Дмитрий Захаров

Комитет охраны мостов

© Захаров Д. С.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Роман-мемориал, капсула времени. Книга, необходимая сегодня русскому литературному ландшафту. Десятые запомнят как время безумных судов и людоедских сроков, время Зимнего прокурора, — благодаря «Комитету…» Захарова.

Алексей Поляринов

Горькая, честная, беспощадная книга. Умный и очень актуальный социально-психологический триллер.

Роман о Сибири — современной, настоящей и совершенно не похожей на землю исполины из казенного фольклора.

О чести и бесчестных условиях — и о цеховом братстве: несвежем, нетрезвом, продавшемся и утратившем смысл в снесенном цеху, но заставляющем героев стать сердцем общества, которое живет и бьется. Насмерть.

Шамиль Идиатуллин

* * *

Любые совпадения с реальными людьми или событиями — случайны, но остаются на усмотрение Зимнего Прокурора

небо не так сине как глаза твои, Кантария, сини

спой мне, моя милая, что-нибудь из Россини

арию графини

с радио России

Мария Степанова

Никита

Лучший дебют

Вагонный зад торчал из вокзальной стены, изображая то ли прорвавшийся в железнодорожную цитадель, то ли, наконец, из неё спасшийся состав. Зад был ладный, новенький, по-настоящему образцовый. Он не прореза́л стену, а вливался в неё: никаких тебе трещин, отвалившихся кусков штукатурки, вообще следов разрушений. Вписался как родной. У красноярского РЖД всё такое и должно быть: приличненькое, аккуратненькое. Папье-машинное. В смысле, папье-машистское.

Но если вагон был здесь за своего, то сновавшие вокруг него люди — наоборот. Большинство из них наверняка и поездом-то последний раз ездили в каком-нибудь пионерском детстве. Платья с шуршащими юбками, костюмы-тройки и остроносые ботинки, даже галстуки. Хотя предупреждали, что без них. Два вице-губера, спикер ЗС со своей шушерой, мадам-зелёные-губы из ЦИКа, журналистское старичьё, заслуженное до дыр. А около всех этих чужих — пришельцы помельче. Облепили муляж вагона, вертят телефонами, строят из себя композиции с патетично заломленными руками, встают в стойки, чтобы щёлкнуться в популярном жанре «Я и прекрасное».

Никита не спешил влипать во всеобщий инстаграм. Он считал, что это пошло и глупо, а вагонный зад похож на детскую поделку из желудей. К тому же рядом с Никитой сидел Альф, и сбежать от него было не так-то просто — он весь вечер пробует лапать Никиту за ляжку. Это у него покровительственное, это он так говорит: «Не ссы, Никитка, заживём!» Альфред Селиванов, начальник информполитики Серого Дома, давно пробует взять шефство над молодым журналистским дарованием. И даже не взять, а предъявить это шефство, как гаишник удостоверение — привычным неуловимым движением. Другие бы радовались, а Никита всё хочет отгрызть себе ногу и ускакать хотя бы на одной. Нельзя, Альф — хороший источник. Даже слишком хороший. Вот сегодня он дал наводку на одного бывшего миноритария «Моста»…

— Наш регион — локомотив!.. — выкрикнули со сцены.

— Журналистика должна скреплять!.. — сообщили со сцены.

— Как сказали бы во времена легендарного наркома Долгих…

Это как раз заслуженные союзные говноеды. Какой Союз ни приоткроешь, их там кишмя кишит, так и лезут на свет. Никита и в обычной-то жизни смотрел на них с отвращением, а здесь и вовсе ёрзал от невозможности выносить этот позорный цирк. И в то же время он всё ждал, что кто-нибудь из дедов обрушит его предубеждение и выступит с речью в защиту «комитетчиков». Хоть, может, два слова скажет.

— Наркома? Нихера, кандидата в члены! — каркнул над ухом Селиванов. — Вот старая сволочь, ничего выучить не может!

— Это ты им запретил про Баху говорить? — вдруг сообразил Никита.

— Я?! — всплеснул руками Альф. — Да ты внимательно на них глянь! Посмотри в их глазные прорези! Видишь, там нет-нет да и пробежит такая рябь? Такая трясогузка внутренняя порхнёт, да? То есть в кишках всё ещё запрятан человек, который что-то там сучит гордо. Не до конца сквасился. Как я могу что-то запретить этому… высшему существу?!

— Обыкновенно, — Никита с неудовольствием следил, как подвыпивший Альф снова начинает широкоформатно юродствовать, — редакторам сказал, и кирдык.

— Редакторам! — Альф пустил это слово вперёд себя и даже подогнал его рукой. — Да им не нужны ссыкуны-рыдакторы, они сами себе ссыкуны…

Здесь он мог быть и прав.

— Скоро наш поезд отправится к новым остановкам, — зашелестело над залом, — просим пассажиров занять места за своими столиками!

Никто даже не обратил внимания на этот призыв. Праздничные делегаты продолжали лезть в зад поезду и раскладывать водочные бутылки во внутренние карманы пиджаков. При этом передние карманы уже оттопыривались от яблок и светились апельсиновыми боками. Бутерброды оборачивались в салфетки и складывались яблокам на голову. И ещё что-то шуршало по пластиковым пакетам.

Стололазы Никиту тоже раздражали. Он привык, что рассовывание по карманам — стыдноватое упражнение, что-то навроде расчёсывания волос в носу. А тут оно почти показательное, с весёлыми перемигиваниями.

— Ничего-ничего, ещё попрыгаете за бутербродами, — пообещал Альф и почему-то вдруг запел: «Мы красные кавалеристы, и про нас…».

Никита решил, что это знак, и выскользнул из-за столика. Он бродил по залу, надеясь встретить кого-нибудь из добрых знакомых, но натыкался только на людей из новостных сводок. Приходилось признать, что его редактор был прав, когда удивился желанию Никиты пойти на награждение.

— Это же членжуровское мероприятие? — уточнил редактор Андрей и сам же себе ответил: — Членжуровское.

— Ну я же номинант.

— А, — сказал Андрей, враз уяснив причину похода и одновременно потеряв к нему интерес, — ну развлекись.

Сам он в прошлом году идти за лауреатской тарелкой не захотел.

— Не сумею удержать рожу, — пояснял он, — даже если промолчу, всё равно в какой-то момент скорчу им что-нибудь или заржу, когда они расставятся для целования. Кому это надо? Мне — точно нет.

Никите же, честно говоря, побывать на награждении хотелось. Он понимал, что публика соберётся душная, но существовала вероятность, что начнётся разговор об истории с Бахой Гулиевым и «Комитетом» — всё же Баха журналист. А «Комитет» и взрыв моста, который ему шьют, — журналистское событие года, и других лет наверняка тоже.

А ещё внутри копошилась мысль: вдруг удастся уйти с «Золотым пером» на виду у этих ископаемых? Никита даже придумал, куда поставит «Перо» в редакции. И что скажет на награждении — тоже придумал.

Почему он уверен, что получать цацку именно ему? Ну, может, и не ему, конечно. Хотя вот Альф хмыкнул — мол, всё будет как надо. Посмотрим.

Вышла редактор «Нашего единого края». Благодарила. Рассказывала, что журналистика шагает вперёд. Новые форматы. Просветлённые молодые лица. В смысле, светлые. И забота со стороны наших шефов. От заботы не стоит отказываться. Спасибо!

Потом телеканал «Енисейский». Столько произошло за год, что мы не виделись. Впереди Универсиада! Есть что сделать для пропаганды края. И спорта. Ну, вы меня понимаете. Спасибо губернатору и президенту, что этот праздник для всего края возможен!

И сразу «АиФ на Енисее». Радостно, что можем собраться. О событиях уже сказали коллеги. Это масштаб! Но есть ведь и грустные стороны. А нужно, чтобы их не было. Не надо зацикливаться на плохом! Прочь плохое с наших страниц! Происшествия с молодёжью из-за этого в том числе.

Вот сейчас, подумал Никита. Сейчас скажет.

Хрена с два. Регионально-патриотическое воспитание. Юные патриоты Енисейской Сибири…

Дальше можно было не слушать, и Никита пошёл к раздаче: взял каких-то канапе, принёс их за стол и вывалил на тарелку. Есть не хотелось — нервы, наверное. Селиванов заботливо протянул пластиковый стаканчик с водкой — сам Альф пил тоже из одноразового, — Никита задумчиво из него пригубил.

На сцене по-прежнему болтали. Молодящаяся редакторша из «Горизвестий» рассказывала о благоустройстве набережной. Говорила, что это «пример реакции».

«Комитета» опять как и не было.

— Они что, все о нём промолчат? — спросил Никита, наклонившись к Альфу.

— Эти-то? — кивнул Селиванов в сторону заслуженных столиков. — Промолчат, а то как же. Я же говорю: высшие существа, сложная нервная деятельность. — Альф чокнулся с Никитой стаканчиком. — Дураков нет!

Ожидание тянулось столь же мучительно, как больничная физиопроцедура, на которой Никиту били в колено током. Наконец, неведомый машинист выдал протяжный гудок, и тут же на сцену взбежал человек в бежевом железнодорожном кителе с красным шевроном и какими-то медалями.

— Надо им ещё за ранения нашивать, — прокомментировал Альф, которого происходящее — после бутылки в одного — похоже, изрядно веселило.

Никита посматривал на него с завистью.

На сцене состоялся неловкий конферанс, похожий на тот, что всегда происходит на выпускных, проводах на пенсию и тому подобных бедах. Тётенька в платье с блёстками сквозь растянутый рот выбрасывала в зал плохие рифмованные строчки, а её дурковатый напарник в промежутках шутил одобренные педсоветом шуточки про молодёжь.

Сначала награждали за вклад в краевую журналистику. Дали коллективу «Красноярского рабочего».

— Нельзя обижать конспирологов от сохи, — прокомментировал Альф.

«За бесперебойное обеспечение населения края свежими новостями» получил зам губера по внутренней политике. Альф только хищно поулыбался.

Потом — лучшее издание из районов. Лучшая многотиражная газета. Зэ бэст тиви чэнэл. Наконец, блескучая женщина проклокотала:

— Лучший дебют!

— И эндшпиль! — выкрикнул Альф.

Дама-ведущая в притворном смущении потупила глаза, как будто хотела сказать: ну какой эндшпиль, не при всех же!

— Наш дебютант мал, да удал, — включился железнодорожный орденоносец. — Да вы сами на него посмотрите! Никита Назаров!

Альф похлопал Никиту по руке и что есть мочи засвистел.

Никита дёрнулся, вскочил, опомнился, что не надо бы излишне суетиться, пошёл медленно, потом ускорился.

— Герой расследовательской журналистики, между прочим! — неслось со сцены.

Пока поднимался, получил ещё два лишних похлопывания. Пожимание рук, пожимание, пожимание, обняли за плечи. Вот она, наградная тарелка. Вот микрофон.

Зал одобрительно, хоть и несколько тише, чем мечталось Никите, загудел.

Он поправил микрофон в стойке. Заслонился рукой от бьющего в лицо прожектора.

— Я тут ещё щенок по сравнению со многими, — сказал Никита и остановился, криво улыбаясь и отведя руку с растопыренной пятернёй в сторону — будто в желании продемонстрировать залу совсем короткую линию жизни.

Паровозные люди одобрительно загалдели, кто-то даже пару раз хлопнул. Никита в ответ покивал.

— Щенок, — повторил он, и вполне по-собачьи мотнул головой. — Два года в «Улице» гнал разную шнягу. Про ЗэЭс там, горсовет… Глубокий обход, Богучанка, газификация! Потом про «Мост»… ну, это я ещё сделаю. В общем, так себе, короче… Но про местные дела я кое-что знаю, да? Раз я лучший…

— Лучший! — экзальтированно завопили из зала.

— Вот, — согласился Никита. — Лучший, да? Тогда вот как лучший вам хочу пообещать… вот такой хрени, когда все лижутся в жопу и ебут друг другу голову, будто дела «Комитета» нет, будто прямо сейчас не пытаются сожрать ребят, будто у нас тут осталась какая-то журналистика, и нам только ордена друг другу вертеть… Вот этого всего не будет. Поняли?! — переспросил он у затихшего зала. — Вам кабзда!

Никита швырнул об пол наградную тарелку и под звон разлетающихся осколков ушёл со сцены.

Ласковая жопка

«Улица Ленина» была одним из тех борзых СМИ, которые когда-то водились в любом уважающем себя городе, не боялись ни бога, ни чёрта (тем более, что их обязанности зачастую совмещало одно ответственное лицо) и владели забытым ныне искусством не печатать на видных местах новости вроде «Команда Губернатора наметила пять добрых дел». Впрочем, теперь «Добрые Дела» уже будут, пожалуй что, тоже с заглавных букв.

Постепенно, ввиду унификации пейзажа, понятие «четвёртая власть» — с остановкой на кривую ухмылку — выпало из лексикона. А вместе с ней стало выпадать и то, что оно обозначало. Иногда ещё, бывает, и мелькнёт что-нибудь фрондёрское региональное, — но тут же окажется, что показалось. СМИ извинится, следственный комитет нахмурится, р-р-раз — и только пузыри по воде.

«Улица» была одним из последних напоминаний о том, как жить нельзя, — в том числе для коллег из разнообразных губернаторских новообразований, которые назывались теперь как стариковские воспоминания: «Наш единый край», «Красноярск-Верховный», «Молодость Енисея».

При этом «Улица Ленина» — три года назад ещё паблик во «Вконтакте», а теперь портал на 250 тысяч «уников» в день — располагалась вопреки названию не на улице имени вождя, а на другой, с фамилией основателя Красноярска — Дубенского. В этом месте, конечно, было в разы меньше толчеи, чем на титульной центральной улице, да и вид с холма открывался совершенно невозможный: внизу сюрреалистический Дворец пионеров, башни коричневого замка Музыкальной академии, река Кача, обёрнутая новодельной набережной, и бонусом ко всему этому средний палец — вечный недострой-небоскрёб угольной империи.

Придя в «Улицу» студентом четвёртого курса, Никита как-то незаметно даже для самого себя соскользнул в штат, стал одним из первых репортёров, взялся вместе с редактором Андреем строить планы, как отъедать рынок у местных медиа. И на удивление — пошло-поехало.

Их заметили после материала об отравлении школьников на губернаторском балу. Серый Дом рекомендовал проходить мимо, но «Улица» отвязалась: репортаж с комбината питания вице-губернаторского сына, интервью с родителями пострадавших, стримы из инфекционки. Это тема сама себя продаёт, пожал плечами Андрей, глядя на цифры посещаемости; он не верил в «проснёшься знаменитым».

Собственно, тогда никто и не проснулся: так, погалдели, губернаторская пресс-служба попрыгала, — и улеглось. По-настоящему рвануло — с «Красфлайтом».

Главную краевую авиакомпанию держали два анекдотичных пузато-усатых мужчины, братья-близнецы с фамилией Давидсон. Какая-то шутка для третьего состава камеди-клаба, говорил Андрей. Трудно всерьёз принимать сообщения, которые начинаются со слов: «Как заявили братья Давидсоны…»

Весёлые братья-пилоты закопали деньги авиакомпании в ООО с уставным фондом десять тысяч рублей и в несколько других похожих секретиков. «Улица» нарисовала схему владения этим садом расходящихся троп. С участием #первоговицегубернатораКК, #замглавыросимуществаРФ и #министратранспортаРФ.

В ответ выдоили только скучное многосерийное расследование на губернаторском канале. Автор сюжета, неловко встав боком к камере и прищурившись, цедил: «Граждане недружественной Украины проникли на территорию Красноярья не просто так. Если их задача не оборвать полёт авиации большого края, то что тогда?!»

Тогда сгорела машина бывшего крымчанина Андрея. Но Никита — по причине юной бессмертности — продолжал не обращать на это внимания. Ему тоже звонили и дышали в трубку, но казалось, что это игры в гляделки: тут важно, мы их или они нас.

Переглядели.

Трафик взлетел. С Никитой начали здороваться соседские алкоголики. А через два месяца пассажиров «Красфлайта» пришлось развозить всем остальным самолётошным — авиация большого края распалась на атомы.

Тут-то и возник Альф. То есть как возник — он был примерно всегда, с советских времён определённо, — но теперь он возник около «Улицы». Прислал за Никитой официанта из «Чемодана» — с тортиком и приглашением продолжить гастрономические развлечения. «Чемодан» — место не то авторитетных сходок, не то тайной клубной жизни серых координаторов. Легендарный кабак в двух шагах от губернаторского гнезда. Никита там, понятное дело, и не бывал никогда. Надо было воспользоваться моментом.

Альф сидел у барной стойки, всеми своими ста сорока килограммами вдавив табуретку в пол.

— А-а-а! — закричал он Никите как старому знакомому. — Никитка! Садись давай! Накатим!

Цены в баре были конские. Никита полистал ламинированные страницы меню, но в итоге отложил его в сторону.

— Это политика, — пояснил Альф, — чтобы разную шелупонь держать с той стороны двери.

— Клубная наценка? — поинтересовался Никита. Ему казалось, что с всемогущим Селивановым надо держаться независимо, лучше даже — нагловато.

— Точно, — совершенно серьёзно подтвердил Альф. — У кого нет ста баксов на обед, могут отправляться в жопу! Вот у тебя теперь есть…

Ничего из этого его блицкрига тогда не вышло. Слишком уж Альфа было много и сразу. Да и не хотел Никита сто баксов, он хотел быть Вудвордом и Бернстайном, на худой конец — Александром Глебовичем Невзоровым.

И хотя многие коллеги Никиты поплыли уже на первом свидании с Селивановым, Никита остался с тем же, с чем пришёл. Наездов со стороны Серого Дома не последовало, Никита продолжил писать репортажи для «Улицы». У него даже не забрали расследования. Альф же попросту не признал поражения. Он продолжил общаться так, будто их сделка состоялась, и из кармана Никиты теперь всё время торчат те самые сто баксов на обед.

Будь Никита поумнее, он бы попробовал разузнать, что Селиванов хотел в обмен на эти баксы. Но он сделал вид, что «чемоданного» эпизода просто не было.

Никита ещё только одной ногой шагнул в традиционно орущий на разные голоса ньюсрум «Улицы», как тут же был пойман за руку Андреем.

— Пойдём-ка, — повёл он лучшего дебютанта в свой — собственно, единственный в редакции — отдельный кабинет.

Здесь было сумрачно, стёкла закрывали плотно сжатые жалюзи, по редакторскому столу гарцевал целый зоопарк канцелярских зверей. Особенно опасно смотрелся крокодил-дырокол с одним недобрым глазом. Андрей рухнул в своё огромное кресло и уставился в монитор. Никита отметил, что над ним теперь вместо фотовиньетки «Оленегархи края» — с авторитетными бизнесменами — висит набранный радужными буквами плакат «Человек из окон».

— Что ты там устроил? — поинтересовался Андрей, параллельно печатая на клавиатуре. — Из мэрии звонили. Пожар, говорят, караул! Сорвался с цепи и кусал людей. Я им говорю: ничоси! А они опять… Ты зачем к ним вообще пошёл?

От такой наглости Никита обалдел.

— Я же тебе говорил, что Таня послала за наградой!

— А-а-а, — не отвлекаясь, почесал подбородок Андрей, — ну да, премия… Татьяна, знаешь, Михайловна порадуется. Поздравляю! — вдруг объявил он с нажимом.

— Спасибо, — хмыкнул Никита.

— Опять из-за своего дружка-азера, да? Не терпится составить ему компанию? Ты же понимаешь, что теперь всем прилетит?

— А нормально журналистов на зоны подсаживать ни за хер?

— Ну, теперь ты проорал — ему станет легче! А ты запомнишься в веках.

— Слушай, ну ладно уже!

— Ладно, — согласился Андрей, — ладно-ладно. Даже ладно-ладно и сверху леденец на палочке, если ты мне сейчас скажешь, что у тебя есть текст. Seriously, есть?

Текста не было. То есть он в каком-то смысле был, но точно не в том, к которому готов Андрей. Никита копал «Полярный мост» — циклопический краевой проект ценой в два триллиона — уже два месяца. И это только с момента, как пустил побоку другие лонгриды и почти выключился из сбора новостей.

Идея прошлого губернатора запустить кроссполярные перелёты через Красноярск в Северную Америку была подхвачена и нынешними управителями. Сеть аэропортов по всему краю. Иностранные авиакомпании — в очереди на пролёт. Мы сидим, а денежки идут. Премьер приезжал на местный экономический форум благословлять. И ещё наверняка приедет, когда нужно будет ленточку или кнопочку.

И всем норм. И только Никите — нихрена.

— Можешь мне сказать, что у тебя есть хотя бы два авторизованных источника?

— Два есть, — отозвался Никита. — Ну… один не знаю, может, не захочет светиться…

— Ты из-за этого «Комитета» совсем отцепился от паровоза, — сообщил Андрей, разглядывая хмурую физиономию Никиты, — и куда-то чух-чух, чух-чух. Ты думаешь, Таня тебя всё время будет отмазывать? Или думаешь, я буду бегать по кабинетам — вертеть ласковой жопкой?

— Да ничего я не думаю, — поморщился Никита. Образ Андреевой вёрткой задницы проявился у него в голове слишком ярко.

— Слушай, вернись в мозолистые руки товарищей, — посоветовал Андрей. — Тут полыхает со всех сторон: макет новый пилим, Школа молодого журналиста с нового года начнётся, а ты там читаешь. Материалы сами собой тоже не напишутся. Взялся за гуж — давай своё разоблачение века уже. Я серьёзно, Ника.

Никита кивнул.

— Слушай, ну через неделю постараюсь первую часть выдать.

— Не надо вот этих одолжений, ладно? Текст на бочку.

Никита ещё покивал и поплёлся к выходу.

— Ты опять куда-то намылился?

— Я сейчас позвоню в пару мест — и на «solidarity».

— Куда?

— Сегодня же в «Че Геваре» сбор для «комитетчиков» и тех, кого замели на митингах поддержки.

— А-а, — сказал Андрей, скривившись, — ну давай-давай.

Журналистская солидарность в его понимании — это что-то вроде ветрянки: детское, а взрослым главное — не расчёсывать, а то будешь глупо выглядеть. А за Баху Гулиева, говорил, пусть свои ходят митинговать. «Мальчик из хорошей семьи», — иронически приподнимал бровь Андрей, давая понять, где он эту «семью» — азербайджанскую диаспору — видел. А что у Бахрама из семьи только мать-швея в Филармонии — пополам.

Ну пускай Андрей кривится. Ему идёт.

Никита немного пошатался по редакции: затеял левый трёп с выпускающим про дохлых жирафов в «Роевом ручье» (за неделю померли ещё два), включил-выключил комп, сходил покурить с верстальщицей, ещё разное по мелочи. Но всё это был просто ритуал, что-то вроде затяжного рукопожатия, никакого практического смысла в этих действиях не содержалось. Можно было сделать ещё пару кругов или обсудить что-нибудь умеренно бесполезное с Андреем (вот тот же макет, например), но Никита решил, что лучше пораньше окажется в «Геваре». Глядишь, с кем-нибудь нужным удастся перетереть.

Вышел, никому ничего не сказав, сел на автобус-«двойку» и нестерпимо долго ехал — можно сказать, шагал — через Стрелку. Перед Музакадемией всё вообще встало минут на десять. Маршрутки впереди выдыхали чёрные облака в нос списанному немецкому автобусу, в котором Никиту заперли с другими «двоечниками». Водила врубил по радио приторное восточное улюлюканье. Саундтрек для Бахи, подумал Никита.

Вышел на «Агропроме» и пошёл пешком. Тут уже не так далеко, а пробки достали.

К ботинкам всё время липли мокрые опавшие листья. В этом году их особенно много — как будто деревья спустили с себя две шкуры. На Красной площади прошёл мимо мужика, державшего плакат «Партия мёртвых»; лицо его было едва различимо за бородой и копной грязноватых седых волос. Интересно, подумал Никита, какую партию он имеет в виду? Они же так-то все мёртвые. Или он про поставки? В смысле, новая партия дохленьких. Кто бы это мог быть?..

Размышляя о достоинствах мертвяков перед зомбированными, он постоял, пропустил подряд три троллейбуса, будто бы накрепко привязанных друг к другу. Перешёл, снова перешёл и оказался почти перед самым «Баром солидарности с борцами против агрессоров мирового империализма», как было набрано бегущей строкой на фасаде «Гевары» — поверх неонового контура Острова Свободы.

Здесь традиционно толклось много разной, всё чаще мелкой местной живности. Вот и в этот раз из толпы людей в плохих шляпах вынырнул Олень — музыкант из «Саквояжа говна». Его, как и многих тусовочных сородичей, по первоначальному шухеру тоже обняли следкомовцы, но, пожевав, всё же выплюнули. Для Оленя это происшествие имело далеко идущие последствия — ещё в СИЗО ему напрочь оторвало и без того плохо пришитую к реальности башку. Теперь Олень только и делал, что носился по городу, пересказывая параноидальные слухи — иногда более-менее настоящие, но большей частью накипевшие под его вязаной шапочкой.

Вот и сейчас он моментально притёрся к Никите и затараторил:

— Второй пацан, Юрасик этот, во всём сознался. Да-да, Ника. Теперь совсем огого-эгегей.

— В чём «во всём»? — спросил Никита, слегка поморщившись. Олень, как и прочие психонавты, ему надоел.

— Во всём! Организации, там, подготовке к минированию… будто он ездил специально смотреть, где лучше подложить под опоры.

— Под какие опоры?

— Ну так моста. Четвёртого. Мост, говорит, хотели бабахнуть! — Олень показал прорежённые зубы. — Четыре кило тротилового эквивалента!

— Какого эквивалента?!

— Сухого, — значительно пояснил Олень и невесело рассмеялся, — сейчас весь эквивалент сухой. Если не обоссышься. Этому чуваку, Юрасику, пальцы на руке обстригли, слышал? Когда тебе отгрызают пальцы, ты и сам под мост заложишь…

Никита помотал головой и решительно вошёл плечом в барную дверь. Он решил, что Оленя опять взяли в плен галлюцинации. Он не поверил в отрезанные пальцы.

Зелёное небо над Кабулом

Никита пересёк предбанник «Гевары», оформленный под оборонительную линию: как бы мешки с песком, как бы дощатые стенки окопов, как бы ящики-хаки. И шарики-шарики-шарики. С чёрными оттисками реквизитов сбора и групп в соцсетях.

Раздеваться не стал — однопуговичное лёгкое пальто можно и оставить, — прошёл мимо шариков, похлопав пару из них по дутым бокам. Заглянул в ростовое зеркало: кеды бело-синие, заляпанные, брюки серые в оранжевую клетку, рыжий мохнатый пиджак, наглая кудрявая морда — всё в комплекте.

Нырнул в главный зал. Полутёмный, с яркими пятнами подсвеченных армейскими фонарями столов. Будто у Пелевина в «Чапаеве» подсмотрели, мелькнула в голове мысль, костры барона Юнгерна прямо.

Прошёлся по этим кострам — отразиться для общих знакомых. Встретил чуваков с ТВК, с «Примы», из губернаторской пресс-службы — эти непонятно, то ли правда топят за арестантов, как все, то ли пришли пошпионить и записать, кто что. А может, ещё не определились, у них бывает. Внезапно наткнулся на Аньку Сазонову — она работала продажником в «Улице», пока не соскочила в рекламное агентство. У них даже был однажды пьяный поцелуйный разговорчик, чуть не перешедший в. Но всё же, кажется, не перешедший.

— Привет, — помахала Анька.

Никита кивнул и подплыл.

— Чо-каво? — спросил он.

Анька и вторая девчонка — пепельная блондинка в странном чёрном комбинезоне с бахромой — кивнули.

— Ника, это Лена Ружинская. Лена, а это наш Ника, — представила его Анька, — журналист года, рыцарь без страха, но, блять, упрёков к нему…

— А что там с упрёками? — заинтересовалась Лена, пожав Никитину руку — Никита даже сходу не сообразил, на мужской или, наоборот, на такой с претензией феминистский манер.

Она была очень высокой, на полголовы выше Аньки, а та хвастала, что в ней полные 175 см. Глазищи. И волосы, конечно. Как будто Лена эта взаправду состарилась, только не у нас, а например в Германии, заделалась совсем благородно седой с парой зелёных прядок, а потом её переделали обратно в девчонку и заслали к нам. Зачем? Зачем они, кстати, всех их к нам засылают?..

— Враги завидуют, — сказал Никита и чуть не скривился. Что за кринж, а?

— Ага-ага, — залыбилась Анька, — ему никаких врагов не надо, он сам себя может проебать, если так бухать продолжит.

— Прямо «так»? — кажется, одобрила Лена.

— Я же говорю, враги, — продолжил гнуть идиота Никита.

— Так-так, — настаивала злопамятная Анька.

Никита пожал плечами и уже хотел пошутить что-нибудь и в адрес Сазоновой, раз она пошла с козырей, — но на сцене как раз началось шевеление. Парень в коричневой жилетке, заляпанной фиолетовыми листьями, вышел постучать в микрофоны, а потом собрал несколько фигур из пальцев для невидимого звукорежа и осветителей. На зал тут же упал фиолетовый разрежённый свет, а костры светильников зажглись ещё ярче.

