запахи и соки.

– Кроукоростл рассказал, как будет готовить жар-птицу? – спросил Джеки Ньюхаус.

– Да, – отозвался Огастес ДваПера Маккой. – Сказал, что выпьет пиво из банки, чтобы там осталась треть. Потом набьет банку пряностями и травами. Птицу насадит на банку, вроде как нафарширует, и зажарит. Говорит, так ее готовят по традиции.

Джеки Ньюхаус фыркнул:.

– А не слишком ли новомодно?

– Кроукоростл утверждает, что это и есть традиционный способ приготовления жар-птицы, – повторил Огастес.

– Именно так, утверждаю, – подтвердил Кроукоростл, поднимаясь по ступеням. Дом-то был небольшой. Лестница неподалеку, да и стены не слишком толстые. – Пиво впервые появилось в Египте, и египтяне готовят жар-птицу вот уже больше пяти тысяч лет.

– Да, но пивную банку изобрели относительно недавно, – возразил профессор Мандалай, когда Зебедия Т. Кроукоростл вошел в комнату. Тот держал чашку турецкого кофе, черного как смоль и бурлившего, как расплавленный битум.

– Кофе не слишком горячий? – спросил Огастес ДваПера Маккой.

Кроукоростл одним махом проглотил полчашки.

– Не-а, – сказал он. – Не слишком. А пивная банка на самом деле не так уж нова. Раньше мы делали их из медной амальгамы и олова, иногда добавляли капельку серебра, иногда обходились без него. Зависело от кузнеца и от того, что было под рукой. Главное, чтобы температуру держала. Я смотрю, вы не очень-то мне верите. Джентльмены, поймите: нет никаких сомнений в том, что древние египтяне умели делать пивные банки, – иначе где бы они держали пиво?

С улицы донесся многоголосый вой. Вирджиния Бут уговорила местных сыграть в нарды на деньги и теперь раздевала до нитки. В нардах она была настоящей акулой.

За кофейней Мустафы Строхайма располагался дворик с развалившейся жаровней – глиняные кирпичи, полурасплавленная решетка – и старым деревянным столом. Весь следующий день Кроукоростл ремонтировал жаровню, чистил ее и мазал решетку маслом.

– Судя по ее виду, огня там не разводили лет сорок, – сказала Вирджиния Бут. С ней уже никто не хотел играть, зато коричневая сумочка раздулась от замусоленных пиастров.

– Да, где-то так, – согласился Кроукоростл. – Может, чуть дольше. Джинни, займись делом. Я составил список того, что нужно купить на базаре. В основном всякие травы, пряности и щепу. Вместо переводчика можешь взять кого-нибудь из детей Мустафы.

– С удовольствием, Корости.

Остальные члены Эпикурейского клуба убивали время каждый по-своему. Джеки Ньюхаус налаживал контакты с местными жителями, которых очаровали его элегантный костюм и мастерская игра на скрипке. Огастес ДваПера Маккой подолгу бродил. Профессор Мандалай коротал время, переводя иероглифы, выдавленные на кирпичах жаровни. Он объявил, что бестолковый исследователь бы решил, будто жаровня Мустафы Строхайма – святилище Солнца.

– Но я, человек искушенный, – сказал он, – сразу понял, что когда-то, давным-давно кирпичи эти были частью храма, и теперь, тысячелетия спустя, им нашли новое применение. Сомневаюсь, что эти люди сознают ценность того, что попало им в руки.

– О, они все прекрасно сознают, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – И кирпичи не из какого не из храма. Они здесь уже пять тысяч лет, с тех пор как мы сложили жаровню. До этого все делалось на камнях.

Вирджиния Бут притащила с базара полную корзину.

– Вот, – сказала она. – Красное сандаловое дерево и пачули, ванильные бобы, веточки лаванды, шалфей, листья корицы, цельные мускатные орехи, чеснок, гвоздика и розмарин: все, что нужно, и даже больше.

Зебедия Т. Кроукоростл довольно улыбнулся.

– Жар-птица будет просто счастлива, – сказал он ей.

До самого вечера он готовил соус для жаркого. Сказал, что это дань уважения, а кроме того, мясо жар-птицы часто бывает суховатым.

Эпикурейцы встретили закат в ивовых креслах на улице, а Мустафа Строхайм и его домочадцы приносили им чай, кофе и горячий мятный настой. Зебедия Т. Кроукоростл предупредил эпикурейцев, что в воскресенье на обед будет жартаунская жар-птица, так что лучше им на ночь не наедаться, чтобы не потерять аппетит.

– У меня предчувствие надвигающейся беды, – сказал Огастес ДваПера Маккой, укладываясь на кровать, слишком маленькую для его габаритов. – И боюсь, ее подадут нам под соусом для жаркого.

Наутро все проснулись голодные. Зебедия Т. Кроукоростл надел клоунский передник с ядовито-зеленой надписью ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА. Он уже разбросал зерно и вымоченный в коньяке изюм под чахлым авокадо за домом и теперь раскладывал на подушке из древесного угля ароматные щепки, сушеные травы и пряности. Мустафа Строхайм уехал с семьей к какой-то родне на другой конец Каира.

– Спички есть у кого? – спросил Кроукоростл.

Джеки Ньюхаус вытащил зажигалку и отдал ее Кроукоростлу, а тот поджег сухие лавровые и коричные листья, присыпанные древесным углем. В полуденном воздухе заструился дымок.

– Сандаловое дерево и корица приманят жар-птицу, – сказал Кроукоростл.

– Откуда приманят? – спросил Огастес ДваПера Маккой.

– С Солнца, – ответил Кроукоростл. – Она там спит.

Раздался осторожный кашель профессора Мандалая.

– Земля в перигелии отстоит от Солнца приблизительно на 91 миллион миль. Рекордная зафиксированная скорость птицы, пикирующего сапсана, немногим превысила 273 мили в час. При такой скорости лететь к нам от Солнца жар-птица будет чуть больше тридцати восьми лет. Если, конечно, ей нипочем темный холод космического вакуума.

– Конечно, – согласился Зебедия Т. Кроукоростл. Он прикрыл рукой глаза, посмотрел в небо и сощурился. – А вот и она.

Казалось, птица летит прямо из Солнца, но это, разумеется, была лишь иллюзия. Не станешь ведь в полдень прямо на солнце таращиться.

Сначала появился лишь силуэт, черный силуэт на фоне солнца и голубого неба, потом солнце тронуло его перья, и у людей на земле перехватило дыхание. Ничто не сравнится с блестящим на солнце оперением жар-птицы – от этого перехватит дыхание у кого угодно.

Жар-птица взмахнула крыльями и закружила, все ближе и ближе, над кофейней Мустафы Строхайма.

И приземлилась прямо на авокадо. Ее перья были золотыми, они были серебряными, они были пурпурными. Она была крупнее упитанного петуха, меньше индейки, с длинными ногами и шеей цапли, а голова ее напоминала орлиную.

– Она прекрасна, – прошептала Вирджиния Бут. – Посмотрите, какой у нее хохолок из двух перьев. Такой симпатичный.

– Весьма симпатичный, – согласился профессор Мандалай.

– Что-то мне эти перья напоминают, – пробормотал ДваПера Маккой.

– Мы ощиплем хохолок перед жаркой, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл. – Так положено.

Жар-птица сидела на авокадо, под солнцем. Казалось, она сияла изнутри, отражая солнце, будто ее перья были сплетены из света, переливавшегося пурпуром, зеленью и золотом. Потом она стала прихорашиваться, подставив солнцу расправленное крыло. Она ворошила и поправляла перья, пока не пригладила все до единого. Затем наступила очередь второго крыла. Наконец птица удовлетворенно чирикнула и слетела на землю.

Близоруко озираясь, она потрусила по высохшей грязи.

– Смотрите! – воскликнул Джеки Ньюхаус. – Она нашла зерна.

– Как будто искала их, – сказал Огастес ДваПера Маккой. – Как будто знала, где искать.

– Я всегда сыплю зерна в том месте, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

– Какая красивая, – повторила Вирджиния Бут. – Но вблизи видно, что она гораздо старше, чем я себе представляла. Глаза мутные, ноги заплетаются. Но все же какая красивая!

– Птица Бенну – красивейшая из всех птиц, – сказал Зебедия Т. Кроукоростл.

Вирджиния Бут умела объясниться с египетским официантом, но на этом ее языковые познания заканчивались.

– Что за птица Бенну? – спросила она. – Жар-птица по-египетски?

– Птица Бенну, – ответил профессор Мандалай, – ночует на ветках персеи. На голове у нее два пера. Иногда ее изображают как цаплю, иногда в виде орла. Это не все, но остальное до того невероятно, что нечего и повторять.

– Смотрите, она склевала зерно и изюм! – воскликнул Джеки Ньюхаус. – Теперь ее шатает – но какое величие, даже в опьянении!

Зебедия Т. Кроукоростл подошел к жар-птице, которой огромного усилия воли стоило, топчась туда-сюда в пыли под авокадо, не путаться в собственных ногах. Он встал перед жар-птицей и очень медленно ей поклонился. По-стариковски, натужно и скрипуче, однако же поклонился. И жар-птица поклонилась в ответ, а потом повалилась в пыль. Зебедия Т. Кроукоростл почтительно взял ее на руки, точно ребенка, и понес обратно во дворик за кафе Мустафы Строхайма, а остальные последовали за ним.

Первым делом Зебедия выдернул и отложил в сторону два великолепных золотых пера из хохолка.

Потом, не ощипывая птицу, он выпотрошил ее и положил потроха на дымящийся хворост. Ополовиненную банку пива сунул в тушку и водрузил птицу на жаровню.

– Жар-птица жарится быстро, – предупредил Кроукоростл. – Готовьте тарелки.

Древние египтяне приправляли пиво кардамоном и кориандром, поскольку не знали хмеля, и пиво у них выходило вкусное, душистое и хорошо утоляло жажду. После такого пива можно было и целую пирамиду построить, что иногда и случалось. Пиво в банке бурлило и распаривало жар-птицу изнутри. Когда жар от углей достиг оперения, оно сгорело, будто магниевая фольга, с такой яркой вспышкой, что эпикурейцам пришлось зажмуриться.

Воздух пропитался запахом жареной дичи – сочнее утки, тоньше фазана. У изголодавшихся эпикурейцев потекли слюнки. Казалось, времени прошло всего ничего, а Зебедия уже снял жар-птицу с раскаленного ложа и поставил на стол. Потом разрезал на куски и разложил дымящееся мясо по тарелкам. Каждый кусочек он полил соусом. Кости отправились прямиком в огонь.

Все члены Эпикурейского клуба расселись на заднем дворе кофейни Мустафы Строхайма, вокруг древнего деревянного стола. Они ели руками.

– Зебби, это восхитительно! – воскликнула Вирджиния Бут с набитым ртом. – Так и тает во рту. Вкус просто неземной.

– Это вкус Солнца, – сказал Огастес ДваПера Маккой, поглощая мясо с рвением, на которое способен только по-настоящему большой человек. В одной руке у него была ножка, в другой – кусок грудки. – В жизни не пробовал ничего вкуснее и не жалею, что отведал, но все же я буду скучать по дочери.

– Волшебно, – высказался Джеки Ньюхаус. – Это вкус любви и прекрасной музыки. Это вкус истины.

Профессор Мандалай записывал все в анналы Эпикурейского клуба. Он описывал свои ощущения, записывал впечатления других членов клуба, стараясь не замарать страницы, поскольку в свободной руке держал крылышко, которое объедал с величайшим тщанием.

– Странно, – сказал Джеки Ньюхаус. – Чем больше я ем, тем горячее во рту и в желудке.

– Да. Так и должно быть. Лучше готовиться заранее, – откликнулся Зебедия Т. Кроукоростл. – Есть огневок и раскаленные угли. Иначе организму чуток тяжеловато.

Зебедия Т. Кроукоростл трудился над головой птицы, разгрызая кости и клюв. Они молниями вспыхивали у него во рту, но Зебедия лишь ухмылялся и жевал.

Кости жар-птицы на жаровне занялись оранжевым, а потом вспыхнули ослепительно белым. На двор кофейни Мустафы Строхайма опустился густой жар, все вокруг мерцало, словно едоки смотрели на мир сквозь воду или марево сна.

– Какая прелесть! – жуя, сказала Вирджиния Бут. – В жизни не ела ничего вкуснее. Это вкус моей юности. Вкус вечности. – Она облизнула пальцы и взяла с тарелки последний кусок. – Жартаунская жар-птица, – сказала она. – А она еще как-нибудь называется?

– Феникс из Гелиополиса, – ответил Зебедия Т. Кроукоростл. – Птица, что гибнет в пламени и возрождается из пепла, поколение за поколением. Птица Бенну, что носилась над водами, когда еще не было света. Когда приходит время, она сгорает в огне из редких пород дерева, пряностей и ароматных трав и воскресает из пепла, раз за разом, к вечной жизни.

– Горячо! – воскликнул профессор Мандалай. – У меня внутри все горит! – Он хлебнул воды, но легче, видимо, не стало.

– Мои пальцы, – произнесла Вирджиния Бут. – Взгляните на мои пальцы. – Она протянула руку над столом. Пальцы сияли изнутри, словно подсвеченные огнем.

Воздух стал таким горячим, что в нем можно было запечь яйцо.

С шипением посыпались искры – два желтых пера в волосах Огастеса ДваПера Маккоя вспыхнули фейерверками.

– Кроукоростл, – сказал охваченный пламенем Джеки Ньюхаус. – Признайся, как долго ты ешь Феникса?

– Больше десяти тысяч лет, – сказал Зебедия. – Тысячей больше, тысячей меньше. Это не трудно, если наловчиться; наловчиться – вот в чем загвоздка. Но этот Феникс – лучший из всех, что я готовил. Или вернее сказать, что сегодня я удачнее всего приготовил этого Феникса?

– Годы! – воскликнула Вирджиния Бут. – Они из тебя выгорают!

– Такое бывает, – согласился Зебедия. – Но прежде чем приступить к трапезе, надо привыкнуть к жару. Иначе запросто сгоришь.

– Почему я этого не помнил? – спросил Огастес ДваПера Маккой сквозь обступившее его пламя. – Почему я не помнил, как ушел мой отец, а прежде его отец, как они все уходили в Гелиополис есть Феникса. Почему я вспомнил об этом только сейчас?

– Потому что сейчас твои годы сгорают, – сказал профессор Мандалай. Он захлопнул книгу в кожаном переплете, едва вспыхнула страница. Обрез книги обуглился, но все остальное не пострадало. – Когда годы сгорают, возвращается похороненная в них память. – В дрожи горящего воздуха профессор выглядел намного плотнее и улыбался. Раньше никому не доводилось видеть улыбки профессора Мандалая.

– Мы сгорим без остатка? – спросила раскаленная Вирджиния. – Или выгорим обратно в детство, обратно в духов и ангелов, и начнем все сначала? Хотя это не важно. О, Корости, как это прекрасно!

– Пожалуй, – сказал Джеки Ньюхаус из-за стены огня, – в соус стоило бы добавить чуть больше уксуса. Мне представляется, такое мясо заслуживало чего-то покрепче. – И он исчез, и от него остался лишь его образ.

– Chacun á son goût, – заметил Зебедия Т. Кроукоростл, что в переводе означает «на вкус и цвет…», облизнул пальцы и покачал головой. – Лучше не бывает, – сказал он с невероятным удовлетворением.

– Прощай, Корости, – прошептала Вирджиния. Она протянула добела раскаленную руку сквозь пламя и на секунду – ну, может, на две – крепко сжала его смуглую ладонь.

А потом на заднем дворе кахвы (она же кофейня) Мустафы Строхайма в Гелиополисе (который некогда был городом Солнца, а теперь стал пригородом Каира) не осталось ничего, кроме белого пепла, что взметнулся на мягком ветерке и осел, точно снег или сахарная пудра; и никого не осталось, кроме молодого парня с черными как смоль волосами и ровными белыми зубами, в фартуке с надписью ПОЦЕЛУЙ ПОВАРА.

В груде пепла, засыпавшего глиняные кирпичи, шевельнулась маленькая пурпурно-золотая птичка – словно проснулась впервые в жизни. Она пискнула и уставилась прямо на Солнце, как дитя на своего родителя. Расправила тонкие крылышки, словно просушивая, а затем, подготовившись, взмыла к небу, к Солнцу, и никто не следил за ее полетом, кроме юноши во дворе.

У ног его, под пеплом, что недавно было деревянным столом, лежали два длинных золотых пера. Он поднял перья, стряхнул пепел и почтительно уложил их в карман куртки. Потом снял передник и ушел своей дорогой.