Парень дематериализовался, а его место занял уважаемый телеведущий. Он заговорил эмоционально и сбивчиво. Пересказал историю митингов, отвлёкся на собственный эпизод в ИВС по зиме, послал «лучи проклятия губернаторской стае».

— Я на своём опыте убедился, насколько у нас вывернутая система правосудия, — сообщил он. — И те, кого схавали на митинге… Их схавали потому что мы, многие из здесь сидящих, никуда не вышли! Поэтому будет по-честному выкупить ребят. Как написано у классика — сдавайте валюту!

В этот момент Никиту схватили за руку и шёпотом сообщили, что он уже через одного. Он кивнул.

Поднимаясь на сцену, Никита подумал, что теперь только и делает, что на неё поднимается, — как бы в привычку не вошло. Завёл руки за спину, собрал из себя Виктора Цоя.

— Вы видели зелёное небо над Кабулом?! — поинтересовался Никита.

Народ в зале смотрел непонимающе, и только какой-то пьяный идиот выкрикнул:

— Как сейчас помню!

Никита усмехнулся.

— Зелёное небо, которое начинено колото-режущими?

Народ ошалело наблюдал за сбрендившей надеждой журналистики.

Никита усмехнулся ещё более дико. Теперь он был похож уже не на Цоя, а на Олега Гаркушу, расплывшегося в сладостно-чеширской улыбке.

— Здесь же многие знают Юру Ревина, он звуковиком был в «Доме кино»? Ну и если сами не знают, то ходили на «Радио Чё», которое он придумал. В общем, мы думали, что знаем Юру. А Юра — не Юра! Он — зелёное небо над Кабулом! Он — организатор террористического сообщества! А кто тогда это сообщество? Так мы с вами — это сообщество. Запрещённая организация. Сейчас многие усмехнутся, что такой организации нет, что за бред. Какое небо Кабула? Почему зелёное? Так и «Комитета» никакого нет! А Юра, Бахрам и остальные синеют в камерах. Это не бред? У Юрки руки — кровавая каша «сопротивления при аресте», палец могут отнять или даже уже отняли. А мы сидим «аперольчик» тянем. Вкусный «аперольчик»-то? А? Не хуёво вам от этого? Мне — охренеть как хуёво. Если мы, дорогая организация, больше ничего не вывозим, то сбросьте ребятам хотя бы на лекарства. Я ставлю второй донат.

Он достал смартфон и, уже ничего не говоря, некоторое время в нём копался. В зале несмело похлопали — не чересчур ли? Губернаторские, понятно, воздержались.

Никита, наконец, закончил с донатом, спрыгнул со сцены и, ни на кого не отвлекаясь, ушёл курить на улицу. Там опять сильно дождило, и в мокрой темноте проплывали похожие на раскисшие подушки силуэты маршруток. Никита поймал себя на том, что в животе голодно посасывает от выступления. Неприятно так, чего-то нехватающе. Надо завязывать с этим, правда.

Выглянула давешняя Лена. Огляделась, выбрала цель и подобралась к Никите за огоньком — запалила худую сигарету.

— А ты ничего зажёг, — говорит.

Никита пожал плечами.

— Про «аперольчик» — педерастия, конечно, но вообще — огнище, — продолжила Лена. — До дома меня проводишь.

Никита удивлённо приподнял бровь. Лена же как ни в чём ни бывало похлопала его по руке и отчалила. Куривший рядом народ всё это, конечно же, слышал, и теперь поглядывал на надежду краевой журналистики с куда бо́льшим интересом, чем раньше. Нормально так.

Внутри подрулил давешний телеведущий.

— Старик, отлично выступил.

Никита поблагодарил — и за, и вообще тоже. Седой маленький телеведущий в квадратных очочках — мистический близнец рыжего гиганта Селиванова. Только добрый. Или просто плохо информированный, как наверняка сказал бы сам Альф. Никита каким-то чудом умудряется дружить с обоими. Ну, как — дружить…

Никита отвлёкся, вновь заметив Лену. Она тусила за столом каких-то незнакомых быдломальчиков, раскладываясь на плече одного из них… Никита сообразил, что теперь, после приглашения на проводы, его это прислонило, хотя ещё три часа назад он вообще не знал, кто эта Лена такая и зачем нужна.

А про проводы, кстати — это, может, просто шутка, подъёбка такая? Или она серьёзно? А то раззинулся тут. Но надо всё же проверить. Глупо отказываться. Или глупо — наоборот?

Послонявшись туда-сюда, Никита убедил себя, что с Леной не светит, и правильнее будет свалить. Мавр сделал своё дело, дальше тут могут и сами, настроения всё равно нет. Подговнила же Сазонова…

Он снова взялся преодолевать боевые рубежи и «Гевары», теперь уже в обратном порядке, стараясь всем попадающимся на пути отвечать односложно, а то и просто махать.

На последнем рубеже как ни в чём не бывало перед зеркалом стояла Лена.

— А я думаю: когда же тебе надоест строить последнего героя, — сказала она Никитиному отражению.

Никите захотелось ответить что-нибудь резкое и остроумное, но пять отпущенных на экспромт секунд истекли, а в голове по-прежнему вертелись только «Мы красные кавалеристы, и про нас…».

— По пути допридумаешь, — сказала Лена, — пойдём.

И самое интересное, что он пошёл.

Перед входом их неожиданно срезал квадратный мужик, похожий на Никитиного школьного физрука. Только физрук стригся ещё короче и запах от него давал о себе знать куда раньше.

Квадратный, под большим открытым зонтом, неприязненно уставившись на Лену с Никитой, двинулся прямо к ним. Никита на автомате вылетел ему наперерез, хотя мысль о том, что это последнее осмысленное (осмысленное ли?) движение в его жизни, промелькнула сама собой.

Квадрат, вопреки ожиданиям, остановился — и посмотрел мимо Никитиного плеча.

— Костя, меня проводят, не надо публичиться, — послышалось из-за спины.

Квадратный чуть отпустил неприязненную гримасу, не глядя протянул зонт Никите и свалил в дождь.

Никита сглотнул.

— Это твой кто? — поинтересовался он у Лены.

— Тайный поклонник устроит? А бывший муж если? Или вот: заботливый брат?

— Как-то много за раз заботливых мужчин.

— Господи! Ну, бодигард это, папочка не забывает.

— Бодигард? — повторил Никита. И вдруг сообразил. Лена Ружинская. Ружинская Лена. Елена Владимировна, что ли?

— Доехал? — с усмешкой осведомилась Ружинская, которая с удовольствием наблюдала за Никитиным прозрением. — Ну, дочь, да.

— Фига себе, — сказал Никита.

Владимир Ружинский — никелевый олигарх и сбрендивший затворник — в этот момент наверняка посмотрел на него как на говно.

— Ну что? — спросила Лена. — Ты едешь или как?

Он ехал.

У дочери Ружинского повседневным транспортом работал «Ровер». Тюнингованный, в три оттенка красного, но всё же вполне обыкновенный. Никита-то и «Майбаху» бы не удивился.

Лена считала разочарование — и зло, по-лошадиному показав зубы, усмехнулась. Она вообще читает по нему слишком много, с неудовольствием отметил Никита. Как-то надо… как-то не так надо, короче.

— «Порш» случайно скурился, — пояснила Ружинская — а новый подгонят только завтра к 12. Бери, что дают, и беги домой, пока автобусы ходят, называется.

Она впрыгнула на водительское место, и Никита заозирался, стараясь понять, куда делся охранник. Сзади что ли сядет? То-то будет интим.

— Он потопает по следам, — снова превентивно среагировала Лена, — у нас нет нехватки авто.

Никита согласно кивнул и забрался на пассажирское. По сравнению с отодвинутым назад — под гренадерский рост хозяйки — водительским, оно, можно сказать, уютно приткнулось к самой приборке.

— Можешь пристёгиваться, можешь не пристёгиваться, если что, лишнюю голову возьмёшь в багажнике, — предупредила Ружинская. — Я катаюсь быстро.

И она снялась с места.

Вот это вот «быстро» — это она пошутила. Она, похоже, много шутит. Дело было не в том, что машина Ружинской двигалась быстро. Просто её бросало вперёд и вбок настолько внезапно, что Никита захотел пристегнуться ещё одним ремнём. А лучше — двумя.

«Ровер» то пытался втиснуться между авто на совершенно пустой дороге, то почти слезал на обочину, то разгонялся как бы не под 150 перед самыми камерами на Киренского. Так можно было бы вести, если бы параллельно шла игра, ну, например, в «Halo», и нужно было прятаться от обстрела сверху. Никита вжался в кресло и пытался сообразить, что́ новая знакомая принимает, если её так таращит. Ружинская, которая краем глаза фиксировала его ужас, довольно жмурилась.

Хоть Никита и был в полном сознании, форсаж по городу ему потом запомнился только как серия цветовых вспышек. Ружинская вытанцовывает колёсами на Копыловском мосту, красный «Ровер» рыскает, перепрыгивая из левой полосы в правую. Дождь перешёл в снег. Машина влипает в него, прорывается сквозь него, как сквозь простыню или привидение. Несётся по тёмной пещере улицы Киренского. Ружинская смеётся. А ещё она закрывает глаза. Всего на секунду: раз. Но она делает это как знак, как определяющий элемент её папе-назло-вождения.

Ее глаза как бирюза, её глаза как тормоза. А потом всё успокаивается, как будто никаких глаз здесь и не было. Только выставленные вперёд остро отточенные ресницы. А машина — если это всё ещё машина — идёт на автопилоте. То есть ею рулит не синеглазая-закрытоглазая Лена, а кто-то совершенно другой, безглазый и безгласный дядька, ветеран каких-нибудь мировых битв, от которого осталась только перетянутая ленточкой коробочка в самом жерле красного космического «Ровера». Он ведёт как навигатор Хэрберта, обожравшийся спайса. И машина под его фантомной рукой лязгает, накреняется, силится сорваться на сверхсветовую, но всё равно держит курс.

А потом Ружинская открывает глаза — и «Ровер» приземляется где-то за Академгородком.

Шлагбаум поднимается сам — то ли по транспондеру, то ли охрана просто знает красный «в лицо». Закрытый коттеджный посёлок. Двухэтажный тёмный дом с одним прострелом горящего окна. Другая машина шуршит сзади — не отцепилась даже во время автоплясок Ружинской. На фоне окна — тень с зонтом, так себе уместным в снег. Видимо, ещё один заботливый мужчина.

Лена катапультируется первой.

— На сейчас закончили, — говорит она теням: и оконной, и той, что наверняка выпросталась из шуршания сзади. — Бай-бай, бэйби. Я сама умею потрахаться, ваша помощь мне в этом не нужна.

Никита открывает дверь.

«Комитет» / Признаки побуждения

Изъятие из психолого-лингвистической судэкспертизы АНО «Союз экспертов „Контент“», Красноярск, по запросу СО СК по Красноярскому краю в отношении НПО «Комитет» (орфография и пунктуация сохранены):

Исследование:

(объект 1) политическая программа «Объединения „Комитет“» на 2-х листах;

(объект 2) устав НПО «Комитет»;

(объект 3) проект решения Совета депутатов «Комитета» на 1-м листе;

(объект 4) распечатка с надписью «Есть Путин — нет России»;

(объект 5) распечатка с надписью «Губернаторскую шайку — геть!»;

(объект 6) распечатка с надписью «Ад Наш!»;

(объект 7) распечатка с надписью «Четвёртый срок Деда — смерть народа»;

(объект 8) распечатка с надписью «Сотни филиалов Кущёвки. Сахар в подвале хрущёвки»;

(объект 9) распечатка с надписью: «Комитет освобождения России от оккупации. А ты с нами?»

[…]

Выводы:

1. в представленных материалах имеются лингвистические и психологические признаки имплитационно выраженного оправдания насилия для свержения существующей власти в России, а также высказывания в которых содержатся признаки искомого значения, а также описание коммуникативной ситуации и указания авторства […] в частности признаки отражает фраза А. С. Конькова (объект 4) «пора покончить с этой странной политической моделью».

2. в представленных материалах имеются лингвистические и психологические признаки побуждения (в том числе в форме призыва) к применению насилия для свержения существующей власти в России… высказывания в которых содержатся признаки искомого значения, а также описание коммуникативной ситуации и указания авторства […] в частности фраза (объект 5) «как будто мы поём: „в лесу родилась ёлочка“» — имеет в своей основе признаки кодированного призыва присоединяться к вооружённому партизанскому движению.

Серёгин

Земляк

Иркина подруга была ничего, но эти кожаные штаны… Кожаные штаны вообще никому не идут. Их какие-то пидоры придумали носить для смеху, а потом другие пидоры решили, что это всерьёз. И вот теперь смотри на девок в этой дряни.

Во сне Серёгин чувствовал эту болезненную неуместность кожаных штанов ещё ярче, ещё пронзительнее, чем в обычной жизни. Его тянуло как-то скомкать это всё, отвернуться. Или передушить всю секту кожаноштанных пидоров разом. Об Иркиной подруге он почти забыл, хоть она и крутила призывным задом на ближнем плане.

Серёгин проснулся, дёрнувшись, словно от удара полицейским шокером. В комнате было темно и тревожно. Он бросил взгляд на часы, вздохнул и снова рухнул в подушку. Можно попробовать закрыть глаза и сделать вид, что сон продолжается… или нельзя… сука!

Зазвонил телефон. Причём не голосом легитимного будильника, а дав трель входящего вызова. С незнакомого номера. В 8:43 утра.

Серёгин вызов сбросил.

Теперь уже можно было даже не мечтать заснуть, и он сел на кровати, стараясь сморгнуть что-то болезненное в правом глазу. Надавил на глаз, помассировал — ничего не меняется.

Серёгин дотянулся до тельца телефона, безжизненно повисшего на длиннющей макаронине зарядного провода. Посмотрел, что́ нападало в личные сообщения соцсетей — ничего интересного. Сунулся в две из шести почт — спам, мать прислала статью про новые чудодейственные пилюли, два отказа по собеседованиям. Ну ок.

Встал и включил свет. Господи, что же так по глазу-то, а? Почти бегом отправился в ванную: сначала долго тёр глаз холодной водой, а потом залез в душ, включил тёплую и минут 15 массировал затылок. Очень редко — в одном случае из пяти — это помогает. Но, конечно, не сегодня.

В whatsapp он обнаружил сообщение со ссылкой на бывшего однокашника Сеню. Мол, есть интересное предложение. Серёгин поморщился. «Интересное». Ещё «интересненькое» напиши.

Он открыл Телеграм — просмотров вчерашнего поста про вице-губернаторскую жену было за четыре тысячи. Хорошо качается канал. Может, хоть он станет утешением к старости. Если до неё удастся доковылять.

На кухне было грязновато: по столу крошки, в раковине мокнет вчерашняя, а может, и позавчерашняя посуда.

— У нищих слуг нет, — вслух сказал Серёгин, и ему показалось, что вышло как-то сипло. Простыл что ли опять?

Он достал из холодильника сырок, понюхал его и, решив, что всё же не стоит, зачем-то вернул экс-еду обратно. Ну, значит, сосиски. Сосиски точно есть. И надо бы кофе поставить.

Снова зазвонил телефон. Опять с незнакомого.

Серёгин вздохнул.

— Ну, — сказал он мрачно.

— Алексей? — бодро поинтересовались в трубке. — Здравствуйте. Мне Арсений Качаев дал ваш телефон.

«Интересненькое», — догадался Серёгин.

— У меня товар, у вас — купец, — весело продолжал неизвестный, — то есть это вы — купец… если согласитесь. А я не сомневаюсь, что согласитесь.

Не сомневается он, ну-ну.

— Слушайте, — сказал Серёгин, — я не люблю тянуть кота. Давайте к делу, а смехуёчки — это вы с Сеней лучше раскурите.

Незнакомец ещё более радостно рассмеялся.

— Это хорошо, что вы — серьёзный человек, Алексей, — одобрил он. — Я тоже обычно серьёзный. Значит, обсудим.

— Я на «Глазном» живу, — предупредил Серёгин, сразу давая понять, что сам он никуда не поедет.

— Я в курсе, — со смешком ответил звонивший.

Серёгина аж передёрнуло от этого фээсбэшничанья.

— Ну да, а так-то я секретный бобёр, — сказал он сам себе, бросая трубку на диван.

У него вдруг испортилось и без того отвратительное настроение. Серёгин с ненавистью посмотрел на грязную пепельницу, исцарапавшую полировку столика, и еле сдержался, чтобы не отправить её левым хуком в стену.

Вместо этого он пошёл на балкон курить. Холодно было адски, в комнату он вернулся уже совершенно окоченевший.

Гость объявился через 22 минуты. Это был плотненький, обшитый приличным костюмчиком, а сверху сдавленный приличным пальтишком азер, кучерявый, с заносчивой улыбкой превосходства на лице.

— Меня зовут Шахлар, — объявил он с помпой, только войдя в коридор, будто это само по себе должно было что-то значить.

Серёгин только чуть недоумённо приподнял бровь.

Потом-то он посмотрит в «Яндексе», и вспомнит, откуда должен знать это имя. Личный адвокат Магсумовых, поверенный в делах убитого два года назад наследника строительной империи. Непростой такой человек. Очень непростой.

— Ну, меня вы и так знаете. Проходите на кухню.

Шахлар отрицательно покачал головой, и его улыбочка от этого движения стряхнулась с лица.

— Здесь разговаривать не надо, — сообщил он, разглядывая свалку тапок в углу серёгинского коридора, — давайте спустимся — я знаю, где можно пообщаться, а заодно и позавтракать. Дело щекотливое, лучше в проверенном месте.

У него был странный, какой-то шпионский акцент, будто Шахлар его включал специально, хотя вполне мог бы говорить и нормально. Вот это вот «луцьше», «секотливое».

— Да мне и тут хорошо, — пожал плечами Серёгин, — хотите говорить — пойдёмте на кухню.

Шахлар ничего не ответил. Он ждал.

— Я не поеду, — упрямо повторил Серёгин.

— Знаю, — понимающе кивнул Шахлар, — поэтому мы пройдёмся пешком. Слушайте, Алексей, бросьте уже ломаться. Год сидите без работы, а у меня для вас есть… Вам название «Академстрой» о чём-нибудь говорит? Вот я оттуда.

Шахлар так и не прошёл в квартиру, остался ждать на пороге, пока Серёгин натянет джинсы и выудит из шкафа наименее помятую клетчатую рубаху.

Они вышли вместе и действительно пошли пешком даже лифт вызывать не стали. С другой стороны, а чего его вызывать — четвёртый этаж.

Молчали. О чём думает азербайджанский гость, сказать было трудно, а вот Серёгин думал об «Академе». Он работал в этой конторе много лет назад, когда никакого Шахлара там ещё не предполагалось. И это было довольно странное место. Формально — стройкомпания, но про «Академ» сразу хотелось добавить: «а на самом деле…». Проблема в том, что́ этим «самым делом» считать. Холдинг занимался торговлей, причём о её характере Серёгин имел самое смутное представление. Вроде бы какой-то трубопрокат в Челябинске. Или, может, в Кургане. Возили и продукты: периодически на складе можно было обнаружить мороженые окорочка, израильскую чечевицу в коричневых банках, стиральный порошок с надписями на неизвестном языке. В какой-то момент переправляли старый списанный Ту-134 со снятыми частями крыла. Запчасти с великанских механизмов — кажется, роторных винтов.

Ещё выполняли просьбы краевой администрации. Обустроить музыкальную школу или там загородный коттедж. Но как раз это ничего удивительного — кошельком красноярской власти много кто в отрасли подрабатывал.

— И чем сейчас занимается «Академ»? — спросил Серёгин уже на улице.

Шахлар сощурился, как от яркого солнца, хотя никакого солнца и в помине не было — город снова затянул смог.

— Строит в основном.

— В жизни не поверю.

— И правильно.

Зашли в «Майк и Молли» на первом этаже «Дома поэтов». С тех пор, как это здание начали строить 15 лет назад (за это время два девелопера, поймавшие недострой в общей конкурсной массе, приказали долго жить), Серёгин всё поражался, кто придумал это издевательское название. Понятно, что никаким поэтам, даже самым краснознамённым — если бы они водились в Красноярске, — новая квартира в монолите бы не отломилась.

— И это ваше секретное место? — скептически поинтересовался Серёгин, разглядывая сквозь стекло запружённую машинами утреннюю улицу.

— Я не сказал «секретное». Я сказал — проверенное. Вы, Алексей, могли бы, например, задуматься, что кафе открывается в полдень, а мы вот, тем не менее, уже в нём сидим. И больше — никого.

Действительно. Серёгин так отвлёкся на воспоминания об «Академе», что пропустил этот простой, но эффектный поворот.

— А завтрак-то дадут? — забеспокоился Серёгин, которому очень хотелось есть. — Или мы с вами будем говорить вприглядку?

— Дадут-дадут, — усмехнулся Шахлар, — всё без обмана.

Почти сразу принесли яичницу с сосисками, свежие булочки и нарезанные дольками алые помидоры.

Дождавшись, пока тарелка Серёгина потеряет бо́льшую часть ассортимента, азербайджанский гость наконец заговорил.

В основе разговора лежало дело «комитетчиков». И даже конкретного «комитетчика» — Бахрама «Бахи» Гулиева.

— Мы хотели бы ему помочь, — пояснил Шахлар.

— Ну так помогите, — кивнул Серёгин, размазывая по булочке джем, — в СИЗО очень кисло, можете не сомневаться. А тут вы. Ковры там, финики. У вас есть хорошие финики?

Шахлар улыбнулся.

— Мы хотели бы помочь иначе.

— И иначе можно, — согласился Серёгин. — Диаспора у вас серьёзная, люди уважаемые. Может, даже и условный выкружите.

Гость сложил пальцы в замок и подпёр этой конструкцией подбородок.

— Вы нас переоцениваете, — сказал он, — терроризм — это серьёзно.

— Терроризм — может, и серьёзно, а то, в чём обвиняют этого мальчишку…

Шахлар покачал головой.

— Это неважно. Статья тяжкая, не отбить.

— Вам виднее.

Посидели некоторое время молча. Серёгин жевал булку, запивая чаем. Здесь был приличный ассам. Можно было бы спросить, для чего диаспоре может понадобиться Серёгин, если дело считается заранее проигранным. Но торопить очевидный вопрос не имело смысла. Сейчас посланник сам расскажет. Он уже подзаскучал.

Шахлар действительно поёрзал и, видимо, решил, что пора сказать прямо.

— В общем, так, — сообщил он, чуть покачиваясь на стуле, — мы хотели бы, чтобы эта история стала публичной. Не публичной — на кухне у местных, а публичной в газетах. С обсуждением.

— Она и так публичная. Что ящик, что губернаторский Телеграм не смолкают.

— Нужны независимые публикации.

Серёгин впервые посмотрел на эмиссара с очевидным интересом.

— Для этого сначала потребуется заиметь независимую прессу.

— Вот вы её и заимеете.

— Я?! — поразился Серёгин.

— Ага. Поедете в Новосиб и организуете.

Серёгин снова взялся рассматривать азербайджанского связного. Он ошибся на его счёт. Сначала ему казалось, что Шахлар — дешёвый понтовщик, пристроившийся сосать титьку диаспоры. Борзый дурачок с претензией. Или же проходит по ведомству сынок-племянник.

Однако замечание про Новосибирск демонстрировало, что парень внезапно в повестке.

Соперничество Красноярска и Новосибирска за корону «столицы Сибири» началось не вчера и давно успело превратиться в бесконечную битву на табуретках. У этого было немало интересных последствий, в том числе такое: то, что было абсолютным табу для красноярских СМИ, могло запросто выйти на новосибирских ресурсах. И наоборот.

— И что Новосибирск? — как можно невиннее переспросил Серёгин.

— Новосибирск — город с метро и «Икеей», — весело отозвался Шахлар, — там не уважают наши традиции.

Про традиции он сказал таким гнусным тоном, что не оставалось сомнений: сам эмиссар тоже не уважает традиции, которые имеет в виду.

— У вас и деньги есть? — спросил Серёгин.

— А как же, — отозвался Шахлар, — 200 тысяч за работу плюс билеты и командировочные.

— Я имею в виду — на публикации. Хотя спасибо, конечно.

— Пожалуйста. На публикации тоже можно. Но это давайте обсудим, когда вы пообщаетесь с новосибирцами.

Серёгин налил себе ещё чашку чая.

— Я не отказываюсь, — заметил он, — но хотелось бы, чтобы вы пояснили: зачем вашим старшим мальчишка? Я подозревал, что он никакой не простой репортёрчик…

— Самый простой, — отозвался Шахлар, — мать — швея в Филармонии, про отца вообще ничего не известно.

— Тайный принц.

— Вот уж едва ли.

— Так и зачем тогда?

— Затем, что с пацана начнётся подполье — «Хизб-ут-Тахрир», «Исламское государство»[1] и кто знает, что ещё.

— Ну какое подполье, слушайте.

— Вы, Алексей, очень наивный, оказывается, человек, — слегка разочарованно заметил азербайджанский связной. — Вы посмотрите материалы дела перед поездкой, ладно? Могу вам дать экземпляр, если читаете с бумаги.

Шумиха

Поезд был проходящий, с анекдотическим указателем «Харагун — Адлер». Это почти как Нижнеудинск — Юпитер: слишком амбициозно, чтобы быть правдой. Понятно, что никуда такой поезд не доезжает, он разваливается, рассыпая колёса и куски обшивки, уже после Барабинска. Максимум — на задворках Омска. Омск вообще место гиблое.

Никто же не думает, будто в самом деле существуют Шумиха, Юрга-1 или Кувандык. Это просто случайный набор звуков, нечто вроде тпру-у-у. Выйдите ради шутки на поименованных станциях — сами увидите, что там голая степь, и только ветер шевелит трубой парового отопления.

Ладно, подумал Серёгин, нам бы только до Новосиба. До Новосиба-то эта коняга доскачет, а там пыхти, паровозище, хоть в ад.

Оказалось, однако, что ад организован в составе превентивно.

Открыв дверь купе, Серёгин обнаружил двух среднеазиатских мужичков, заваривших нечто в металлической плошке. Воздух был запах. Варево разило несвежими потрохами, его повара́ — многодневным кислым по́том. Кондиционер на время стоянки затих, превратив вагон в смертельную газовую камеру. Серёгин скривился, пробормотал внезапную матерную молитву и, зачем-то выставив пред собой руку — видимо, стремясь хоть так отгородиться от смрада, — шагнул за порог.

Киргизы — Серёгин для себя назвал их киргизами — по-русски не понимали совсем. В ответ на его предложение съебаться из купе нахуй вместе со своей ебаниной они принялись что-то успокаивающе курлыкать, протягивать ложку и кусок батона, заливисто смеяться.

Серёгин, сдерживая рвотные позывы, позорно бежал в коридор, а отдышавшись, бросился к проводнице с вопросом, какого, собственно, хуя. Проводница только хмуро ответила, что сама видала этих оленеводов в сам догадайся где, но документы у них в порядке, не подкопаешься. Варят? Ну варят, чего ты хочешь, еда у них такая. Сейчас тронемся, станет полегче, погуляй пока. Да вот тут и погуляй.

Серёгин бесцельно добрёл до вагона-ресторана — пить всё равно было нельзя, он держался в завязке уже седьмой месяц, и сейчас срываться было бы особенно глупо — только работа наклюнулась. Поезд, наконец, покатился. Серёгин немного постоял у окна, вглядываясь в текущие по тёмным силуэтам домов ручьи огней. Слабые и неуверенные. Можно не сомневаться, что они даже на пять минут не смогут вырезать Красноярск из его чёрного неба.

Красноярск тьмы.

Юный Лёша Серёгин приехал сюда в это же время года — послелетие, предосень, в тот же густой тёмный кисель, который здесь заместо воздуха. Он вышел на перрон ещё к старому грязному ЖД-вокзалу и некоторое время старался понять, откуда идёт запах костра. Тот шёл отовсюду. Огромная и ещё своенравная республика частного сектора — крепкие приземистые домишки, занявшие позиции по сторонам от железной дороги, — жгли припасы, курили дрова полено за поленом.

Боком к вокзалу дополнительным поездом выстроились вагончики разноцветных троллейбусов. Серёгин слышал, что в этом городе есть и трамваи — трамваи ему нравились своей неспешной неотвратимостью хода — но около вокзала подходящих для них рельсов он не заметил. Серёгин прыгнул в красно-белый троллейбус № 15 и покатил в Гору, хоть тогда ещё и не знал этого прозвища госунивера. Прямо по пути, рассматривая дремлющие на крыше высотки неоновые буквы «Красноярский рабочий», он решал, на какой факультет стоит переводиться. Ему советовали истфак, сам же он больше склонялся к юридическому. Ничего, время подумать ещё было: кондуктор сказала, ехать минут тридцать.

Потом, уже вечером, с пересадкой выбравшись на автобусах в центр, Серёгин добрёл до набережной Енисея, уселся на выдранную из скамейки доску и рассматривал едва подсвеченную недобитыми фонарями тёмную воду. Огни города горели в ней брошенными на удачу монетами.