Холлиберри ДваПера Маккой – взрослая женщина, мать семейства. Ее некогда черные волосы теперь прошиты серебром, а из пучка на затылке торчат два золотых пера. Сразу бросается в глаза, что когда-то перья смотрелись очень эффектно, но с тех пор минуло много лет. Холлиберри – президент Эпикурейского клуба, компашки бедовой и небедной; давным-давно унаследовала эту должность от отца. Я слышал, эпикурейцы вновь зароптали. Говорят, что уже перепробовали все на свете.

Сотворение Аладдина

Inventing Aladdin. © Перевод. Н. Эристави, 2007.

И снова – в который уж раз! —

Она – на супружеском ложе.

В ногах свернулась сестренка.

Она досказала сказку —

И ждет. Девочка знает свою роль,

Торопливо щебечет: «Я спать не могу, сестрица.

Я новую сказку хочу!»

Шахерезада с трудом переводит дыханье

И начинает: «Дошло до меня, о царь,

Что в далеком Пекине жил некогда юный повеса.

Звали его… Аладдином. Отец его умер,

И овдовела мать…»

Нить сказки плетется – приехал колдун —

     чернокнижник.

Назвался дядюшкой Аладдина, а сам

Втайне лелеял мрачные планы.

Завел он юношу в тайное место в пустыне.

Перстень на палец надел – волшебной,

     он клялся, силы,

Спустил Аладдина в колодец, а там —

Пещера, полны ее гроты

Бесценных каменьев.

Просил: «Принеси мне лишь лампу!» —

     и Аладдин принес,

А дядя столкнул его в пещерную тьму —

На верную гибель…

Пока что довольно.

Пускай Аладдин несчастный еще потомится

     в пещере!

Она умолкает – а муж опять

Не может дождаться грядущей ночи.

Итак, наступает утро.

Она готовит еду,

Кормит детишек.

Мечтает…

Помнит она: Аладдин – в западне.

Помнит, что сказкой своею

Купила она себе новый

День жизни.

А дальше-то что?

Ох, наперед бы знать!

И только когда на город спускается вечер.

Когда супруг рычит (в который уж раз):

«Уж завтра ты точно расстанешься с головой!»,

Когда сестренка ее Дуньязада невинно мурлычет:

«Сегодня еще не завтра. Ну а пока,—

Что ж с Аладдином случилось?» —

Только тогда

Она понимает, что было дальше.

В пещере, сияющей жаром цветных каменьев,

Трет Аладдин лампу. Вот джинн появился…

Тянется, льется сказка. У Аладдина уже —

Невеста-царевна, дворец, сады и фонтаны.

Но вот – опасность! Вернулся в город колдун.

В обличье старьевщика он по улицам бродит,

Кричит: «На новые старые лампы меняю!»

Теряет все Аладдин…

Она замолкает.

Ну что ж – прожить еще день ей явно позволят!

Тихонько сопит сестра. Захрапел супруг.

Она же лежит без сна и глядит в темноту ночную,

Предвосхищая развитье дальнейших событий.

Как Аладдину вернее удачу вернуть —

Так или этак?

Как воротить свой дворец, сады и царевну?

Она уснет на рассвете.

А сказке нужен конец…

Но, может, сны ей помогут лучше, чем мысли?

Она просыпается.

Кормит детишек.

Жемчуг вплетает в косы.

Лениво плетется на рынок,

Чтобы купить там

Масла для лампы. Торговец нальет

Масла в кувшин

Из бочки огромной —

В сознанье мелькает мыслишка:

«А в бочке такой

И человека ведь спрятать можно!»

В тот день она купит и травки душистой – сим-сима.

Сестренка смеется: «Тебя он казнит не скоро!»

«Не скоро». А в воздухе жарком висит молчаливо:

«Но все же – казнит».

На ложе ее перстень потрет Аладдин —

Раб Перстня придет на помощь.

(Замерли царь и сестренка.)

…Мертв чернокнижник, спасен Аладдин! —

И она замолкает.

Сказке конец – но конец и рассказчице тоже?

Теперь бы скорее начать сказку другую!

Шахерезада спешно проводит смотр

Войскам своих слов, отрядам случайных придумок.

Сны и дневные событья наводят на мысль

О бочках, в которых прячутся люди.

«Сим-сим, откройся!» – шепчет она, и на губах

уже играет улыбка.

«Дошло до меня, о царь, – жил некогда человек

по имени Али-Баба. И был он честен, но беден…»

Она говорит, и пока говорит – свободна.

Ну что ж… еще на день жалкая жизнь ее

Опять спасена. Так будет до новой ночи,

Так будет, покуда царь от нее не устанет

Или покуда дар ее не иссякнет.

Так что за новая сказка? Откуда ей знать —

Слова-то еще не пришли…

(А я? Я знаю не больше!)

Но «сорок разбойников» – это звучит красиво.

Так, значит, пускай будет сорок.

     И молит она небеса —

Пошлите еще хоть несколько дней!

Какой же странной ценою

Мы жизнь свою покупаем…

Король горной долины

Новелла из цикла «Американские боги»

The Monarch of the Glen. © Перевод А. Комаринец, 2007.

Она сама – точно дом с привидениями. Она не властна над собою; иногда являются ее предки, выглядывают из ее глаз, точно из окон, и это очень страшно.

Анджела Картер. «Хозяйка дома любви»

I

– Если хотите знать мое мнение, – сказал человечек Тени, – вы в некотором роде монстр. Угадал?

Если не считать барменши, кроме них никого не было в гостиничном баре городка на северном побережье Шотландии. Тень сидел себе за столиком, тянул светлое пиво, и тут к нему пересел этот человечек. Лето подходило к концу, и Тени казалось, будто все вокруг холодное, маленькое и сырое. На столе перед ним лежала книга «Приятные прогулки по окрестностям», и он изучал завтрашний маршрут, вдоль берега к мысу Гнева.

Он закрыл книгу.

– Я американец, – ответил он, – если вы об этом.

Человечек склонил голову набок и театрально подмигнул. У него были седые волосы, отливающие сталью, серое лицо и серый дождевик, и походил он на провинциального юриста.

– Ну в общем, может, я как раз об этом, – сказал он.

Тень пробыл в Шотландии недолго и с трудом понимал местный выговор – сплошь гортанная картавость, трели и незнакомые слова, но серый незнакомец был ему внятен. Каждое слово маленькое и жесткое, такое четкое и правильное, что Тени казалось, будто сам он говорит с полным ртом овсянки.

Человечек отпил из стакана и продолжал:

– Так значит, американец. Чрезмерная сексуальность, чрезмерная зарплата, и к нам – через океан, да? На вышках работаете?

– Простите?

– Нефтяник? С буровых платформ на шельфе. Нефтяники к нам время от времени заглядывают.

– Нет. Я не с буровых.

Человечек извлек из кармана трубку и перочинный ножик и принялся счищать окалину со стенок чашечки. Потом вытряс крошево в пепельницу.

– В Техасе, знаете ли, есть нефть, – сказал он, помолчав, точно поверял великую тайну. – Это в Америке.

– Да, – согласился Тень.

Он подумал было, не сказать ли, что техасцы думают, будто Техас взаправду находится в Техасе, но побоялся, что придется объяснять, в чем соль, и промолчал.

Тень не показывался в Америке почти два года. Когда рухнули небоскребы, его не было. Иногда он говорил себе, что ему плевать, вернется ли он туда, и, случалось, почти в это верил. В Шотландию он прибыл два дня назад – добрался до Турсо на пароме с Оркнейских островов и в этот городок приехал автобусом.

А человечек все не унимался:

– Приезжал тут техасский нефтяник в Абердин, познакомился в пабе с одним стариком, совсем как мы с вами. Так вот, они разговорились, а техасец и скажи: «Дома я встаю утром, сажусь в машину, – уж извините, я без акцента расскажу, – поворачиваю ключ в замке зажигания, давлю на педаль акселератора…» – на эту, как она у вас называется…

– Педаль газа, – услужливо подсказал Тень.

– Ну да. «После завтрака давлю на газ и до обеда не успеваю доехать до границы моего участка». А хитрый старый шотландец только кивает и говорит: «Угу-угу, и у меня когда-то была такая машина».

Человечек пронзительно рассмеялся – дескать, шутке конец. Тень улыбнулся и кивнул – дескать, понял, что это шутка.

– Что пьете? Светлое? Дженни, солнышко, повтори нам. Мне «Лагавулин». – Человечек набил в трубку табак из кисета. – Вам известно, что Шотландия больше Америки?

В тот вечер, когда Тень спустился в гостиничный бар, там не было ни души, только худая барменша курила и читала газету. Он пришел посидеть у камина – номер дали промозглый, а металлические батареи на стене были еще холоднее, чем воздух в комнате. Он не рассчитывал на компанию.

– Нет, – ответил он, всегда готовый разыграть простака. – Не знал. С чего вы взяли?

– Все дело во фрактальности, – объяснил человечек. – Чем меньше величина, тем больше видно. Если знать, какой дорогой ехать, Америку пересечешь за тот же срок, что и Шотландию. Ну, смотришь на карту, а там побережье – сплошная линия. А если идти пешком, оно все изрезано. Об этом целая передача была по телевизору. Удивительное дело.

– Ясно, – отозвался Тень.

Вспыхнул огонек зажигалки, и человечек стал тянуть и пыхтеть, тянуть и пыхтеть, пока не удостоверился, что раскурил трубку как надо; затем он убрал зажигалку, кисет и ножик в карман пальто.

– Ну в общем, ну в общем, – сказал человечек. – Я так понял, вы останетесь на выходные?

– Да, – сказал Тень. – Вы… вы здесь работаете?

– Нет-нет. По правде говоря, я стоял в холле, когда вы приехали. Слышал, как вы разговариваете с Гордоном за стойкой.

Тень кивнул. Ему казалось, что, когда он заселялся, в холле не было ни души, но, возможно, человечек просто проходил мимо. И все же… что-то не так было в этом разговоре. Во всем было что-то не так.

Барменша Дженни поставила на стойку виски и пиво.

– Пять двадцать, – сказала она и снова углубилась в газету. Человечек сходил к стойке, заплатил и вернулся с напитками.

– Вы надолго в Шотландию? – спросил он.

Тень пожал плечами:

– Хотел поглядеть, каково тут. Побродить. Посмотреть достопримечательности. Может, на неделю. Может, на месяц.

Дженни отложила газету.

– Это глухая дыра у черта в заднице, – весело сказала она. – Подыскали бы что поинтереснее.

– Вот тут ты ошибаешься, – возразил человечек. – Это глухая дыра у черта в заднице, если неправильно смотреть. Видите вон ту карту, приятель? – Он указал на засиженную мухами карту Северной Шотландии на стене против стойки. – Знаете, что с ней не так?

– Нет.

– Она вверх ногами! – победно возвестил человечек. – Север наверху. То есть на нем мир кончается. Дальше ходу нет. Край света. Но, понимаете, раньше-то было не так. Раньше это был не север Шотландии, а самая южная оконечность мира викингов. Знаете, как называется предпоследнее графство Шотландии к северу?

Тень глянул на карту, но она была слишком далеко, подписей не разобрать. Он покачал головой.

– Сатерленд! – осклабился человечек. – Южный край. Больше, само собой, ни для кого, только для викингов.

Подошла барменша Дженни.

– Я отлучусь ненадолго, – сказала она. – Если вам что-нибудь понадобится, спросите портье. – Она подложила в камин полено и вышла в холл.

– Вы историк? – спросил Тень.

– Вот насмешили! – хохотнул человечек. – Может, вы и монстр, но весельчак. Надо отдать вам должное.

– Я не монстр.

– Ну да, все монстры так говорят, – отозвался человечек. – Я раньше этим занимался. В «Святом Андрее». А теперь так, общая практика. Была. Я почти отошел от дел. Пару дней в неделю бываю в приемной, чтоб совсем навыка не потерять.

– Почему вы твердите, что я монстр? – спросил Тень.

– Потому что, – сказал человечек и поднял стакан виски, явно имея в запасе неопровержимый аргумент, – я сам отчасти монстр. Свояк свояка и так далее. Мы все монстры, не так ли? Блистательные монстры, что плетутся по трясинам неразумия… – Он хлебнул виски, потом сказал: – Вы такой здоровяк – скажите, вы никогда вышибалой не работали? «Извини, приятель, боюсь, тебе сегодня сюда нельзя, закрытое мероприятие, сматывай удочки и вали» и так далее?

– Нет, – сказал Тень.

– Но чем-то подобным наверняка занимались?

– Да, – сказал Тень, который когда-то работал телохранителем старого бога; было это в другой стране.

– И вы… э… простите, что спрашиваю, не поймите меня неправильно, – вам нужны деньги?

– Всем нужны деньги. Но у меня дела неплохи. – Не совсем правда – правда в том, что мир из кожи вон лез, чтобы обеспечить Тень деньгами, когда требовалось.

– Не хотите чуток подзаработать на карманные расходы? Вышибалой? Дело плевое. Деньги за так.

– На дискотеке?

– Не совсем. Частная вечеринка. Снимают поблизости большой старый дом, ближе к осени сюда со всего света приезжают. И, короче, в прошлом году веселье в самом разгаре, на лужайках шампанское рекой, а потом проблемы. Дурная кодла. Кому угодно выходные испортят.

– Местные?

– Вряд ли.

– Политика взыграла? – спросил Тень. Впутываться в местную политику ему не хотелось.

– Ни в коей мере. Так, щенки, волосатики и прочие идиоты. Ну, в общем. В этом году, может, и не заявятся. Небось где-нибудь в глуши устраивают демонстрации против международного капитализма. Но ребята из большого дома на всякий пожарный просили найти кого-нибудь, кто умеет страху нагнать. Вы малый немаленький, им такой и нужен.

– Сколько? – спросил Тень.

– Если придется драться, сумеете за себя постоять? – спросил человечек.

Тень промолчал. Серый человечек смерил его взглядом, потом снова осклабился, показав желтые прокуренные зубы.

– Полторы тысячи фунтов за долгие выходные. Хорошие деньги. К тому же наличными. Перед налоговой инспекцией отчитываться незачем.

– В ближайшие выходные? – спросил Тень.

– С утра пятницы. Большой старый дом. Раньше часть была замком. К западу от мыса Гнева.

– Надо подумать, – сказал Тень.

– Если согласитесь, – продолжал серый человечек, – у вас будут фантастические выходные в историческом поместье – уверяю вас, познакомитесь со всякими интересными людьми. Идеальная работка для отпускника. Эх, будь я помоложе. И… э… если уж на то пошло, чуток повыше.

Тень сказал:

– Ладно, – и тотчас спросил себя, не пожалеет ли.

– Молодчина. Я еще с вами свяжусь, расскажу, как и что.

Серый человечек встал и, проходя мимо, легонько хлопнул Тень по плечу. А потом ушел, оставив его в баре одного.

II

Тень странствовал почти полтора года. С рюкзаком пересек Европу и добрался до Северной Африки. Собирал оливки и ходил на лов сардин, крутил баранку грузовика и торговал вином на обочинах. Наконец, несколько месяцев назад автостопом вернулся в Норвегию, в Осло, где тридцатью пятью годами ранее и родился.

Он сам толком не понимал, чего ищет. Знал только, что еще не нашел, хотя временами – на горном склоне, на утесах или у водопадов – уверялся, что неведомое искомое совсем рядом: за гранитным выступом или в ближайшем сосновом бору.

И все же поездка оказалась неприятной до крайности, и когда в Бергене его спросили, не хочет ли он составить пол-экипажа моторной яхты, направлявшейся в Канны на встречу с владельцем, он согласился.

Из Бергена они пошли под парусом на Шетландские острова, а оттуда на Оркнейские, где провели ночь в стромнесском полупансионе. Утром на выходе из гавани окончательно и бесповоротно отказали двигатели, и яхту на буксире оттащили назад к причалам.

Бьёрн, капитан и вторая половина экипажа, остался на яхте объясняться со страховщиками и отвечать на гневные звонки владельца. Тень не видел причин оставаться и сел на паром до городка Турсо на северном побережье Шотландии.

Ему не сиделось на месте. По ночам снились трассы и как он въезжает на неоновую окраину города, где люди говорят по-английски. Город был то на Среднем Западе, то во Флориде, то на Восточном побережье, то на Западном.

Сойдя с парома, он купил путеводитель с живописными маршрутами, обзавелся расписанием автобусов и отправился куда глаза глядят.

Вернулась барменша Дженни и принялась тереть столы и стойку тряпкой. Ее светлые, почти белые волосы были скручены узлом на затылке.

– И как в ваших краях развлекаются? – спросил Тень.

– Пьют. Ждут смерти, – ответила она. – Или едут на юг. Этим варианты, по сути, исчерпываются.

– Вы уверены?

– Ну сами подумайте. Тут нету ничего, кроме овец и холмов. Мы, разумеется, живем за счет туристов, но вас вечно не хватает. Грустно, правда?

Тень пожал плечами.

– Вы из Нью-Йорка? – спросила она.

– Из Чикаго. Но сюда приехал из Норвегии.

– Говорите по-норвежски?

– Немного.

– Тогда вам стоит кое с кем познакомиться, – вдруг сказала она. Взглянула на часы. – Один человек тоже приехал сюда из Норвегии, давным-давно. Пойдемте.

Она убрала тряпку, выключила свет над стойкой и направилась к двери.

– Пойдемте, – повторила она.

– А вам можно? – спросил Тень.

– Мне все можно, – ответила Дженни. – Это ведь свободная страна, так?

– Наверное.

Она заперла бар латунным ключом. Они вышли в холл.

– Подождите здесь, – сказала она и исчезла за дверью с табличкой «Не входить», а через несколько минут появилась в длинном коричневом пальто. – Ну, я готова. За мной.

Они вышли на улицу.

– Так у вас тут поселок или городок? – спросил Тень.

– У нас тут, нахер, кладбище. Сюда. Идемте.

Они шли узкой дорогой. Луна светила огромная и желтовато-бурая. Тень слышал, как шумит море, но оно еще не показывалось.

– Вас зовут Дженни? – спросил он.

– Верно. А вас?

– Тень.

– Это ваше настоящее имя?

– Меня так зовут.

– Что ж, Тень, пойдемте, – сказала она.

На вершине холма они остановились. Здесь поселок заканчивался, и стоял серый каменный дом. Дженни открыла калитку и повела Тень к двери. Он задел кустик у тропинки, и воздух наполнился сладким ароматом лаванды. Свет в доме не горел.

– Это чей дом? – спросил Тень. – На вид пустой.

– Не волнуйтесь, – сказала Дженни. – Хозяйка вернется через минуту.

Она толкнула незапертую дверь, и они вошли. Дженни щелкнула выключателем у двери. Почти весь первый этаж занимала гостиная, она же кухня. Еще была крохотная лесенка, уводившая, решил Тень, в спальню на чердаке. На сосновой стойке стоял CD-проигрыватель.

– Это ваш дом, – сказал Тень.

– Дом, милый дом, – согласилась она. – Хотите кофе? Или чего-нибудь выпить?

– Ни того, ни другого, – сказал Тень. Интересно, что ей нужно. Она едва на него смотрела, даже не улыбнулась ни разу.

– Я правильно расслышала? Доктор Гаскелл просит вас приглядеть за вечеринкой в выходные?

– Похоже на то.

– И что будете делать завтра и в пятницу?

– Гулять, – ответил Тень. – У меня есть путеводитель. Там обещают красивые маршруты.

– Есть красивые. А есть опасные. Кое-где в тени даже летом зимний снег. В тени все живет подолгу.

– Я буду осторожен, – пообещал Тень.

– Вот и викинги так говорили, – сказала Дженни и улыбнулась. Сняла пальто, бросила на ярко-пурпурный диван. – Может, увидимся. Я люблю гулять. – Она дернула узел волос на затылке, и по плечам рассыпались светлые-пресветлые локоны. Длиннее, чем поначалу думал Тень.

– Вы одна тут живете?

Она достала сигарету из пачки на стойке, прикурила от спички.

– А вам-то что? – спросила она. – Вы ведь на ночь не останетесь?

Тень покачал головой.

– Гостиница у подножия холма, – сказала она. – Не пропустишь. Спасибо, что проводили.

Тень попрощался и сквозь лавандовую ночь вышел в проулок. Постоял, озадаченно глядя на луну над морем. Потом спустился с холма к гостинице. И в самом деле не пропустишь. Он поднялся по лестнице, отпер номер ключом на палочке и вошел. В комнате было холоднее, чем в коридоре.

Он снял ботинки и растянулся на кровати во тьме.

III

Корабль был из ногтей мертвецов, кренился в тумане, задирая нос и скатываясь с гребней, огромный и шаткий посреди морской зыби.

На палубе маячили тени – мужчины, громадные, как холмы или дома, и, приблизившись, Тень различил их лица: гордые воины, все как один крепкие духом. И качка им будто бы нипочем: все, застыв в ожидании, точно приросли к палубе.

Один шагнул вперед и гигантской лапищей поймал руку Тени. Тот ступил на серую палубу.

– Добро пожаловать к проклятым, – скрипуче пробасил тот, кто сжимал руку Тени.

– Привет тебе! – отозвались остальные на палубе. – Привет тебе, солнценосный! Привет тебе, Бальдр!

В свидетельстве о рождении Тени значилось Бальдур Лун, но он покачал головой.

– Это не я, – сказал он. – Не меня вы ждете.

– Мы тут умираем, – не отпуская его руки, произнес скрипучий.

Холодно было в туманном проливе меж мирами живых и мертвых. Соленая пыль разбивалась о нос корабля, и Тень промок до нитки.

– Возврати нас обратно, – сказал тот, кто держал его руку. – Возврати нас домой или дай нам уйти.

– Я не знаю как, – сказал Тень.

И тогда мужчины на палубе запричитали и завыли. Одни били древками копий в палубу, другие короткими мечами колотили по медным накладкам на кожаных щитах, и вокруг ритмично загрохотало, а крики из горестных воплей превратились в улюлюканье берсеркеров…

В небе раннего утра кричала чайка. Ночью ветер распахнул окно и теперь стучал рамой. Тень лежал на застеленной кровати в номере-пенале. Кожа повлажнела – наверное, пот.

Начался очередной холодный день конца лета.

В отеле ему упаковали в контейнер сэндвичи с курицей, яйцо вкрутую, яблоко и пакетик чипсов с сыром и луком. Вручая Тени контейнер, портье Гордон спросил, когда ждать гостя назад, и объяснил, что если тот опоздает больше чем на пару часов, они вызовут спасателей, а еще попросил у Тени номер мобильного.

Мобильного у Тени не было.

Он отправился по маршруту к побережью. Пейзаж завораживал – безрадостная красота, что звенела и эхом отдавалась в пустотах внутри Тени. Он воображал, будто Шотландия – мягкий край, сплошь вересковые пологие холмы, но здесь, на северном побережье, все казалось угловатым и зазубренным, даже серые облака, что неслись по бледно-голубому небу. Словно проступают кости мира. Он шел по маршруту из книжки – через кустистые луга и плеск ручьев, вверх-вниз по каменистым холмам.

Временами ему казалось, будто он стоит, а мир движется, будто он лишь прокручивает землю ногами.

Маршрут оказался утомительнее, чем он ожидал. Он планировал поесть в час, но к полудню ноги заныли и захотелось отдохнуть. По тропинке он дошел до склона холма, где за валуном можно было укрыться от ветра, и присел на корточки, собравшись перекусить. Впереди, вдалеке виднелась Атлантика.

Тень думал, что он здесь один.

– Отдадите мне яблоко? – спросила она.

Дженни, барменша из гостиницы. Слишком светлые волосы драл ветер.

– Здравствуйте, Дженни, – сказал Тень. Он отдал ей яблоко. Из кармана коричневого пальто она извлекла складной нож и села рядом.

– Спасибо, – сказала она.

– Итак, – сказал Тень, – судя по вашему акценту, вы приехали из Норвегии совсем маленькой. Я хочу сказать, по-моему, вы говорите совсем как местные.

– Разве я сказала, что приехала из Норвегии?

– Разве нет?

Наколов кусочек яблока на кончик ножа, она манерно его сжевала, касаясь только зубами. Покосилась на Тень.

– Это было очень давно.

– А родные?

Она повела плечами – вроде как пожала, будто любой возможный ответ считала ниже своего достоинства.

– Вам тут нравится?

Она взглянула на него и покачала головой:

– Я тут как хульдра.

Это слово он уже слышал в Норвегии.

– Это ведь какие-то тролли, да?

– Нет, это создания гор. Похожи на троллей, но приходят из леса и очень красивые. Как я. – Она усмехнулась, будто знала, что слишком худа, слишком бледна, слишком мрачна и никогда не станет красоткой. – Они влюбляются в фермеров.

– Почему?

– Да черт их знает, – сказала она. – Но вот влюбляются. Иногда фермер соображает, что разговаривает с хульдрой, потому что у нее сзади свисает коровий хвост или того хуже, сзади вообще ничего нет, она вогнутая и полая, как раковина. Тогда фермер читает молитву или убегает, возвращается к мамочке или ферме… Но иногда фермеры не убегают. Иногда они бросают нож ей через плечо или просто улыбаются и берут хульдру в жены. Тогда у хульдры отпадает хвост. Но она все равно гораздо сильнее обычной женщины. И все равно томится по дому в горах и лесах. И никогда не будет взаправду счастлива. Никогда не станет человеком.

– А потом? – спросил Тень. – Стареет и умирает со своим фермером?

От яблока остался огрызок. Дернув запястьем, Дженни запустила его дугой к подножию холма.

– Когда ее муж умирает… Наверное, она возвращается в свои леса и холмы. – Она смотрела на склон. – Есть история про то, как один фермер взял в жены хульдру, но дурно с ней обращался. Кричал на нее, не помогал по хозяйству, домой из селения возвращался пьяный и злой. Иногда бил ее… И как-то раз она разжигает очаг поутру, а он приходит и давай на нее кричать, мол, завтрак ему не готов, мол, ничегошеньки она не умеет, он вообще не понимает, зачем на ней женился, и она его слушает, а потом молча берет кочергу. Тяжелую такую чугунную кочергу. Берет и запросто сгибает в кольцо, один в один ее обручальное, только больше. Не хмыкает, не потеет, сгибает себе кочергу, как ты тростинку. Ну, фермер белеет как полотно и помалкивает про свой завтрак. Он видел, что она сделала с кочергой, и понимает, что за прошедшие пять лет она в любой момент могла сделать с ним то же самое. И до смертного часа он больше и пальцем ее не тронул, ни единого сурового слова не сказал. А теперь объясните-ка, мистер все-зовут-меня-Тень: раз она такое умела, почему же позволяла ему себя бить? На черта ей вообще сдался такой человек? Объясните-ка мне.

– Может быть, – сказал Тень, – ей было одиноко?

Она вытерла нож о джинсы.

– Доктор Гаскелл все твердил, что вы монстр, – сказала она. – Это правда?

– Вряд ли, – ответил Тень.

– Жалко, – сказала она. – Всегда ясно, чего от монстров ждать, верно?

– Вам ясно?

– Абсолютно. Под вечер тобой пообедают. Кстати, я вам кое-что покажу. – Она встала и повела его верх по склону. – Смотрите. Вон там? На дальнем склоне вон того холма, где он обрывается в долину, если приглядеться, виден дом, где вы будете работать в выходные. Видите? Вон там.

– Нет.

– Смотрите. Я покажу. Смотрите вдоль моего пальца.

Дженни стала совсем рядом, вытянула руку и показала на склон дальней гряды. Он увидел, как солнце блеснуло на чем-то: видимо, там озеро – точнее, «лох», поправился он, мы же в Шотландии, – а над ним темнели на склоне серые камни. Тень принял их за обнажение породы, но они были слишком правильные – здание, конечно.

– Это замок?

– Я бы его так не назвала. Просто большой дом в долине.

– Вы на тамошних вечеринках бывали?

– Местных не зовут. А меня и подавно. Все равно вам туда ехать не стоит. Лучше отказались бы.

– Они хорошо платят, – объяснил Тень.

Тут она впервые его коснулась: положила белые-пребелые пальцы на его темную кисть.

– А что монстру дела до хороших денег? – спросила она и улыбнулась, и черт бы побрал Тень, если он не подумал в тот миг, что, может, она и впрямь красивая.

А потом она убрала руку и попятилась.

– Ну? Вам, наверное, пора дальше по маршруту? У вас не так много времени, скоро придется поворачивать назад. Сейчас такой сезон – как начинает смеркаться, темнеет быстро.

И она стояла и смотрела, как он забрасывает на плечи рюкзак и спускается с холма. У подножия он обернулся. Она все глядела ему вслед. Тень помахал, и Дженни тоже помахала.

Когда он снова оглянулся, она уже исчезла.

Через узкий проливчик он паромом перебрался на мыс и дошел до маяка. А обратно поехал на маршрутном автобусе.

В гостиницу он вернулся в восемь вечера, измученный, но довольный. К вечеру пошел дождь, но Тень укрылся в покосившейся лачуге и, пока вода барабанила по крыше, читал газету пятилетней давности. Через полчаса дождь перестал, но Тень порадовался, что надел крепкие ботинки: тропы развезло.

Он умирал от голода. Спустился в ресторан. Там было пусто.

– Эй? – окликнул Тень.

Из кухонной двери выглянула пожилая женщина.

– Угу?

– Обед еще подаете?

– Угу. – Она неодобрительно обозрела его, от заляпанных глиной ботинок до растрепанных волос. – Вы у нас остановились?

– Да. Одиннадцатый номер.

– Ну… вам бы, наверное, лучше переодеться к обеду, – сказала она. – Приличнее будет, вы же не один едите.

– Значит, подаете.

– Угу.

В номере он бросил рюкзак на кровать и стащил ботинки. Надел кроссовки, провел расческой по волосам и спустился снова.

В столовой уже не было пусто. За столиком в углу сидели двое, настолько разные, насколько могут различаться люди. Миниатюрная женщина под шестьдесят по-птичьи горбилась за столом, а напротив сидел молодой человек – крупный, неловкий и совершенно лысый. Мать и сын, решил Тень.

Он сел за стол в середине.

Явилась с подносом пожилая официантка. Поставила перед этими двумя по тарелке супа. Молодой человек подул на суп, чтобы остудить, и получил от матери ложкой по руке.

– Прекрати, – сказала она. И принялась ложкой забрасывать суп в рот, шумно хлюпая.

Лысый грустно оглядел зал. Перехватил взгляд Тени – тот кивнул. Лысый испустил вздох и вернулся к дымящемуся супу.

Тень без энтузиазма проглядел меню. Он готов был сделать заказ, но официантка снова исчезла.

Серая вспышка: в дверь ресторана заглянул доктор Гаскелл. Вошел, направился к столику Тени.

– Не против, если я к вам присоединюсь?

– Отнюдь. Прошу вас. Садитесь.

Доктор Гаскелл сел напротив.

– Хорошо провели день?

– Очень хорошо. Бродил.

– Лучший способ нагулять аппетит. Итак. Завтра с самого утра за вами пришлют машину. Захватите свой багаж. Вас отвезут в дом. Введут в курс дела.

– А деньги? – спросил Тень.

– Они все уладят. Половину до, половину после. Еще что-нибудь хотите узнать?

Из кухонной двери официантка наблюдала за ними, но как будто и не собиралась подходить.

– Ага. Что нужно сделать, чтобы раздобыть тут чего-нибудь поесть?

– Чего вы хотите? Рекомендую бараньи отбивные. Мясо местное.

– Неплохо.

– Прошу прощения, Мора, – громко позвал Гаскелл. – Извини, что беспокою, но нельзя ли нам обоим бараньи отбивные?

Официантка поджала губы и вернулась на кухню.

– Спасибо, – сказал Тень.

– Не за что. Чем-нибудь еще я могу вам помочь?

– Да. Эти люди, которые приедут на вечеринку. Почему не нанять профессиональных телохранителей? Зачем нанимать меня?

– Своя охрана у них тоже, несомненно, будет. Своих они, разумеется, привезут. Но местные таланты всегда полезны.

– Даже если местный талант – иностранный турист?

– Именно.

Мора принесла две тарелки супа и поставила их перед Тенью и доктором.

– Входят в обед, – сказала она.

Суп был слишком горячий и слегка отдавал томатной пастой и уксусом. Тень так проголодался, что съел почти все, прежде чем сообразил, что суп ему не нравится.

– Вы говорили, что я монстр, – сказал Тень серо-стальному человечку.

– Правда?

– Правда.

– Ну, в наших краях полно монстров. – Он еле заметно кивнул на пару в углу. Миниатюрная женщина взяла салфетку, обмакнула в стакан с водой и теперь энергично стирала алые пятна с сыновних губ и подбородка. Сын смущался. – Мы живем в глуши. В сводки новостей попадаем, только если исчезает какой-нибудь турист или скалолаз – ну, или умирает голодной смертью. Большой мир вообще не помнит, что мы тут есть.

Появились бараньи отбивные – с гарниром из переваренного картофеля, недоваренной моркови и чего-то бурого и мокрого – в прошлой жизни, предположил Тень, это, возможно, было шпинатом. Тень начал резать отбивную ножом. Доктор взял свою руками и принялся жевать.

– Вы сидели, – сказал доктор.

– Сидел?