С тех пор их, похоже, собрали со дна какие-то ушлые граждане, потому что света в чёрном-чёрном городе стало куда меньше. В какой-то момент из окна поезда Серёгину остался виден один только взмывший над городом грандиозный православный крест — негасимый памятник злой губернаторской шутке, циклопическое надгробие.

Чёрт, подумал Серёгин, писал бы я по-прежнему стихи, я бы сейчас чего-нибудь изобразил по этому поводу. Он даже несколько минут пробовал зарифмовать увиденное, но слова́ всё не складывались, и он плюнул на это дело.

В купе по-прежнему воняло, но несколько меньше, чем раньше. Киргизы сожрали свой комбикорм и улезли спать на верхние полки. Слава богу, что у них верхние. Серёгин приоткрыл форточку и решил, что тоже будет спать. Всё равно снаружи один и тот же вид, смотри — не смотри.

Когда он в следующий раз открыл глаза, поезд стоял без движения. Серёгин, не поднимая головы, попробовал выглянуть в окно, но его плотно закрывала шторка. Вместо станционного пейзажа взгляд остановился на новом предмете, возникшем на нижней полке напротив. Это был довольно крупный ящик, обтянутый чем-то вроде брезента. «Что они ещё сюда натащили?» — с неудовольствием подумал Серёгин, приподнимаясь и всматриваясь в коробищу.

В этот момент ящик качнулся в сторону Серёгина. У него прорезались крупное носатое лицо; круглые глаза с любопытством разглядывали соседа. То, что Серёгин принял за брезент, оказалось капюшонным плащом, который при каждом движении человека-ящика хрустел как конфетная обёртка.

— А ты ещё кто такой? — с досадой поинтересовался Серёгин.

Киргизский подарок придвинулся ещё ближе.

— Я-то? — переспросил он совершенно без акцента. — Я сел в Медвежьем, на Шумиху еду. Сосед твой так-то.

Серёгин окончательно отошёл ото сна, сел на постели, свесил ноги и нащупал ими кроссовки.

— Ну, тогда поздравляю тебя, сосед, — сказал он, саркастически усмехнувшись, — значит, не один я буду нюхать чухарей с верхних полок. Они, кстати, по-нашему нихера не понимают, имей в виду.

— Так они вышли же. На прошлой станции.

— Вышли?

Серёгин подскочил и внимательным образом изучил верхние полки. Киргизов (или кто они там?) в самом деле не было. Чудеса. Это где же они вышли, посреди тайги, что ли?

— Дела-а, — протянул Серёгин, пытаясь сообразить, стал ли слабее запах — или он просто к нему привык.

Новый сосед, продолжая ежесекундно хрустеть плащом, разглядывал Серёгина с большим интересом. Он склонил голову набок, будто большая безобразная сова, и, казалось, вот-вот заухает.

— Мне кажется, вы журналист! — внезапно объявил говорящий ящик.

— Хм, — сказал Серёгин, что-то отличало Штирлица… — Был когда-то. Только давно.

— В Красноярске или в Новосибирске?

— И там, и там, и ещё в Ёбурге.

— Ого, — сказал ящик, — ничего так вас помотало. И что там в журналистике? Слышал, ваших принимают сейчас активно.

— Нету никаких «моих», — карамельно улыбнулся Серёгин, садясь ровно напротив соседа, — я сам себе мальчик, свой собственный. А арестовывают журналистов только пидоры. Вот если слышите, что арестовали журналиста, — значит, тем, кто это сделал, сразу можно в рожу плевать. Потому что они ещё и котят ебут, можно даже не сомневаться.

— Ну да, — захихикал ящик, — всё совершенно случайно произошло, конечно.

— А что, — поинтересовался Серёгин, — думаете, в Красноярске дети в самом деле хотели мост взорвать?

— А вы думаете, они просто нашли немного взрывчатки? И никакие они не дети, кстати, я в их годы уже пахал.

— Ну как не дети, — возразил Серёгин, который уже пожалел о затеянном разговоре, но всё ещё продолжал по инерции набирать из колоды аргументы, — там самому старшему 24 года, что ли.

— Гайдару было 17 лет, когда он людей пачками расстреливал!

— А как быть с тем, что взорвать мост они собирались — в компьютерной игре?

Сосед недовольно поморщился.

— Так это и есть подготовка!

— Тогда и меня надо туда же. Я знаете что в компьютерных играх проделываю?

— Прокурор дело знает, — веско сообщил сосед. — А девчонка, кстати, во всём созналась.

— Вы бы в подвале тоже во всём сознались. Ладно, заканчиваем, — махнул рукой Серёгин, демонстративно зевая. — Дикий разговор какой-то. Я — спать.

— Вы бы то же самое делали на месте прокурора.

Серёгин лёг и отвернулся к стене.

— И нормальный у нас разговор, — не согласился ящик. Он снова начал хрустеть одеждой и ещё что-то бормотать себе под нос. Воспользовавшись этой паузой, Серёгин действительно попробовал уснуть. Ему было неуютно, отчего-то казалось, что прокурорский любитель может полоснуть бритвой по шее, а то и впиться в артерию острыми маленькими зубами. У него ведь маленькие острые зубы, успел заметить?

Что за бред, попробовал сам себя пристыдить Серёгин. Но ощущение, что с киргизами было спокойнее, так и осталось.

Утром любителя прокуроров в купе не оказалось, и Серёгин порадовался, что ещё один разговор жанра «нужно ли мыть руки перед едой» не потребуется.

Он давно зарекался спорить про «Комитет». Про аресты. Про нацпредателей. Тут никому ничего не докажешь, а ярость потом не оседает, а, наоборот, подбирается к самому подбородку. Ты пытаешься схватить ртом воздух — а вместо этого хватаешь новую ярость. Захлёбываешься ею.

Ну вот что можно сказать чуваку, которого не выворачивает, когда школьниц трамбуют в вонючую сырую камеру за плакатик «Долой оккупацию»? За запись в дневничке? За донос другой малолетней дуры?

Ты думаешь, он, этот чувак, ненастоящий фашист, понарошковый? Но он уже строчит донос и на тебя — за оправдание терроризма.

Что с ним делать, если он после этого нормально живёт?

А с нами? С нами что делать?…

Если мы продолжаем жить после этого?

Кулаком в стену. Полоснул лезвием по руке — скривился от боли, отвлёкся на неё и держишься. А не держишься — полосни ещё раз.

Серёгин залепил кулаком по металлической ручке купе, охнул и, с облегчением чувствуя, как боль выгоняет остальные ненужные мысли, вышел на перрон.

Он успокаивался Новосибирском, почти любил его — что для красноярца (урождённый магнитогорец Серёгин, двадцать лет живший на Урале, считал себя именно красноярцем) вообще-то последнее дело. Всё равно что для нацбола славить Америку, для американского республиканца — Сталина, а для сталиниста — «Архипелаг Гулаг».

Красноярец должен хихикать над Новониколаевском (как звали Новосиб в прошлой жизни). Называть его «город с метро», баюкая собственную травму — недоступность завывающих подземных поездов. Наконец, обязательно упоминать отсутствие в Новосибирске заповедника «Столбы» — как финальный аргумент в пользу бессмысленности города-конкурента. Перетягивание короны «столицы Сибири» — обязательный дурацкий спорт двух миллионников.

Так вот Серёгин любил Новосибирск, чем вызывал удивление у поклонников обеих «столиц». Если любишь, зачем тогда поселился в этом алюминиевом Чернобыле, язвительно интересовались на берегах Обского моря. Новосибирск?! — поражались красноярские приятели, ты ещё скажи — Москва.

Серёгину было плевать. Он когда-то приехал сюда с Наташкой, познакомившись с ней за полторы недели до этого. Ему-двадцатитрёхлетнему казалось, что это и есть романтика: влюбиться без башки, бросить всё и всех, никому ничего не объясняя, рвануть в чужой край света, вообще не имея в виду завтра.

Они вдвоём прожили в Ща (приз за самое безумное название микрорайона) четыре месяца. Потом он съехал к полудрузьям в общагу НГУ. Потом была ебанатская (как делают только литературные мальчики) попытка пьянства навылет, ещё на пару месяцев, в финале которой он обнаружил себя натурально под забором. Затем в стационаре — с воспалением лёгких. Затем — снова в общаге.

В общем, Новосиб — город юношеской, почти детской влюблённости. Здесь улицы — не улицы, остановки — не остановки, а площади — никакие не площади. Это всё — места встреч, ссор, прогулок на годовщину, нелепых статуй, которые вместе рассматривали, старых магазинов и лавок (которые с тех пор рассыпались в прах), где он покупал Эн какую-нибудь возмутительную ерунду, но всё равно улыбается, вынимая её из памяти. Город — карта былых сокровищ, город — выдуманная страна, где всё знакомо, даже если ничего знакомого уже нет.

В таком городе и в облупленной наркоманской девятиэтажке — они жили в наркоманской девятиэтажке — есть и очарование, и душа, и судьба. Не в убитой квартире с вонючим встроенным шкафом (в нём прежние держали собак), не в загаженном тёмном подъезде. А просто вот здесь. Только тебе открыто, где это «здесь». Это только твоя тайна. Ну, может быть, ещё Эн, раз уж это её город.

Он оставил этот город ей.

Как она, интересно?

Серёгин вышел из здания вокзала Новосибирск-Главный (тоже, понятное дело, издёвка над Красноярском) на площадь и некоторое время оглядывался по сторонам. Титульную гостиницу переименовали во что-то невозможное, рядом с ней прописался карликовый торговый центр, а так — примерно то же, что и раньше. По крайней мере, флипов до космопорта не завелось.

Он некоторое время сомневался, идти или ехать, но погода оказалась приличной — в небе показывали небольшое ладное солнце — и Серёгин не стал вызывать такси. Идя по городу, он с интересом разглядывал людей, сверяя их со своими воспоминаниями, и не без удовольствия обнаружил, что нынешние люди получше: во-первых, моложе, во-вторых, веселее одеты.

Серёгин догулял до «Чашки кофе» на Ленина и устроился в ней завтракать. Это место удобно тем, что львиная доля городской жизни прописана в этом здании, а неудобно — тем же. Это такой нудистский пляж: все всё сразу видят, обсуждают, знающе подмигивают. Приедь он по местным делам, ему и в голову не пришло бы здесь оказаться. Но по красноярским — можно. Наверное.

На часах было 8:50, и в это время по залу тусовалось только незнакомое молодое мудачьё с претензией. А почему сразу мудачьё, спросил себя Серёгин. Ну, чуваки в свитерах с ебущимися оленями, так и что? Ну, какая-то блядь с надутыми волшебницей химией губками. Так и опять же — какое, сука, тебе до неё дело?

Но какое-то всё же было.

Это старость, сказал себе Серёгин. Молодые и красивые (да и некрасивые тоже до кучи) вызывают острое желание убрать их из поля зрения. Вы́резать из наблюдаемой реальности и вложить обратно в журнал «Esquire», откуда все они зачем-то выпали. Или на худой конец заретушировать до неузнаваемости, чтобы не выделялись из нашей буро-малиновой компании. И щи попроще. И вообще — попроще. И вот эти выбеленные лица, эти брючки на щиколотках, эти фиолетовые волосы. Хотя вот фиолетовые были в какой-то момент у Эн…

Девочка в закатанной до локтей форменной рубашке принесла еду. Левой, сплошь татуированной рукой поставила перед Серёгиным кашу, тарелочку с двумя кексами и прозрачный чайник «English breakfast». Делано улыбнулась, гипертрофированно растянув уголки рта на долю секунды, и унеслась на кухню.

Серёгин рассмеялся.

Он уже подъел бо́льшую часть овсянки, скрошив в неё оба кекса, когда в зале нарисовался Коля. Сонный, помятый, в какой-то нестираной бороде. Вот уж поистрепался старик… Серёгин помнил его вовсе не таким.

— Здоро́во! — драматически объявил Коля, протягивая несоразмерную себе лапищу. В этом приветствии было всё: хромая профессиональная судьба, развод, хронический панкреатит и кот, наблевавший на ноутбук.

— Ну привет, чувак.

Коля сел и с сомнением посмотрел на остатки каши в тарелке Серёгина.

— Болеешь или ЗОЖ и тебя укусил? — спросил он с подозрением.

— Просто люблю овсяную кашу с утра. Слышал, это пока ещё не наказуемо.

— Ладно, — недоверчиво махнул рукой Коля, — но я возьму мяса.

— You are welcome.

Коля долго надувал щёки перед официанткой (другой, с выбритой половиной головы), заказал, наконец, блины — и, сложив руки на стол, стал отстукивать пальцами «Вставай, страна огромная».

— Давненько… — начал он, но на этом и остановился.

— Ты как давно перебрался в коммерческий? — спросил Серёгин, наливая себе чаю.

— Давно. Года три уж.

— И как тебе?

Коля закатил глаза.

— Сам знаешь.

— Слава богу, нет.

— Да ладно. Не работал в коммерческом — так писал для дяди. А не писал для дяди — значит, ишачил на выборах. Там-то вообще люто.

— Не знаю, — сказал Серёгин, шумно отпивая чай, — я люблю выборы. Там можно каких-нибудь говнюков отшлёпать хуями по губам. И это всё за счёт других говнюков.

— Но кому-то надо и отсосать.

— Только если любишь это дело. Когда ты известен как шлёпатель хуями, ставить тебя на сосание ни у кого и мысли не придёт. Что ты, милай! Я — специалист узкого профиля.

— Молодец, чо… я-то — широкого.

Серёгин оценивающе посмотрел на Колину худую физиономию.

— Незаметно.

Коля потёр лоб, потом с нажимом провёл ладонью по лицу, будто хотел его смять и выбросить. Не дожал. Уставился на Серёгина безо всякого выражения.

— Ну так и что у тебя за дело на сто рублей?

— Я же тебе сказал — размещалово.

— А подробнее?

— Подробнее — красноярская история. Суд над случайно надёрганными людьми. Крики «терроризм!», «ужас!», «нас хотят взорвать!». Власть на всякий случай помалкивает. Состояние надёрганных ухудшается. В общем, вполне кондиционный сюжет. Жанр — колонка от любого твоего автора или мини-расследование. Репортаж не предлагаю — слишком странно в новосибирском издании будет смотреться. Хотя как скажешь. Текст — с меня, мотивация, понятно, — тоже. Подозреваю, что можно попробовать воткнуть и бесплатно — тема и так может зайти. Если получится, вся мотивация — твоя. Ну, и может быть продолжение. Да даже наверняка будет.

— Суд над террористами, значит, — покивал Коля, — а что взрывали?

— Якобы мост. Планировали.

— Это тот, который наш «Сибмост» строит?

— Нет, вроде другой.

— А-а-а, — сказал Коля разочарованно, — зря. Вот если бы «Сибмост»…

— И так нормально. История с подачи НГН может выйти громкая. Мне советовали в «Тайгу. инфо» отнести, но я решил сначала к вам. И охват. И потом, родное как-никак издание…

Он в самом деле служил (тогда говорили именно так — служил) в НГН — главном городском интернет-портале с совершенно непредставимым для начала нулевых количеством читателей. Это как телевидение, только без дорогущего оборудования и аренды студии (из которой, кстати, в любой момент могут погнать, и начинай всё сначала).

— Ничего не могу гарантировать, — проворчал Коля, принимая тарелку с блинами. — У нас были тут какие-то свои… жопные экстремисты… Сначала мы что-то писали, потом следком, — Коля втянул в себя сразу весь блин. — После этого кто-нибудь из замов обычно просматривает, даже коммерческие проекты.

— Слушай, это не разговор.

— Вот и нет, — возразил Коля, — как раз это и разговор. Можешь, конечно, через Влада попробовать, но это тебе раза в два дороже встанет. Или в три.

— Сколько тебе нужно времени?

— Два дня дай. Если нормально — ещё два на публикацию.

— Лады, но не больше.

Dark arts

— Привет, — сказал он, нарочно ничего к этому не прибавив и ожидая, узна́ет Эн его голос или нет. И очень надеясь. И боясь тоже.

— Привет, Ал, — спокойно, будто они разговаривали только вчера, отозвалась Наташка, — в гости заехал?

Серёгин хотел сказать, что да, в гости, хозяйка. Давай обнимемся, дорогая, потому что ну что ещё можно найти в этом городе, кроме твоих рук? Кроме твоего «какого чёрта?». Кроме твоего издевательского взгляда?

Он ещё в поезде заготовил целый набор ёрнических приветствий — и с тех пор на разные лады проигрывал их в голове. Но дойдя непосредственно до точки возврата, ничего из этого не сумел произнести.

— Повидаться бы, — просто сказал Серёгин.

— Это можно, — отозвалась Наташка, — только не сегодня. — Она помолчала. — И не завтра, скорее всего. Ты надолго?

— Не знаю, — сознался Серёгин, — как дела пойдут.

— Ага, — сказала Эн, — ты здесь или в Академе?

— Везде. Но в Академе, скорее всего, больше.

На стороне Эн заплакал ребёнок, и Серёгин подумал: интересно, это её? У неё вроде бы была дочь. Лет десяти, наверное?

— Перезвонишь завтра вечером?

— Ага, — сказал Серёгин, — ещё бы я не перезвонил.

Вызвав к «Чашке кофе» такси, он заранее указал в заказе «молчаливого водителя». До Академгородка 45 минут езды, тут надо предохраняться. Молчаливый водитель смерил Серёгина хмурым взглядом, но в самом деле ничего не сказал. Это была победа.

В пути Серёгин взялся искать в телефоне, что за экстремистов ловили в последнее время в Новосибе. Коля вполне мог и набрехать, и даже скорее всего. Он стал проверять — больше на всякий случай, — но моментально закопался в ссылках.

Восемь студентов, два школьника. Было больше, но потом, похоже, отобрали только этих. Дурачки заделали при НГУ клуб «Defence against the Dark Arts», дурацкое какое название — оказывается, из «Гарри Поттера». Девочки-татуировочки, мальчики в грязных волосах. Маменькины хлюпики, айфоновые выёбушки.

Обвинение запросило от четырёх до шестнадцати лет. Шестнадцати, сука! Младшая девчонка дважды пыталась повеситься в СИЗО. У одного из студентов (уже не студентов так-то, всех восьмерых сразу отчислили) обострился гепатит, оценить состояние не пустили, опять не пустили, больничка, поздно.

— Хрена себе! — проорал Серёгин.

Молчаливый водитель дёрнулся и зло скосил один глаз.

Как это прошло мимо него в Красноярске? Как это вообще прошло мимо Красноярска? Где про это говно сюжеты, там, расследования?

Серёгин набрал рекламного Колю.

— А почему ты не вспомнил про ваших собственных «комитетчиков»? — спросил он, пропустив приветственную вежливость.

— Кого? — не понял Коля.

— Студентов-чернокнижников.

— А-а. Я же тебе говорил, у нас свои тут. Только у вас мусульмане, а здесь бумажки какие-то запрещённые. Но это когда было-то?

— Два года всего, — отозвался Серёгин, — вижу, два и два ты уже разучился. Ладно.

Он снова нырнул в историю «Дефенса», шепча себе под нос тексты выступлений в суде и мотая от злости головой. Сука-сука-сука, говорил он себе. Вот ты чмо, Лёша. Чмо как оно есть!

Его настолько придавило, что он пропустил момент, когда машина начала замедляться, чтобы встать у входа в «Золотую долину».

— Приехали, — сообщил молчаливый водитель и, обернувшись к Серёгину, добавил: — Ты если не хочешь болтать, не болтай в следующий раз.

Серёгин ничего не ответил, что было на него совершенно не похоже. «Обратное хамство» он обычно считал совершенно обязательным.

Вышел. Посмотрел на скучное жёлтокирпичное здание с зелёным балдахином вывески над входом. Он не помнил, как раньше выглядела гостиница Академии наук, хоть ему уже и приходилось снимать в ней номер. Сейчас «Золотая долина» казалась просто провинциальным отелем на отшибе, а никаким не последним местом на Земле, в какое она превратилась в ту памятную зиму. Тогда вокруг не было ничего, кроме -43 градусов, да и внутри согреться было не так просто.

Серёгин пробовал писать диплом, поминутно порываясь позвонить Эн, которая всё равно бы не взяла трубку. Спасало только то, что ушлый научрук припахал к работе над парой диссеров каких-то полковников-генералов. Серёгину — жильё и на леденцы, страждущим — нормально написанные бумажки. Кому плохо-то? Всем только хорошо.

Вышло в итоге, правда, совсем не хорошо. Но это потом.

Ему было даже интересно, насколько нынешняя комната отличается от того чулана, в котором невозможно было поставить гладильную доску (её ещё надо было добыть у кастелянши), не сослав себя на кровать — потому что места вам двоим с доской не находилось.

Но снова ничего особенного не обнаружилось. Обычный такой совковый эконом-ампир с репродукциями трижды неизвестных маринистов. Чайник вроде есть. И полотенца не пахнут носками. В окне, правда, большей частью показывают стену, но ocean view и не входил в комплект, сказал сам себе Серёгин. Нормально.

Он обошёл дозором комнату, пожал плечами и набрал номер «связного», который ему дал Шахлар.

— Да? — осторожно спросили на том конце, и Серёгин представил испуганного пацана, которого застукали за просмотром pornhub.

— Это Серёгин, — сказал Серёгин, — Шахлар обещал, что мы поговорим.

— А вы что, уже приехали? — с ещё большим испугом воскликнул связной.

— Ага, — подтвердил Серёгин, — в Академе.

Связной шумно сглотнул, после чего повисла пауза.

— Так что, — напомнил Серёгин, — когда удобно встретиться?

— Слушайте, сейчас немного не вовремя.

Серёгин уже понял, не первый раз замужем. Нужно было только решить, пофиг ему на этого конкретного пацана или нет. Да или нет?! Да или нет, как спрашивает батюшка Алексей Анатольевич…

— Так, — сказал Серёгин, — давай, да или нет, некогда телиться. «Нет» — я передал это и покатился обратно. «Да» — и называй время.

На другой стороне шумно вздохнули, чем-то пошуршали, переложили телефон из руки в руку.

— Давайте коротко в парке около Беляева с лисой, через полтора часа.

Надо же, перспективы отказать Шахлару оказались пугающими. Интересный коленкор.

— Через полтора так через полтора. Только не у Беляева, а в столовой вычислительного центра.

— Там пропуск надо, — запротестовал связной.

— Ничего, — сказал Серёгин, — я справлюсь.

Пропуск не понадобился, в ВЦ сделали отдельный вход для других институтов. Серёгин и связной Степан — референт академика, главы отделения Академии наук — забились в угол. Степан ковырял вилкой бифштекс, Серёгин сложил на тарелке горку пирожков и с аппетитом кусал от них по очереди. Есть ли среди них тот самый эпический пирог с вермишелью?

— В чём была проблема встретиться? — поинтересовался Серёгин, разломив очередной пирожок и обнаружив у него капустное нутро.

Стёпа напрягся и даже чуть отодвинулся от стола.

— Работы выше крыши, готовим конференцию региональных отделений СО РАН, и академик… — начал он тараторить, но Серёгин не стал слушать.

— Стоп-слово, — объявил он и погрозил Стёпе пирожком. — Давай договоримся: или ты отвечаешь на мои вопросы как есть, или разбежимся прямо сейчас. Время — деньги, деньги — тоже деньги, хорошие отношения — опять деньги. Всё деньги, и, если кочевряжиться, можно их не получить. Или даже наоборот.

Он сам не понял, к чему завернул эту последнюю фразу, но на Стёпу, очевидно, именно она и произвела впечатление.

— У нас после прошлого следственного комитета всех перелапали, — сказал он, скривившись. — Компьютеры забрали, планшеты, диски подчистую с записями… Мне вот до сих пор телефон не вернули. А сейчас опять какая-то проверка, вроде из «счётки», но знаете…

Серёгин понимающе кивнул.

— А тебя-то зачем? — спросил он.

— Да я с Марсом общался, — вздохнул Стёпа.

— С кем?

— С парнем из «Дефенса», это у нас тут студенческая… нежелательная организация. Татарин, Марс Таиров, он там иногда обращался…

Вот вам и исламское подполье, подумал Серёгин, но вслух ничего не сказал.

— Ладно. Степан, от меня не утечёт, только для внутреннего глотания.

Стёпа недоверчиво улыбнулся. Правильно, конечно, что не верит.

— Мне сказали, — пояснил Серёгин, — что ты сведёшь меня со студенческими вожаками НГУ. Нужно, чтобы они включились в нашу маленькую войну за «Комитет» — всё же двое «комитетчиков» в здешнем универе учились.

— Сейчас никто не станет…

— Да, — согласился Серёгин, — вижу, из-за «Дефенса» как раз. Совсем никто?

Стёпа помотал головой. Подумал. Помотал ещё.

— Тогда я потребую от тебя множество мелких услуг. За каждый скормленный витамин.

По Стёпиным глазам стало ясно, что цитату он не опознал. Не читал, выходит. Как будто до этого что-то заставляло предположить, укорил себя Серёгин.

— Я спрашиваю, а ты, раз оказался глубоко в теме, аккуратно рассказываешь. Почему, например, в ваш «Дефенс» взяли этих, а не других? Что они такое делали: митинговали, «Единую Россию» в интернете чморили?

— Да не знаю я, — дёрнул плечами Стёпа, — ничего такого. Они и не знали друг друга толком вроде как. Собирались читать-обсуждать «Гарри Поттера». Хотели защищать грязнокровок…

— Кого?

— А-а-а, — Стёпа с лёгким сожалением посмотрел на Серёгина. Видимо, мысль, что кто-то может не знать таких элементарных вещей, пришла ему в голову только что. — Это тоже из «Гарри Поттера». Нечистокровные волшебники, которых… ну, абьюзили другие, которые с врождёнными привилегиями.

— А кто у нас грязнокровки?

— Те, кого из института выперли по какой-нибудь кривой причине.

— То есть профсоюз #тимуриегокоманда, — кивнул Серёгин. — Дальше?

— Дальше… ну, говорили, что это из-за Говорова — он сын бывшего декана мехмата. И что это интриги там… и ещё второкурсница такая, Лиза. У неё мать — глава Театра драмы. Тоже думали, что, может, чтобы её прижать.

— Прижали?

— Кого? — не понял Стёпа. — А-а, мать-то? Ну да, её сняли после этого.

— А декана?

— Не знаю. Он ушёл же ещё до того. Не знаю, где работает.

Серёгин взялся пристальнее рассматривать Стёпино лицо, которое тот, наоборот, теперь всё больше отворачивал. Как он с такой минимальной прокачкой вранья у ректора служит, спросил себя Серёгин.

— И что же, универ своих не стал прикрывать?

— Не, ну мы же не знаем, как там… — начал Стёпа, но Серёгин так зло оскалился, что он тут же и замолчал.

— А Марс твой?

— Он зря с ними связался. Сам жалел.

Серёгин взялся выковыривать из пирожка грибную начинку вилкой. С детства не любил грибы. А они всё равно нет-нет да и норовят подружиться.

— Ты сам-то что про всё это думаешь? Это из-за мажориков?

— Ну… может быть, — сказал Стёпа, поджав губы.

— А может быть… — подсказал Серёгин.

— Да не знаю я!

— Не кричи, — предупредил Серёгин, — на нас с соседних столиков оборачиваются. Как это — у референта академика нет идей?

Стёпа, нахохлившись, молчал.

Серёгин доел последний пирожок и допил чай. Надо было закругляться. С клиента дальше не будет никакого проку. Он уже способен думать только о том, не наговорил ли он лишнего, и о том, что наверняка наговорил, и о том ещё, что вообще не стоило говорить и что надо бы сваливать хотя бы сейчас, но вдруг эти ещё хуже тех.

— Мы значительно хуже, — сказал Серёгин.

Стёпа оцепенел, а Серёгин рассмеялся.

— Имя следователя и контакты давай, раз они тебя вызывали.

— Вы ломанётесь, и меня опять начнут таскать, — пробормотал Стёпа.

— Зачем это я ломанусь? Чтобы они и мне по карманам стали лазить? Стёпа, не надо сейчас тормозить, мы уже почти закончили наши неприятные процедуры.

— Вы просто не сидели у них на подвале.

— Много ты знаешь, — грустно улыбнулся Серёгин. — Ладно, Стёпа, сдавай контакты, и можешь свалить в туман.

— Как дела вообще?

— Лёша, ты это вот всерьёз? What the fuck?

Серёгин усмехнулся.

— Извини. Не переключил социальный протокол. Что там в «Warcraft»?

— Во-о-от, — поддержала Наташка, — правильный вопрос. Уровень увеличили до 110-го, но рейды тухлые.

— Как можно ещё играть в это многопользовательское дрочево?

— Как можно всё ещё дрочить на однопользовательский эндгейм? Что у тебя сейчас, опять «Mass Effect», поди?

— «Fallout».

— В который раз это самое мамонта.

Серёгин рассмеялся.

Они сидели с Эн на летней веранде кафе на Крылова. Неожиданный проблеск лета убедил хозяев вытащить наружу столы и ловить на эту снасть проплывающих мимо: скорее, скорее, давайте, пока не началось!