– В тюрьме. Вы были в тюрьме. – Он не спрашивал.

– Да.

– Значит, умеете драться. Способны кому-нибудь наподдать, если придется.

– Если вам надо кому-то наподдать, – сказал Тень, – вам, пожалуй, нужен не я.

Человечек усмехнулся, раздвинув жирные серые губы.

– Я убежден, что вы. Я же просто спросил, не обижайтесь. Ну, в общем. Вот он – точно монстр, – продолжал он, махнув пожеванной отбивной в угол зала. Лысый молодой человек ел ложкой какой-то белый пудинг. – И его мамаша тоже.

– По-моему, ничего общего с монстрами, – возразил Тень.

– Боюсь, это не совсем удачная шутка. Местное чувство юмора. О моем следует предупреждать на въезде. Внимание: чокнутый старый доктор. Болтает о монстрах. Простите старика. Не верьте ни единому моему слову. – Мелькнули прокуренные зубы. Доктор Гаскелл вытер рот и руки салфеткой. – Мора, нам тут понадобится счет. Я плачу за обед молодого человека.

– Сейчас, доктор Гаскелл.

– Не забудьте, – сказал доктор Тени, – завтра утром в холле, в четверть девятого. Не позже. Они люди занятые. Если вас не будет на месте, они просто уедут, а вы упустите полторы тысячи фунтов за одни выходные. И премию, если они останутся довольны.

Послеобеденный кофе Тень решил выпить в баре. В конце концов, там камин. Он надеялся, что тепло согреет ему кости.

За стойкой бара возился портье Гордон.

– У Дженни выходной? – спросил Тень.

– Что? Нет, она просто нас выручала. Помогает иногда, если народу слишком много.

– Ничего, если я подброшу в камин еще полено?

– Не стесняйтесь.

«Если шотландцы так обращаются со своим летом, – подумал Тень, припомнив афоризм Оскара Уайлда, – они и вовсе лета не заслуживают».

Вошел лысый. Нервно кивнул Тени. Тень кивнул в ответ. Кажется, у лысого не было вообще никаких волос – ни бровей, ни ресниц. Он походил на младенца – какой-то незаконченный. Может, болеет, подумал Тень, а может, побочный эффект химиотерапии. От лысого пахло сыростью.

– Я слышал, что он говорил, – заикаясь, произнес тот. – Сказал, что я монстр. И моя мама тоже. У меня уши хоть куда. Мало что упускаю.

Уши у него действительно были хоть куда. Прозрачно-розовые и торчали на голове, как плавники огромной рыбы.

– У вас прекрасные уши, – сказал Тень.

– Подкалываете? – Голос у лысого сделался обиженный, а лицо такое, будто он вот-вот полезет драться. Он был всего дюймом ниже Тени, а Тень – человек крупный.

– Если это значит то, что я думаю, – нет, в мыслях не имел.

Лысый кивнул:

– Это хорошо. – Он сглотнул и помялся. Может, надо сказать что-нибудь примирительное, подумал Тень, но лысый продолжил: – Я тут не виноват. Это все шум. Сюда же приезжают, чтобы спастись от шума. И от людей. А тут все равно людей толпа. Убрались бы вы все восвояси и перестали бы так ужасно шуметь, а?

В дверях появилась его мать. Нервно улыбнулась Тени и поспешила к сыну. Потянула его за рукав.

– Полно, полно, – сказала она. – Не заводись по пустякам. Все хорошо. – Глянула на Тень по-птичьи, будто успокаивая. – Извините. Я уверена, что он не всерьез.

К подошве ее туфли прилип кусок туалетной бумаги, а она этого еще не заметила.

– Все нормально, – сказал Тень. – Приятно знакомиться с новыми людьми.

Она кивнула.

– Тогда ладно, – сказала она.

Ее сын вздохнул с явным облегчением. «Он ее боится», – подумал Тень.

– Пойдем, лапочка. – Старая дама потянула сына за рукав. Лысый поплелся за ней к двери.

Там он упрямо остановился и обернулся.

– Вы им скажите, – велел он, – пусть так больше не шумят.

– Я им передам, – пообещал Тень.

– Я ведь все слышу.

– Не беспокойтесь.

– Он вообще-то хороший мальчик, – сказала мать лысого и за рукав повела его прочь. Туалетная бумага так и волочилась за ней по полу.

Тень вышел за ними в холл.

– Прошу прощения.

Они обернулись, мать и сын.

– У вас что-то к туфле прилипло, – сказал Тень.

Она опустила глаза. Потом другой туфлей наступила на бумагу и ее отклеила. Одобрительно кивнула Тени и удалилась.

Тень подошел к стойке портье.

– У вас есть подробная карта этих мест, Гордон?

– Военно-геодезического управления подойдет? Принесу вам в гостиную.

Тень допил кофе в баре. Гордон принес карту. Тень поразило обилие деталей: как будто каждую овечью тропу отметили. Он внимательно рассмотрел карту, прослеживая свой маршрут. Нашел холм, где останавливался поесть. Провел пальцем к юго-западу.

– В округе никаких замков нет?

– Боюсь, нет. Кажется, к востоку что-то найдется. У меня есть справочник по замкам Шотландии, могу дать…

– Нет-нет, не надо. А большие усадьбы? Такие, которые можно назвать замком? Или крупные поместья?

– Ну, есть отель «Мыс Гнева», вот тут. – Он ткнул в карту. – Но там довольно пустынно. Формально, с точки зрения заселенности, как она там еще называется, плотности населения, – просто пустыня. Боюсь, даже колоритных развалин нет. И пешком не добраться.

Тень поблагодарил и попросил разбудить его пораньше. Жалко, что на карте не нашелся дом, который был виден с холма, но, может, Тень не туда смотрел. Не в первый раз.

Пара в соседнем номере ссорилась или занималась любовью. Толком не разберешь, но едва Тень начинал засыпать, взвизги или крики выдергивали его из дремы.

Позднее он так и не разобрался, взаправду ли это случилось, взаправду ли она приходила, или то был первый сон той ночи, но во сне ли, взаправду ли, незадолго до полуночи, если судить по часам на радиобудильнике у кровати, в дверь постучали. Тень встал.

– Кто там? – окликнул он.

– Дженни.

Он открыл дверь и сощурился на свет из коридора.

Кутаясь в коричневое пальто, она неуверенно смотрела на Тень.

– Да?

– Завтра вы поедете в тот дом, – сказала она.

– Да.

– Я подумала, надо попрощаться. На случай, если у меня больше не будет шанса с вами увидеться. И если вы не вернетесь в гостиницу. А просто уедете. И я вас больше не увижу.

– Ну, тогда до свидания, – сказал Тень.

Она оглядела его с ног до головы, осмотрела футболку и боксеры, в которых он спал, голые ноги, потом ее взгляд уперся ему в лицо. Она, видимо, нервничала.

– Вы знаете, где я живу, – наконец сказала она. – Если понадобится, зовите.

Она мягко коснулась его губ одни пальцем. Палец был очень холодный. Попятилась в коридор и замерла, глядя на Тень, не пытаясь уйти.

Тень закрыл дверь и услышал, как ее шаги удаляются по коридору. Снова лег.

А вот дальнейшее точно было сном. Ему снилась его жизнь, перепутанная и скособоченная. Вот он в тюрьме, учится фокусам с монетками и убеждает себя, что любовь к жене поможет ему выжить здесь. А то вдруг Лора мертва, он на свободе, работает телохранителем у старого мошенника, который велел Тени называть себя Средой. А потом его сон заполонили боги: старые забытые боги, нелюбимые и брошенные, и боги новые, мимолетные испуганные создания, одураченные и растерянные. Путаница невероятностей, «колыбель для кошки», что превратилась в паутину, что превратилась в сеть, что превратилась в спутанный клубок, огромный, как весь мир…

Во сне он умер на дереве.

Во сне он восстал из мертвых.

А после была тьма.

IV

В семь зашелся визгом телефон у кровати. Тень принял душ, побрился, оделся и уложил свой мир в рюкзак. Потом спустился в ресторан позавтракать: пересоленная овсянка, вялый бекон и маслянистая яичница. А вот кофе был на удивление хорош.

В десять минут девятого он ждал в холле.

В четырнадцать минут девятого вошел мужчина в дубленке. Он сосал самокрутку. Мужчина бодро протянул руку.

– Вы, должно быть, мистер Лун, – сказал он. – Моя фамилия Смит. Подброшу вас в большой дом. – Рукопожатие у него было твердое. – Ну вы и здоровяк, а?

«Но я бы вас завалил» осталось непроизнесенным, однако Тень все равно расслышал.

– Говорят, что так, – ответил он. – Вы не шотландец.

– Я? Да ни в коем случае, приятель. Заехал на недельку проследить, чтобы все шло как положено. Я лондонский мальчонка. – Вспышка зубов, лицо что топор. Лет сорок с гаком, решил Тень. – Пошли в машину. Все вам расскажу по дороге. Это ваши вещи?

Тень вынес свой рюкзак к машине – заляпанный «Ленд-ровер», мотор не выключен. Тень забросил рюкзак назад, сам сел спереди. Смит напоследок затянулся самокруткой, от которой осталась только микроскопическая белесая бумажка, и выкинул ее в окно с водительской стороны.

Они выехали из поселка.

– Так как же произносится ваше имя? – спросил Смит. – Бальдр, Бальдур или как? Типа Чолмондли на самом деле произносится Чамли.

– Тень, – сказал Тень. – Меня называют Тень.

– Ясно.

Пауза.

– Итак, – сказал Смит, – Тень. Не знаю, что вам старый Гаскелл рассказал про вечеринку.

– Кое-что.

– Ладно, вот самое важное. Что бы ни случилось, обо всем молчок. Ясно? Что бы ни увидели – люди малость веселятся, никому ни слова, даже если узнаете кого, – ну, вы поняли.

– У меня плохая память на лица, – сказал Тень.

– Вот молодчина. Мы тут только для того, чтобы все отлично провели время и никто им не докучал. Они издалека сюда едут.

– Понял, – сказал Тень.

Они подъехали к парому. Смит припарковал «Лендровер» у обочины, забрал багаж и запер дверцу.

За переправой их ждал точно такой же «Лендровер». Смит отпер дверцу, забросил багаж назад и выехал на проселок.

Они свернули еще до маяка и некоторое время молча ехали по проселку, который вскоре обернулся овечьей тропой. Несколько раз Тени приходилось вылезать и открывать ворота; подождав, когда «Лендровер» проедет, он их закрывал.

В полях и на низких каменных парапетах сидели вороны – огромные черные птицы, они провожали Тень безжалостными глазами.

– Значит, были в кутузке? – вдруг спросил Смит.

– Простите?

– В каталажке. В казенном доме. В казематах. Полно слов на «К», обозначающих плохую кормежку, никакой ночной жизни, неадекватные средства гигиены и ограниченные возможности перемещения.

– Ага.

– Не слишком-то вы разговорчивы, а?

– Я думал, это плюс.

– Намек понял. Просто болтаю. Тишина действует на нервы. Вам тут нравится?

– Наверное. Я тут всего пару дней.

– А у меня аж мурашки. Какая глушь! Я в Сибири знаю места поуютнее. В Лондоне уже были? Нет? Заедете на юг – я вам все покажу. Отличные пабы. Настоящая жрачка. И всякая туристическая ерунда – вы, американцы, такое любите. Но уличное движение – сущий ад. Здесь хотя бы можно рулить спокойно. Никаких тебе светофоров. В начале Риджент-стрит есть один светофор, на котором, чесслово, пять минут можно простоять на красном, а зеленый зажигается секунд на десять. Две машины максимум проскочат. Одно слово – идиотизм. И нам говорят, такова цена прогресса. А?

– Наверное, – сказал Тень. – Пожалуй.

Они теперь ехали по бездорожью, тряслись и подпрыгивали по заросшей ложбине меж двух крутых склонов.

– А ваши гости, – сказал Тень, – они на внедорожниках приедут?

– Не-а. Для них у нас вертолеты. Как раз к обеду успеют. Вертушкой сюда, вертушкой в понедельник утром обратно.

– Как на острове.

– Лучше б на острове. Не было бы чокнутых местных, а? Никто не жалуется, что на соседнем острове шумят.

– А на ваших вечеринках много шумят?

– Это не моя вечеринка, друган. Я только администратор. Слежу, чтобы все было тип-топ. Но вообще да. Я так понял, они еще как шумят, когда раздухарятся.

Травянистая ложбинка превратилась в овечью тропу, овечья тропа сменилась асфальтовой дорогой, что карабкалась прямо вверх по склону. Поворот, внезапный вираж – и они подъезжают к дому, который Тень узнал сразу. Дженни вчера показывала.

Дом был старый. С первого взгляда видно. Кое-где старше, кое-где наоборот. В правом крыле одна стена сложена из серых валунов, тяжелых и замшелых. Эта стена упиралась в другую, из бурых кирпичей. Весь дом, оба крыла, придавливала крыша из темно-серого шифера. Перед фасадом – гравийная дорога и озерцо у подножия холма. Тень выбрался из «Лендровера». Поглядел на дом и почувствовал себя малой букашкой. Как будто вернулся домой – ощущение не из приятных.

На гравии были припаркованы еще несколько внедорожников.

– Если вам потребуется машина – ключи висят в буфетной, – сказал Смит. – Я по дороге покажу.

Высокие деревянные ворота, а затем центральный внутренний двор, отчасти вымощенный. Посреди двора фонтанчик и скошенный пятачок клокастой змеящейся травы, стиснутой серым плитняком.

– Тут будет праздник в субботу вечером, – сказал Смит. – Я покажу, где вы будете стоять.

В то крыло, что поменьше, через неприметную дверь, мимо комнаты, где по стенам висели на крючках ключи, каждый со своей бумажной биркой, и еще одной комнаты с пустыми полками. По замызганному коридору, вверх по лестнице. На лестнице не было ковровой дорожки, вообще ничего, кроме побелки на стенах. («Ну, это же для слуг помещения, так? На них денег никогда не тратили»). Было зябко – Тень уже привыкал к тому, что в домах холоднее, чем снаружи. Как это строители добиваются такого эффекта, недоумевал он. Должно быть, секрет английской архитектуры.

Смит привел Тень на самый верх и показал ему темную комнату, где стояли древний платяной шкаф, узкая чугунная кровать – Тень с первого взгляда понял, что она ему слишком коротка, – и старинный рукомойник; небольшое оконце выходило во внутренний двор.

– Уборная в конце коридора, – сказал Смит. – Ванные для слуг этажом ниже. Две ванны, для мужчин и для женщин, душа нет. Количество горячей воды, боюсь, в этом крыле строго лимитировано. Ваша форменная одежда в шкафу. Примерьте сейчас, гляньте, не жмет ли что, потом снимите до вечера, пока гости не прибыли. Чистка одежды весьма проблематична. Живем как на Марсе. Если понадоблюсь, я в кухне. Внизу не так холодно, если «Ага» работает. Вниз по лестнице до конца и налево, потом направо, потом кричите, если заблудитесь. В другое крыло не ходите, разве что вас пошлют.

Он оставил Тень одного.

Тень примерил черный смокинг, белую рубашку, черный галстук. Еще нашлись до блеска вычищенные черные туфли. Все подошло, будто на него и шили. Он убрал все обратно в шкаф.

Спустился по лестнице и нашел Смита на площадке: тот яростно тыкал в кнопки маленького серебристого телефона.

– Ни фига не ловит. Позвонили, пытаюсь прозвониться назад, а сигнала не дает. Тут у них просто каменный век, будь он неладен. Как ваш костюм? Все в порядке?

– В полном.

– Молодчина. Никогда не трать пяти слов, если можешь обойтись двумя, а? Я мертвецов знавал, которые были разговорчивее.

– Правда?

– Не-а. Фигура речи. Пошли. Может, пообедаем?

– Конечно. Спасибо.

– Ладно. Двигайте за мной. Тут у них черт ногу сломит, но вы быстро разберетесь.

Ели они в огромной пустой кухне: на эмалированные жестяные тарелки наваливали полупрозрачную оранжевую копченую лососину на белом хлебе с хрустящей коркой и острый сыр, запивая все крепким сладким чаем из кружек. «Агой», как выяснилось, был большой металлический ящик, то ли печка, то ли титан. Открыв одну из многочисленных дверец в печном боку, Смит забросил внутрь несколько больших совков угля.

– А где остальная еда? И повара, и официанты? – спросил Тень. – Не может же нас быть только двое.

– Верно подмечено. Всех доставят из Эдинбурга. Работает как часы. Кормежка и обслуга будут здесь к трем и начнут распаковываться. Гостей привезут в шесть. Фуршет в восемь. Поболтают, поедят, посмеются, без напряга. Завтра с семи до полудня завтрак. После полудня гости гуляют, созерцают живописные виды и все такое. Во дворе сложат костры. Вечером костры зажгут, у всех случится бурная северная ночка – будем надеяться, соседи не помешают. Утром в воскресенье ходим на цыпочках из уважения ко всеобщему похмелью, в воскресенье после полудня приземлятся вертолеты, а мы помашем всем ручкой. Вы заберете конверт с деньгами, и я отвезу вас в гостиницу, или, если вам охота сменить пейзаж, можете поехать со мной на юг. Нормально?

– Роскошно, – отозвался Тень. – А кто может объявиться в субботу вечером?

– Да брюзги всякие. Местные, всем настроение портят.

– Какие местные? – спросил Тень. – Тут на много миль одни овцы.

– Местные. Они тут повсюду, – сказал Смит. – Их просто не видно. Прячутся, как Соуни Бин и его семейка.

– Кажется, я о нем слышал, – сказал Тень. – Имя вроде знакомое…

– Историческое лицо. – Смит хлюпнул чаем и откинулся на спинку стула. – Дело было лет шестьсот назад – после того как викинги свалили назад в Скандинавию или переженились и давай принимать христианство, пока не превратились в горстку таких же шотландцев, но до того, как умерла королева Елизавета и Яков спустился с гор, чтобы править обеими странами. Где-то в этом промежутке. – Он еще отхлебнул. – Так вот. В Шотландии то и дело исчезали путники. Обычное дело. Ну, в те времена, если ты отправлялся в дальний путь, то не всегда возвращался домой. Иногда проходили месяцы, пока все понимали, что ты не вернешься, а тогда винили волков или непогоду и решали путешествовать отрядами и только летом… Но как-то один путник ехал с отрядом, и вдруг из-за холма, с деревьев на них попадали, повылезали дети – целая свора, стая детей, с кинжалами и ножами, костяными дубинами и крепкими палками, и они набросились на путников, стащили их с лошадей и прикончили. Всех, кроме нашего чудака, потому что он отстал от остальных и спасся. Только он один и спасся, но ведь достаточно и одного, правда? Он добрался до ближайшего городка и давай голосить, ну, и горожане собираются, зовут солдат и идут в холмы с собаками… Убежище ищут много дней и уже решают плюнуть, но тут у входа в пещеру на берегу собаки вдруг воют. И все спускаются в пещеру. Выясняется, что под землей целые катакомбы, и в самой большой и глубокой пещере сидит старый Соуни Бин и его выводок, а на крюках туши болтаются, закопченные или зажаренные. Ноги, руки, бедра, кисти и ступни мужчин, женщин и детей висят рядами, как вяленая свинина. Разрубленные тела в рассоле, типа солонины. Груды монет, золото и серебро, горы часов, колец, мечей, пистолей и одежды, невообразимое богатство – они ведь ни пенни не потратили. Сидели себе в пещерах, ели, размножались и ненавидели… Он жил там много лет. Старый Соуни, он был королем в личном королевстве – он сам, его жена, его дети и внуки, а кое-кто из внуков был заодно и его ребенком. Эта банда любила инцест.

– Это правда было?

– Говорят. Есть записи процесса. Семейство отвезли в Лит, чтобы там судить. Суд принял любопытное решение: в силу своих поступков Соуни перестал быть человеком. Приговорили его как зверя. Не повесили, не отрубили голову. Разожгли большущий костер и бросили туда Бинов, чтоб сгорели дотла.

– Всю семью?

– Не помню. Может, детишек сожгли, а может, и нет. Наверное, сожгли. В здешних краях с монстрами не церемонятся.

Смит помыл в раковине тарелки и кружки и поставил на решетку сушиться. Вышел с Тенью во внутренний двор, ловко свернул самокрутку. Лизнул бумажку, пригладил пальцем и прикурил готовый цилиндрик от «зиппо».

– Ну-с, что вам нужно знать на сегодня? Правила элементарны: говорите, если с вами заговаривают… впрочем, с этим у вас, похоже, проблем не будет.

Тень промолчал.

– Ладно. Если гость что-нибудь просит, постарайтесь это устроить, обращайтесь ко мне, если возникнут сомнения, но сделайте, о чем вас попросили, если это не отрывает вас от основных обязанностей и не нарушает главного правила.

– А именно?

– Не. Трахать. Шикарных телок. Обязательно найдутся юные леди, которым после полбутылки вина приспичит поискать приключений на свою голову. Если такое случится, изображайте «Санди Пипл»[63].

– Я вообще не понимаю, о чем вы.

– «Наш репортер с извинениями удалился». Ага? Смотреть можно, трогать нельзя. Усекли?

– Усек.

– Умница.

Пожалуй, Тени уже нравился Смит. Тень сказал себе, что это неразумно. Ему встречались такие и раньше: люди, у которых ни совести, ни сомнений, ни сердца, и они, как правило, были опасны, хоть и располагали к себе.

В три часа прибыла обслуга – ее доставил вертолет, который смахивал на военно-десантный. Ящики с вином и коробки с провизией, корзины и контейнеры новоприбывшие распаковали с поразительной расторопностью. Коробки, набитые салфетками и скатертями. Повара и бармены, официантки и горничные.

Но первыми с вертолета сошли охранники: крупные, плотные парни с наушниками и, уверенно определил Тень, с кобурами, что выпирали под куртками. Один за другим они явились к Смиту, и тот отправил их инспектировать дом и окрестности. Тень помогал: таскал ящики с овощами из вертолета на кухню. Он мог унести вдвое больше любого. В очередной раз проходя мимо Смита, он остановился и спросил:

– Если у вас столько охраны, зачем тут я?

Смит приветливо улыбнулся:

– Послушайте, друг. Сюда приедут люди, которые стоят столько, сколько мы с вами за всю жизнь не увидим. Им нужно твердо знать, что о них заботятся. Случаются похищения. У важных людей есть враги. Много чего может произойти. И вот эти ребята ничего такого не допустят. Но натравить их на разобиженных местных – все равно что ставить противопехотные мины в саду, чтоб мальчишки не лазили. Ясно?

– Ясно, – отозвался Тень.

Он вернулся к вертолету, взял коробку, помеченную «молодые баклажаны» и полную блестящих черных баклажанчиков, сверху водрузил ящик с капустой и понес все это на кухню, уже совершенно уверенный, что ему лгут. Смит излагал вполне логично. Даже убедительно. Только неправду. Тени нет причин тут находиться, а если есть, то ему называют другие причины.

Он все обмозговывал, зачем его привезли в этот дом, и надеялся, что по его лицу ничего не видно. Тень привык все держать в себе. Так безопаснее.

V

Под вечер, когда небо порозовело, прилетели еще вертолеты, из которых выбрались десятка два стильно одетых людей. Некоторые улыбались и смеялись. Большинству лет по тридцать-сорок. Тень никого не узнал.

Смит непринужденно, но любезно переходил от гостя к гостю, уверенно их приветствуя.

– Добрый вечер, пройдите вон туда и поверните направо, в главном зале подождите. Там отличный большой камин. Кто-нибудь придет и проводит вас в вашу комнату. Ваш багаж будет ждать там. Если нет, позвоните мне, но он там будет. Здрассьте, ваша светлость, выглядите вы – люб-дорого, прислать кого-нить поднести вам сумочку? Предвкушаете завтречка? Как и все мы, как и все мы.

Тень завороженно смотрел, как Смит обходится с гостями, как в манере его мешаются фамильярность и почтение, дружелюбие и шарм кокни: придыхания, согласные и гласные исчезали, появлялись и преображались в зависимости от того, к кому он обращался.

Коротко стриженная брюнетка, очень хорошенькая, улыбнулась Тени, когда он вносил ее сумки в дом.

– Шикарная телка, – бормотнул Смит, проходя мимо. – Руки прочь.

Последним из вертолета появился дородный человек – едва за шестьдесят, прикинул Тень. Опираясь на дешевую деревянную трость, он подошел к Смиту и что-то сказал вполголоса. Смит ответил тем же манером.

«Он тут всем заправляет», – подумал Тень. Жесты выдавали. Смит больше не улыбался, не улещивал. Он докладывал, тихо и деловито сообщал старику все, что тому следовало знать.

Смит пальцем поманил Тень, и тот мигом подошел.

– Тень, – сказал Смит. – Это мистер Элис.

Мистер Элис пожал темную смуглую руку Тени своей, пухлой и розовой.

– Весьма приятное знакомство, – сказал мистер Элис. – Слышал о вас добрые слова.

– Приятно познакомиться, – сказал Тень.

– Ну, – сказал мистер Элис, – продолжайте.

Смит кивнул Тени – дескать, можете идти.

– Если вы не против, – сказал ему Тень, – мне бы хотелось оглядеться, пока не совсем стемнело. Прикинуть, откуда могут прийти местные.

– Далеко не уходите, – сказал Смит, подхватил чемоданчик мистера Элиса и повел старика в дом.

Тень обходил дом по периметру. Его подставляют. Он не знал, почему, но знал, что вывод правильный. Слишком многое не сходится. Зачем нанимать в охранники бродягу, если привозишь настоящих телохранителей? В этом смысла не больше, чем в том, что Смит представил его мистеру Элису, хотя два десятка гостей обращались с Тенью так, будто он не человек, а декорация.

Перед домом тянулась низкая каменная стена. За домом – холм, практически небольшая гора, полого спускался к озеру. Чуть в стороне дорога, по которой Тень привезли утром. Он обогнул дом сбоку и позади нашел вроде бы огород, окруженный высокой стеной, за которой расстилалась пустошь. Он спустился в огород – хотел внимательнее осмотреть сцену.

– Рекогноштировка, значть? – спросил охранник в черном смокинге. Тень не заметил, как охранник подошел, а значит, надо думать, тот в своем деле дока. Как почти вся обслуга, телохранитель говорил с шотландским акцентом.

– Просто осматриваюсь.

– Местность изучаете? Ошнь мудро. Насчет тут не бешпокойтесь. Вона там в сотне ярдов речушка, впадает в лох, а дальше обрыв, сотня футов мокрых камней. Костей не соберешь.

– Вот как. А местные, которые праздник срывают, – откуда они приходят?

– Ни млейшего прессвления.

– Я, пожалуй, схожу туда, гляну, как и что, – сказал Тень. – Может, разберусь, какие тут подходы.

– Я б не стал, – сказал телохранитель. – На ваш-месте. Правда, жуть. Заглядитесь, поскользнетесь и по камням прямо в лох. Даж тела не найдут.

– Ясно, – сказал Тень, которому стало ясно.

Он пошел дальше вокруг дома. Заметил еще пятерых телохранителей, поскольку теперь их выискивал. Других наверняка пропустил.

Через французские окна в главном крыле он увидел огромную, обшитую деревянными панелями столовую, где за столом болтали и смеялись гости.

Тень вернулся в крыло для слуг. После каждой перемены блюд тарелки составляли на буфет, и обслуга вовсю угощалась, наваливая деликатесы на пластиковые тарелки. За деревянным кухонным столом Смит уминал бифштекс с кровью, заедая салатом.

– Вон там икра, – сказал он Тени. – «Золотой осетр», высшего качества, нигде такого не найдете. В старые времена партийные бонзы приберегали для себя. Я не любитель, а вы угощайтесь.

Тень из вежливости положил на край тарелки немного икры. Прибавил к ней крохотные яйца-пашот, пасту и курицу. Сел рядом со Смитом и принялся за еду.

– Не понимаю, откуда могут приходить эти ваши местные, – сказал он. – Ваши люди блокировали подъезд. Любому, кто захочет сюда добраться, придется переплыть озеро.

– Значит, полазили вокруг?

– Да.

– Встретили моих ребят?

– Да.

– И что скажете?

– Мне бы не захотелось с ними связываться.

Смит ухмыльнулся:

– Вы же такой здоровяк? Вы сумеете за себя постоять.

– Они убийцы, – просто ответил Тень.

– Лишь по необходимости, – сказал Смит. Он больше не улыбался. – Может, побудете у себя? Я крикну, если понадобитесь.

– Конечно, – сказал Тень. – А если не понадоблюсь, выходные будут проще простого.

Смит посмотрел на него в упор:

– Вы свои деньги отработаете.

По черной лестнице Тень поднялся в длинный коридор на самом верху. Вошел в комнату. Снизу доносился шум вечеринки, и Тень выглянул наружу. Французские окна напротив были распахнуты, и гости, теперь в перчатках и шубах, с бокалами вина высыпали во внутренний двор. До него долетали обрывки разговоров, они преображались и видоизменялись, звуки слышались отчетливо, но слова и их смысл терялись. Временами из общего шелеста вырывалась отдельная фраза.

– А я ему говорю, таких судей, как вы, я не покупаю, а продаю…

Тень услышал женский голос:

– Он монстр, милочка. Совершеннейший монстр. Ну что тут поделаешь?

А другая женщина говорила:

– Если б я могла сказать то же о моем друге! – и взрыв смеха.

У него было два варианта. Он может остаться или попытаться уйти.

– Я остаюсь, – вслух сказал он.

VI

То была ночь опасных снов.

В первом сне Тень снова был в Америке, стоял под уличным фонарем. Поднялся по лесенке, толкнул стеклянную дверь и вошел в закусочную – такую, что прежде была вагоном-рестораном. Он слышал, как старик скрипучим басом поет на мотив «Красавчик мой за океаном»[64]:

Мой дед продает резинки матросам.

Проткнет булавкой – а сам ни при чем.

А бабка – та вытравит плод без вопросов…

Боже, деньжонки текут ручьем!

Тень прошел вдоль вагона-ресторана. За столиком в конце сидел седой старик с бутылкой пива в руке и распевал: «Деньги, деньги, в деньжатах купаемся мы». Завидев Тень, он расплылся в широкой обезьяньей ухмылке:

– Садись, садись, – и махнул бутылкой.

Тень сел напротив старика, которого знал под именем Среда.

– Ну, и в чем беда? – спросил Среда, вот уже два года как мертвый – насколько бывают мертвы ему подобные. – Я бы предложил тебе пива, но обслуживание здесь ни к черту.

Ничего, сказал Тень. Он не хочет пива.

– Ну? – Среда поскреб в бороде.

– Я в большом доме в Шотландии с чертовой прорвой богачей, и они что-то затевают. Я в беде, но не знаю, что за беда. По-моему, дело серьезное.

Среда отхлебнул из бутылки.

– Богатенькие не такие, как мы, мой мальчик, – помолчав, возвестил он.

– И что же это значит?

– Ну, для начала большинство из них наверняка смертны. Тебе-то волноваться не о чем.

– Не морочь мне голову.

– Ты-то не смертен, – продолжал Среда. – Ты, Тень, умер на дереве. Умер и вернулся.

– И что с того? Я даже не помню, как мне это удалось. Если меня сейчас убьют, я так и останусь мертвым.

Среда прикончил пиво. Потом взмахнул бутылкой, будто управлял невидимым оркестром, и пропел следующий куплет:

Мой братец-монашек спасает шлюшек.

Содержит Святой Магдалины приют.

За грош он вам сдаст блудницу из лучших —

Боже, деньжонки так и текут! [65]

– Помощи от тебя никакой, – сказал Тень. Вагон-ресторан превратился в купейный и грохотал в снежной ночи.

Среда отставил пустую бутылку и вперил в Тень свой настоящий глаз – тот, что не стеклянный.

– Все дело в паттернах, – сказал он. – Если они считают тебя героем, то ошибаются. Когда ты умрешь, Беовульфом, Персеем или Рамой тебе уже не стать. Совсем другие правила. Шахматы, а не шашки. Го, а не шахматы. Понимаешь?

– Ни черта, – разочарованно ответил Тень.

Люди в коридоре большого дома пьяно и громко топают, шикают друг на друга, спотыкаясь и хихикая, нащупывают дорогу.

Слуги? Или гости ищут трущобных приключений? Однако сны завладели Тенью снова…

Он вновь стоял в обветшавшей лачуге, где вчера укрывался от дождя. На полу – тело мальчика лет пяти, не больше. Голое, навзничь, руки-ноги раскинуты. Вспышка ослепительного света. Кто-то прошел сквозь Тень, будто его тут и не было вовсе, и поправил руки мальчика. Снова вспышка.

Тень догадался, что мужчина фотографирует. Доктор Гаскелл, стальновласый человечек из бара при гостинице.

Тот достал из кармана белый бумажный пакет, что-то выловил из него и закинул в рот.

– Цветные помадки, – сказал он ребенку на каменном полу. – Ням-ням. Твои любимые.

Он улыбнулся, присел на корточки и опять сфотографировал мертвого мальчика.