Эн была совершенно не похожа на себя: вместо джинсов и какой-нибудь безразмерной дырявой хламиды, дурацкой кепки, разноцветных чулков — «костюм женщины». Платье в узор, цепочка, кольца и браслеты нормальных размеров. И тени под цвет платья. И маникюр. Не сказать, что Серёгину больше понравилось, но интересно. Волосы вот только она зря отпустила, с короткими ей было лучше. Ему-то точно было лучше.

— Ок, игры и оскорбления — done, — кивнул Серёгин. — Что теперь, книжки?

— Я мало читаю, — созналась Эн, — некогда, а одна-две в течение не пойми какого срока не считаются. А у тебя?

— Мемуары Фрая — смешные, «Марсианин», «Немцы» Терехова, «Обитель» прилепинскую советуют, хотя…

— Я первую часть смотрела. Так-то фигня фигнёй, хотя Йовович и красоточка.

Серёгин долго смеялся.

— А в группе своей ещё поёшь?

— Не, — Наташка наморщила нос, посидела так несколько секунд, вздохнула, — разбежались. Уже не помню, когда.

— Жаль, — честно сказал Серёгин; он любил, как Эн пела. В плейлисте ноутбука до сих пор торчат два её трека. Серёгин даже лелеял надежду, что как минимум один адресован именно ему.

Эн не оценила. Она помрачнела, сплела на груди руки и стала смотреть тем взглядом, какой Серёгин видел у своего кота, когда нёс его прививаться.

— Лёша, не надо вот этого, — предупредила она.

— А что такое? Правда, жаль: ты клёво пела.

Эн смерила его не неприязненным даже — а каким-то окончательным взглядом. В этом взгляде враз кончились «Варкрафт», Фрай и любые остальные темы.

— Клеиться этими приёмчиками не надо, — отчеканила Эн.

— Кто клеится?! — возмутился Серёгин, который ещё не определился, нужно ли в этот раз клеиться к Наташке или ну его к собакам. — Я уже не имею права тебе просто сказать, что ты такая же охуенная? У нас с тобой теперь подцензурно?

— У нас с тобой, — она сделала здесь ударение, — Лёша, ничего. И про группу-песни-пляски мы не разговариваем.

— Да мы с тобой вообще не разговариваем, — сказал Серёгин, тоже стерев с лица стародружеское выражение и сразу став значительно старше своей ровесницы. — Это так, Наташа, флуктуация. Кофе взыграло.

— Ну-ну, — сказала Эн, — ну-ну. В мире, в котором ты живёшь, Лёша, всё флуктуация. Всё вспышка. Слева, справа, побежали, нет, стой, побежали опять. Не просто же так ты косплеишь одинокого рейнджера.

— У меня есть сын.

— Которого ты видел раз пять за десять лет.

Серёгин хотел возразить, что ездит к Арсюхе два раз в год, но вовремя сообразил, что аргумент так себе и едва ли сыграет. Промолчал. Эн кивнула — не без торжества.

— То есть у тебя с дочерью — не в пример слаще? — уточнил он.

— У меня их две.

— Серьёзно?

— Ха, — сказала Эн, — и вот, Лёша, всё у тебя так.

Помолчали.

— Слушай, — примирительно сказал Серёгин, — мы десять лет не виделись, может, ещё на столько же разбежимся. Давай не будем хоть один день друг друга жрать. Давай я просто скажу, что рад тебя видеть. Без всяких.

— Да я тоже рада. Лёша, только не делай из этого специальных выводов, оки?

— Да не вопрос.

— Точно? Ты же понимаешь, почему я уточняю?..

Он понимал.

Второй раз они встречались через полтора года после первого. Его переклинило, а она сказала: ну, может быть… попробуем. Он решил, что это знак. Всё можно пересобрать, перерисовать, пересложить. Мотался за ней хвостом. Ездил за ней в Москву, к её огромному удивлению. Выкладывался на свои 200, а может, 300 процентов. Совершенно рехнулся. Из всего выпал.

А потом был опять разговор. И ещё один. И она сказала: слушай, это всё хорошо, но получается какой-то изврат. И только тогда он освободил город совсем. Выехал в Красноярск с вещами.

В третий раз он написал. И она написала. И он собрался приехать, хоть все и были уже глубоко женаты. Но она сказала: давай остановимся, слишком сложно, Лёша. Он отказался. Он думал, она тоже откажется, когда он появится. Он ошибался.

— Ладно, — сказал Серёгин, постаравшись как можно нейтральнее улыбнуться, — тебе же хуже.

Эн усмехнулась — пожалуй, чересчур язвительно.

— И ты не приехал начинать старую песню?

— Я по работе приехал.

— И где же ты сейчас работаешь?

— Помощником губернатора. Как тебе?

— Так себе, — отозвалась Эн, — хоть бы уж тогда президента.

— Так ты не поверишь.

— Так и не поверю, да.

Они помолчали.

— Не факт, что ты слышала, — сказал Серёгин. — Красноярские дела. У нас там детей решили порезать в салат. Шьют убийство Кеннеди и минирование моста.

— «Комитет», что ли?

Серёгин удивлённо присвистнул.

— Ого, — сказал он.

— По работе слышала, — кивнула Эн.

— По работе? А ты кем сейчас трудишься?

— О, тебе понравится, — плотоядно улыбнулась Эн. — Помощницей судьи.

— Подожди, — нахмурился Серёгин, — какого судьи?

Обыкновенного, федерального. Она получила заочное юридическое, а стаж муниципальной службы у неё был раньше — она же тогда в избиркоме… Ну вот она и пошла. Интересная, кстати, работа. Нервов бывает много, но где их не бывает, Лёша? Уже три года как. Сработались.

— Мне в суде говорят, — продолжала болтать Эн, не замечая изменившегося настроения Серёгина, — вам, Наталья Лександрна, надо уже сдавать самой. Как будто это так просто. Я не то чтобы мажусь, просто надо допить свой горшочек смелости сначала…

Ему не понравилось. Серёгин пытался сообразить — а что его, собственно, задело? Ну, выучилась; хорошо. Ну, работает; нормально. Ну, помощницей судьи. И что? Но нет, что-то хрустнуло, посыпалось что-то.

— Так а чего ты впрягся за этих взрывателей? — вдруг сама себя оборвала Эн. — Вспомнил анархическую юность?

— Да какие они взрыватели, Эн, окстись. Обычная мелюзга, которую по дворам наловили.

— Ты мне расскажи, ага. У нас тут свои такие же водятся. Как раз слушания в сентябре закончились.

— Какие свои? — насторожился Серёгин.

— Да то же, что ваши, мажорики с ранением в голову.

— С этого места поподробнее.

— Сам почитай. Только не на «Дожде» разном, а то у вас, либерды, там сплошной кровавый режим будет. А про оружие, мины, тренировки по стрельбе враз забудете.

— У нас… у либерды? — уточнил Серёгин.

— Ну, — улыбнулась зубами Эн, — раз «по дворам наловили» — значит, ага. Так только либерастня пишет.

Серёгин поморщился. У него было вшитое в голову внутреннее правило: «укры», «колорады», «либерасты», «путиноиды» и прочий словарь боксёров по переписке был директивным указанием на окончание разговора. Любого. С любым. По любому поводу.

Он спохватился: может, он поморщился только про себя? Нет. Явно нет, раз Эн смотрит в ответ, искривив губу.

— Давно мы всё же не виделись, — заметила она саркастически.

— Давно, — согласился Серёгин, — видимо, с 37-го года, Наташ. Может, это ещё и ты сопляков помогла засудить?

Давид Гаглоев / У неё такие глаза

Всё оказалось непохоже — и в первую очередь глаза.

Стройная блондинка, может, чуть старше тридцати. Красивая. Она смотрела понимающе и даже сочувственно. Чуть склоняла голову и иногда кивала, когда адвокат заводил про отсутствие резонов для содержания под стражей после окончания следствия. Про необходимость лечения для четверых из шести. Про отсутствие судимостей и хорошие характеристики.

У неё были слегка раскосые (и ещё чуть подчёркнутые стрелками) большие грустные глаза, по которым было ясно, что она сама тоже грустная из-за всего вот этого. Из-за того ада, что наколбасили прокурорские. Или губернаторские. Или чёрталысовские. Короче, те, которые тут за старших.

Никита даже себе не поверил. Думал, может, кажется. Может, выдумываешь себе, врёшь, лишь бы наскрести из-под ногтей какой-нибудь надежды. Но на первом перерыве и адвокаты начали шептаться: наконец-то она похожа на человека. А Никита подумал, что сегодня всё внезапно похоже на человеческое. При входе в суд не было обычного смертоубийства. Никаких тебе врак про ограниченное количество стульев в зале — пустили всех журналистов, которые просились, и даже кто-то из блогеров влез.

И с ходатайствами не прерывала.

И когда Давид сказал: «Я уже восемь месяцев сижу в тюрьме, отпустите меня домой. Зачем меня держать в тюрьме — это безумие!», она вздохнула и даже так губы подобрала: мол, какой абсурд, и правда. И объявила второй перерыв.

Никита пошёл в буфет. Там не было воды, только тархун. И он пил липкий зелёный тархун и думал: ну всё-таки у неё понимающие глаза. Она же даже соглашалась, что статья такая-то подразумевает, что держать больше в СИЗО не нужно.

И он шёл к залу с этой идиотской надеждой.

Стройная блондинка читала по бумажке 20 минут. Всё по-прежнему, ничего не поменяют, и Давида, у которого почернели пальцы, и остальных, сколько кого есть, обратно, без послаблений.

И все в зале молчат. И ты молчишь.

А потом все выходят.

Аслан

Владивостоки

Когда-то он любил этот город. После кошачье-облезлого Ачинска он казался ему безбрежным, космическим. Вечерние огни города горели звёздным пламенем, его мосты были переброшены между созвездиями. В его глубине медленно кружили планеты со своими чуждыми цивилизациями.

Аслан разглядывал людей в маршрутках, придумывая им в этом космосе траекторию. Женщина в красной куртке была звёздной сестрой, укладывающей горожан в анабиоз и снова вынимающей одного за другим из темноты. Пожилой мужик со слегка подрагивающей рукой — ветераном галактических сражений. По утрам он выходит из подъезда во двор и долго всматривается в то место, где должна быть Вуаль Персея, — там его флотилия разбила центаврийские орды. Озирающийся по сторонам мальчик лет десяти наверняка отбился от остальной группы свободного поиска. Сейчас он достанет из-за пазухи коммуникатор и позовёт старших — смотреть, как огни утекают в большую реку.

У этого города было впереди огромное яркое будущее. Его трубы дымили не просто так, а чтобы отдать людям циклопические тракторы, гигантские ракеты, тонны алюминия, которые сразу же превратятся в самолёты, быстролёты, космолёты. И завод медпрепаратов был здесь не просто так — он готовил средства для безболезненного покорения новых пространств. И завод холодильников. И телевизорный.

Всё здесь было не случайно, всё имело цель и смысл. И даже обходя стороной кусок апокалиптического трупа промзоны, Аслан фантазировал, что из её смерти вот-вот прорастёт новое производство. Может быть, автобусов — а то старые «Маны» уж очень сильно коптят. Или каких-нибудь компьютерных штуковин. А может, и вовсе стратегических бомбардировщиков.

Всё имело смысл, но зачем в этом городе был Аслан? Он долгое время не знал. А пока не догадался, перебирал самое разное: носил невкусную пиццу, стоял за прилавком на Центральном рынке рядом с крикливой тувинкой Альбиной, строил совершенно невозможные дома под античный шик, возил китайского торговца.

Потом он наконец сообразил. Он — небесный механик. И словно бы в издёвку будущее подкинуло его в автосервис на улице Шахтёров.

Аслан сначала даже не хотел, но потом решил посмотреть. И ему неожиданно понравилось. И потому что это был толковый честный сервис, где хозяин только совсем немного мухлюет с деньгами. И потому что мужики подобрались малопьющие и неразговорчивые — какие и должны быть. И потому что оставалось ещё много времени, когда что-то можно было клепать для себя. Для соседей. Для своих, когда свои найдутся.

Аслан выдохнул и зажил спокойно. Через пару лет у него появилась семья, потом сын. Он стал известным мастером, к нему даже приезжали специально: спрашивали хозяина — ваш чечен-то возьмётся? Аслан не обижался. Почти. Для местных все чечены. Все азеры. Все китайцы. Скажешь им — осетин, разве они поймут?

Он жил нормально, совсем не так, как отец. И это было хорошо. Не прямо сейчас хорошо, а вообще — если посмотреть на жизнь Аслана из космоса. Он иногда смотрел.

Он бы и дальше так жил, если бы город не надорвался. Наверное, он рассыпа́лся постепенно, а может — Аслан теперь иногда мучил себя этой мыслью — город сразу был злой дырой? Может, он только притворялся звёздной гаванью, чтобы подпустить таких дурачков, как Аслан, поближе, да сразу и причмокнуть?

Вряд ли. Просто испортился. Скис. Забродил. Надо было почувствовать вкус и уйти. Убежать. А он медлил.

И город забрал Давида.

Сын сказал:

— Никогда не звони, понял?!

Он это не серьёзно, подумал Аслан, и протянул руку — похлопать Давида по плечу.

А Давид с размаху влепил ему в челюсть.

— Зачем ты это делаешь? — спросил потрясённый Аслан, утирая кровь.

А Давид не слушал. Давид ушёл.

Так пришлось учиться жить без сына, без жены. Без всех — потому что все на свете сразу выключились, потеряли резкость. Аслан уехал в Солонцы. Пил. Изматывал себя походами в гору и обратно. Просто так, просто чтобы не на одном месте. Плакал, глядя на небо и бормоча почему-то строчки из советских мультфильмов. Про попугаев.

Он примирился с тем, что го́рода больше не будет, только через два года. Когда вспомнил про своего отца. И всё равно не пошёл смотреть, где его могила, — пусть до Бадалыка и было всего ничего.

У нас с Давидом всё равно лучше, чем было у нас с ним, понял Аслан. И немного успокоился. И забылся работой.

А потом.

Потом.

Соседка сказала. Лицо Давида в телевизоре. Аслан набрал, поехал, в УВД, в СИЗО, в прокуратуру, в следственный комитет, к адвокатам, к другим адвокатам, в землячество — никогда бы к ним, но тут нельзя. И везде одно и то же. Одни и те же.

Он так и не попал к Давиду. Только в телевизоре. В интернете. Он купил такую штуку, приставку, записывать новости. Смотрел, смотрел, смотрел. Плакал.

А когда смог хоть немного соображать, пошёл к Спартаку. Спартак его помнил. Спартак всех помнит, в том-то и дело. Скверно, сказал Спартак. Скверно, согласился Аслан. Я узна́ю, сказал Спартак. Ты же знаешь, заверил Аслан. Нет, это ты знаешь, сказал Спартак.

Две недели он молчал, а на третью назвал цену. Тебе всё понятно, спросил Спартак. Понятно, отозвался Аслан. Тогда иди решай, разрешил Спартак.

Аслан вышел из ремонтного бокса и закурил, последний раз глядя на место, где долго числился мастером. Здесь не принято говорить «бокс», ребята называют его «цех». «Вышел из цеха». Но хлипкая дверь, которая от хлопка чуть не слетает с петель, низко нависшая кровля и сгрудившиеся вокруг раненые машины мешают поверить, будто здесь настоящее производство. Цех — это на комбайновом. Когда печь дышит вокруг себя смертельным жаром. Когда металл бежит в форму. Когда человек перед страшными механизмами — насекомая тля. А здесь…

Аслан посмотрел на небо, с которого сыпался дождь. Крупные капли-капсулы, задев лицо, лопались холодом. Нелепые картонные рекламолюди с воздетыми кверху руками, которых занесли во двор в надежде спасти, расползались под массированной бомбардировкой — чья-то рука уже упала остальным под ноги.

Пока Аслан шёл до урны — он никогда не бросал окурок на землю, как делают многие, — промок насквозь. В «цехе» жил дежурный зонт, но возвращаться за ним не хотелось. Да и вообще. Пусть лучше дождь.

Он ещё раз оглядел двор и шагнул в прямоугольную прорезь в бетонной плите. Миша её на ночь задвинет ржавой железной «занавеской» на колёсах. К ним и так никто бы не полез. Но вдруг какие-нибудь залётные…

Город почернел. Он почернел из-за ранней осенней ночи и расползшегося по улицам едкого дымного неба. Если бы Аслан не знал маршрут наизусть, он никогда бы не нашёл в этом растёкшемся пейзаже дорогу. Теперь, правда, помнить будет не обязательно.

Остановившись у лавки под фонарём и зачем-то оглянувшись по сторонам — плохо было видно даже собственные ботинки, — Аслан достал из кармана деньги и ещё раз взялся их пересчитывать. Ничего не изменилось: по-прежнему мало. Вот эти бумажные Владивостоки — почти такие же далёкие и сказочные, как сам их город, в котором Аслан никогда не был и никогда не будет, — их при пересчёте становилось будто бы даже меньше. Приходилось откладывать по одному, и снова, снова.

Аслан поморщился от стыда и чуть не застонал. Но делать было нечего. Это всё. И даже ещё плюс деньги Сергея Николаевича.

Снова припустил дождь. Если так продолжится, улицы потонут и запаршивят — на них выскочат миллионы пузыристых прыщей, и им не будет конца и края.

Аслан пошёл быстрее — тут как раз под горку. Слева то и дело взвизгивали проезжающие машины, похожие сквозь пелену на подсвеченные газовые облака. Он каждый раз на них оглядывался, отчего-то ожидая, что какая-нибудь внезапно затормозит в неположенном месте, вспыхнет мигалкой, и из неё высыпятся в смог одинаковые форменные костюмы.

Глупости, говорил себе Аслан. Спартак знает дело, всё нормально. Осталось совсем чуть-чуть. Нечего самого себя накручивать.

На Ленина полило насмерть. Аслан даже встал под первый попавшийся навес. Минут десять переминался, а потом всё равно зашагал дальше — нет времени на дождь. Ни на что неважное нет времени.

К дому он подошёл не только мокрый, но и окончательно замёрзший. Два раза неправильно набрал код на двери — никак не мог вынуть его из памяти и мучительно собирал воспоминание, как Светлана объясняет — его проще всего представить, как…

Всё же открыл.

Щёлкнул замком — звук в пустой квартире звякнул, как упавшая ложка об кафель. Прислушался. Больше ничего. Как и нет никого. А может, вправду уже нет никого?

Светлана лежала на одеяле, оставшемся от развалившегося при попытке его вынести дивана: сером, пятнистом, похожем на обрезок грязного ногтя.

Аслан стащил с себя мокрую толстовку, бросил её на пол, а сам сел рядом.

Ему было жалко будить Светлану. Аслан некоторое время сохранял неподвижность, глядя на её волосы, закрывающие сейчас, во сне, бо́льшую часть лица, слипшиеся в кукольный парик — тут же не помоешься нормально. Ничего, успокаивал себя Аслан, расплатимся, заберём детей — и к Валере. У Валеры такой дом… Там отмоемся. От всего этого.

Он никогда не видел Валериного дома. И всё же Аслан не сомневался: Валера приютит. Тут вообще не о чем думать. Главное — добраться.

Раньше Аслан из гордости не стал бы. Валера много о себе думает так-то. Ему кажется, что республиканский хореограф — это как мигалка на машину. Только можно ездить не по встречке, а по ушам — кто в чём козёл и как кому жить. Кто правильно воспитывает сына, а кто — говно на палке. И что он бы у таких родителей…

— Не суй свой нос! — сказал в конце Аслан брату, ударив кулаком в стену.

Валера только зло рассмеялся.

Но это тогда. Пока ещё ничего этого, в чём теперь живёт Аслан, не было. Когда соседи по Солонцам ещё не начали смотреть на него как на бомжа, по-тараканьи пролезшего в их тёплый угол, в автосервисе не стали держать за опасного психа, может, наркомана, который способен то ли зарезать, то ли обнести контору. Когда Давида ещё не запечатали в клетку на Свободном…

Светлана проснулась внезапно: дёрнулась, подскочила, смела рукой волосы с глаз и стала с ужасом крутить головой, явно не узнавая место.

— Тише, Света, — стал успокаивать её Аслан вполголоса, — всё в порядке.

— Ой, — сказала та, прищурившись, словно от головной боли, — я что-то не соображу…

— Так и не надо.

Правда, не надо.

— Сколько уже? — спросила Светлана. — Мы же не опаздываем?

Они не опаздывали. Ещё 45 минут, а ехать тут от силы 15. Машина — старенький чёрный минивэн — под окном. Аслан одолжил его из прежнего сервиса пару дней назад. Хозяин придёт забирать «Ниссан» только через две недели. А за это время вэн скатается до Новосиба и обратно — Аслан договорился насчёт возвратного рейса. Приятель возьмёт груз «Икеи», чтобы порожним не мотаться, и вернётся, невеликое дело.

Светлана всё же вскочила и побежала искать какой-нибудь еды. Ей казалось, что Аслан хочет есть.

Аслан не хотел. Да и никакой особой еды в холодильнике не было. Светлана ещё не привыкла, что это не её холодильник. Это ведь даже не его холодильник, это холодильник сдавших им эту халупу клоунов. Впрочем, сейчас не важно.

Светлана опять спросила, хочет ли он есть, Аслан уже открыл рот повторить, что нет, нет и нет, но она не слушала. Взялась рассказывать о девятом классе Анюты, спросонья то и дело останавливаясь, потеряв мысль.

— Чаю можно? — попросил Аслан, решив, что какая-нибудь деятельность всё же её отвлечёт. Сейчас не надо про Анюту. Ни к чему совершенно. — Чаю. У нас какой?

— А? — не поняла Светлана. — Какой? А, в смысле, чёрный или нет? Не знаю. Пакетики какие-то.

Она стала рыться в куче хлама, условно имевшего отношения к еде. К инфраструктуре еды, как мог бы сказать Асланов начальник Ерощук.

— Свет, ты же посчиталась?

Она опять несколько секунд непонимающе смотрела в сторону, потом кивнула. И потом ещё два раза — как будто убеждая кого-то помимо Аслана.

— А где? Сложить вместе хотел.

— Через десять минут.

Она сказала, придёт Володя. Какой ещё Володя? Почему через десять?

Аслан даже на несколько секунд решил, что Светлана ничего не сделала и только успокаивает его. И что это катастрофа. Конец. Что нужно тогда… Но она, догадавшись об этой мысли, криво улыбнулась:

— Это мой бывший, — пояснила она, — он сейчас придёт. Он пунктуальный. Единственное хорошее качество…

Он пришёл через восемь. Сказал, что Влад. Долго мялся, протягивать ли руку. Протянул. В другой руке у него была сумка. Небольшая, почему-то рыжая сумка, в которой мог бы лежать ноутбук. Но в ней лежали деньги.

Пока Влад брезгливо рассматривал квартирный антураж и вписанного в него Аслана, а Светлана предпочла исчезнуть в недрах клоунской квартиры, Аслан аккуратно пересчитал купюры.

Их было ровно столько, сколько Света и обещала, — 640. Света сдержала слово, хоть и продала квартиру дешевле, чем он. Откуда остальные Владивостоки, в очередной раз подумал Аслан. И в очередной раз смахнул эту мысль в сторону.

Хоть откуда. Главное, чтобы по плану. А план такой: они забирают Давида и Анюту и катят на подоконном «ниссане» до Новосиба. Там сдают машину, добывают машину (тут у Аслана были мысли, но пока без железных договорённостей) и гонят до Тарского. В Тарское, к Валере, за ними не придут. И потому, что Валера — известный хореограф, кто его обыскивать будет. И потому, что… просто не придут. Это же не та история, чтобы искать, да?..

— Ну, я пошёл, — сказал Влад, и Аслан не глядя кивнул. Ему было неинтересно, что и зачем этот Влад, раз он не отец Анюты.

Собрались быстро. Света села где-то сзади; может, поспит, подумал Аслан. Но вообще — какое там.

Ехали по Семафорной, вдоль бесконечных налезающих друг на друга заборов, ощетинившихся арматурой промышленных руин. Бетонные плиты, бетонные плиты, серый рафинад шлакоблоков, непонятно как выстоявшие грязно-жёлтые тополя, еле живой ЖД-переезд, приехали.

Спартак дважды пересчитал деньги, откладывая уже учтённое на край стола. Достал заранее приготовленные цветные резинки, стянул пачки.

— Это не всё, — сказал он наконец.

— Это пока всё, Спартак.

Спартак внимательно посмотрел на Аслана и ничего не сказал. Он только чуть отвёл раскрытую ладонь влево — мол, ну как знаешь.

Аслан кивнул.

— Что теперь?

Спартак пощипал бровь, выдернул волосок и положил его на стол перед собой. Спартак смотрел на него с таким ожиданием, будто волосок должен был вот-вот прорасти, разбить крышу конторы и устремиться вверх — в тот космос, который когда-то был.

— Послезавтра апелляция, — сообщил Спартак, — изменят меру пресечения, будет подписка. Ненадолго будет, оспорят. А дальше сам думай.

— Вы обещаете, что изменят на подписку? — всё же подала голос Светлана, хоть и договаривались, что она молчит.

Спартак усмехнулся. Покивал своим мыслям.

— Куда ты моё обещание положишь? — спросил он. Потом поднял глаза и добавил: — Всё сделаю.

Аслан чуть не разрыдался. Ему захотелось броситься к Спартаку и поцеловать тому руку. Пообещать, что он отработает. Отышачит. Что всю жизнь, если что…

Спартак всё это и так понял. Кивнул:

— Иди пока.

Задрали

Следующие два дня Аслан не запомнил. Они были похожи на гриппозный бред, в который ты занырнул, когда чуть прилёг на диван, а вынырнул уже ночью: в поту мятого рабочего комбеза, с поролоновыми ногами и отчаянно фонящей головой. Открывай глаза, закрывай — всё одно, гнойные сновидения плещутся за висками, заслоняя от тебя всё остальное грязной тошнотворной плёнкой.

Он впервые за многие годы, может, даже со школы, считал минуты до окончания часа. Вот сейчас ещё 14 минут, и уже останется три дня и пять часов. А это уже недалеко до четырёх. А потом будет три… Параллельно Аслан старался подбадривать Светлану: на автомате улыбался, пробовал готовить автоматический — это и по вкусу стало понятно — борщ, что-то такое безобидное рассказывал про детство Давида. А больше всего этого — слушал. Светлана — худая, коротко стриженная, с огромными чёрными глазами на загорелом, даже, скорее, выгоревшем лице — бродила из угла в угол. Она всё время смотрела в какую-то невидимую точку — и говорила, говорила, говорила.

Что у Анюты слабые почки. Надо будет после СИЗО показать урологу. У неё есть здесь хороший. А там есть хороший уролог?

Что Анюта до 11 лет боялась одна переходить дорогу. Даже на зелёный. Она иногда ночью прибегала, плакала, что её собьёт машина. Несколько раз видела сон. Так что и учиться водить отказалась.

Что у Анюты есть подруга из Австралии, они чёрт знает сколько переписываются. Карен. Такая смешная полноватая девчонка в очках… Анюта тоже полноватая немного… была. И вот Карен звонит Светлане, спрашивает. Говорит, приезжайте к нам. Может, правда к ним, а? Хотя деньги. Да, деньги. И так далеко, мама дорогая. Но Анька была бы счастлива.

И в школе, в 6–7 классе она забрала её на домашнее обучение — там не почки, там внутричерепное. Ну, долго не понимали, а потом говорят: внутричерепное. Обмороки, голова сильно кружится. Могла неделю пролежать, вообще не вставая. Испугалась, конечно. Но вроде отошло потихоньку. А сейчас…

— Света, — сказал Аслан, — просыпайтесь, поехали.

Это была тоже автоматическая функция проговаривания записанных неизвестно на что слов.

Сознание вспышкой вернулось к Аслану только в суде. Кто-то принялся кричать, и его стали выволакивать из зала. Аслан повернул голову, но так и не успел опознать конвульсивное тело на полу. Наверное, из других родителей.

Он ещё покрутил головой, пытаясь разобраться, что к чему, и в этот момент его больно схватила за руку Светлана. Она заливалась слезами и что-то говорила шёпотом. Громким шёпотом. Таким нестерпимо громким, разъедающим всё вокруг себя шёпотом.

Аслан никак не мог сообразить, к чему всё это.

В другом конце зала встала похожая на чумного доктора судья. Каркнула, поёжилась чёрным балахоном, порхнула к выходу.

Аслан заморгал, потому что ему показалось, что другие в чёрном ведут под руки Давида.

Опять показалось. Нет, всё, ушли. Больше ничего.

Только Светлана корчится на скамейке, и чёрные нехотя идут и в её сторону.

Аслан открыл глаза. Аслан наконец понял.

Он сгрёб Светлану в охапку и практически понёс её к выходу.

За столом, сложив перед собой руки ладонями кверху и разглядывая их, как будто впервые увидел, сидел человек.

Аслан узнал его по неопрятной лысине с жидкими волосяными завихрениями то тут, то там. Этот же лысач стоял у входа, когда Аслан со Светланой приехали к Спартаку в прошлый раз. Он ещё отметил тогда у него кобуру поверх жилетки — как в ковбойском фильме.

— Здравствуй, — сказал Аслан с порога.

Человек оставил руки лежать как есть и посмотрел в сторону говорившего. Кивнул — в значении «и что?». Не узнал.

— Я к Спартаку.

— А-а, — сказал человек, не заинтересовавшись, разглядывая собственные шевелящиеся пальцы. — Нет его теперь.

Аслан чего-то подобного и ожидал. Он сделал угрожающий шаг вперёд. Этого лысача, если надо, он разберёт. Легко разберёт.

— Как так нет?

— Никак, — сказал человек, не обращая на напрягшегося Аслана внимания, — задрали.

Аслан только оскалился. А человек — без неприязни, без удивления — просто пожал плечами.

— Ну, сам сходи.

Дверь кабинета была приоткрыта. Аслан толкнул, и она с завыванием отлетела в сторону. Аслан сгруппировался, ожидая удара откуда угодно, но удару прийти было решительно неоткуда. Спартак, ставший кучкой засаленных тряпок, лежал на полу. Маленький, подумал Аслан, какой он, оказывается, маленький.

Аслан осторожно, оглядывая стены и держа боковым зрением коридор за спиной, сделал несколько шагов, наклонился и посмотрел в лицо бывшего Спартака. Лицо и лицо. Плечи и плечи. Шея как шея. Рубашка с короткими рукавами. В горошек. Крови только много. Видимо, несколько раз с замахом. И потом руку левую. Может, пробовал заслониться? Пальцы-то на месте?

Пальцев не было. Трёх на левой, начиная с мизинца. И, похоже, ещё на ногах, там тоже кровь.

Аслан помотал головой. Сжал кулаки, врезал самому себе по зубам.

Гады! Га-а-а-ады!

Бросился к столу, ящики не заперты, бумаги, бумаги. И в другом тоже. И вот этот сейфовый…

Вошёл лысач. Без угрозы, почти расслабленно.

— Ничего нет, — сказал он устало. — Даже если и было, нет уже.

— Как его задрали? Когда?! — заорал Аслан.

— А я знаю? — удивился лысач. — Сейчас менты приедут — можешь спросить. Но лучше сваливай отсюда, пока не загребли. Денег, поди, ему дал, да? Забудь.

Аслан чуть не бросился.

Лысач отшатнулся и схватился за свою кобуру.

– Ölüm! — закричал он. — Ölüm-ölüm![2]

Он попытался собрать лицо из тех обломков, в которые превратилось всё вокруг, но, видимо, мало что получилось, потому что при виде Аслана Света сразу же заплакала.

Он в зомби-режиме загрузился в машину, не обращая внимания на её слова и руки, летевшие в него. Повернул ключ, нажал ногой на педаль, и вэн рывком выскочил из гаражей. «Ниссан» поскакал по оврагам промзоны, рваным проволочным линиям, брошенным трубам, битому кирпичу. Не разбирая дороги, будто сзади напирала толпа киношных мертвецов. Мертвецы настоящие, напротив, никуда не торопились и уже не поторопятся. Они лежат там, в гаражах, и ждут своих мертвецеведов.

Светлана продолжала что-то кричать, биться о стекло, пыталась распахнуть дверь. Аслан же внезапно выключился — и без особого интереса наблюдал за собой как бы со стороны.

Вот он — седой старик сорока трёх лет — сидит за рулём и упирается взглядом в автомобильное стекло. Вот он же — ещё лет на пять старше — гонит что есть мочи по 60 лет Октября с тайной надеждой, что какой-нибудь лесовоз или другой большегруз неловко попятится, вывалит на полосу Аслана свой нелепый зад, и времени принять его во внимание уже не останется. Хлоп-хлоп. Но лесовоза всё нет.

А вот кто-то, только отдалённо похожий на Аслана — неопределённого возраста и со смазанным перекошенным лицом — сидит на камне около бегущего тонкой струйкой ручейка. А рядом с ним, по-турецки поджав под себя ноги, раскачиваясь и что-то тихо напевая, — Светлана.

Это «стакан», с удивлением узнал Аслан, самый центр города. Что это мы делаем на «стакане»?

Делать здесь действительно было нечего. Вокруг ошивались неформалы.

Это такое специальное место, Аслан, может, даже знал об этом, пока был живой. А может, и нет.

Это не важно. Всё уже не важно.

Это музыка из «Шерлока Холмса»; наверное, когда-то нравилась — иначе зачем? За ней (из неё?) голос. Чужой, ничего не значащий, но почему-то по имени. «Ас-лан», «Ас-ла-ан!».

— Ты меня слышишь?! Мы с тобой в одной лодке.

— Да, — сказал Аслан в трубку, — в лодке.

Слова будто утеряли вес: они ничего не отвечали и ничего не спрашивали. Они сами слипались вместе и сами же разлетались в буквенную пыль.

— Просто приезжай. Или скажи, где тебя найти — подберут.

— Да, — сказал Аслан, — ехать надо.

Он надолго закрыл глаза, а когда открыл, всё то, что он хотел растворить, расплавить и вытолкнуть в сон, снова набежало на глаза. В трубке монотонно звучал голос. Аслан поморщился и даже подёргал плечом, чтобы его сбросить.

— …где тебя подобр…

— Света, — позвал Аслан, поняв, что не видит её поблизости. Её и не было. — Света потерялась, — сказал Аслан в трубку.

— Понятно, — вздохнули в ответ. — Где ты сам?

Аслан опять закрыл глаза.

— …Давид тебе не простит! — закричала трубка.

Аслан удивился. Давид и так его не простил, что уж теперь. Но то, что трубка плюётся в Аслана такими диковинными словами, его удивило.

— Я на «стакане», — сказал он, вслушиваясь в звук своего нового голоса — звук как у расколовшейся ольхи, которая выкрикивает своё последнее слово.

— Не уходи никуда только!

Аслан никуда и не уходил. Вокруг него бродили какие-то дикие люди, парень в рваных джинсах всего в нескольких шагах бил гитару с криком «Мы — лёд под ногами майора!». Кто-то включил телефон, чтобы послушать рэпера Хаски.

Аслан не подключался к этому звуковому ветру. Вообще ни к чему. Одной шестьдесят четвёртой, а может, даже сто двадцать восьмой частью соображения он интересовался у себя, не надо ли пойти искать Свету. Но доставка ответа не работала.

Какой-то высокий кудрявый дурень что-то у него спросил. Дёрнул Аслана за плечо, отшатнулся. Исчез. Появился другой. Потом никого. Надолго никого.

Наконец, какие-то — непонятно, сколько их было — схватили Аслана под руки и потащили неизвестно куда.

Аслан принял. Аслан снова закрыл глаза.

Змеиное молоко

Она некоторое время разглядывала его, когда он уже открыл глаза.

Сидит на краю кровати. Высокая, не длинные, но и не слишком короткие рыжие волосы, круглые очки. Сейчас разве такие носят? Или именно такие сейчас уже и носят? Чем-то похожа на старшую сестру отца. Вот только тётка рисовала себе густые брови.

— Я надеюсь, ты к нам уже совсем вернулся, — сказала она, спрыснув своё лицо школьного завуча суррогатом добродушия. — Меня зовут Женя.

Аслан, всё ещё очень медленно, поводил глазами по комнате и спросил себя: почему в больнице такой приличный потолок? Может, он попал в Институт проблем Севера? Не раз слышал, что там совсем другие палаты, не то что в «тысячекоечной».

Но почему нет других кроватей? И почему на стенах портреты?

Аслан постарался взобраться шеей-спиной по подушке, сжал-разжал руки — получилось, значит, они на месте. А ноги?

— Я мать Даши Лапиной, — сообщила гостья.

Он слышал это имя. Даша Лапина. Даша. Ну да, конечно, плачущая девочка, чуть старше Анюты. На суде к ней даже вызывали врача, потому что она начала задыхаться. Сказали — астма.

Аслан вспомнил. Аслан сжал зубы.

Рыжая — похоже, что хозяйка, — удовлетворённо кивнула.

— Соображаешь всё-таки.

Вздохнула, пересела на стул напротив Аслана и сразу как-то опала, уронила плечи.

— Ты быстро уехал, Аслан, — сказала она усталым голосом, — не ожидала от тебя. И сам расклеился, и подругу свою упустил.

Аслан дёрнулся, ещё раз огляделся.

— Светлана где?

— Пока не знаю. Но найдём.

— Зачем меня забрали?

— Затем, что ты хотел слишком дёшево разменяться. Я думаю, вместо этого ты можешь помочь нам. День подожди — и сам решишь, что дальше. Уехать успеешь. Давай пока короткий бриф, а поговорим завтра, я тоже устала. Значит так: ты в моём доме, это рядом с Удачным. Кроме нас с тобой, здесь другие родители — ты их видел в суде. Но с ними мы знакомы давно, а с тобой вот познакомились только сегодня. Ты слишком дичком держался всё время: даже в автосервисе твоём не знали, где ты живёшь, после того, как всё продал и съехал со съёма в Солонцах.

Аслан внимательно слушал, параллельно стараясь сообразить, сколько лет Жене, и кто она такая в этой жизни. В этом городе. Рядом с Удачным.

На вид лет 50, но очень ухоженная. Как жена владельца торгового центра. Аслана один раз просили посмотреть у такой машину. Но не любил таких он и раньше. Заочно. Ты им как будто всё время что-то должен.

И вот эта вот «Женя» тоже… понятно, что уж она-то Евгения Владиславовна. Может, Владимировна. Такой и погон не надо, они у неё на лбу нарисованы.

Хозяйка говорила про детей. Говорила «наши дети». Говорила «комитет защиты „Комитета“». Говорила «держим оборону».

— Ты попробовал с ними договориться, верно? — внезапно оборвав саму себя, спросила Женя.

Аслан кивнул.

— И ничего не вышло ведь?

Аслан ещё раз чуть наклонил подбородок.

— У тебя был хороший посредник, но он пропал.

— Зачем это? — поинтересовался Аслан.

— Затем, что я хочу знать, понимаешь ли ты, с кем имеешь дело, или нет. По-моему, ты ещё турист. Туристы, Аслан, путешествуют в лапы Зимнего прокурора сами, не видя, куда они протянуты.

— Я всё понимаю.

— Угу, — сказала Женя, — а вот это плохой симптом. Понимающий человек поинтересовался бы, что́ именно тут нужно понимать. И если ты находишься у меня, а не, например, я у тебя, значит, всё же недопонимаешь. В лучшем случае.

— Как скажете, — сказал Аслан.

— А вот это правильно. Тут в основном я и говорю. Продолжим позже. А пока есть одна серьёзная просьба, — Женя так проинтонировала, что сразу стало ясно: никакая это не просьба. — Отдай свой телефон. Потереть его надо.

Аслан молча смотрел, ожидая продолжения. Его не было.

— Всё понимающие люди отдают сами, — сказал он с самому себе непонятной интонацией — то ли утвердительно, то ли вопросительно.

— Угу, — снова отозвалась совой Женя. — Но чаще — вообще их не имеют. Я могла бы просто сказать, что при тебе не было телефона, или что ты его потерял во время поездки. Я этого не делаю. Хочу, чтобы отдал сам.

Телефон было не жалко. В нём не осталось ничего ценного: нужные номера он помнит наизусть, давно себя приучил. А от остального он и сам хотел избавиться, уезжая из города. Другое дело, кому всё это отдавать…

— Забирайте.

Аслан выложил на прикроватный столик серую кнопочную «Нокию». Женя её тут же цапнула, и трубка исчезла в складках её синего платья-балахона.

— Сам аппарат, может, и вернут — это решит Виталий, он у нас главный по этим тарелочкам. А вот контакты, симкарта — насовсем. Номер твоя подруга знает?

Аслан снова кивнул.

— Тогда тем более. Если она у прокурорских, надо подстраховаться.

Аслан промолчал. Если кто-то у прокурорских, то подстраховывайся, не подстраховывайся… Много стоят ваши подстраховки, если ваших детей всё ещё жрут там…

Аслан сжал голову руками и чуть не заорал.

— Ну-ну, — сказала Женя, — вместе справимся. С тобой мы станем ещё крепче.

Хорошо, что Аслан в этот момент поехал окружающим миром, а то бы он сказал — и про «справимся», и про «крепче».

— Когда отойдёшь, поговори с Виталием, — сказала Женя, поднимаясь. — Мне надо уехать ненадолго. Ты же не станешь делать ничего ненужного? Ну и хорошо.

Она ушла. Аслан какое-то время лежал, силясь нанизать одно на другое события прошедшего дня… дней?.. сколько времени вообще прошло? И завис на эпизоде с зарезанным Спартаком. Кто его и зачем? И пальцы. А лысый остался жив. Сдал хозяина?

Это были ненужные вопросы. Мы всё время задаём себе ненужные вопросы, вместо того, чтобы что-нибудь делать. Возможно, ещё более ненужное. Если дальше зачем-то есть жизнь, то в ней нет никакого Спартака, сказал себе Аслан. Надо закрыть. Надо вместо этого посмотреть, зачем могут быть нужны эти местные.

Он отбросил накрывавшую его простыню, убедился, что всё в том же спортивном костюме, что и был. Встал и подошёл к висящим на стене портретам: он не ошибся, это были чёрно-белые фото членов «Комитета». Маленькая улыбающаяся Аня Пазникова в футболке с цветочным Тоторо. Круглолицая Даша Лапина с двумя влезшими в кадр котами. Юра Ревин — звукооператор — на фоне гор. Саша Коньков — кажется, студент, в дурацкой шапке и с какой-то накладкой на одном глазу. Бахрам Гулиев — журналист, в обнимку с пожилой женщиной. Матерью? Давид. Аслан не знал, где сделана эта фотография, он такой никогда не видел. Сын — в клетчатом костюме — показывал пальцами «V» и как-то совершенно бесшабашно улыбался.

Надо будет забрать у них это фото.

Аслан, глядя на Давида, опять зажмурился и постарался побольнее укусить себя за руку. Вроде помогло.

С удивлением обнаружил ещё один портрет: испуганной девчонки, сидящей в лодке. Поди пойми, кто это ещё такая.

Отвернувшись от портретов, Аслан прошёл к двери своей комнаты и дёрнул ручку. Не заперто. Выглянул в коридор. Рядом обнаружились ванная-туалет в бежевых тонах и закрытая дверь, которая, похоже, вела в какую-то кладовку: для комнаты оставалось слишком мало места. Дальше по коридору имелась лестница вниз, около которой Аслана уже поджидали.

— Виталий, — представился длиннорукий и длинноногий мужчина.

Аслан такого запомнил бы, если бы хоть раз с ним пересёкся.

— Мы не виделись, — пояснил человек-молоток, — я двум собровцам переломал там… теперь меня самого ищут. В суд не могу.

Точно, была такая история.

— Но я тебя по первой трансляции запомнил, когда их ещё не запретили, — сказал Виталий, погрозив Аслану длинным — такие должны быть у скрипичных гениев — пальцем. — У тебя моська была — винтовка-это-праздник моська. Будто ты их всех сейчас передушишь.

— Надо было, — сказал Аслан.

— Это да, — согласился Виталий. — Они поначалу тоже испугались. Я видел, приставы тебя пасли взглядом.

Помолчали.

— Ну, ещё не вечер, — попробовал выйти в мажор Виталий.

Аслан только хмыкнул.

Он ничего не испытывал к этим людям, кроме брезгливости. Они оказались такими же слабаками, как он сам. Только ему хватает тямы признать, что не удержал удар, размазался, а они, похоже, гладят себя всем обществом анонимных алкоголиков. У алкоголиков, кстати, нет никаких других алкоголиков, у них только холодные руки и горячее сердце. А у родителей посаженных нет никакой мобильной группы психологического подкорма. Всё это — грязная подтирка, глупая разводка. И хорошо ещё, если они разводят себя сами.

— Женя сказала всё тебе здесь показать.

Аслан не возражал.

Они спустились на первый этаж в большую гостиную. Все окна в ней были забраны плотными тёмными шторами. Большие книжные стеллажи упирались в потолок. Рядом друг с другом, и напротив друг друга, и просто у стены стояло с десяток разнокалиберных стульев, а среди них был воткнут флипчарт — как и полагается, разрисованный синим маркером. Больше всего комната напоминала зал бизнес-тренингов, который располагался по соседству с бывшим Аслановым жильём. В этом некогда детском саду то и дело сдавали помещения под «Технологию взрывных продаж» и «12 секретов очистки бизнес-кармы». Аслану всегда было немного стыдно за тех взрослых бездельных людей, которых собирало это уникальное торговое предложение и которые, сбившись в кучу под картинками совят и зайчиков, разглядывали схемы оптимального взаимодействия или надували мыльные пузыри социально ответственного бизнеса.

Вот и сейчас.

— Это «изолятор», — пояснил Виталий, — здесь мы дежурим по очереди, сразу за всех наших. Сегодня вот я.

Изолятор? Аслан оглянулся, стараясь найти хоть что-нибудь в подтверждение этого опасного слова — и вдруг поймал важное отличие гостиной от бизнес-тренерских апартаментов. На дальней от лестницы стене — в окружении каких-то мини-полочек и гнутых подсвечников — висело то, что очень плохо клеилось к флипчарту: большая странная икона в серебре и золоте.

Виталий направился именно к ней. Деловито слил что-то из блюдечек, стоявших прямо перед иконой, в непрозрачную канистру. Открыл в стене дверцу, поменял канистру на другую точно такую же и, с силой несколько раз её тряхнув, принялся заполнять опустевшие тарелочки заново.

— Это змеиное молоко, — сказал он.

Аслан из этого понял чуть меньше, чем ничего.

— Ну, в основе оно козье, — улыбнулся скрипичный гений, повернувшись к Аслану, — тут две козы во дворе, но только не вздумай его пить, отравленное.

Аслан подошёл поближе к жаждущей молока иконе и обнаружил, что она запаяна в тонкий голубоватый пластик поверх оклада, весь исцарапанный и изрезанный. По окладу же змеился то ли рисунок, то ли надпись иероглифами, или, может, пляшущими человечками, как в «Шерлоке Холмсе». Вроде бы хвойные ветки соседствуют с чем-то вроде людей, чем-то вроде звёзд, чем-то похожим на беспалые руки.

Центральный образ напоминал те, что посвящены святому Христофору в его пёсьеголовой ипостаси. Только здесь голова была не собачья, а то ли кошачья, то ли кунья. Большие звериные глаза смотрели строго, но в то же время ободряюще. Бурая шерсть отливала благородным золотом. Бастокефал держал открытой левую ладонь с поднятым указательным пальцем, увенчанным длинным когтем оружейного отлива. Странный святой был облачён в синий военного кроя мундир с большими серебристыми погонами, на которые вместо звёздочек были посажены две крупные снежинки. В самом верху погона гнездился двуглавый орёл под короной. А в петлице были заметны щитомечи.

При всех приметах времени образ парадоксальным образом казался очень древним, чуть ли не византийским — дело было, видимо, в технике иконописи, вот брат Валерка сказал бы наверняка, он этим увлекался.

Пока Аслан рассматривал статусного бастокефала, Виталий споро расставлял блюдца на специальные крепления, окружавшие икону справа, слева, снизу и сверху.

— Не хочешь сам? — спросил он. — Это не обязательно, но мне, например, было бы спокойнее на твоём месте, а?

Аслан непонимающе нахмурился.

— А-а-а, — сообразил Виталий, — ты же ещё не знаешь процедуры. Простая. Надо капнуть капельку крови в молоко, это защитит твоих от прокурорских — до следующей перемены блюд.

Аслан вспомнил, как тётка мазала молоком оконные рамы и порог перед входной дверью. Вот, оказывается, что.

Виталий, не дождавшись никакой реакции Аслана, кивнул.

— Многие не сразу понимают. Я сам не верил, пока отец не показал. Не страшно.

Он действительно надрезал себе палец и выдавил немного крови — она не особенно хотела бежать — в блюдца.

— Порядок, — удовлетворённо заметил Виталий.

— Чья это икона? — спросил Аслан.

Виталий поджал губы.

— Мы не называем его иконой. Образ.

— Образ Кыши-Кыса?

— Браво, — сказали сзади. Оказывается, маленькая темноволосая женщина незаметно просочилась в гостиную и уселась на один из стульев. — Они действительно называют его Кыши-Кыс, — пояснила она с непонятной интонацией — то ли презрения, то ли просто злости. — Иногда переводят как Тёмно-синий или Чёрный Судья. Но мы говорим — Зимний Прокурор.

Аслан помнил.

Как его пугали Кыши-Кысом, и как он нырял в ужас ожидания чудовища, когда тётка уходила вечером из дома. А после того, как однажды она не пришла на ночь, и Аслан в страхе просидел до утра на кухне — ему отчего-то показалось, что там проще забаррикадироваться, — у него стали дрожать ноги от одного упоминания.

— Вы давно знаете?

Аслан поднял левую руку и пошевелил пальцами, демонстрируя мизинец без фаланги.

— Ага, — кивнула женщина. — Интересно. И давно?

— Давно.

— Значит, вам очень повезло с ангелом-хранителем. С такой меткой долго…

— Месяц. Максимум два, если кто-нибудь не подменит, — подал голос Виталий.

Ему говорили. Дважды говорили, но он никогда не принимал всерьёз. Нелепое суеверие, бабушкина сказка. Если уж нет мало-мальски обитаемого космоса и его спутника — космического города, то космических чудовищ нет и подавно.

— Значит, вы уже в курсе, кто у нас тут завёлся, — сказала черноволосая. — Меня, если что, Викой зовут. Конькова.

Аслан презрительно хмыкнул. Женщины, конечно, ещё и не в такое верят. Особенно «комитетские» матери. Он хотел сказать на этот счёт одну едкую фразу, но вдруг сообразил, что сам услышал её от отца. Сглотнул и промолчал.

Ты думаешь, Аслан, что чудовища — выдумка. С ними было бы слишком просто. Вот люди могут быть страшными. А ещё — обстоятельства. Это они обычно вынимают рёбра, рвут кишки, лупят по глазам. Это они убивают, насилуют, мародёрствуют.

Ты прав, Аслан, люди очень страшные. И обстоятельства тоже. Но чудовища… чудовища всё равно существуют. Уж ты мне поверь. Они вползают в твою жизнь, зная, что ты взялся их не замечать. Не находить взглядом. Они располагаются и занимают места. Они выедают изнутри целые города. У них там гнездо, Аслан. Где? Ты ведь это не серьёзно?

Они потребляют одного сегодня, а двух — завтра. Они составляют планы на трёх следующих. Но люди вокруг, как и ты, Аслан, договариваются их не замечать. Разве это чудовища? Разве это едят? Разве это двух?

И даже когда они принимаются за твоего сына, ты думаешь, что они — люди. Просто плохие. Или даже не плохие — случайные. Жрут эти, а могли бы какие-нибудь другие. Ты даже их никак для себя не помечаешь, не записываешь. Ты выносишь их за скобки.

У меня для тебя хорошие плохие новости, Аслан: чудовища давно здесь.

Посмотри внимательно, Аслан. Рассмотри то, что зажато между погонами. Не видишь? Посмотри на тех, кто приносит им молоко.

— Пойдём, покажу фабрику, — сказал Виталий.

— Там сегодня все на заготовках, — предупредила Вика.

— Я знаю, пусть уже сделанное посмотрит.

Из «изолятора» переместились в абсолютно тёмный зал, в котором не было решительно ничего видно, но казалось, что видеть особо и нечего. Наверняка, если зажечь фонарь, он высветит только пустоту и облупленную штукатурку.

— Подожди, — попросил Виталий и юркнул куда-то вправо.

Грянул свет. В большом и действительно почти пустом пространстве, похожем на фабричный склад, к стенам были придвинуты несколько одинаковых столов, на которых громоздились короба белых ниток. На белом полу, расчерченном жёлтыми стрелами, тоже кое-где можно было обнаружить катушки ниток, похожие на наконечники копий большие иглы, куски материи и неопознанные инструменты.

Однако всё это не могло отвлечь от главного — от основного содержания «фабрики», огромной, разнесённой по полу сетчатой конструкции, гигантской, будто даже мерцающей паутины.

— Здесь мы плетём сеть, — сказал Виталий.

— Зачем сеть? — потрясённо спросил Аслан.

— На прокурора.

Аслан и не думал, что на прокурора нужна сеть. Но Виталий знал: наверняка нужна. Только сеть требуется не простая, а особая, из волос. Да, из самых обычных волос, лучше светлых. А ещё, конечно, они должны быть от родственников. Чьих родственников? Тех, кто против Кыше-Кыса.

— Вот у тебя хорошие, — одобрил Виталий, — в самый раз.

— Нету столько волос, — сказал Аслан, присев на корточки и взявшись рассматривать тонкую белёсую сетку.

— Конечно, нету, — подтвердил Виталий, — мы их вплетаем в нить только, Женя научила. Но этого должно хватить, тут главное — заготовить побольше. Так что хорошо, что ты с нами.

Виталий говорил об этой дикой затее с волосами так уверенно, так безапелляционно, что Аслан даже не стал над ним насмехаться — больной человек, что с него взять.

Скрипичный гений продолжал говорить: о том, что сейчас многие разъехались на сбор волос, но надо ещё. И что, может быть, завтра-послезавтра они вместе с Асланом тоже выберутся. Есть у Аслана родственники, у которых можно взять?

Аслан не отвечал, он подобрал одну из игл — с широким прямоугольным ушком почти в палец размером — и крутил её в руках, наслаждаясь хищным совершенством полированного металла. Вот бы такую всадить в шею той птичьей судебной тётке…

Дверь в зал внезапно распахнулась, и в неё вкатился всклокоченный нелепый человек в спортивном костюме не по размеру. Он наступал на длинные штанины, он размахивал похожими на рукава смирительной рубашки руками. Он вопил.

— Мальчик! — кричал он. — Про мальчика передают! Говорили же его матери. Господи!

Он заметался, в отчаянии молотя себя по плечу.

— Саша, что случилось? — выскочила откуда-то Вика.

Виталий напрягся и встал так прямо, как будто начался его последний парад перед расстрелом.

— Руки! — заплакал-запричитал Саша. Он внезапно рухнул прямо на сетку и так и остался лежать. — Руки… — повторял он, — руки…

— Руки. На себя. Наложил, — безынтонационно перевела Вика.

Саша Коньков / Он говорит

Он говорит, что чего теперь-то уже, надо было раньше. И что если вместо головы жопа, то это не лечится.

Сам он не лечится тоже, у него булькающе-квакающий кашель, того и гляди начнёт выплёвывать лёгкие. Я даже знаю, как они будут выглядеть — как кусочки протухшего мяса, разложившиеся котлетные крошки. Маленькие, чёрные и склизкие — он, судорожно содрогаясь, отрыгнёт их себе в руки, и эта гнилая начинка облепит его ладони. Он будет пялиться на неё с ужасом. Как на чёрно-дерьмовую метку.

Но это будет потом. Бесконечно далеко потом. После нас хоть потом.

После меня.

Когда он первый раз пришёл, я зассал. Никогда про него не думал, считал — выдумки. Мать просто верит во всё подряд, вот и в него тоже. И те, которые про него раньше, — ну, они же сами кто с рогами, кто с хвостом. Разве можно было вообразить, что он — такой — настоящий?

А он почти настоящий. Не такой как мы, но всё-таки есть. Он говорит, есть.

Он говорит, капитан. Говорит, оперативник. Я бы сказал по-другому. Но он говорит, так нельзя. Говорить нельзя. Он две недели не разрешает говорить, только писать. Или ещё подписывать, но я пока отбиваюсь. Сжимаюсь и пробую успеть в угол. Я хотел бы вообще не подписывать, но он так больно лепит одну за одной… кожа лопается — я думаю, это от крика. Я так ору, что перестаю себя слышать. Так что пока — это только пока. Боюсь, только пока.

Первые два дня я стоял. И даже ходил, хотя ходить тут и некуда. Два на три метра. Приваренный к стене лист металла на толстой рейке — стол. Железная кровать. Похожая на вагонную — мне хотелось сказать паровозную — мойка и чёрная дыра в полу.

И ещё адский холод. Иногда мне даже кажется, что это и не холод, а жар. Что мои ноги горят. И я кричу. Я ору, что есть мочи. Но потом успокаиваюсь. Это просто холод. Если встать на ноги, холод даже немного отступит.

Но он говорит, на ногах стоять нельзя. На ногах стоят только люди. А я — не человек. Я — террорист, сука, хуесос. Хуесосы не стоят. Поэтому он заставляет на шпагат. Лучше самому пробовать на шпагат, чем попробует он. Он будет ещё, если я только…

Он говорит, мне надо про мост. Всё про мост. Про всех, кто мост. У него всё время этот мост!

Я складываю ему слова — какие только знаю. Про не видел моста. Про никто. Про отпустите! Про что же вы меня, у меня же левая! Левая же совсем не разгинается, я её таскаю за собой.

Он говорит, это у меня от нервов. Не нервничай, говорит. Не переживай. Напиши и не переживай — сразу отпустит. Только не отпустит. Никогда он меня не отпустит, если я — это мост. А он хочет, чтобы это был я. Он так сильно хочет, что мне остаётся только плакать. И я плачу, не чувствуя слёз. Чувствую только тело, которое трясётся, подпрыгивает.

Но, может, это просто от холода. Здесь правда очень холодно.

Он говорит, холодно. Но уже теплее.