Тень протиснулся сквозь каменную стену домика, ветром просочился в щели между камнями. Полетел к берегу. На камнях разбивались волны, и Тень заскользил над водой, над серыми морями, вверх-вниз по волнам к кораблю из ногтей мертвецов.

Корабль был далеко, в открытом море, а Тень несся над водой тенью тучи.

Корабль был огромным. Как же Тень раньше не понял, какая это громадина? Рука протянулась к нему, схватила за локоть и вытащила из моря на палубу.

– Возврати нас домой, – сказал голос, гулкий, как прибой, настойчивый и яростный. – Возврати нас домой или дай нам уйти. – На заросшем лице горел единственный свирепый глаз.

– Я вас тут не держу.

На палубе стояли великаны, высоченные люди, сотканные из теней и замерзшей водяной пыли, порождения пены и снов.

Один, выше других, рыжебородый, выступил вперед.

– Мы не можем высадиться, – прогрохотал он. – Мы не можем уйти.

– Отправляйтесь домой, – сказал Тень.

– С нашим народом мы приплыли в эти южные земли, – сказал одноглазый. – Но он нас оставил. Они пожелали других, ручных богов, и в сердцах своих от нас отказались, и предали нас.

– Отправляйтесь домой, – повторил Тень.

– Слишком много воды утекло, – сказал рыжебородый. Тень узнал его по молоту. – Слишком много крови пролито. Ты нашей крови, Бальдр. Освободи нас.

Тень хотел ему сказать, что он не их, что он вообще ничей, но тонкое одеяло соскользнуло с кровати, ноги свесились с изножья, а чердачную комнату залил лунный свет.

В большом доме теперь царила тишина. В холмах кто-то взвыл, и Тень поежился.

Он лежал на куцей кровати и воображал, как время собирается озерцами и лужицами, – быть может, думал он, где-то время висит густым туманом, громоздится и не движется… вероятно, думал он, города полны времени: все места, где собираются люди, куда они приходят и приносят свое время с собой. А раз так, размышлял Тень, должны быть и другие края, где люди попадаются редко, где земля ждет, горькая и жесткая, а тысяча лет для холмов – что мгновение ока, бег облаков, колыхание волн и ничего больше, в тех краях, где время разреженно, как люди…

– Они тебя убьют, – прошептала барменша Дженни.

Тень сидел теперь подле нее на склоне холма в лунном свете.

– Зачем им меня убивать? – спросил он. – Я же никто.

– Они так поступают с монстрами, – объяснила она. – Они должны. Они всегда это делали.

Он протянул руку, чтобы коснуться ее щеки, но Дженни отвернулась. Сзади она была вогнутой, полой. Она снова повернулась к нему.

– Уходи оттуда, – прошептала она.

– Ты можешь прийти ко мне, – ответил он.

– Не могу, – сказала она. – На моем пути препятствия. Путь туда труден, и его охраняют. Но ты можешь позвать. Если позовешь, я приду.

Тут наступил рассвет, а с ним из болота у подножия холма поднялась стая мошек. Дженни махнула на них хвостом, но без толку; они тучей опустились на Тень, и он вдыхал мошек, нос и рот заполнились ползучей и жалящей мелюзгой, он задыхался в темноте…

Он рывком втянул себя в кровать, в свое тело и свою жизнь, в мир бодрствующих; сердце колотилось в груди, он хватал ртом воздух.

VII

На завтрак были копченая сельдь, помидоры с гриля, яичница, тосты, две толстые сардельки, похожие на большие пальцы, и что-то круглое, темное и плоское – Тень его не опознал.

– Что это? – спросил он.

– Колбаса кровяная, – отозвался человек рядом. Охранник, за едой он читал вчерашнюю «Сан». – Из крови и трав. Варят кровь, она густеет, выходит такая пряная короста. – Он вилкой подцепил яичницу, положил на тост и откусил. – Не знаю. Вродь так. Как это грят, не смотри, как готовят колбасу и пишут законы? Шо-то такое.

Тень съел все, но кровяную колбасу не тронул.

На столе был кофейник, и Тень выпил кружку настоящего кофе, черного и горячего, чтобы проснуться и прочистить мозги.

Вошел Смит.

– А вот и наша тень, – сказал он. – Можно вас на пять минут?

– Вы же платите, – сказал Тень.

Они вышли в коридор.

– Мистер Элис, – объяснил Смит. – Хочет вас на два слова.

Оставив позади унылую побелку крыла для слуг, они очутились в обшитых деревом залах старого дома. По гигантской деревянной лестнице поднялись в просторную библиотеку. Там никого не было.

– Он появится через минуту, – пообещал Смит. – Пойду скажу ему, что вы ждете.

Книги в библиотеке были укрыты от мышей, людей и пыли за дверцами армированного стекла. На стене висела картина с оленем, и Тень подошел рассмотреть. Олень взирал надменно и гордо; у него за спиной клубился туман.

– «Король горной долины», – сказал мистер Элис, который вошел медленно, опираясь на трость. – Наиболее часто копируемая картина викторианских времен. Это не оригинал, но все равно работа Лэндсира[66] – он сам сделал копию в конце пятидесятых. Я ее очень люблю, хотя знаю, что зря. Он еще изготовил львов для Трафальгарской площади. Тот же самый Лэндсир.

Мистер Элис направился к эркеру, и Тень пошел следом. Во дворе внизу слуги расставляли столы и стулья. У фонтана гости складывали бревна и сучья для костров.

– Почему они слуг не пошлют складывать костры? – спросил Тень.

– А почему слуги должны развлекаться? – ответил мистер Элис. – Все равно что как-нибудь после обеда отправить лакея пострелять за вас фазанов. Когда сам притаскиваешь сучья и складываешь, куда нужно, в костре есть нечто особенное. Так, во всяком случае, мне говорили. Сам не пробовал. – Он отвернулся от окна. – Садитесь. У меня шея затекает на вас смотреть.

Тень сел.

– Я много о вас слышал, – сказал мистер Элис. – Уже давно хотел познакомиться. Говорят, вы смышленый молодой человек, много где побывали. Вот что про вас говорят.

– Значит, вы не просто туриста наняли, чтоб он не пускал соседей на вечеринку?

– И да, и нет. У нас, сами понимаете, были и другие кандидаты. Просто вы нам больше всех подходите. А когда я догадался, кто вы… Ну, вы просто дар богов, правда?

– Не знаю. Правда?

– Несомненно. Понимаете, у этих вечеринок долгая история. Их закатывают почти тысячу лет. Ни одного года не пропустили. И каждый год поединок между их человеком и нашим. И наш человек побеждает. В этом году наш человек – вы.

– Кто… – начал Тень. – Кто такие «они»? И кто такие «вы»?

– Я хозяин, – сказал мистер Элис. – Видимо… – Он на мгновение умолк, постучал тростью в деревянный пол. – «Они» – те, кто давным-давно проиграл. «Мы» победили. Мы были рыцарями, а они – драконами, мы – убийцами великанов, а они – людоедами. Мы были людьми, а они монстрами. И мы победили. Теперь они знают свое место. Сегодняшний бой – для того, чтобы не дать им забыть. Сегодня вечером вы будете сражаться за человечество. Они не должны одержать верх. Даже в малости. Мы против них.

– Доктор Гаскелл считает, что я монстр, – сказал Тень.

– Доктор Гаскелл? – переспросил мистер Элис. – Это ваш друг?

– Нет, – ответил Тень. – Он работает на вас. Или на тех, кто работает на вас. Кажется, он убивает детей и фотографирует трупы.

Мистер Элис уронил трость и неловко за ней наклонился. Потом сказал:

– Я не считаю, что вы монстр, Тень. Я считаю, вы герой.

«Нет, – подумал Тень. – Вы считаете, что я монстр. Но вы думаете, что я ваш монстр».

– Так вот, – продолжал мистер Элис, – если сегодня вечером вы себя покажете – а я уверен, что вы хорошо себя покажете, – можете назвать свою цену. Никогда не задумывались, почему некоторые становятся кинозвездами, знаменитостями или миллиардерами? Наверняка задумывались. «У него же нет таланта? Что такого есть у него, чего нет у меня?» Что ж, иногда ответ прост: на его стороне такой человек, как я.

– Вы бог? – спросил Тень.

Тут мистер Элис раскатисто, от души рассмеялся:

– Отличная шутка, мистер Лун. Вовсе нет. Я просто малый из Стретэма, который пробил себе дорогу в жизни.

– И с кем же я буду бороться? – спросил Тень.

– Вечером вы с ним встретитесь, – сказал мистер Элис. – А пока нужно кое-что достать с чердака. Может, подсобите нашему Смити? Такому здоровяку это раз плюнуть.

Аудиенция закончилась, и, словно по сигналу, вошел Смит.

– Я как раз говорил, – сказал мистер Элис, – что наш друг поможет тебе все принести с чердака.

– А-атлично, – отозвался Смит. – Пошли, Тень. Проложим себе путь наверх.

И они пошли наверх, через весь дом, затем по сумрачной деревянной лестнице, к двери с висячим замком, которую Смит открыл, на пыльный деревянный чердак, доверху заставленный чем-то похожим на…

– Барабаны? – удивился Тень.

– Барабаны, – подтвердил Смит. Барабаны были из дерева и звериных шкур. И все разные. – Ладно, потащили их вниз.

И они потащили. Смит носил по одному, держа барабан так, словно это великая драгоценность. Тень носил по два.

– А что, собственно, сегодня будет? – спросил Тень на третий, а может, на четвертый заход.

– Ну, – сказал Смит, – я так понял, вам лучше раскумекать самому. По ходу дела.

– А вы и мистер Элис – вы-то тут при чем?

Смит глянул на него пронзительно. Они поставили барабаны у подножия лестницы в большом зале. У камина беседовали несколько человек.

Когда поднялись по лестнице и оказались вне пределов слышимости, Смит сказал:

– Мистер Элис под вечер нас оставит. А я еще тут покручусь.

– Мистер Элис уезжает? Он тут ни при чем?

Вид у Смита сделался оскорбленный.

– Он же хозяин, – сказал он. – Но. – И замолчал. Тень понял. Смит нанимателя не обсуждает. Они снесли вниз остальные барабаны. Когда барабаны закончились, пришлось вернуться за тяжелыми кожаными мешками.

– А тут что? – спросил Тень.

– Палочки, – ответил Смит. И добавил: – Они из древних родов. Эти, которые внизу. Очень старые деньги. Они знают, кто босс, но это еще не делает его одним из них. Понимаете? Сегодня на празднике будут только они. Мистера Элиса они там видеть не хотят. Понимаете?

Тень понял. И пожалел, что Смит согласился говорить про мистера Элиса. Вряд ли Смит заговорил бы, если б думал, что Тень останется в живых.

– Тяжелые у вас барабанные палочки, – только и сказал Тень.

VIII

Под вечер вертолетик унес мистера Элиса. «Лендроверы» увезли обслугу. На последнем уехал Смит. Остались только Тень и гости с их стильными нарядами, с их улыбками.

Они разглядывали Тень, точно пойманного льва, которого привезли для их увеселения, но ни слова ему не говорили.

Брюнетка, что по приезде улыбнулась Тени, принесла ему поесть: стейк, едва прожаренный. Она принесла ему тарелку, но никаких приборов, будто считала, что есть он будет руками и зубами, а он так и сделал, поскольку проголодался.

– Я не ваш герой, – сказал он им, но они не смотрели ему в глаза. Никто с ним не разговаривал – во всяком случае, прямо. Он был точно зверь.

А потом сумерки сгустились. Тень вывели во внутренний двор к запущенному фонтану, под дулом пистолета раздели, и женщины втерли в его тело какой-то густой желтый жир.

На траву перед Тенью положили нож. Махнули пистолетом – и Тень взял нож. Рукоять из черного металла, шероховатая и удобная. Клинок на вид острый.

Потом они распахнули двойные ворота из внутреннего двора в мир снаружи, и двое мужчин зажгли высокие костры, и пламя затанцевало и затрещало.

Открыли кожаные мешки, и каждый гость взял по резной черной палочке, больше похожей на тяжелую узловатую дубинку. Тени невольно вспомнились дети Соуни Бина, как они вылезают из-под земли с дубинами из берцовых костей…

Потом гости расположились по краю двора и застучали палочками в барабаны.

Начали медленно, тихо – низкая пульсация, точно сердце билось. Потом стали выбивать и выстукивать странные ритмы, стаккато, что колебалось и кружило, все громче и громче, пока не заполнило разум и мир Тени. Ему казалось, что само пламя вспыхивает в такт барабанам.

А потом за стенами дома поднялся вой.

Страдание было в этом вое, и тоска, и он пронесся над холмами, перекрывая барабанный бой, этот вопль утраты, боли и ненависти.

Существо, которое проковыляло через ворота во двор, стискивало голову, зажимая уши, словно хотело прекратить пульсацию барабанов.

Пламя осветило его.

Оно было огромно, больше Тени, и наго. На нем не было ни волоска, и с него капала вода.

Опустив руки, монстр огляделся, и его лицо искривила безумная гримаса.

– Прекратите! – возопил он. – Прекратите шуметь!

А люди в стильной одежде все выбивали ритм, быстрее, громче, и шум затопил Тени голову и грудь.

Существо вышло на середину двора. Глянуло на Тень.

– Ты, – сказало оно. – Я же тебя просил. Я же говорил тебе про шум. – И оно завыло – низким гортанным воем ненависти и вызова.

Существо подобралось ближе к Тени. Увидело нож и замерло.

– Сражайся! – крикнуло оно. – Сразись честно! Не хладным железом! Сразись со мной!

– Я не хочу с тобой сражаться, – сказал Тень. Он уронил нож в траву, поднял пустые руки.

– Слишком поздно, – сказал лысый, который не был молодым человеком. – Уже слишком поздно.

И бросился на Тень.

Впоследствии, припоминая этот поединок, Тень видел лишь обрывки. Помнил, как рухнул наземь и перекатился. Помнил барабанный бой и лица барабанщиков, что голодными глазами следили за двумя фигурами в огненном свете.

Они сжимали, дубасили и молотили друг друга.

По лицу монстра бежали соленые слезы. Мы стоим друг друга, подумал Тень.

Монстр ударил Тень локтем в лицо, и Тень почувствовал вкус крови. И ощутил, как в нем самом вздымается гнев – алая волна ненависти.

Он выбросил ногу вперед, поддел монстра под колено и, когда монстр отшатнулся, врезал ему кулаком в живот, отчего монстр вскрикнул и взревел с болью и гневом.

Взгляд на гостей: в лицах барабанщиков Тень прочел жажду крови.

Поднялся холодный ветер, морской ветер, и Тени показалось, что в небе зависли великанские тени, огромные фигуры, которые он видел на корабле из ногтей мертвецов, и сейчас они смотрели на него с высоты, словно этот поединок и удерживал их на корабле, не давая высадиться, не давая уйти.

Это древний бой, думал Тень, древнее, чем кажется мистеру Элису; и Тень все думал об этом, даже когда когти твари полосовали ему грудь. Бой человека с монстром, древний, как само время: это Тезей сражается с Минотавром, это Беовульф силится одолеть Гренделя, это бой всякого героя, что стоял меж светом и тьмою и стирал с меча кровь какой-нибудь нечеловеческой твари.

Горели костры, а барабаны грохотали, и вибрировали, и пульсировали, словно билась тысяча сердец.

Когда монстр напал снова, Тень поскользнулся на мокрой траве и упал. Пальцы твари охватили его шею и сжали: Тень чувствовал, как все тускнеет и отдаляется.

Он сомкнул пальцы на кустике травы, вонзил их в землю, потянул, захватывая пригоршню травинок и липкой земли, и вдавил холодную грязь монстру в лицо, на мгновение его ослепив.

Вскочил и оседлал монстра. С силой ударил его коленом в пах, и монстр свернулся клубком, завыл и заплакал.

Сообразив, что барабанный бой прекратился, Тень поднял глаза.

Гости отложили барабаны.

Они приближались к нему, сжимая круг, мужчины и женщины, они держали свои палочки, как дубины. Но смотрели не на Тень: они не отрывали глаз от монстра на земле и, занеся резное оружие, надвигались на него в свете костров.

– Хватит! – сказал Тень.

Первый удар пришелся по голове существа. Монстр взвыл и извернулся, заслоняясь от следующего удара.

Тень бросился вперед, заслоняя его своим телом. Брюнетка, что вчера ему улыбалась, бесстрастно обрушила дубину ему на плечо, и еще одна дубина – на сей раз в мужских руках – ударила по ноге, отчего та онемела, а третий удар пришелся в бок.

«Они убьют нас обоих, – подумал Тень. – Сначала его, потом меня. Вот что они сделают. Они всегда так делают. – И затем: – Она сказала, что придет. Если я позову».

– Дженни? – шепнул он.

Ответа не было. Все происходило так медленно. Еще одна дубина опускалась, целя ему в кисть. Тень неловко перекатился, успел увидеть, как тяжелое дерево утыкается в траву.

– Дженни, – сказал он, представляя себе ее слишком светлые волосы, ее худое лицо, ее улыбку. – Я призываю тебя. Приди. Пожалуйста.

Порыв холодного ветра.

Брюнетка высоко занесла дубинку и быстро, с силой обрушила ее, метя в лицо Тени.

Удар не достиг цели. Хрупкая ручка перехватила дубину, словно веточку.

Светлые волосы развевались на холодном ветру. Тень не смог бы сказать, во что она одета.

Дженни поглядела на него. Тени показалось, что в ее глазах он прочел разочарование.

Какой-то мужчина изготовился ударить ее по затылку. Дубина не коснулась ее. Дженни обернулась…

Скрежет, будто что-то рвется.

А потом взорвались костры. Так Тени показалось. Пылающие поленья и сучья полетели по двору, даже в дом. И люди кричали на суровом ветру.

Тень нетвердо поднялся на ноги.

Окровавленный и скрюченный монстр лежал на земле. Не поймешь, жив или нет. Тень подхватил его, взвалил на плечо и, шатаясь, побрел со двора.

Спотыкаясь, он вышел на гравийную стоянку, и тяжелые деревянные ворота захлопнулись у него за спиной. Больше никто не выйдет. Тень стал спускаться по склону к озерцу, шаг за шагом.

У кромки воды он остановился, рухнул на колени и опустил лысого на траву, как мог осторожно.

Услышал за спиной грохот и оглянулся на вершину холма.

Дом горел.

– Как он? – спросил женский голос.

Тень обернулся. По колено в воде, мать монстра шла к берегу.

– Не знаю, – сказал Тень. – Он ранен.

– Вы оба ранены, – сказала она. – Вы тоже весь в крови и синяках.

– Да, – согласился Тень.

– И все же, – сказала она, – он не мертв. Неплохо для разнообразия.

Она вышла на берег. Села, положила голову сына себе на колени. Достала из сумочки пачку носовых платков, вытащила один, плюнула на него и начала яростно скрести лысому лицо, стирая кровь.

Дом на холме уже ревел. Тень и не представлял себе, что от горящего здания может быть столько шума.

Старая дама подняла глаза к небу. Гортанно булькнула, вроде как закудахтала, и покачала головой.

– Знаете, – сказала она, – вы их впустили. Их так долго не пускали, а вы впустили.

– Это хорошо? – спросил Тень.

– Не знаю, голубчик, – сказала миниатюрная дама и снова покачала головой. Она тихонько напевала сыну, будто он был еще малышом, и, послюнив платочек, промокала ему раны.

Тень стоял голый у воды, но его согревал жар горящего дома. Тень смотрел, как пламя отражается в стеклянной поверхности озера. Всходила желтая луна.

Тело уже болело. Завтра будет еще больнее.

За спиной шаги по траве. Тень поднял глаза.

– Привет, Смити, – сказал он.

Смит поглядел на троих у воды.

– Тень, – сказал он, качая головой. – Тень, Тень, Тень, Тень, Тень. Предполагался совсем иной исход.

– Извините, – сказал Тень.

– Мистеру Элису будет весьма неловко, – сказал Смит. – Это же были его гости.

– Это были звери, – сказал Тень.

– Может, и так, – сказал Смит, – но это были богатые и влиятельные звери. А теперь придется позаботиться о вдовах, о сиротах и еще бог знает о чем. Мистер Элис будет недоволен. – Будто судья вынес приговор.

– Вы ему угрожаете? – поинтересовалась старая дама.

– Я не угрожаю, – бесстрастно ответил Смит.

Она улыбнулась:

– Ну-ну. А вот я угрожаю. Если вы или жирный сукин сын, на которого вы работаете, хоть пальцем тронете этого молодого человека, вам же будет хуже. – Она улыбнулась, показав острые зубы, и у Тени волосы встали дыбом. – Есть вещи пострашнее смерти, – сказала она. – И мне известны почти все. Я немолода и слов даром не трачу. Поэтому на вашем месте, – усмехнулась она, – я бы хорошенько присматривала за этим мальчиком.

Одной рукой она подхватила тело сына, точно тряпичную куклу, другой крепче прижала к себе сумочку.

Потом кивнула Тени и ушла в стеклянную тьму озера; вскоре и она, и ее сын скрылись под водой.

– Вот черт, – пробормотал Смит.

Тень не сказал ничего.

Смит порылся по карманам. Отыскал кисет, свернул самокрутку. Прикурил.

– Вот так-то, – сказал он.

– Вот так-то? – сказал Тень.

– Надо вас, пожалуй, помыть и найти вам какую-нибудь одежду. Иначе до смерти простудитесь. Вы же слышали, что она сказала.

IX

Вечером в гостинице Тень ждал лучший номер. Не прошло и часа после возвращения Тени, как Гордон принес ему новый рюкзак, коробку с новой одеждой, даже новые ботинки. Вопросов портье не задавал.

Поверх одежды лежал пухлый конверт.

Тень его разорвал. В конверте оказались его паспорт (слегка обгоревший), его бумажник и деньги: несколько пачек новых пятидесятифунтовых банкнот, перетянутых красными резинками.

«В деньжатах купаемся мы», – без удовольствия подумал Тень и попытался – без особого успеха – вспомнить, где слышал эту песню.

Он долго лежал в ванне, отмачивая синяки.

Потом спал.

Утром он оделся и зашагал по дороге, что вела на холм и прочь из деревни. Он был уверен, что на вершине есть каменный дом с лавандой в саду, голая обеденная стойка из сосны и пурпурный диван, но сколько ни искал, не было на холме никакого жилья и никаких признаков того, что оно здесь было, – лишь трава и боярышник.

Он позвал ее, но никто ему не ответил, только ветер налетел с моря и принес первое обещание зимы.

И все же, когда он вернулся в гостиницу, она ждала его. В своем коричневом пальто сидела в номере на кровати, пристально рассматривая ногти. Не подняла головы, когда он отпер дверь и вошел.

– Привет, Дженни, – сказал он.

– Привет, – отозвалась она. Тихо-тихо.

– Спасибо, – сказал он. – Ты спасла мне жизнь.

– Ты позвал, – тускло ответила она. – Я пришла.

– Что-то не так?

Тут она на него поглядела.

– Я могла бы стать твоей, – сказала она, и в глазах ее стояли слезы. – Я думала, ты меня полюбишь. Может быть. Когда-нибудь.

– Ну, пожалуй, мы могли бы это выяснить. Можем, например, завтра погулять. Только, боюсь, недалеко. Физически я не в лучшей форме.

Она покачала головой.

Самое странное, подумалось Тени, что она больше не похожа на человека: она похожа на себя, на дикое существо, создание леса. На кровати, под пальто, дернулся хвост. Она была очень красива, и Тень сообразил, что очень, очень ее хочет.

– Беда хульдры, – сказала Дженни, – даже если она ужасно далеко от дома, в том, что если не хочешь одиночества, ты должна любить человека.

– Так люби меня. Останься со мной, – сказал Тень. – Пожалуйста.

– Ты, – сказала она печально и бесповоротно, – не человек.

Она встала.

– Однако, – сказала она, – все меняется. Может, теперь я смогу вернуться домой. Тысяча лет прошла – я даже не знаю, помню ли норвежский.

Взяв его большую ладонь маленькими ручками, что способны гнуть стальные прутья, способны раздавить в песок камни, она очень нежно пожала его пальцы. И ушла.

Тень пробыл в гостинице еще день, а потом сел на автобус до Турсо, а там на поезд до Инвернесса.

В поезде он заснул, но снов не видел.

Когда проснулся, рядом сидел мужчина. Человек с лицом что топор читал книгу в бумажной обложке. Закрыл ее, увидев, что Тень проснулся. Тень глянул на обложку: «Трудность бытия» Жана Кокто[67].

– Хорошая книга? – спросил Тень.

– Ничего, нормальная, – ответил Смит. – Одни эссе. Предполагается, что они очень личные, но такое впечатление, будто всякий раз, когда он невинно поднимает глазки и говорит: «Это все я», перед тобой какой-то двойной блеф. А «Belle et la Bête»[68] мне понравилось. Когда смотрел, мне казалось, я к нему ближе, чем когда читаю его откровения.

– Тут все на обложке, – сказал Тень.

– В смысле?

– Трудность бытия Жаном Кокто.

Смит почесал нос.

– Вот. – Он протянул Тени газету «Скотсмен». – На девятой полосе.

Внизу была небольшая заметка: отошедший от дел врач покончил жизнь самоубийством. Тело Гаскелла нашли в его машине, припаркованной на стоянке для пикников у прибрежного шоссе. Проглотил тот еще коктейль из обезболивающих, залив его почти полной бутылкой «Лагавулина».

– Мистер Элис не переносит, когда ему лгут, – сказал Смит. – Особенно наемные работники.

– А про пожар что-нибудь есть? – спросил Тень.

– Какой пожар?

– И то верно.

– Но я нисколько не удивлюсь, если в ближайшие месяцы сильных мира сего станут вдруг преследовать несчастья. Автокатастрофы. Аварии поездов. Может, самолет какой упадет. Убитые горем вдовы, сироты и возлюбленные. Очень грустно. – Тень кивнул. – Знаете, – продолжал Смит, – мистер Элис очень беспокоится о вашем здравии. Он волнуется. Я тоже волнуюсь.

– Вот как? – сказал Тень.

– Абсолютно. Ну, вдруг с вами что-то случится в нашей стране? Может, через дорогу не в том месте перейдете. Пачку денег покажете не в том пабе. Мало ли что. Если вы пострадаете, эта, как ее там, мамаша Гренделя может неверно понять.

– Ну и?..

– И мы считаем, что вам лучше уехать из Великобритании. Всем будет безопаснее, правда?

Некоторое время Тень молчал. Поезд начал замедлять ход.

– Ладно, – сказал Тень.

– Моя станция, – сказал Смит. – Я тут выхожу. Мы закажем вам билет – разумеется, первым классом, куда бы вы ни направились. Билет в один конец. Только скажите, куда поедете.

Тень потер синяк на скуле. Боль почти умиротворяла.

Поезд остановился. Маленький полустанок, как будто посреди нигде. На жиденьком солнышке у перрона стоял большой черный автомобиль. Стекла затемненные, и Тень не разглядел, кто внутри.

Мистер Смит опустил оконное стекло, через окно открыл снаружи дверь вагона и ступил на платформу. Оглянулся на Тень в окне.

– Ну?

– Пожалуй, – сказал Тень, – я пару недель погуляю по Англии. А вы уж молитесь, чтобы я смотрел по сторонам, переходя улицу.

– А потом?

И тогда Тень понял. Может, с самого начала знал.

– В Чикаго, – сказал он Смиту, когда поезд дернулся и покатил от станции. И как будто постарел с этими словами. Но нельзя же откладывать вечно.

А потом добавил так тихо, что лишь он один и расслышал:

– Наверное, я возвращаюсь домой.

Вскоре пошел дождь: огромные капли стучали по стеклам и размывали мир в серо-зеленые пятна. В пути на юг Тень сопровождали утробные раскаты грома: ворчала гроза, выл ветер, молния отбрасывала на небо гигантские тени, и постепенно все они разогнали его одиночество.

Примечания

1

«Приключения малыша Немо в Стране Снов» – еженедельные комиксы Уинзора Маккея, публиковавшиеся в «Нью-Йорк Геральд» (1905–1911) и в «Нью-Йорк Джорнал Америкэн» (1911–1914); действие в них происходило в снах главного героя Немо (лат. Никто). В комиксе американского художника Арта Шпигельмана (р. 1948) «В тени уничтоженных башен» («In the Shadow of No Towers», 2004) речь идет о террористических атаках 11 сентября 2001 г.

2

«Уан Ринг Зироу» («One Ring Zero», с 1998 г.) – нью-йоркская мультижанровая группа. Тексты для альбома «Умники, как мы» («As Smart As We Are», 2004) группе предоставили известные писатели, среди которых Маргарет Этвуд, Пол Остер, Майкл Чабон, Дэйв Эггерс, Майла Голдберг, Джонатан Летем, Рик Муди и др., в том числе и Нил Гейман.

3

«Нерегулярные полицейские части с Бейкер-стрит» («Baker Street Irregulars») – американская организация поклонников Шерлока Холмса, основанная в 1934 г. Кристофером Морли. Членство в «Нерегулярных частях» – почесть, которую организация оказывает тем, кто зарекомендовал себя авторитетным холмсоведом, и членами ее в то или иное время были, помимо прочих, Фрэнклин Делано Рузвельт, Гарри С. Трумен, Рекс Стаут, Айзек Азимов и др.

4

В русском издании – «Зеленый рыцарь» (примеч. ред.).

5

Фрэнк Фразетта (1928–2010) – американский научно-фантастический и фэнтезийный художник; рисовал, помимо прочего, комиксы, киноплакаты, оформлял книги и т. д. Вероятно, имеется в виду его картина «Охотница» («The Huntress»), использованная в оформлении обложки сборника рассказов Эдгара Райса Берроуза «Дикий Пеллюсидар» («Savage Pellucidar», 1962), хотя у Фразетты есть несколько картин с похожими сюжетами.

6

Тори Эмос (Майра Эллен Эмос, р. 1963) – англо-американская пианистка, исполнительница и автор песен; одна из немногих в рок-среде, кто основным своим инструментом избрал рояль. Ее альбом «Странные девочки» («Strange Girls»), на котором она записала кавер-версии чужих песен, от Нила Янга, Майкла Джексона и Джона Леннона с Полом Маккартни до Тома Уэйтса, вышел в 2001 г. Упомянутые гастроли длились с августа по декабрь 2001 г.

7

Имеется в виду скульптура Лайзы Снеллингз-Кларк «Людно после закрытия» («Crowded After Hours») из ее серии «Черная ярмарка» («Dark Carnival»).

8

«Уикли Уорлд Ньюс» («The Weekly World News», с 1979 г.) – американский таблоид, специализирующийся на сенсациях («Элвис Пресли жив!», «Очевидец сообщает о встрече с Лох-Несским чудовищем» и т. д.) и всевозможных неправдоподобных и нелепых историях; многие годы газета формально заявляла, что сообщает чистую правду, однако с 2004 г. стала более прозрачно намекать читателям, что доля недоверия к ее информации увеличивает удовольствие от чтения.

9

Альбом Тори Эмос «Прогулки со Скарлет» («Scarlet’s Walk») вышел в 2002 г., а упомянутый тур начался в Талсе, штат Оклахома, в ноябре 2002 г. и завершился в Уэст-Палм-Бич, штат Флорида, в декабре 2003 г.

10

«КБГБ» (CBGB, «Кантри, Блюграс и Блюз») – культовый музыкальный клуб на Бауэри-стрит, Манхэттен, основанный в 1973 г. Хилли Кристалом. Вопреки названию был ключевой площадкой американского панка, а среди выступавших в нем были «Рэмоунз», «Телевижн», «Группа Патти Смит», «Блонди», «Токинг Хедз» и др., и впоследствии пост-панк-группы, а также – на отдельной площадке – рок-, фолк-группы, а также джазовые и экспериментальные. Клуб был закрыт в октябре 2006 г.

11

Нил выполнил свое обещание. Этот рассказ был написан в 2104 году для антологии «Негодяи» (англ. “Rogues”), составленной Дж. Р.Р. Мартином и Г. Дозуа. В русском переводе он называется «Как маркиз свой кафтан назад получил» (примеч. ред.).

12

Здесь: непревзойденной (лат.).

13

«Будем здоровы» («Cheers», 1982–1993) – американский ситком, действие которого происходит в бостонском баре «Будем здоровы», где регулярно встречается группа завсегдатаев; один из центральных персонажей – бармен Сэм Мэлоун, бывший бейсболист и алкоголик в завязке.

14

«Змей и радуга» («The Serpent and the Rainbow», 1985) – книга канадского этноботаника Уэйда Дэйвиса, в которой исследуется зомбирование людей на Гаити посредством ядов и, в частности, отравление местного жителя Клэрвиуса Нарцисса, который провел в зомбированном состоянии 18 лет. В 1988 г. американский режиссер Уэс Крейвен по мотивам этой книги снял одноименный фильм с Биллом Пулменом в главной роли.

15

То есть (лат.).

16

Сантерия (лукуми́) – синкретическая религия потомков древнего народа йоруба, живущих на Кубе и в других странах, смесь католицизма и традиционных верований йоруба.

17

Макумба – магический культ, практикуемый главным образом в Бразилии; жрец макумба с помощью определенных трав входит в транс и в этом состоянии способен исцелять и пророчествовать. Один из символов макумба – черный человек в белой фетровой шляпе.