Никита

Лена — это праздник

Слушай, — сказал Никита, чуть поколебавшись, соображая, как лучше сказать, и сказал как есть, — а вот про твоего отца правда, что… что его заказали, и с тех пор он не выходит из «Excellence»?

Лена сделала едва уловимое движение глазами, которое можно было трактовать как «что за бредятина?!», так и «а сам что ли не знаешь?!».

— До этого, можно подумать, он много выходил, — сказала она.

— Я просто слышал, что они с этим, вторым никелевым чёртом, порамсили из-за очередной допэмиссии вроде. И в него же стреляли, да? В ногу попали.

Лена пожала плечами.

— Ну и что? «Excellence»? Ну да. Но он мне не докладывал, почему туда перебрался. А ты-то чего интересуешься? Хочешь просить у него моей руки?

Лена расхохоталась. Она отбросила одеяло и вскочила на кровати. Сделала несколько танцевальных движений, спрыгнула на пол и голой прошлась по комнате на мысках.

Никита провожал её восхищённым взглядом.

— Ничего ведь так? — сказала Лена, глядя на своё отражение в огромном ростовом зеркале и поворачивая голову то так, то эдак.

Никита хотел сказать, что ничего себе «ничего», и что он готов отдать ментам паспорт, чтобы продолжать смотреть, а за постоянную подписку… но издал только восторженный всхлип.

— То-то! — сообщила Лена. — Ладно, собирайся, нам сейчас ехать.

— Куда?

— Места тебе покажу.

— Ай-ай, кэптейн!

На сей раз она вела аккуратно. Включила музыку — какие-то танцы Судного дня. Покачивалась в такт, даже тихонько подпевала.

— Это что такое? — спросил Никита. — Не слышал раньше.

— Это моё, сорян. Я музыкой не делюсь.

Он не понял, шутит она или нет.

Остановились на Калинина, в каких-то развалинах из зомби-хоррора. Никита и забыл, что здесь будто специальная ничейная земля, полигон постапокалипсиса: за бесконечным зелёным забором «в квадратик» забор повыше — из ржавых гофрированных листов, в которых кто-то прогрыз ядовитые дыры. То тут, то там проломы, кое-как заложенные битым кирпичом, от земли поднимаются серые облака колючей проволоки. Слева грязный щит «Автомойка», от греха подальше закрывающий само заведение — рассыпавшуюся двухэтажку с заколоченными окнами. Справа два остова старых разворованных «японок».

— С твоей машиной мы здесь смотримся нарядно, — заметил Никита.

Лена хмыкнула.

— Сейчас спрячемся.

Она прошла мимо обглоданных автомобилей и оказалась около заплатки из шифера в гофрированной стене. Согнулась, отодвинула лист, чем-то поскребла, надавила обеими руками.

— Ворота толкни.

Никита заозирался, силясь понять, какие ворота она имеет в виду.

— Слева от крюка.

Крюк, непонятно зачем воткнутый в стену, действительно имелся. Ржавой клешнёй он смотрел вверх и напоминал памятник отрубленной руке известного капитана. А то, что памятник этот оказался на задворках заповеднейших ебеней, — так это как раз норм. Такой у нас Неверленд. У нас кругом Неверленд.

Поводив рукой по металлу вокруг крюка, Никита нащупал край металлического листа, дёрнул и внезапно открыл заслонку. Двухдверный лаз был высотой метра полтора — нужно было согнуться, чтобы протиснуться. Никита так и сделал.

— Но машина сюда не пролезет, — предупредил он.

— Понятное дело, — отозвалась Лена, — большие ворота изнутри открываются.

Действительно.

Никита закрепил одну из больших створок, а как закрепить вторую — не сообразил, и просто держал её руками. Лена заехала прямо в темноту.

— Можешь заходить, — сказал голос Ружинской из непонятно чего внутри гофрированной пещеры.

Никита вернул створки на место. Он задумался о том, почему это он заранее не спросил Лену, куда именно они направляются. Так-то меньше всего можно было ожидать, что дочь олигарха захочет шариться по каким-то заброшенным стройкам. Разве что это компенсация — босоногое детство, которому не случилось быть босоногим.

— Дверь закрой на засов, — распорядилась Ружинская откуда-то сбоку.

Не видно же ни черта. Он потыркался, но так и не нашёл, за что хвататься. Лена закрыла сама. Что-то звякнуло и покатилось. Никита остановился, опасаясь переломать ноги.

Наконец, зажёгся свет, вылепив далеко впереди новую комнату.

— На свет иди. Аккуратно по возможности, — опять неизвестно из какой точки сказал Ленин голос.

До света оказалось аж 23 шага.

— Ого.

Никита протиснулся в освещённое пространство. Он сощурил глаза и даже прикрыл их рукой.

— Это что ещё такое? — совершенно сокрушённый открывшимся видом, спросил он.

— Репетиционная база, — с гордой усмешкой ответила Ружинская.

Больше всего внутренности гофрированной пещеры напоминали постапокалиптическую сокровищницу, куда дети новых тёмных веков натащили артефакты древних. Тут и там стояли столы и верстаки, загромождённые компьютерными мониторами, инструментами, разным строительным барахлом: гвоздями в банках, мотками проволоки, контейнерами с внутренностями каких-то мёртвых механизмов. И всё это намекало на то, что на виду находится совсем крошечная часть накопленных ценностей.

По стенам были развешаны полотнища, похожие на побывавшие в бою знамёна: во многих местах разорванные или продырявленные, но от этого только сильнее дышащие вызовом. На одном была изображена голубая матрёшка, по которой, как по заиндевевшему стеклу, проступали морозные граффити: патронташ, винтовка и маска Гая Фокса. Поверх красным было набрано: «РЕЖИМ ПОВЫШЕННОЙ ГОТОВНОСТИ!» На другом стилизованные мужская (кроссовок, брюки) и женская (туфля, юбка) ноги попирали синюю медвежью шкуру. Слоган сообщал: «Комитет охраны от жуликов и скотов». Третий был дополненным гербом Красноярска: традиционный лев с лопатой снимал чехол со своего орудия труда, и оно оказывалось вилами. Надпись сообщала:

Ты живёшь под каблуком,

У них твой город под подошвой.

— Нихрена себе, — сказал обалдевший Никита, — и что ты тут репетируешь?

— Догадайся, — хмыкнула Ружинская.

Она села на край одного из столов и не глядя подняла с него некую штуковину, подбросила пару раз на ладони и перекинула Никите. Тот чудом поймал.

Штуковина была не то чтобы тяжёлой, но увесистой семиконечной звездой, стилизованной под значок шерифа. На внешней стороне имелись большие буквы «Воевода», и поменьше — «Красноярск. Сибирь», а ещё орнамент из снежинок.

— То есть город теперь в надёжных руках?

— Скажи, давно пора? — отозвалась Ружинская. — Ну вот, теперь и ты с нами.

— С кем — с вами?

— Ну ты же говорил, «дело „Комитета“ — это дело против меня».

— Говорил.

— И разные другие борцы что-то там говорили?

— Говорили.

— Ну вот, — сказала Лена, — а пока вы говорите, мы уже живём так, будто дело «Комитета» — это дело против нас. А мы — против него.

Никита ошалело посмотрел на дочь олигарха. Он сразу сообразил, что от Лены можно ожидать многого. Но он думал скорее о разных взбалмошных выходках, богатых чудачествах, может, частном самолёте, там, для полёта на плато Путорана. А тут…

— Как это всё вяжется? — сказал он, продолжая оглядывать окрестности.

— В смысле? — прищурилась Лена.

— Ну, в смысле, твой отец — главгерой краевого «ЕдРа», у вас частный посёлок, бодигарды…

— А у тебя папенька кто?

— Инженер на электрохимическом.

— И ты с ним там электрохимичишь?

Никита сообразил, что сказал не то.

— Да нет, Лен, — попробовал отскочить он, — просто такой поворот неожиданный, твист… как в «Игре престолов», когда Ходор оказывается…

— Так электрохимичишь или нет? — настаивала Ружинская.

— Ну нет. И ты — нет, я понимаю.

— С хуя ли ты что-то понимаешь, — зло отозвалась Лена, — у тебя папенька, может, сидит в совете директоров нашего ёбаного цирка? Водит тебя на поводочке со сторожами? Или следит, чтобы ты, сука, не бросил тень на его, сука, деловую репутацию?! Репутацию! — Ружинская схватила со стола и метнула в сторону мишени для дартса кусачки. Они не долетели. — А твои ебанистические друзья плюют твоему папеньке в рожу?

— Не, Лен, слушай…

— Так с хуя ты понимаешь?!

Никита развёл руками.

— Нехер присваивать дело «Комитета», понял? И скулить хватит. Они хотят, чтобы был «Комитет»? Значит, у них не по приколу будет «Комитет»!

Никита понял.

Он ещё раз обвёл взглядом «репетиционную базу». Хотел спросить: «А ты не боишься?», — но вовремя прикусил язык. Вот почему я сразу про «боишься», обругал он себя.

— Мне теперь нужно где-нибудь расписаться? — сам не зная, в шутку или нет, поинтересовался он.

— Аха, — поддержала его Ружинская, — можешь в любом месте: на стене вон там, например.

Всё же обиделась.

— Слушай, просто неожиданно…

Ружинская соскочила со стола и урулила куда-то в дебри своей алибабовой пещеры. Было слышно цоканье её «гриндерсов» по металлу — похоже, Лена куда-то спустилась.

В подвал. Ну да, в таком месте обязательно должен быть подвал. А там стоит пулемёт. И миномёт. И висят крылья Бэтмена.

Никита посмотрел на телефон. Связи не было. Понятно, эти стены бьют сигнал. Побивают. С таким расчётом, поди, и выбирали это место.

Перебирая руками по стене, он отправился вслед за Леной. Не сразу, но нашёл лестницу вниз — здесь света уже было заметно больше, будто из подвала стреляли сразу несколько прожекторов. Спустился — и оказался в совсем другом пространстве. Вместо мастерской Безумного Макса — кабинет Дамблдора. Вместо верстаков — стол на гнутых ножках. Хлам заменяют аккуратно разложенные и расставленные штуковины (впрочем, совершенно непонятные; что вот это за сетчатая вытянутая хрень, например?). На стенах — портреты членов «Комитета», похожие на фото с доски «Лучшие выпускники нашей школы». Все цветные, а Даша Лапина почему-то чёрно-белая. Скорее всего, просто не нашли в сети приличного качества, но смотрится эта скорбная виньетка неприятно. У Никиты даже закралась мысль, что Лена, может быть, что-то знает. Не дай бог, конечно.

Ружинская, для которой это место было, похоже, рабочим кабинетом, сидела около стола и собирала цепь из скрепок.

— Бумагу возьми из стола, — скомандовала она.

Никита подошёл и обнаружил несколько заготовленных чистых листов.

— Пиши: «Я, Назаров Никита…», ты кто по отчеству?

— Павлович.

— Никита Павлович, разделяю ценности «Комитета охраны мира», он же КОМ.

— А что у вас за ценности? — поинтересовался Никита.

— Ценности такие: Господь, жги! — Лена довольно сощурилась.

— А если чуть более развёрнуто?

— Россия без чекистского террора и нанотехнологий.

— Нанотехнологий?

— А ты разве не заметил, — пояснила Лена, — что, как только у нас где-то начинаются «нанотехнологии», значит, опять воровство, проёб полимеров, содомия? В плохом смысле. Поэтому, когда мы придём к власти, мы это всё запретим законодательно.

— Прямо к власти?

— Конечно. Но сначала придётся ошкурить прокурорских — чтобы не успели больше никого сожрать… так ты подписываешь или нет? Можешь, кстати, устав почитать — он в соседнем ящике.

Никита открыл ящик и обнаружил в нём общую тетрадь в потёртой и мятой коричневой обложке. На первой странице значилось: «Комитет охраны мимоз» и был нарисован сиреневый цветочек.

— Мимоз?

— Мимоз.

— «Неотделимые принципы, — прочитал Никита и хмыкнул. — „Комитет охраны мимоз (далее — Комитет)“ считает основой своего существования защиту граждан страны от произвола властной бюрократии и „правоохранительной“ преступности. Члены Комитета разделяют его уставные положения:

1.1. Права и свободы человека — неумаляемая ценность, принадлежащая ему от рождения. Соблюдение и защита прав и свобод человека — обязанность государства. Несоблюдение прав и свобод человека государством — государственное преступление.

1.2. Государственные институты не могут издавать законы, отменяющие или умаляющие права и свободы человека. Принявшие такие законы органы сами оказываются вне закона.

2.1. Каждому гарантируется свобода мысли и слова. Никто не может быть принуждён к выражению своих мнений и убеждений или отказу от них…»

Никита листал дальше: свобода совести, запрет цензуры, право на объединение, право на мирные собрания, право на вооружённую защиту…

— Каждый, кто приходит, дописывает свой пункт, — пояснила Ружинская. — И ты напишешь. Но можешь пока подумать.

— «Русская правда», — прокомментировал Никита.

— Читала, — неодобрительно отозвалась Лена, — парламентскую республику — нафиг.

— А ты будешь диктатором?

— Я? Я и так Доктор Кто в этом пиздеце!

Никита фыркнул.

— Смешно?

— А то.

— А не время смеяться, — заметила Ружинская, — вот закончится война, тогда все оборжутся. Шучу.

Вице-губернатор стоял на маленькой деревянной стремянке и что-то искал в большом книжном шкафу.

— Здравствуйте, — звонко сказал Никита от порога и, чуть подумав, добавил: — Николай Григорьевич.

Николай Григорьевич обернулся, улыбнулся, кивнул, сделал рукой что-то вроде «извини, вот приходится».

— Привет, — сказал он, выдвинувшись навстречу Никите, — спасибо, что пришёл.

Это было произнесено с такой интонацией, будто в конце подразумевалось ещё «навестил старика», но Николай Григорьевич его по-родственному опустил.

— Вот, ищу книжку одну прежнюю, хотел дать тебе почитать, — пояснил он свои упражнения на стремянке.

Никита сделал заинтересованное лицо.

— Там хорошо всё было — про край, про природу, про всё, как здесь устроено… — Николай Григорьевич сам себе кивнул. — Тебе пригодится… найду ещё.

Вице-губер по строительству — невысокий сухонький человек-пиджак с ёжиком седых волос и бородкой клинышком — больше всего походил на профессора из советских фантастических романов, которые Никита по какой-то неочевидной прихоти читал лет в 12–13. Казалось, Николай Григорьевич прямо сейчас порывисто укажет место за столом, сам очутится напротив и, устремив взгляд в грядущее, спросит что-нибудь вроде: «Коллега, что вы думаете о перспективах вечного хлеба?».

Вместо этого неуловимым движением Николай Григорьевич цапнул Никиту под руку и потянул лучшего дебютанта на прогулку по кабинету — как будто дело происходило, например, в сосновой роще в приятную солнечную погоду, а Николай Григорьевич с Никитой были старыми добрыми конфидентами.

Разгуляться, впрочем, и вправду было где. Шкафы из кедра шелестели высоко над головами, чучела рыб под стеклянными колпаками проплывали то тут, то там, а в глубине кабинетной чащи — среди редких минералов, блескучего оружия и золочёных статуэток (кирпичик, касочка, гвоздик) — бил фонтан, уменьшенная копия того, что сопровождает памятник строителю на улице Весны. Из чёрного куба на заковыристой, будто склеенной из шахматных фигур разного достоинства, подставке вылетали сопливые струйки, а на эту недоработку взирал серьёзный дядя с похожим на знак пик мастерком в руке и не похожим решительно ни на что молотком в кармане штанов. Было не до конца понятно, дядя — ростом как раз с Николая Григорьевича — видит в чёрном кубе возможность дальнейшего приложения усилий, или наоборот — конечный продукт, предмет для строительной гордости.

Вот у этого фонтана Николай Григорьевич, чуть понизив голос, осведомился:

— Мне Селиванов говорит, ты «Мостом» интересуешься?

— Есть такое, — тоже перейдя на заговорщицкую громкость, сообщил Никита.

— И как тебе? — спросил вице-губер, хитро улыбнувшись и как бы приглашая сказать всё не таясь. Мол, ну вот здесь можно, давай.

— Много вопросов, — дипломатично пояснил Никита.

— Ну так задавай.

Они обогнули фонтан и пустились в обратную дорогу к вице-губернаторскому столу.

— Почему юрлицо зарегистрировано в маленьком закрытом городе Красноярского края? Проект же глобальный.

— Ну, — махнул рукой Николай Григорьевич, — там же налогообложение. Выгоднее так.

— Ага, — согласился Никита, — а финансирование почему краевое и даже иногда местное, вот из этой закрытой Девятки в том числе? Почему не федеральное?

— Да кто ж тебе сразу федеральное-то даст? — оскалился Николай Григорьевич. — Федеральное, знаешь, ещё заслужить надо. Вот попрыгаем, побарахтаемся, жопками в полынье поплаваем — тогда, может, и подкинут чего. Для того и работаем!

— Слушайте, ну вот в Казани…

— Нашёл с кем сравнивать! Ещё Чечню вспомни!

Никита остановился около саркофага письменного стола: каменные панели в золотых рамках, фигурки гарцующих лошадей по краям, письменный прибор из самоцветов, к которому, похоже, никогда не притрагивались. Известно, что Николай Григорьевич письма-документы диктует секретарше.

— Ну хорошо. Мне тут показывали список акционеров…

— Кому это жить надоело? — очень доброжелательно улыбнулся Николай Григорьевич.

Никита улыбнулся в ответ. Он кое-что знал о «профессоре». Например, что деньги на курируемое им строительство ТЭЦ пропадали дважды. Что остатки старого центра города — купеческие усадьбы XIX века — при Николае Григорьевиче стали гореть чаще и эффективнее, освобождая место прекрасным офисно-торговым конструкциям, обёрнутым в приятный мышиный сайдинг. И про методы вице-губернатора в его бытность директором «КрайКома» немного рассказывали. «Бетонный Коля». А так никогда и не подумаешь.

Чего Никита не знал, так это того, что именно Николай Григорьевич наставил своего кума — владельца «Сибхиммонтажа» — воспитать Николаевку, которая тормозила с переездом. Тогда несколько домов за час разнесли в щепы, вместе с теплицами, собачьими будками и самими собаками — ТВК бесконечно крутила, как женщины ревут над раздавленными пёсьими трупами.

А ещё, что будучи краевым боссом медвежьей партии, он однажды оставил политсовет на «продлёнку» после основного обсуждения. Выключите телефоны, поговорим без записи, сообщил он.

— У нас есть один журналистский товарищ, который нам не товарищ, — пояснил Николай Григорьевич. — Уже полгода рыскает, пишет херню всякую. Надо с этим решать. У меня мнение — надо нанять фотографа, чтобы он везде за этим говнюком ходил и снимал, снимал! Куда он там ходит?! В гей-клубы, за наркотой. Вот там и снимать! Сделаем сайт специальный, будем туда выкладывать.

Члены политсовета удивлённо переглядывались, а Николай Григорьевич продолжал сыпать идеями. И газету эту в интернете задушить. Кто у них даёт рекламу? А вот этих и выкорчевать отовсюду, чтобы другие бежали не оглядываясь! И вот, помню, у нас как-то одному, который всех в бригаде без премии оставил, дверь в квартиру говном вымазали. Так и здесь можно. Перемазать этим голубчикам… от них так и так воняет…

Тогда помог Альф. Не надо фотографа, сказал он. И говно пока прибережём. Надо пацана просто сжать в объятиях. Крепко-крепко, надёжно-надёжно. Вот увидите, свои тут же отскочат…

— …Да какая разница, — сказал Никита.

— Ну-ну, — с угрозой отозвался вице-губернатор, — и что там с акционерами?

— Бывший министр транспорта РФ, кое-кто из бывшего краевого руководства, родственники…

Николай Григорьевич впервые заметно занервничал. Он дёрнул головой, как будто попробовал вставить её на место, поводил глазами по потолку и снова дёрнул головой.

— Бошки надо откручивать, — сказал он. — И дай срок, мы их пооткручиваем тем, кто крысятничает. Что, думаешь, из альтруизма тебе сдали список?

— Да какая разница, — вновь повторил Никита.

— Нет! — воскликнул вице-губернатор. — Вот это уж нет! Разница в том, что какие-то говноеды хотят себе побольше отгрести. Чтобы послаще лопать! И готовы всем гадить, любой проект измарать! Вот скажи, что такое «Полярный мост»?

— Проблема? Возможность?

— Нет, — погрозил пальцем Николай Григорьевич, — ничего подобного! «Полярный мост» — это национальный, это общенациональный проект! Ты вот, когда в институте учился, хотел повышенную стипендию?

— Ну, хотел.

— Хотел. А за что тебе её платили, знаешь? Что учишься хорошо? А кому это, кроме тебя, усралось-то?

Никита задумчиво моргнул.

— Вот и «Мост» не нужен никому, кроме нас с тобой, — пояснил Николай Григорьевич. — Но деньги на него мы от государства получить можем. Аэропорт построим. Нравится тебе нынешний аэропорт?

— Да кому он нравится, сарай стыдобищный.

— Во-от! А будет новенький, ладненький. И аэропоезд к нему. И дорогу расширим. Поди, плохо?

— Хорошо.

— Во-от, хорошо! — Николай Григорьевич взял со стола малахитовый шар (пресс-папье, что ли?) как державу, возбуждённо оглаживая камень пальцами. — И то же самое — в Новосибирске, в Томске! Ничего этого без «Моста» просто не было бы! И вот мы готовим государственный проект, делаем большое дело, а эти пидорасы лезут и лезут! Никита, ну ты же не с пидорасами?! Ты же с нормальными, да?!

— Я с нормальными, — натянуто улыбнулся Никита.

— Во-от, — поддержал Николай Григорьевич, — слава богу! Вот и плюнь на эту ересь! Давай тебя свозим — своими глазами посмотришь: какие там места, где летать станут! Ты турнедо из оленины вообще пробовал?

— Не-а.

— Ну так надо пробовать, пока молодой! — хлопнул Николай Григорьевич Никиту по плечу, весело рассмеявшись.

Никита натянул улыбку.

— Съездить — интересно, — сказал он. — Но я вот всё думаю: кто летать-то через Северный полюс будет? Допустим, инфраструктуру выстроят сейчас. Своруют половину, но как-то выстроят. Но что за дурак захочет сходить с проложенных маршрутов? Как мы хотим выиграть конкуренцию с европейскими авиакомпаниями, когда по уши в санкциях?

Николай Григорьевич растопырил пальцы и помахал ими на себя как веером. Он совсем перестал стараться быть добродушным профессором. Он обратился обратно в себя.

— Кто надо, — веско произнёс он, — тот и будет летать. Не нашего ума дело.

— Я же написал и в западные, и в азиатские авиакомпании, — продолжал Никита, который эту вице-губеровскую метаморфозу пропустил. — И знаете, что ответили «Lufthansa» или «Delta», например?

Николай Григорьевич сложил губы трубочкой, как будто собирался дудеть в невидимую трубу.

— Пфу, — сказал он. — Пфу на то, что говорят эти кастраты. Я не для них это делаю!

— А почему тогда официальная позиция — что именно для них?

Николай Григорьевич махнул рукой. Николай Григорьевич отвернулся и пошёл прочь от стола — в чащу кабинета.

— Долго ты мне будешь совать всякое непотребство?! — крикнул он. — Это — хороший большой проект. Его просто отберут, и всё, соображаешь? А эти твои комментаторы — да гадёныши какие-то. С чего ты взял, что их надо слушать?

— Николай Григорьевич, тут ведь и Давидсоны…

— Закончили на сегодня!

Уже на центральной лестнице Никиту перехватил Альф.

— Не склалось? — явно зная ответ, поинтересовался он.

— Ага, — подтвердил Никита. Ему не хотелось разговаривать ещё и с Селивановым, сколько можно, в самом деле. А официальная позиция по «Мосту» у него теперь и так имеется.

— Пойдём чуть-чуть перетрём, — предложил Альф.

— Альфред, давай в другой раз, ладно? Писать ещё сегодня много.

— На одну рюмку. Честное танкистское.

Селиванов любил с гордостью рассказывать, как служил в танковом батальоне.

— Не могу, — сказал Никита.

— Уважаю. Коля тебе предлагал поехать в тур по волнам твоей памяти?

— Предлагал, но потом…

— Поехать можно.

Никита внимательно посмотрел на Селиванова — он говорил серьёзно.

— Вы пресс-тур что ли собираете?

— Да. Одиночный.

— Но ты же знаешь, что я напишу как есть, правда?

Селиванов подмигнул Никите.

— Скинь на когда билет оформлять.

— Два билета.

Альф понимающе кивнул.

— Вряд ли, — сказал он, — но я спрошу.

Никита пожал плечами. Мол, как знаешь, мне всё равно. Ему было не всё равно. Уже не всё равно.

Запросно-ответная система

Потом он помнил эту поездку только фрагментами. И дело не в синьке, которой в этот раз почти и не было. Дело в ярости. Ужасе. Отчаянии. Слишком сильной смеси из этого сука-набора, чтобы отвлекаться по мелочам.

Север был страшен.

Никита знал о его мертвецком исподнем ещё с 12 лет, когда среди одарённых подростков оказался в составе многодневной «летней школы», плывущей по Енисею. Двухпалубный «Владимир Маяковский» постоянно вонял горелым, получал пробоину, садился на мель (точнее, налетал на порог), но особенно Никите запомнился дикий эпизод в Игарке — выпотрошенном до последних кишок бывшем морском порту, — когда повылуплявшиеся из ниоткуда местные сбились в шоблу и с палками и арматуринами пришли к «Маяковскому» отбивать себе девчонок.

Они были совершенно киношные. В каких-то ватных телогрейках, подвёрнутых драных штанах, безумных ушастых кепках. Будто банда беспризорников-переростков. Капитан стрелял в воздух, а матросы отталкивали теплоход от берега баграми.

В тот момент Никита очень чётко представил, как всё будет дальше. Как лица матросов разлетятся кровавыми ошмётками. Как беспризорная орда вкатится на палубы. Как начнёт выпинывать двери и вытаскивать за руки. Как будет не слышно криков — из-за других криков. Как в воздухе свистнет цепь, которая хватит холодным металлом ухо, а сквозь него кость, а дальше уже всё, что успело стать Никитой. То, что он пробует называть «я».

«Я» убит под Игаркой.

Никита хотел убежать в трюм, чтобы забиться в дальний угол и всё же продлить себя ещё хоть чуть-чуть. Найти дверь из этой Игарки, проснуться из неё. Но вместо этого замер и неотрывно следил, как матросы пятятся от катящейся на них гопы.

Ещё Никита помнил айсберг. Серую глыбу, будто вылепленную из позапозавчерашнего обоссанного снега. Даже близко не похожую на картинки. Эталонный облом.

И качку на волне, которая набирает силу по мере того, как «Маяковский» впадает в Северный Ледовитый океан. А ты зелёный лежишь на полке в своей трюмной конурке и ждёшь, когда всё это рассосётся.

Щёлк. Снова закачало. Похожий на старый холодильник самолёт трясётся, вращая винтами. Если ты когда-нибудь летал на винтомоторном кошмаре региональных авиалиний, ты знаешь о страхе и панике куда больше остальных граждан. Никита раньше не знал.

Когда железный убийца заклекотал и затрясся, он поначалу даже заулыбался — интересный опыт. В смысле, интересный опыт № 162 — журналист-расследователь всегда его коллекционер. Но ближе к посадке Никита обнаружил себя вцепившимся в подлокотники всеми пальцами, с одним, перекатывающимся внутри желанием — побыстрее размозжить голову о подголовник кресла.

Хорошо, что Ленка всё же отказалась лететь, мелькнула мысль, когда самолёт тряхнуло, как роллакостер на внезапном спуске. Сама собой вспомнилась кровавая история вертолётных трипов высшего руководства края — в одном из таких полётов рухнул удивительный генерал-губернатор Лебедь. А вместе с ним пресс-секретарь и ребята-журналисты. Наташа Пивоварова — Никита видел её очерченный чёрным портрет в коридоре «7 канала».

Щёлк-щёлк. Непроглядная темень и холод аэропорта. Крошечные плевки света от фонарей. Какая-то залыбательская приветственная делегация у трапа. Дядя-депутат и сладенький дед, всё время повторяющий: «Северное гостеприимство».

Проезд по той самой Игарке.

Кладбище гигантских инопланетных механизмов, переходящее в промзону и обратно. Впрочем, почти ничего не видно. Мертвецы похоронили в сумерках своих мертвецов.

Щёлк-щёлк-щёлк. Утро. Вместо поездки на строительство вышек — администрация. Здравствуйте-здравствуйте, это очень здорово, что вы напишете. Важный для территории проект!

А как идут дела? Когда можно будет посмотреть площадку?

Может, завтрак? Кофе? Строительство сейчас вышло на нулевой цикл. Работы идут, немного сдвинувшись вправо — по техническим причинам.

А посмотреть можно? Я же для этого прилетел.

Конечно, можно. Площадка, техника. Сейчас, начальник участка уже едет за вами. Вы пока чаю. Или лучше не чаю? И музей. У нас Музей освоения Севера. Специально для вас открыли, хранитель уже два часа ждёт.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Музей освоения Русского Севера. Никита медитирует на аббревиатуру МОРС. Может быть, МАРС было бы более точно.