18

Перевод Н. Эристави.

19

На вкус и цвет товарищей нет (фр.).

20

Рок Хадсон (Рой Хэролд Ширер-мл., 1925–1985) – американский телевизионный и киноактер, игравший по большей части мужественных героев-любовников.

21

Стивен Дж. Дитко (р. 1927) – американский автор и художник комиксов, помимо прочего – один из создателей Человека-Паука. Нил Адамс (р. 1941) – американский художник комиксов и коммерческий художник, один из создателей современных образов Супермена, Бэтмена, Зеленой Стрелы, Людей Х и др. «Приключения Джерри Льюиса» – серия комиксов компании «DC Comics» о приключениях американского комика Джерри Льюиса; в 1967 г. Нил Адамс рисовал номера 101–104.

22

«Римляне в Британии» – эпическая драма английского драматурга Хауарда Брентона (р. 1942), впервые поставленная в 1980 г. режиссером Майклом Богдановым, а затем возрожденная в 2006-м режиссером Сэмюэлом Уэстом. В пьесе проводится параллель между вторжением римлян в Британию в 54 г. н. э. и британским военным присутствием в Северной Ирландии.

23

Фестер Аддамс, он же Дядюшка Фестер – член семейки Аддамс, безумный лысый горбун с глубоко запавшими глазами, старший брат Гомеса Аддамса; в художественных фильмах его играли Кристофер Ллойд и Патрик Томас, а в сериале 1964–1968 гг. – Джеки Куган.

24

«Безумный Макс» («Mad Max», 1979; «Mad Max 2», 1981; «Mad Max Beyond Thunderdome», 1985; «Mad Max: Fury Road», 2015) – постапокалиптические триллеры австралийского режиссера Джорджа Миллера. Все действие происходит в обстановке более или менее повсеместного развала, а персонажи зачастую выглядят как художественно переосмысленные панки.

25

«Добро пожаловать в мой кошмар» («Welcome to My Nightmare») – центральная композиция с одноименного концептуального альбома (1975) глэм-рок-певца и музыканта Элиса Купера (Винсент Дэймон Фурнье, р. 1948), глэмовая баллада о нервном срыве, который, судя по манере оригинального исполнения, не пугает и не трогает даже самого исполнителя.

26

«Шоу Роки Хоррора» («The Rocky Horror Show») – мюзикл Ричарда О’Брайена, впервые поставленный в Лондоне в 1973 г. Мюзикл – псевдоготическая, отчасти пародийная фантазия, в которой, помимо прочего, фигурируют современное чудовище Франкенштейна по имени Роки Хоррор, пара недавно обручившихся влюбленных, которые пытаются разобраться в своих чувствах, безумный ученый, замок, прилетевший с планеты Транссексуал из галактики Трансильвания и т. д.

27

Дитя понедельника – персонаж детского стихотворения, в котором характер ребенка предсказывается по его дню рождения. Согласно большинству существующих версий стихотворения «Понедельник – ликом ясен».

28

«Дети вод» («The Water-Babies, A Fairy Tale for a Land Baby», 1862–1863) – нравоучительная сказка преподобного Чарлза Кингсли, в которой юный трубочист Том попадает в реку и умирает, после чего начинается его духовное становление.

29

Матильда – персонаж одноименного романа британского писателя Роальда Даля (1916–1990): вундеркинд (и, как выясняется впоследствии, экстрасенс); любит книги, но родители запрещают ей читать и заставляют смотреть телевизор.

30

«Мстители» («The Avengers», 1961–1969) – британский телесериал о жизни секретных агентов и их столкновениях со сверхъестественным. Эмма Пил в исполнении Дайаны Ригг (Энид Дайана Элизабет Ригг, ныне кавалерственная дама, р. 1938) появилась в 4-м (последнем черно-белом) сезоне и фигурировала в сериале в 1965–1968 гг. Несмотря на то, что создатели ввели этот персонаж, сочтя, что сериалу необходима привлекательная барышня, Эмма Пил была скорее феминистской фигурой – сильный боец, научный гений и отнюдь не классическая «дамочка в беде».

31

«Багдадский вор» («The Thief of Bagdad», 1924) – приключенческий фильм американского кинорежиссера Рауля Уолша о воре, который влюбился в дочь калифа, с Дугласом Фэрбэнксом-ст. в главной роли. «Шерлок-младший» («Sherlock, Jr.», 1924) – комедия американского комика Бастера Китона с ним же в главной роли: Китон играет влюбленного киномеханика, которому снится, будто он частный детектив и расследует похищение жемчужного ожерелья.

32

«Ковбой Джанкис» («Cowboy Junkies», с 1985 г.) – канадская группа альтернативного рока. «Сессия в Троице» («The Trinity Session», 1988) – второй альбом группы, куда вошли оригинальные песни и кавер-версии классических рок-композиций. Весь альбом – «живая» запись с единственного микрофона, сделанная в основном 27 ноября 1987 г. в церкви Святой Троицы в Онтарио.

33

«Дурак (Шут)» – в традиционном расположении младших арканов колоды Таро считается символом «святой простоты». Сочетает в себе ум и глупость, добро и зло, правду и ложь. Символ наивности, неискушенности, но также и большого потенциала, новых начинаний, перемен. Часто используется в качестве «бланки», т. е. карты, представляющей субъекта гадания. Предупреждает о возможных непродуманных поступках.

34

Как правило, «Маг» символизирует человека со способностями организатора, манипулятора, сильную личность, контролирующую ситуацию. Карта предвещает удачу, прогресс, успех. Может указывать на неоправданное пренебрежение внешними обстоятельствами, неспособность контролировать ситуацию.

35

Граф Сен-Жермен (ок. 1710–1784?) – имя, под которым стал известен один из самых загадочных авантюристов Европы. Около 1748 г. появился при дворе Людовика XV, где создал себе репутацию искусного алхимика и предсказателя; выполнял разнообразные секретные поручения короля. В 1760 г., поссорившись с герцогом де Шуазёлем, уехал в Англию, а в 1762 г. оказался в Санкт-Петербурге, что дало повод для предположений о его участии в заговоре с целью возвести на престол Екатерину II. В 1770–1774 гг. граф снова появился в Париже, где его видели якобы и во время Великой французской революции 1789 г. По более достоверным сведениям, умер в 1784 г. в герцогстве Шлезвиг (Германия), где занимался алхимией. Калиостро в своих мемуарах называл Сен-Жермена одним из основателей масонства.

36

Карта «Хозяин (Император)» – 4-й аркан колоды Таро, символизирует отеческие чувства, хозяйственность, успех, авторитет и власть. Может указывать на человека рационального, энергичного, обладающего большой силой воли. Также может предвещать достижение поставленных целей за счет концентрации сил и контролируемой агрессии. Признак слабости, неуверенности.

37

«Верховная жрица (Папесса)» – символ интуиции, созидания, понимания, глубокого знания. Карта может говорить о влиянии на ситуацию женщины, указывать на то, что решению существующих проблем помогут вновь обретенные знания. Предостерегает от чрезмерного проявления эмоций, от иррациональных, необдуманных поступков.

38

«Хозяйка (Императрица)» – 3-й аркан, счастливая карта, говорящая о стабильности, процветании, плодородии. Символ любви, заботы, материнства. Может говорить о предстоящем рождении ребенка. Иногда указывает на деспотичную особу женского пола, у которой отсутствует способность критически оценивать свои действия. Семейные неурядицы, возможные служебные трудности.

39

«Иерофант (Верховный жрец, Папа)» указывает на человека духовно зрелого, мудрого, авторитетного. Может предвещать постижение некоей истины, обретение новых знаний, понимание. Также может указывать на духовное влияние некоего лица, учителя, и на то, что вам дадут важный совет. Предупреждает о возможном плохом совете, лжи.

40

Карта «Влюбленные» говорит о необходимости выбора из двух взаимоисключающих вариантов: как правило, это конфликт между чувствами и рассудком, духом и телом. Еще одним значением карты может быть любовь. Предупреждает о возможности неправильного решения.

41

Карта «Колесница» символизирует движение, прогресс, успех, победу, говорит о достижении новой высокой ступени в развитии, об успешном преодолении препятствий и барьеров. Иногда напоминает, что, дабы оставаться победителем, необходим тщательный баланс, умение примирять противоположности и находить взаимовыгодные решения. Карта также может предвещать поездку, путешествие. Говорит об излишнем динамизме, переходящем в суетливость.

42

Карта «Колесо фортуны» предвещает перемены к лучшему, удачу, решение проблем. Также может указывать на то, что в судьбу вмешается счастливый случай. В более общем смысле карта говорит о том, что без падений не бывает взлетов и иногда необходимо опуститься, чтобы затем вновь подняться. Иногда предвещает неудачу, несчастный случай.

43

«Справедливость (Правосудие)» говорит о необходимости тщательной оценки всех сторон дела для принятия правильного решения. Напоминает о необходимости баланса и непредвзятости. Также может указывать на предстоящий суд над человеком – впрочем, это может быть не суд, а конкурс или соревнование. Символ неправедного суда, предвзятости в оценках, осуждения по ложному обвинению, нестыковки, несбалансированности.

44

«Умеренность (Воздержание)» говорит о необходимости гармонии между материальной и духовной составляющими, напоминает о том, что ко всему нужно относиться с выдержкой и терпением; не стоит слишком глубоко уходить в себя. Карта предвещает удачу для предприятий, успех которых зависит от сложной взаимосвязи многих факторов. Символ трудностей, препятствий, связанных с недостатком уравновешенности, гармонии.

45

«Ви-8» – товарный знак смеси соков восьми овощей (помидоров, моркови, сельдерея, свеклы, петрушки, кочанного салата, кресс-салата и шпината) производства компании «Кэмбл Суп». Под этим же товарным знаком выпускаются и фруктовые соки. Название воспринимается не только как сокращение от «8 Vegetables», но и напоминает о мощном автомобильном двигателе.

46

«Дьявол» указывает на скованность, зависимость, возможно, какую-то дурную привычку, мешающую продвижению вперед, иногда на эгоизм, непомерную гордыню, вспыльчивость, необузданность характера. Предупреждает о необходимости самоконтроля. Может означать преодоление внутренней слабости, поступок, идущий вразрез с общепринятыми взглядами.

47

Как правило, «Башня» – несчастливая карта, предвещающая неудачи, бедствия, крушение планов и надежд. Может также означать разрушение, разорение, попадание в зависимость, болезнь, смерть. В общем случае она означает перемену, крах, внезапный конец существующей ситуации под влиянием внешних сил. Зависимость от существующих обстоятельств, которые не могут быть изменены.

48

«Звезда» – счастливая карта, символизирующая надежду, обновление, открытие новых горизонтов, исцеление от болезней и недугов. Предупреждает о возможной духовной слепоте, не позволяющей заметить и использовать новые возможности.

49

«Солнце» – знак того, что удача не за горами, все трудности будут успешно преодолены. Символ победы, триумфа, успеха, радости, счастья. Неудача, крушение надежд или, в лучшем случае, весьма сомнительный успех.

50

«Страшный суд» указывает на необходимость переосмысления прошлого, извлечения из него уроков. Символ сожаления, раскаяния, угрызений совести, взаимных упреков и обвинений.

51

«Мир» указывает на благополучное завершение чего-либо, достижение последней ступени, успех (в том числе материальный), обретение высшего знания, достижение гармонии с миром. Крупная неудача, отсутствие способности или возможности развития.

52

«Труба» («The Tube», 1982–1987) – музыкальное телешоу, в котором каждую неделю живьем выступали поп– и рок-группы, в том числе «Кокто Твинз», «Депеш Мод», «Дюран Дюран», Игги Поп, «Мэднесс», «Пет Шоп Бойз», «Джем», «Поугз», «Стрэнглерз» и т. д. В 2006 г. возродилось как радиопрограмма на «Радио Четвертого канала». Название происходит от трубообразной конструкции при входе на телестудию.

53

«Эдвертс» («The Adverts», 1976) – британская панк-группа, чья бас-гитаристка Гей Эдверт (Гей Блэк, р. 1956) – одна из первых женщин-звезд в панк-движении. «Джем» («The Jam», 1975–1982) – британская группа «новой волны», во многом вдохновившая возрождение движения модов в конце 1970-х. «Стрэнглерз» («The Stranglers», с 1974 г.) – британская панк– и постпанк-группа, один из коллективов, определивших развитие панк-рока в стране. «Клэш» («The Clash», 1976–1986) – сильно политизированная британская пан-группа, одно из центральных явлений британской, а затем и мировой панк-сцены 1980-х. «Секс Пистолз» («The Sex Pistols», 1975–1978) – первая британская панк-группа, отцы-основатели панк-рока, продукт мозговой деятельности Малколма Макларена. «ЭЛО» («Electric Light Orchestra», 1970–1988) – британская симфо-рок-группа. «10сс» (с 1972 г.) – британская арт-поп-группа, весьма не чуждая сатире. «Рокси Мьюзик» («Roxy Music», 1971–1983) – британская арт-рок-группа, один из самых влиятельных рок-коллективов в истории мировой рок-музыки. Дэвид Боуи (Дэвид Роберт Джоунз, р. 1947) – британский музыкант, певец, аранжировщик и актер, в 1970-х работавший в жанровых рамках глэм-рока.

54

Нил Персивал Янг (р. 1945) – канадский автор песен и исполнитель. Его альбом «Урожай» («Harvest») вышел в 1972 г., а композиция «Золотое сердце» («Heart of Gold») считается знаковой песней и одной из самых известных в его весьма обширной дискографии.

55

«Крафтверк» («Kraftwerk», с 1970 г.) – немецкая электронная группа, экспериментировавшая с минимализмом; сама обозначает свою стилистику как «робопоп».

56

Ловкий Плут (он же Джек Доукинс) – персонаж романа Чарлза Диккенса «Приключения Оливера Твиста», малолетний карманник с повадками джентльмена.

57

«Велвет Андерграунд» («The Velvet Underground», 1964–1973) – американская новаторская рок-группа, основанная Лу Ридом и Джоном Кейлом, оказавшая влияние на развитие мировой рок-музыки конца XX – начала XXI в.

58

Барри Уиндзор-Смит (р. 1949) – британский иллюстратор комиксов; помимо прочего, рисовал первые выпуски «Конана-варвара» (под именем Барри Смит). Со временем постепенно склонялся к традициям живописи прерафаэлитов.

59

Джейн Моррис (Джейн Бёрден, 1839–1914) – английская модель, воплощение представления прерафаэлитов об идеале красоты, жена и муза художника Уильяма Морриса, члена братства прерафаэлитов, модель Данте Габриэля Россетти, который изобразил ее, в частности, в образе Прозерпины, Пандоры и др. Элизабет Элеанор Сиддал (1829–1862) – британская модель, поэт и художница, жена Данте Габриэля Россетти, которую писали члены братства прерафаэлитов – Россетти, Уолтер Деверелл, Уильям Холман Хант и Джон Эверетт Миллес. Изображена на полотне Россетти в образе Беатриче, позировала Миллесу для картины «Офелия».

60

Имеется в виду песня Дэвида Боуи «Сыновья немой эпохи» («Sons of the Silent Age») с его альбома «Герои» («Heroes», 1977).

61

Тонтина – система группового взаимного страхования: по смерти одного из членов группы его рента делится между оставшимися, пока не останется последний, которому достается все.

62

Так дословно переводится термин, которым обозначали человечину аборигены Полинезии.

63

«Санди Пипл», ныне известная как «Пипл» («People», с 1881 г.) – британский воскресный таблоид, главным образом скандального свойства, освещающий жизнь знаменитостей.

64

«Красавчик мой за океаном» («My Bonnie Lies Over the Ocean») – шотландская народная песня; по одной из версий, посвящена Чарлзу Эдварду Стюарту (1720–1788) по прозвищу Красавчик принц Чарли. На песню написано множество пародий.

65

Пер. Н. Эристави.

66

Имеется в виду сэр Эдвин Генри Лэндсир (1802–1873), художник-анималист, популярный в викторианской Англии: среди его поклонников была королева Виктория, чьи многочисленные портреты с семьей и домашними любимцами Лэндсир писал. «Король горной долины» был написан им в 1851 г.

67

Жан Морис Эжен Клеман Кокто (1889–1963) – французский сюрреалист, поэт, писатель и драматург, художник и кинематографист. «Трудность бытия» («La Difficulte´ d’Être») – сборник его эссе 1947 г.

68

«Красавица и чудовище» («Belle et la Bête») – экранизация одноименной сказки в версии Жанны-Мари ле Принс де Бомон с Жозетт Дэй и Жаном Марэ в главных ролях, поставленная Жаном Кокто в 1946 г.