Смотритель МОРСа — клетчатый ушастый живчик лет сорока. Рассказывая, машет руками, будто отрабатывает приёмы ушу.

Жутковатые, не по размеру одетые и кое-как разрисованные манекены лётчиков, эвенков-охотников, рабочих-молотобойцев. Есть дурковатый морж с лицом бывшего красноярского мэра и садистского вида исполинский нож «для медицинских нужд».

Но главный тут — двухметровый набитый медведь в центре зала. Он держит в лапе чучело орла — таким образом, будто собирается долбануть птицу со всей дури об пол.

— А это у вас что такое? — спрашивает Никита, рассматривая композицию.

— А-а-а, — обрадованно отзывается смотритель, — это же Путин навешивает Обаме!

— Чего?..

— Ну мы так медведя ещё когда назвали, — смеётся смотритель, — Путин! Он проезжал тут, а на следующий день медведя подстрелили. Привезли — ну точно президент!

— Так он же маленький, а медведь — вон какой большой.

— Кто маленький?

— Путин.

Смотритель хмурится и неодобрительно смотрит на медведя.

— Да нет, — говорит он, — нет… В общем, нам потом орла этого американского прислали — и я сразу понял: тут нужна, как говорится… — он потёр пальцы в поисках нужного слова.

— Аллегория?

— Комбинация.

— Хм, — говорит Никита, ещё раз оценив траекторию американского руководства.

— Пойдёмте, я вам ещё Зимнего Прокурора покажу, — оживляется смотритель МОРСа.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Машина едет к «Мёртвой железной дороге», осколку несостоявшейся трассы «Воркута — Енисей». На её стройку в конце сороковых пригнали десятки тысяч «политических» со всей страны. Но как только Сталин сыграл в ящик, работы свернули. С тех пор остатки рельсов ржавеют в вечной мерзлоте, а полуистлевшие паровозы прячутся в лесу.

Никита думает: пока не пускают на стройку (поди, стараются создать видимость активности), нужно изучить эту выброшенную игрушку. Он пробует смотреть в окно минивэна, но за окном тьма, сменившая серую взвесь так называемого дня. Всё равно что заглядывать в тёмный чулан.

Звякает телефон. Неужто где-то поймалась сеть? Никита берёт в руки трубку и читает: «Баха повесился в камере».

Никита перечитывает ещё раз. Он чувствует, как ярость течёт по спине, намокает в подмышках, конденсируется на висках. Его начинает трясти как припадочного. Он проводит рукой по мокрому лбу и с размаху заряжает телефон об пол машины.

— Пошли вы все нахуй! — орёт он сам не зная кому.

Знал бы, давно бы прыгнул на них и рвал, пока не переломают руки. Нет никаких сил смотреть, как они хавают. Как они продолжают хавать. Как запихивают и жуют. Как одного за другим, одного за другим. Как уже почти никого из наших и не осталось. Как само́й профессии не осталось. Журналистика, слышали?

Отец, когда ему не платили на заводе, ушёл в убитую шарашку на задворках универсама — клепать фуфловые табуретки. И всю жизнь стыдился этих табуреток: как это, он — инженер-конструктор — и строгает какие-то дырявые недостулья!

А мы, кто ещё не повесился в камере, уже много лет делаем табуретки, вместо того чтобы работать. Отполз, спрятался за светскую хронику, за канальчик про киберспортик, за пресс-службу «Красцветмета». Чтобы не бросать тень. Не мутить воду. Не дразнить гусей. Если только маленьких гусяток. Гусяток иногда разрешают.

А тех, кто пробовал не про табуретки, — тех мордой. И об забор — чтобы зубы посыпались. И тех, кто не пробовал, — тоже рандомно: чтобы свои боялись. Как Баху.

Вот следком приходит в «Улицу» искать экстремизм. Пока неглубоко приходит, на полшишечки. Но бывшие коллеги из «Нашего края» уже пишут «открытое письмо»: «Читать ложь, распространяемую Назаровым в интернете, мы больше не хотим». Это так прозрачно, так выпукло по-советски, что Никите не верится. Он читал о процессе Синявского — Даниэля, будучи старшеклассным олухом, — и не верил, что люди так могут. Так умеют. Такие скоты. Коллеги. Старшие товарищи. Какое счастье, что всё это давно кончилось, думал он тогда.

— Сука, — говорит он сам себе, растирая слёзы, — какого хуя нет никакого «Комитета»?

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Никита пишет Лене в whatsapp. Привет. Здесь всё время лагает сеть, может и не отправиться. Пока в Игарке. Стрёмно. Узнал про Баху и чувствую себя как хуй, оторванный лебёдкой. Мрази. Надеюсь однажды увидеть их на фонарях. А ещё надеюсь, что, когда напишу про «Мост», им немного подвзорвёт. Есть с чего.

Написал, думает: какое-то нытьё. Надо бы про неё. Про Лену. Но что про неё? Не попросил хотя бы твои ноги с собой. Можно даже одну, левую. На которой оранжевый педикюр.

Лена сбрасывает фото ноги. Пишет, можешь оставить себе.

Шлёт нюдсы, на которых на ней только венок с синими цветами. Какие это, интересно?

Из-за черепашьего интернета, который ещё и пропадает, Ленкины фото грузятся фрагментами.

«Давай возвращайся, революция сама себя не сделает)) обнимаю».

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Новый день. Наконец, площадка. Она выглядит как большое, покрытое кочками, прыщавое поле, наспех побритое от снега — кое-где ещё в ошмётках его пены. Посреди поля торчат несколько волосин — металлические штыри. Ближе к дороге мелкая щетина редких колышков — видимо, граница зоны потенциального роста.

Вдалеке валяется отцепленный от бульдозера ковш.

Всё.

Нет. Ещё над этим колышутся бурые тучи.

Никита переводит задумчивый взгляд с площадки на проводника. Тот радостно кивает:

— Сейчас всё будет!

Никита не понимает. Чего это он радуется? Что будет? Они ещё куда-то поедут? А это тогда что и зачем?

В пейзаж врывается тюнингованная до полного неузнавания «Нива» с колёсами, в которые будто вкололи ботокс. Из «Нивы» десантируются двое широколицых. Братья Гримы.

Здравствуйте-здравствуйте, Мирон Сергеевич-Сан Саныч-Никита Павлович, пройдёмте на площадку. Площадку? Конечно. Вот тут вот будет находиться первая вышка, ведётся стыковка металлоконструкций. Вы же знаете про уникальные замковые соединения? Никита что-то слышал. А, точно!

Всплывает воспоминание, как на экране в красноярском горсовете идёт презентация концепт-проекта. На рисунке — прямоугольник с выходящими в противоположные стороны параллельными линиями. Подпись: «Уникальное замковое соединение академика В. С. Ахмадуллина». Запыхавшийся от энтузиазма официальный мужик убеждает срочно организовать производство этих самых замков на опытной площадке. Спикер горсовета вежливо и с достоинством кивает и высказывается в том ключе, что начальство (он даже говорит «начальник») из крайадминистрации прислало, надо с ответственностью. Кто-то спрашивает: может, выслушать самого этого Ахмадуллина? А то не всё понятно по картинке. Спикер хмыкает: чем больше Ахмадуллин расскажет, тем выше поднимется стоимость его услуг. Картинка уже стоит 350 что ли тысяч долларов. Главное, улыбается он, я вам по секрету скажу, — это фамилия академика. Мировое имя стоит дорого, кредиты будет получить не проблема. А видя такую сильную команду, заинтересованную в реализации проекта, можно не сомневаться, что она и сама справится. Кто-то из депутатов интересуется: а что должны скреплять уникальные замковые соединения? Спикер говорит: всё что угодно; представитель сильной команды в тот же момент отвечает, что водопроводные трубы. Слышит спикера и поправляется: любые трубы.

И что, интересуется Никита, используете, значит, замки? А как же, отвечают ему. Все соединения конструкций выполняются с учётом.

Думаете, авиатрасса здесь в самом деле будет?

Мирон Сергеевич-Сан Саныч хитро смотрят на Никиту. Будет, а как же. Хотите поучаствовать? Поучаствовать, удивляется Никита. Как?

А вот давайте вы прикопаете один из фундаментов. Символически. У нас и лопаты есть.

Никита берёт лопату, ощущая себя Паниковским, который уже всё понял про золотые гири, но продолжает их для виду пилить. Взвешивает её в руке, смотрит на пустое поле. Слушайте, ерунда какая-то. Возвращает лопату, но местные его уже сфотографировали. «Журналист „Улицы Ленина“ принимает участие в строительстве „Полярного моста“», понимает он. Ну-ну.

Он пару раз пинает разрыхлённую землю (это ж её отогревать специально для него надо было) и уходит к машине. Похоже, это финал квеста в Игарке.

Никита пишет Альфу: «Вышек так и не видел. Здесь их нет». Альф прочитывает, но не отвечает.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Снова администрация. Первого — с которым разговаривал раньше — нет. Теперь — зам.

А как получилось, что работы всё ещё не начаты, хотя по бумагам станции запросно-ответной системы уже полтора года строятся?

Ну как не начаты? Тендеры, подготовка площадки, закупка оборудования, это же всё тоже время, правильно? Да, есть отставание от графика, но мы нагоним в течение следующего года.

Когда я сюда летел, мне сказали, что система построена.

Так она и построена. Есть уверенное понимание, как дальше пойдёт процесс. Вы, кстати, обедали?

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Перелёт из Игарки в Стрежевой с двумя пересадками. Сильно растрясло и мутит. Холодная коробка аэропорта. Два пожилых встречающих в одинаковых седых усах: водитель и помощник мэра.

Вечер. Ужин. Ночь. Завтрак. Администрация. Как хорошо, что вы об этом напишете.

Забор, за которым лежат какие-то железные окаменелости.

— Вот здесь, — гордо машет рукой провожатый.

— Что здесь? — интересуется Никита.

— Система связи.

— Готова?

— Настройки осталось только прикрутить.

— Давайте откроем.

Провожатый смотрит на Никиту взглядом, в котором смешались презрение и испуг.

— Да вы что? Там же излучение!

— Какое излучение? — устало переспрашивает Никита.

— Магнитное!

Да-да, говорит Никите позже выданный в пользование чиновник, глава местного Чеготонадзора, излучение. Мы специально ограждаем.

— А как же эти прекрасные люди, которые там работают?

— Так у них особое оборудование, особая защита…

— Особый резон… — подсказывает Никита.

— Что?

— Ничего. А вот знаете, я был на других площадках, и там такой проблемы нет, мне всё показали.

Чеготоинспектор улыбается. В этой улыбке чётко читается понимание того, как тут, в этом проекте, всё устроено. А значит, того, о чём говорит Никита, не может быть. Собственно, и самого Никиты не может быть. А раз он есть — значит, кто-то разрешил.

— Не думаю, — ласково воркует инспектор.

Никита фотографирует телефоном забор.

Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк-щёлк.

Смерш

В аэропорту Никита сразу по прилёту вызвал такси.

Поймав на ленте чемодан, он пошёл к выходу, размышляя, как лучше простроить день. Сейчас домой, душ и писать, потом в Серый Дом и повидать Ленку. Или послать Селиванова и поговорить с ним, например, завтра? Или устроить себе сегодня выходной? Последний план казался самым провальным — со всех сторон выступят против. Да и сам себе покоя не дашь.

На улице прилично лило. Никита со вздохом застегнул до подбородка куртку и набросил капюшон, лезть за зонтом в чемодан не хотелось. Да потом и в машине его как обычно никуда не приткнёшь.

Он прошёл от дверей терминала примерно половину пути до забора, за которым должны были прятаться такси, когда зазвонил телефон.

Он ответил не глядя, морщась от стегающей по лицу воды и радуясь, что не пожадился на непромокаемый чехол для своего айфона.

— Да!

— Голову налево поверни, — сказала Ружинская.

Он действительно пропустил её «Ровер».

Лена выскочила из машины, обняла его, не обращая внимания ни на дождь, ни на увещевания, что, мол, дождь.

Он запрыгнул на пассажирское.

Хотел сказать: «первый хороший сюрприз», но сказал:

— Крутой сюрприз.

Ружинская хмыкнула — и отправила «Ровер» на взлёт.

В машине играл Боуи. «I’m afraid of Americans!», — перебрасывались друг с другом страхами мистер Зигги и Трент Резнор, и казалось, что этот остроактуальный трек написан по заказу какой-нибудь «Russia Today» — для того, чтобы звучать всегдашней подложкой к прайм-тайму.

— На что было похоже? — спросила Лена, поглядывая, как Никита уставился в одну точку — куда-то влево-вверх. — Мрак, тлен?

— А там есть следующая градация?

— Тлен-хардкор? Мрак-пиздец?

— Вот да, что-то такое. Такоэ-э, — Никита с отвращением поморщился. — У меня всё время было чувство, что я смотрю сразу восемнадцатую серию дурацкого сериала, в которой сценаристы так и не пришли с перекура. Вообще не понимаю, что это было. Глюк, по-моему.

— Поздравляю, мистер Андерсон!

— Тебя туда же.

— Ха, — сказала Лена с удовлетворением.

— У вас тут… — начал Никита и осёкся.

— Нормально, — сказала Лена. — Но без тебя скучнее: как так, никто не ноет?

Она расхохоталась, радуясь этой подколке.

— Раз у тебя отходняк, свожу тебя проверить одну гипотезу, — объявила Лена.

— Давай, — моментально согласился Никита, радуясь, что никаких решений принимать не надо, они приняли себя сами. — Я, кстати, хотел тебя спросить…

— Девственница ли я? Конечно, милый, — продолжала кривляться Ружинская.

— Хотел спросить про твоего отца.

— Ты уже спрашивал, папенька согласен.

— Слышала такое, что дело «Комитета» завели, чтобы перетряхнуть местный генералитет? Сковырнуть твоего отца?

Никита был готов к тому, что Лена почернеет лицом, осадит «Ровер» и скажет катиться откуда пришёл. Но Ружинская совершенно спокойно, не поведя даже глазом, ответила:

— Слышала. Ну а что, конечно, они лупят по отцу. Не удержал, создал проблемы. А кто должен их решать, Пушкин? Твой друг Бетонный Коля и подначил прокурорских на «Комитет».

Никита неопределённо промычал. Он считал конспирологию мозговым паразитом.

— Мне на отца похер, но нужно же понимать, откуда дует, — сказала Лена.

Ей, понятно, было совсем не похер.

Минут через пятнадцать «Ровер» внезапно ушёл влево — в сторону коттеджного посёлка Солонцы, где предпочитали селиться красноярцы-плюс, люди с некоторыми или даже вполне определёнными возможностями. Впрочем, не настолько определёнными, как у Ружинской.

Никита сверился с зеркалами, но «хвоста» из бодигардов не заметил.

— Здесь домик возьмём? — поддержал он Ленино дуракаваляние.

— Аха, — сказала та, — сейчас проедемся, подберём себе чего на первое время. Тебе с какими воротами больше нравится?

Ни ворот, ни вообще чего-то вразумительного видно не было: утренняя мгла не предполагала просмотров.

— Вон тот с теплицей на крыше ничего.

— Это зимний сад, дурак. Но такие только бандосы ляпают. Наши эстетические концепции несовместимы. Развод!

Ружинская трижды ударила по клаксону.

— Развод так развод, — покорно согласился Никита, — свадьбу пропустим?

— Я подумаю.

Лена сбавила скорость на въезде и поехала почти пешком. Она действительно разглядывала домики, мимо которых они проезжали. Даже приоткрыла окно.

— Вот этот нормальный, только номерок на калитке отдаёт кислыми щами. Ну кто в своём уме позволяет такие цветуёчки?

— Не берём.

— Да, не берём.

Они ещё немного продвинулись по 11-й улице.

— Давай вон тот посмотрим.

Лена остановила «Ровер» около высокого облезлого забора, за которым только угадывались контуры кирпичного особняка.

— Думаешь, то что надо?

— А вот и проверим.

Никита ещё так и не нащупал, где в Лениных игрищах проходит граница между фарсом и серьёзностью. Он бы не особенно удивился, если бы они в самом деле сейчас постучались в совершенно рандомный дом и стали вести разговор о его покупке. А может, даже выгрузили бы из багажника долларовый кейс, который Ружинская сунула бы офигевшим хозяевам. «Плюс пятнадцать процентов, только оформляемся сегодня, — сказала бы она, — сейчас подъедет нотариус».

Никита бы не удивился.

Некоторое время назад он обнаружил, что сделался полностью и безвозвратно ведомым в любой сюжетной арке с Леной. Лена заполнила собой всё отведённое на такие случаи пространство и давно перелилась через край. Если бы ей пришло в голову позвонить среди ночи и сказать, что срочно нужно, к примеру, ведро, то Никита тотчас бы сорвался с места и поскакал его искать.

Это было тем более поразительно, что раньше с Никитой подобных критических сбоев не случалось. И во время Иры, которая училась на курс старше, и в эпоху Алёны, с которой они даже снимали квартиру на Новомосковской, это были очевидные, хочется сказать — «взаимовыгодные», отношения. В них было понятно: кто, что и кому. И Никите нравились эта определённость, это категорическое no surprises.

Лена же была — внезапным бедствием, глобальным катаклизмом, который ломал, склеивал, снова ломал и перелепливал мир по десять раз на дню. И Никита не мог понять, нравится ему это или нет. Тут вообще не в этом было дело. Для Лены должно было существовать какое-то другое, окончательное слово, но Никита пока его не определил.

— Здорово, Ваня! — сказала Ружинская, когда, реагируя на звонок, отодвинулся засов и в проёме калитки показался парень.

— Привет, хозяйка! — со смешком отозвался Ваня, бородатый чувак лет тридцати в красном бомбере. Никита подумал, что он похож на повара. Или ещё, может, на владельца магазина настолок.

Они зашли во двор, и Ваня очень громко проскрёб засовом, возвращая его на место.

Лена сразу направилась к дому.

— Ислам здесь? — крикнула она от самой двери.

— Здесь-здесь, — отозвался топающий за Никитиной спиной Ваня, — со вчерашнего обеда ещё.

Ружинская обернулась.

— Это хорошо, — сказала она каким-то своим мыслям. — Знакомься, Иван, это Никита, наш брат по оружию.

— Да? — с сомнением спросил Иван. — И какое у него оружие?

— На «н», знаешь? Нтелект.

Лена поманила Никиту за собой. Бородатый же на крыльцо подниматься не стал. Видимо, будет арьергардным полком.

Никита прикидывал, насколько шикарным окажется внутри особняк. Ему отчего-то чудились оленьи рога над камином, картины в золочёных рамах и паркет. Ничего этого он не увидел. Не увидел, впрочем, и чего-то другого — прямо из предбанника они начали спускаться в подвал-бункер по очень основательной каменной лестнице. Никита взялся считать ступеньки. Тридцать одна.

В конце их ждала дверь, которую, несмотря на настойчивый Ленин стук, не открывали.

— Ислам! — кричала Лена. — Ислам, началось!

Никита заржал.

Он представил, как дверь откроется, а за ней нарисуются столы, уставленные диковинным искривлённым стеклом: трубками, колбами, перегонными штуковинами. Что-то вроде лаборатории по производству мета из «Breaking bad». Только рядом будут стоять не ящики самой высококлассной дури, а коктейли Молотова, брикеты взрывчатки (она же должна быть в брикетах?), разные электронные датчики-пульты…

Лена продолжала выкрикивать «Ислам!», что придавало фантазии дополнительное измерение.

Наконец, дверь резко провалилась внутрь, и на пороге показался маленький очкастый парень в красных волосах и под огромными наушниками. Он хотел что-то сказать, но Лена просто отодвинула его в сторону.

— Заваливай, — пригласила она Никиту.

Внутри горела целая гирлянда из толстеньких лампочек, опутавшая потолок. Никаких верстаков для мета не наблюдалось, было пусто и адски холодно. Единственное, что обращало на себя внимание, это нечто вроде стрелковой дистанции: дальняя стена имела пять бело-дырявых пятен, по всей видимости, именных мишеней.

— Враги отечества? — спросил Никита.

— «Враги отечества, неверные сыны, — продекламировала Ружинская, — штурмуют Русь на долбаной дрезине, кипят бои в молочном магазине и наступает царствие ханы».[3] Тренируемся тут, больше Ваня. Ислам по другой части.

Никита подошёл к портретам-мишеням. Некоторое время их рассматривал, но всё равно не узнал никого, кроме Николая Григорьевича.

— Лен, у нас общий сбор? — спросил красноволосый Ислам. Он стащил с головы наушники и теперь держал их обеими руками, как рыцарский шлем.

— Не, просто знакомство.

Ислам с Никитой пожали друг другу руки.

— Знаешь телеграм-канал «Силовой кумкват»?

Ещё бы Никита не знал. В этом канале раз в неделю, по средам, выкладывались данные — адреса, номера телефонов и банковских счетов, маршруты поездок, выписки из личных дел, школьные оценки, интимные фото и фото идиотские, отзывы коллег, просто слухи — фигурантов разных известных дел. Только не с подследственной, а вовсе даже с обвинительной стороны. Омоновцы, опера, следователи, судьи — все имели шанс оказаться здесь. Быть забитыми в «кумкват».

Говорили, что авторов канала ищут ФСБ и ГРУ. Что это проект британской разведки. Что сами же силовики своих же и гасят — которых не жалко. Что это фейковые данные для прокачки аудитории.

Канал был дважды блокирован, но, меняя название, отстраивался заново.

— Ты, поди, думаешь, это в Москве делают, — сказала Ружинская.

— Скорее, в Риге или Варшаве.

Ислам захихикал.

— Не угадал, — улыбнулась Лена. — Совсем не угадал. Это вот Исламчик у нас работает.

Никита посмотрел на лыбящегося Ислама, потом на Лену, потом опять на Ислама. Даже в антураже анархистского тира он в это не поверил.

— Ислам, что у нас сегодня? — спросила Ружинская.

— Хотел лёгкий опросик запилить.

— Не готов ещё?

— Готов, но через пару часов хотел, рано же.

— Давай сейчас.

Ислам пожал плечами, но уковылял наверх.

— Возьми вон арбалет, — сказала Лена Никите, — всё равно пока ждём.

Никита вслед за Исламом пожал плечами, но арбалет взял. Тот оказался тяжеленным, прицелиться из него было уже непросто. Попасть — высший пилотаж. Болт ушёл даже не в молоко — в стену. Никита ожидал едких замечаний от Ружинской, но та, наоборот, его приобняла и даже положила голову на плечо.

— Нормально, — сказала она нежно. — Я тебя потренирую.

Никита попробовал обнять Лену в ответ.

— Ты не отвлекайся, — игриво сказала она, выскальзывая, — бери телефон, ходи в «телегу». Мы сегодня поддаём интерактива. Ислам открыл комменты и позвал присылать тексты известных песенок, заменяя «цветы» на «менты». Победителю — пароли прокурорских от личной почты.

— Да ладно!

— А может, не только от личной.

Никита открыл «Силовой кумкват». В нём минуту назад появилась новая публикация. Он пробежал глазами «тело» — Лена передала сюжет почти слово в слово — и щёлкнул на комменты, один уже был.

Городские менты, городские менты,

Вот опять я кричу вам сквозь грохот и дым…

Они встретились не в Сером Доме, а в «выездном» селивановском кабинете на Марковского. Здесь много лет гнездился офис новостной группировки «NewsHead»: одновременно информационного агентства и революционного (а если нужно хозяину — контрреволюционного) штаба. У Селиванова такой «приёмный подвал» ещё есть на телеканале «Енисейский». Но тот он вроде не любит, вот и пить туда ни разу не звал. Другой дело — «ньюсхэдовский».

В большом полутёмном кабинете — с табличкой «СМЕРШ» вместо указателя имени-фамилии владельца — давно поселился бардак. В висевшую на стене карту края кто-то (может, и сам Селиванов) почти по рукоятку вогнал боевой нож — где-то в районе Туры, а ещё в нескольких местах продырявил тело единого края не пойми чем, только рваные раны и остались. Висевшее рядом белое полотнище «Мы за бедных, мы за русских» одним концом сползло вниз, вынеся титульную нацию за кадр. Здоровенный — от двери до маленького «арестантского» оконца из-под земли к свету — селивановский стол был по всей поверхности завален книгами, статуэтками, флэшками с разноцветными корпусами, распечатками, пепельницами и игрушечными пистолетами.

Хозяин капитулировал перед хламом и просто выгреб себе в нём небольшую нишу около места, где сам расположился. Никите пришлось выгребать свою: он сдвинул том Ле Карре и толстый облезлый справочник «Правила судоходства по внутренним водным путям». А лежавшую на них фигурку наполеоновского барабанщика поставил в пустую коробку из-под скрепок.

— Понравилось? — спросил Селиванов, закуривая. Здесь он позволял себе куда больше, чем в официальных апартаментах.

— Охеренно, — саркастично отозвался Никита.

Альф, конечно, уловил интонацию, но кивнул как ни в чём ни бывало.

— Давай по двести? — предложил он, неспешно поднявшись, отпихнув своё кожаное кресло с высоченной спинкой и в каком-то чуть ли не танце направившись к стенному шкафу. Здесь на самом видном месте был вкрячен облезлый коричневый сейф с торчащими из дверки ключами. Селиванов сгрёб их в кулак и провернул до двух хрустких щелчков. Результатом этой спецоперации оказалась большая, чуть мутноватая бутыль. Скорее всего, самогон.

Никита сначала пожал плечами, но тут же сообразил, что нет, точно не надо: ещё писать, ещё Ленка. И вообще. Самогончик вкусненький, но надо с этим блядством заканчивать.

— Что это вообще было? — спросил он, пока Альф возвращался на своё место с добычей.

— Где?

— Вот эта поездка моя, этот трип дикий — ты что, не знал, что́ я там увижу?!

Альф устроился поудобнее, глотнул из бутылки, довольно поёжился и с большим удовлетворением мотнул кудлатой головой.

— Есть версии?

— Сука, Альфред, я серьёзно! Ты представляешь или нет?

— Ну, — Селиванов похлопал себя по подбородку, — там было что-то очень необычное? Девок с тремя сиськами давали? — он выдвинул ящик стола, извлёк два разных стакана и бухнул их на стол. — Остальное я более-менее…

— Слушай, ну ладно юродствовать!

Альф снова кивнул и разлил самогон. При этом в бутылке его будто бы и не убавилось.

— Там нихрена же нет!

— Людей нет? Звероящеры одни бегают?

Никита приподнялся с места.

— Я тогда пойду, да? — зло осведомился он. — Раз не о чем разговаривать.

Альф вслед за стаканами достал шоколадку и, разорвав фольгу, смачно откусил от плитки.

— Можешь и пойти, — сказал он, причмокивая, — кто ж тебя держит? Дело молодое.

Никита стоял, наблюдая это представление Альфа. Вроде бы и беситься нечего, если понимаешь приём. Только всё равно бесит. И то, как Серому Дому было похер на то, что он увидит в Подкаменной Тунгуске, Игарке или Стрежевом, и то, как они теперь делают вид, что вообще ничего не случилось.

Я вам устрою my little джихад, пообещал себе Никита. Вы у меня, суки, сами в эту гадскую Игарку поскачете.

— Кормили-то хорошо? — спросил Альф, продолжая кусать шоколад. — Или с этим тоже не заладилось?

— С этим заладилось.

— Ну вот видишь, а ты сразу о плохом. Я хотел, чтобы ты почувствовал себя, наконец, уважаемым человеком. Журналист. Лауреат. Все, поди, бегали, ноги лизать норовили? А так и полагается с уважаемыми людьми. Это возможность, Никитка. Доступная опция, если её активировать. Понимаешь меня?

Снова садиться было глупо, и Никита взялся ходить по кабинету. Альф следил за его перемещениями с интересом.

— Слушай, северные красоты — огонь, за них искреннее спасибо, — Никита шутовски поклонился. — Вообще, Север очень, как бы это правильно сказать… обучающ… обучает… В общем, это такое «сегодня я многое узнал».

Альф на этих словах протянул стакан.

— Это тост! — объявил он.

Никита зачем-то стакан взял и сам же на себя из-за этого обозлился. Альфа, он что, ли боится обидеть? Он попробовал отыграться сталью голоса.

— Три точки, — сказал Никита, — три точки, где должен быть построен, цитирую: «Элемент глобального контура „Север-2020“ — запросно-ответная система обеспечения кроссполярных перелётов». Они пустые. Никакого контура нет.

— Я читал отчёт прокурорской проверки, — откликнулся Альф, — всё вроде в норме.

— Какая, блин, проверка, когда я вот этими глазами видел. Там даже фейковое дерьмо какое-нибудь не удосужились…

Никита глотнул самогон, который сначала прокатился внутрь тёплым компотиком, затем шаркнул горячим по пищеводу — и упал в желудок уже совершеннейшей бомбой. Селиванов вздохнул.

— Вот скажи, — щёлкнул он в воздухе пальцами, как будто высекал из ногтей искры, — что такое youtube?

— Что? Давай я не буду…

— Нет, — с нажимом повторил Альф, — что такое youtube?! Просто ответь. Ответь мне!

— Платформа такая.

Альф покивал. Приглашающе качнул в сторону Никиты бутылкой. На его отказ пожал плечами.

— Мимо. Вообще мимо. Ты давай, подключи соображалово-то. В комплексе, в комплексе — что это?

— Альфред, давай не будем съезжать с темы.

— И не думаю. Ты не ответил опять.

— Да не буду я отвечать на твои заёбки!

— Окей, — сказал Альф, — окей. Давай теперь я.

Он положил на стол руки, отчего тут же начался ледоход хлама. Альф подался вперёд и доверительно сообщил Никите:

— Youtube — это оружие массового поражения.

Никита поморщился.

— Жалкое подобие левой руки, — отозвался он, — ваш подполковник Паранойя ещё когда сказал, что интернет — орудие ЦРУ. Вы не успеваете.

— Да какая там паранойя, — улыбнулся Альф. — Смерть шпионам! — внезапно выкрикнул он и рассмеялся.

Вот смотри, сказал он, наливая себе из бутылки. Когда жареные цыплята дяди Сэма учат, что это сервис, платформа, набор «лего», из которого ты можешь слепить себе канальчик про говнофильмы или говнофоны, — ты не спрашиваешь, сколько это стоит, ты просто хватаешь. И все хватают. Глядь, вся страна уже лежит с этими ю-трубами в заду. Как в «Матрице». Очень саморазоблачительное кино, кстати. А если тебя от этой трубы отцепить, ты же первый бросишься грызть нам глотку, — так и задумано.

— Кто это у тебя «мы»?

— Мы — это те, кто следит, чтобы ты мыл руки перед едой и подтирал жопу когда положено. Смерть шпионам!

Так вот. «Ножки Буша» только не учли, что в трубу можно дуть и с другой стороны. Они думали, у кого дудка, тот ею и вертит, параллельно блаблаблая про свободу слова. Но когда наше свободное слово стало ихнее слово по миру бороть — нас тут же бросились от ю-трубок отключать.

Так, Ники, наступил решающий момент Третьей мировой. Когда мы весь этот youtube немножко поломаем нахуй!

Всё это время, пока Селиванов проповедовал, Никита внимательно его разглядывал. Юродствует он опять — или серьёзно? И есть ли между этими состояниями какая-то разница, если Селиванов юродствует так давно, что уже, наверное, и сам забыл, где у него деловое кривлянье, а где личное?

— Я очень надеюсь, что тебя заставляют это всё говорить, — наконец сообщил Никита. — Детей на урановые рудники отправить обещают, бьют по пяткам. От прокурорских пенсов я такое услышать готов, но ты же, блять, умный человек…

— Вот именно потому что я умный, а ты салажонок, я тебе это и говорю.

— А ты в курсе, что на этом оружии вторжения народ у нас картошку жарит? Котиков выкладывает, рецептики борща? Вязание крючком? А вся ваша рашатудэй с Первым каналом — 2 % всей отечественной аудитории? Поломают они! Сами же без всего останемся.

— Ну и останемся, — хмыкнул Альф. — Сразу видно, что ты в болоте три дня без мыла не сидел.

— Так и не хочу!

— А тебя никто не спрашивает. По законам военного времени. Смерть шпионам! — Альф опрокинул ещё полстакана.

— Опять у тебя из ширинки ЦРУ торчит! И каждый раз так. А верховный подполковник, поди, и не знает, что это за youtube вообще такой. Вы ему хотя бы pornhub показывали? Может, в распечатках?

— Наше командование, — то ли с деланой, то ли с настоящей теплотой промурчал Альф, — конечно, об этом не знает. И слава ему за это! Это так прекрасно, что оно не знает, — ты просто не представляешь! Я тоже хотел бы не знать. Но кто-то должен и гальюны драить, и вас, гадёнышей, от очка оттаскивать. А то вы всё из него жрать норовите.

— Слушай, к чему вообще весь этот ютьюб? — спохватился Никита, до которого наконец дошло, что Альф воткнул его в какое-то нужное ему состояние, а Никита поддался. — Вообще же не о том речь.

— А разгадка одна, — отозвался Альф, — не надо становиться ютьюбом, Ники. Тебе очень хочется, но не надо. Я тебе, как родному, описываю государственный подход. И потом, не у всех есть выбор: быть ютьюбом или уважаемым человеком. У тебя — есть.

— Ну ладно, хрен с ним, — Никита присел на край стола, — нас — об колено, хорошо. А украсть всё до трусов — это тоже государственный подход, что ли? Вот этот весь мостовой проект ваш — скажешь, нужен ещё для чего-то, кроме хапнуть и драпнуть?!

— Воруют, конечно, — согласился Альф. — А где нет? Ты думаешь, у американцев что ли не воруют? Сейчас! Вон спроси Лавренкова, он к ним ездил по юридической какой-то мутоте выступать, сам рассказывал. Они там трындели два часа, как устроена коррупция в слаборазвитых зимбабвах, так он встал и спрашивает: «Это всё понятно. А как устроена коррупция в США?» Так на него руками замахали: в США с этим успешно борются, что вы! Он послушал-послушал и говорит: «Ну, если вы сами не знаете, давайте я вам расскажу». И рассказал.

— Но, блин, не так же, чтобы украсть всё!

— А кто тебе сказал, что всё?

— Да я своими глазами видел! Пустые поля. Забор, а за ним только нихуя из грязного снега!

— А может, это поле — просто прикрытие?

— Прикрытие чего?

Альф наморщил нос.

— А это тебе по рангу знать не положено. Ты в каком звании?

— Ну, хватит!

— Нет! — внезапно взревел Селиванов, подпрыгнув на кресле. — Ты в каком звании, а?! Все вокруг мудачьё, одни вы туда-сюда в белом плаще шуруете. Херня! Пока ты катаешься и рыбку потребляешь, тут люди краем руководят, который тебе даже на самолётике за день не облететь. Строят дома, заводы, станции…

— Да нет там ничего, ты слышишь, вообще?! Никакой инфраструктуры!

— А нет — значит так надо! Значит, она нужна для другого. На то оно и командование, чтобы иметь свои планы — не для каждого мокрого носа. Или, думаешь, в Отечественную всякие говноеды тоже бегали к Жукову — узнать, правильно ли он отвлекает противника?

— У вас, куда ни плюнь, везде Великая Отечественная. Воруют — не время обсуждать, война! Пытают шваброй в зад — нельзя без этого, война! Людей убивают — так война же! Так и Баху убили…

Альф недобро улыбнулся.

— Ты попутал, родной. Никого не убивали. Проверишь у прокурорских.

— У них наверняка свой youtube пророс в голове, — махнул рукой Никита, не считавший второй и главный посыл Альфа.

— He doesn’t row! — поднял стакан Селиванов. — Ну, за просветление!

И он внезапно с размаху хлопнул стакан об стену.

Юрий Ревин / Разыскные мероприятия

Из письма следственного комитета в УМВД по Красноярскому краю:

«…В ходе следствия установлено, что Юрий Ревин, реализуя свой преступный умысел, принял участие в записи и распространении аудиовизуального произведения (композиции) „Армия летучих обезъян“ в видеохостинге „YouTube“, пропагандирующего идеи создания незаконного вооружённого формирования, которое просмотрело не менее 52 874 посетителей видеохостинга, а по результатам просмотра оставлено 876 текстовых комментариев.

На основании изложенного прошу: поручить подчинённым Вам сотрудникам провести разыскные мероприятия, направленные на установление местонахождения посетителей видеохостинга „YouTube“ с участием Юрия Ревина. При установлении, прошу обеспечить их незамедлительную явку в следственный отдел СУ СК РФ по Красноярскому краю.

Старший следователь СО СУ СК РФ по Красноярскому краю И. С. Подойницын».

Серёгин

Тушёночная невеста

Вернувшись в «Золотую долину», Серёгин долго ждал ресепшн-барышню, которой за каким-то лешим отдал ключ днём. Ну, то есть отдал он его по той причине, что к ключу была привязана внушительная деревянная чушка, однако, заметил он себе, решительно непонятно, отчего эту чушку нельзя было от ключа отодрать, чтобы не создавать нынешнюю очередь из самого себя.

Девочки всё не было, а Серёгина за неимением других объектов пристально рассматривала из холла странноватая пара — проститутка и охранник. Проститутка — не исключено, что из профессионального интереса, а вот охранник — определённо по любви: ничего нарушительного или неподобающего в Серёгине не было. Даже мысли вертелись скромные и богобоязненные: помыться и лечь почитать.

Он не включил в номере верхний свет, а ограничился настольной лампой — и даже её не стал бы беспокоить, если бы не боялся обо что-нибудь споткнуться. Серёгин поставил посреди комнаты стул, сел на него и, закинув ногу на ногу, уставился в потолок.

Ему почему-то вспомнился Норильск зимой. Там гостиница была единственным спасением, последним ковчегом. Вокруг неё в любое время суток — тем более что зимой в Норильске никаких времён у суток нет — сгущались тьма, лёд и ужас. А, нет, не только гостиница. Последним арьергардом сил света был магазин напротив, в который они с фотографом Васькой бегали за водкой…

Зазвонил телефон. То есть не телефон, а вот этот гостиничный реликт в виде трубки, прибитой к стене, — белая пластиковая лапка.

Серёгин посмотрел на неё с интересом. Встал, прошёлся и дёрнул лапу на себя.

— Итак, — сказал он.

— Отдохнуть не желаете? — довольно формально спросили Серёгина. Видимо, та самая проститутка.

— Я очень хочу отдохнуть, милая! — порывисто сообщил Серёгин. — Я не могу, не могу продолжать этот путь. Я так устал, так устал, я хочу отдохнуть!

Проститутка некоторое время поразмышляла, а затем повесила трубку.

— Надо же, — сам себе сказал Серёгин, — какие они тут нежные.

Он лёг на кровать и продолжил представлять вонючую северную тьму — запах от выбросов «Норникеля» стоял во время штиля смертельный. А по этой тьме нет-нет да и шли зелёные, жёлтые и какие-то другие серо-буро-малиновые разводы. Сияние.

Телефон зазвонил снова. На сей раз Серёгин решил не обращать на него внимания. Он попробовал вернуться к созерцанию древнего норильского ужаса, но трубка всё продолжала трезвонить, мешая сосредоточиться. Как будто скликала каких-нибудь неприятных здешних привидений.

Надо вырубить звук. Серёгин вернулся к телефону и убрал громкость до нуля, сделал шаг в сторону, а затем по самому́ себе не понятной причине всё же обернулся и снял белую лапку.

— Всё-таки отдохнём? — уточнил он.

— А это от вас, Алексей Валерьянович, зависит, — сказал совершенно другой и даже вполне мужской голос.

— Слушайте, — отозвался Серёгин с уважением, — девок мне много где предлагали, а вот пидорасов — впервые. Вот что значит — город высокой культуры быта.

— Смотрите, Алексей, потом извиняться придётся, — предупредил голос из трубки.

— А вы ещё и чеченский пидорас, что ли?

— Это ты — пидорас, — спокойно ответила трубка, после чего включила еле различимые короткие гудки.

Серёгин пожал плечами, лёг на кровать и открыл «Сочувствующего» Нгуена в своём верном «Киндле» — самом первом, кнопочном, который в любой поездке Серёгина непременно лежал во внутреннем кармане большого отделения рюкзака.

Он долго выбирал место. В самой мэрии, понятно, нельзя, в кабаках поблизости — тоже. Пробовать вытащить Кирюху на окраину, тем более в Академ, — дохлый номер, не поедет. Он и так может отказаться, но с такой локацией — без всяких.

Серёгин почему-то заранее решил, что Кирюха в курсе. В деталях знает про «Дефенс», «Комитет» и причину его приезда. Так и оказалось.

Они сели в пельменной на Фрунзе. Дикое нелепое место, которое непонятно как столько лет выживало; может быть, правда научились делать пельмени? А ещё здесь теперь рекламировались «драники-колдуны», Серёгин подумал, что правильнее, конечно, наоборот: «колдуны-драники», так точнее. Когда-то именно сюда, в подвальчик, все стены которого были китчево оклеены газетами, они завалились праздновать победу на выборах. Тогда это казалось само собой разумеющимся — пойти в самое народное место.

Серёгин помнил ощущение полного безбрежного счастья, которое накрыло его в победную ночь. У него была температура, страшно ломило тело, и он не мог заставить себя выпить и символическую рюмку. Он даже криво сидел на табуретке (в подвальчике не было стульев, одни табуреты — никак нельзя было опереться спиной) — тянуло лечь. И всё это было пофиг. Совершенно неважно. Соскальзывая с табуретки, он как идиот улыбался и вскидывал руку с бесполезной рюмкой. Он орал саднящим горлом. Он обнимался с малознакомыми людьми, а малознакомые люди бесконечно прижимались к нему. На столах стояли пельмени, порезанные напополам котлеты и майонезные салаты чуть ли не в пластиковых тарелках (нормальную посуду побили ещё в самом начале). В какой-то момент возник сам внезапный победитель, который, явно смущаясь, под восторженный рёв взял в руки микрофон и начал говорить сумбурную чепуху. Никто не слушал, все орали благим матом. И Серёгин, и Кирюха тоже. Казалось, что после того, как они разгромили усатого и.о. мэра — со всеми его газетами, ЖЭКами, ссученными ментами, поборами гаражников, восемнадцатью квартирами, запугиванием бюджетников, сыном-братком, обнимашками с прежним губером, агитацией в церквях, триумфальными соцопросами, — начнётся совсем другая жизнь. Не может, физически не может не начаться!

А потом ничего не было. Совсем. Может быть, хоть у кого-то из того подвала? Может, у Кирюхи?

— Скажи, — попросил Серёгин, — у тебя жизнь-то другая?

Кирюха молча смерил его усталым взглядом.

Он был ещё более худ, чем в прошлый раз, когда они виделись, года два, что ли, назад. Вроде и костюм топовый, и рубашка — как напечатанная по телу 3D-принтером, а всё равно кажется, что перед тобой человек в больничной хламиде: кости-руки, выбившись из рукавов, нелепо лежат на столе, шея, обёрнутая плотно застёгнутым воротником, похожа на анатомическое пособие.

— У тебя со здоровьем всё в порядке? — даже уточнил Серёгин.

Кирюха отмахнулся. Сверкая запонками с синими камнями, заказал себе что-то там с отварной птицей. Долго тёр переносицу, как будто устал от очков, которых на нём не было. Посмотрел на Серёгина, вздохнул, растерянно покачал головой, снова махнул рукой.

Гнилая тема, сказал он. Ты совершенно зря в неё лезешь. Ладно бы ещё только Красноярск сюда выплёскивал, так ты ещё и роешься в нашем собственном. Это никуда не годится, Лёша. Ты упёртый, поэтому я не буду говорить: сворачивайся и сваливай, пока тебя не сдали в поликлинику для опытов. Но давай обсудим: зачем? Вот правда? Я тебе скажу, что будет дальше: синие прибегут к моим шефам или даже сразу к своим — в Москву. Скажут, власть на местах потворствует. Скажут, они это специально раскачивают. У нас же мэр — коммунист, помнишь? А в Красноярске губернатор из Новосиба. Ну что я тебе рассказываю, сам знаешь. Наверху надуют себе в голову ещё один заговор, решат, что мы что-то затеяли. Непонятно что? Так это ещё хуже. Проверка, потом ещё проверка. Может, и закроют кого. А может, сразу снесут всю администрацию. Чтоб неповадно. Утрата доверия — доверия, блять, как будто оно у них было… И дела-дела-дела станут штамповать. В этом говне и захлебнёмся. Твои заказчики хоть соображают, что́ начали? А ты сам?

Серёгин сказал: ты превратился в ссыкливое ссыкло, брат. Ты теперь ссыкло чиновничье, которое меряет всё «стабильностью», а понимает под ней — возможность сидеть на своей заднице и дальше. У вас тут едят людей, брат. И у нас едят людей, брат. А мы тут разговариваем про утрату доверия. Как ты справедливо говоришь — блять! Мне положить на твоего мэра, на вашу администрацию, на ваши эротические игры с прокурорскими и что там у вас ещё — заверните!

Много ты знаешь, сказал Кирюха. Тушёночная невеста нас всех на чистую воду вывела.

Кое-что знаю, Кирюша.

Он ещё раз спросил: зачем? У прокурорских понятно — они иначе не могут, их собственное синее начальство просто иначе пожрёт, это природа. У них план на этот год — ещё 60 пальцев, а год-то уже заканчивается. Ну, будет из этих пальцев несколько твоих. Кому лучше-то? И потом, ты же не мир спасать, у тебя же работа. Давай я тебе другую работу нарисую, а? Будешь скакать, только мама дорогая. Пользы — вагон! Всё в шоколаде! Только в сторону, в сторону от прокурорского плана. Ты чего, только в свои 46 сообразил, что тут за страна под ногами? Только догадался, кто тут кого и когда пережёвывает? Товарищ майор, то есть младший советник юстиции, ждёт тебя.

Серёгин почувствовал, как вся ярость, весь запал навыговаривать Кирюхе, всё желание его о чём-то расспрашивать, — растаяли, переработались печенью. Стало просто тоскливо, и всё. Он перестал слушать.

На самом деле и Кирюха уже перестал говорить. Он потыкал в тарелку вилкой, а затем оскалился и заявил, что это всё, он пошёл.

Зачем я действительно так зарубаюсь, подумал Серёгин, провожая взглядом Кирюхину спину. Ведь правда работа. И можно другую. То не было никакой, а теперь, может, будет. И со своими. И вообще, разве эти «комитетные» сопляки мне родные? Сам с собой на «слабо», что ли?

У него не было ответа.

«э»

В холле, помимо двух завсегдатаев, сидел ещё один человек. Невысокий, не молодой не старый, в каком-то нелепом мохнатом свитере с серыми и белыми ромбами. Он не только не пытался маскироваться — он, напротив, выглядел вызывающе неуместно — как революционный матрос, пришедший в музей и разместившийся непосредственно на экспонатах, потому что он теперь имеет такое право. Человек предъявлял себя окружающим и демонстрировал свои на них виды. Он сразу же уставился на Серёгина, улыбаясь ему почищенным от лишних зубов ртом и что-то приглушённо шепча.

Серёгин вообще-то собирался в ближайший супермаркет за едой, но решил немного изучить пришельца. Он сделал круг по холлу, наблюдая за ромбовидным чуваком. Постоял около стенда со скидочно-белибердовыми буклетами, спросил о погоде на завтра ресепшн-нимфу (дождь и похолодание), изобразил глубокую задумчивость и пошёл обратно к номерам. Всё это было нужно только для того, чтобы Ромбо встал и пошёл за ним к лестнице.

Интересно, подумал Серёгин, бандит или мусор?

Страха снова не было. Он совершенно пропал, вывелся из организма, и даже когда-то привычный потный его аромат улетучился. Серёгин уже не раз раздумывал о том, когда это случилось, с какого момента он стал равнодушно взвешивать, наберёт сейчас высоту его трепыхающийся самонедолёт или рухнет обратно на взлётно-посадочную Кызыла? Удивляться, почему он не испытывает ничего, стоя на крыше недостроенной высотки в Северном и вглядываясь в очень близкую — особенно если пойти ей навстречу — улицу? Отчего ему пополам возможность двух-трёх проникающих, которые в лапе у ножерукого хмыря?

Не потому же, что он взбалтывает, но не смешивает. Нет, вовсе не поэтому. Никакой он не супермен. Он гипертоник и печёночник. Зашитый алконавт без ничего. Человек, разорванный тремя городами. Который к тому же никак не избавится от этих пошлых метафор.

Трудно сказать наверняка.

Трудно сказать.

Трудно наверняка.

Это из-за Эн? Из-за Арсюхи?

Ромбо оказался в двух шагах за спиной.

Серёгин решил: надо, пока не поздно, дать ему в глаз. Сейчас резко влево и правой с разворота…

— Только вот не надо, ладно? — развязно-снисходительно попросил Ромбо. — Я при исполнении.

Серёгин обернулся и поймал довольный улыбчивый взгляд двух маленьких чёрных глазок. Ромбо ещё и кивнул своему «объекту»: мол, не дрейфь, прорвёмся!

Кто, подумал Серёгин, интересно, кто их стукач. Лабрадор академика Коля? Наташка?

— Ну и? — сказал Серёгин.

— Ну и поговорим, — обнадёжил Ромбо. — Поднимемся к тебе, Алексей (он произнёс почти без «к» — «Алисей»), и поговорим.

— Что-то не хочется, — сказал Серёгин, — бардак, да и за продуктами я собрался. Составишь компанию?

Ромбо хихикнул. Сделал он это будто чихнул — громко и молниеносно. Есть такое слово — «прыснул», вспомнил Серёгин. Всегда казалось, что это какой-то эвфемизм, недоговоренность. Что полностью надо — прыснул со смеха себе в штаны.

Ну, кстати, может, этот как раз так и сделал.

— Хамишь, — благосклонно отметил Ромбо, — ну пошли пройдёмся.

Он был похож на какого-нибудь Петю-сантехника наутро после попойки. Немного свалявшийся, так себе выбритый — над верхней губой и у носа торчат длинные волоски, на щеке отпечатался круг, будто товарищ при исполнении прижимал к ней стакан или, например, крышку от банки с огурцами.

— Тут сушильня есть круглосуточная, — сообщил Ромбо. — Пойдём чайку шмякнем.

— Ну, веди, — сказал Серёгин и подумал, что звучит это как-то некошерно.

Он сделал приглашающий жест рукой, и они вместе с Ромбо направились к выходу из гостиницы. Охранник, проститутка и ресепшн-фея провожали их взглядом.

Серёгин специально старался делать большие шаги, чтобы служивому было неудобно поспевать за ним своими окорочками-ножками.

— Ты давай потише, — сообщил Ромбо, — торопиться уже некуда.

Пугает, отметил Серёгин, и чуть в голос не расхохотался. Всегда одно и то же. Как будто их учили по переходящей из рук в руки брошюре. По одному стишку на последней странице тетрадки.

Серёгин и Ромбо прошли от гостиницы всего шагов триста — видимо, это была заранее отработанная схема, как раз для таких случаев. Заведение помещалось в подвале, во дворе жилого дома. Серёгину бы даже не пришло в голову, что его можно здесь искать. «Оперативные суши», — посетило Серёгина маркетологическое озарение. Мог бы быть спрос, интересно?

Внутри всё оказалось похоже на разделочную линию, по дикой прихоти вывернутую в зал: стены обиты листами кровельного железа, заклёпки, деревянные столы в прозрачных клеёнках.

— Это чтобы кровь удобнее было смывать? — поинтересовался Серёгин.

— Смешной ты мужик, — отозвался Ромбо.

Сели за разделочный столик, ни одной живой души в зале больше не было. Но тут как из-под земли вырос официант — видимо, якут, изображающий японца. Гэбист потыкал пальцем в меню, Серёгин взял только чай.

Ромбо с удовольствием рассматривал Серёгина, имея на лице добродушно-дебильную лыбу.

— Я тоже Лёха, — представился он. — Тёзка твой, майор. Центр «Э» славной столицы Сибири.

Он с удовольствием развалился на стуле. Ему явно нравилось представляться. Нравилось высекать ужас из кишок оказавшихся в этом подвале своим «э». Нравилось в столице Сибири.

Кого-то он мне напоминает, сказал сам себе Серёгин. Кота Бегемота в человечьем ремейке? Колобка-шефа из мультика?

В ответ на представление майора Лёхи он только пожал плечами и уставился в телефон. Надо бы записать нашу беседу, подумал он. Лучше даже демонстративно.

— Я запишу на память, — сказал он, качнув рукой с «сяоми».

— Валяй, — согласился майор Лёха, — думаешь, будет интересно?

— Наверняка.

— Ха-ха, оптимист какой, — он придвинулся поближе и даже прилёг животом на стол. — Так вот, тёзка, я тебя позвал поговорить, пока не стало слишком поздно.

— Это же я тебя позвал.

Ох, братец Алексей, я тебе по-свойски. Смотри, ты человек с головой, понимаешь, что государство всерьёз взялось за террористов и прочую такую тварь. И люди, которые тебя снарядили, плохо соображают, что толкают тебя в говно. Или соображают, а, Алексей? Что это они тебя выпихнули, самим влом?

— Слушай, какие люди? — удивился Серёгин. — Я сюда вообще к бабе приехал.

— Это к Наташке, что ли?

Серёгина покоробило это панибратское «Наташка», но он постарался не подать виду.

— О, — сказал он, — так она из ваших, что ли, или ты за мной ходишь с вокзала?

— Хожу, хожу, — проворковал майор Лёха.

А я тебе скажу, дружище тёзка, они хотят на твоём горбу прокатить своих чучмеков. На русских-то им наплевать, правда же, Алексей? Своих надо вынуть. Сыночков. А ты им подмахиваешь. Лёша, ну ты чего, в самом деле? Ты вот знаешь, какими делами наш математический деканчик занимался, сынок которого? А куда всё это выводил? А что на сыночка всё это было записано?

— И что, это теперь называется экстремизмом?

— А как же? — удивился товарищ майор. — Я же говорю, ты знаешь, куда он денежки выводил?

— Неужто в «Талибан»?

— Хуже. В Лондон.

Серёгин рассмеялся.

А зря ты смеёшься, тёзка. Нет в этом ничего смешного. Это твоя страна, а её разные ёбаные гады тащат в разные стороны. Со своими мразотными детками, которые тебя, меня, родную мать продадут за приглос в Оксфорд какой-нибудь. Но Родина им пока дала только нежный поджопник. Просто одёрнула на первый раз: посидят, подумают. И тебя одёрнет, если будешь срать на неё, бегать и выискивать что-то там по заказу таких же изворовавшихся гнид.

— Слушай, — сказал Серёгин, — ты девочкам проповедуй, ладно? Может, с ними тебе и обломится. — Ему как раз принесли чай, и он, не став дожидаться, пока заварка окрепнет, на автомате налил чашку, однако тут же подумал, что пить, конечно, не стоит. Мало ли что наливают в чекистском разделочном цехе. — И методичку свою поменяли бы уже, что ли, в этом совковом пафосе ещё когда моль вывелась.

— Я с тобой пока ласкаюсь, — отозвался Лёха. — Но так будет недолго. Знаешь, как с этими ласками, да? Ты можешь не быть говном и помочь. Если страна для тебя пустой звук — подумай о родове своей. Что будет, если такие, как эти красноярские ваши ушлёпки, начнут всё тут взрывать? Помнишь, как в Москве и Питере в поездах?

— Помню книжку — «ФСБ взрывает Россию» называлась, — сказал Серёгин, отодвигая угощение. — Давай уже закругляться.

Ты же вроде приличным журналистом был, говорят, тёзка. «Банду трёх хохлов» разукрасил — я почитал. А здесь же те же хохлы. Тебе показать, что они друг другу во «ВКонтакте» писали? Про нас, русских? Что сын твой станет таким же уродцем — не боишься?

— Таким, — сказал Серёгин, обведя взглядом майора Ромбо, — не станет.

Лёха одобрительно хохотнул.

— Чувак! — сложил он огорчённое лицо. — Ну зачем ты такой нездешний? Ты впитай, что я уже от тебя не уйду. Мы теперь с тобой как Чук и Гек, или даже как Чук и гей. — Он опять залыбился. — Ты по моей землице ходишь, и сколько тебе по ней ходить и куда — я решаю. Не очково?

— Очково, конечно. Потерять из-за вас время. Не увидеть, как растёт сын. Смотреть на ваши рожи изо дня в день.

— Мы можем всё это тебе устроить, — заметил Ромбо.

— Может быть. Но вы бы лучше собой озаботились. Ну что это за работа — отсасывать у прокурорских: причём не только у тех, которые есть, но и у тех, которых вам придумали? Это всё равно что отсасывать несуществующий хрен Микки-Мауса: и Микки-Мауса нет, и хрена у него нет, а позорище есть. И ты, майор, полощешься в нём с утра до ночи, как в спидозном корыте. Жене своей носишь из него гостинцы, детишкам… надеюсь, впрочем, что детишкам повезло у тебя не родиться.

Серёгин поднялся из-за стола. Ему хотелось похлопать майора по плечу. А лучше даже в районе шеи. Но, конечно, не стоило.

— Ты, майор, думаешь вскочить в подполковники, поди? — сказал он. — Наловишь на рынке террористического подполья в пакет — и давай его на приём к начальству? Но меня хватать жирными руками за рукава не надо — что ты там, кстати, жрёшь? Холестерин сплошной, бросай ты это дело, а то до следующих погон не дотянешь. А раз тебе так скучно, что ты про меня почитал, то почитай и дальше: кто я был в этом городе. А потом свали в туман.

Серёгин медленно поднялся по лестнице к выходу, ожидая, что майор Лёха потянется следом. Но тот остался доедать и даже ничего не попробовал сказать напоследок. Оно и к лучшему.

Серёгин толкнул дверь и вышел во всё ещё не по-осеннему тёплую ночь.

В последнюю секунду он попробовал дёрнуться в сторону и закрыться рукой, но кусок арматуры падал сверху-справа с такой силой, что шансов не встретиться с ним всё равно не было.

Зарница

Самое мерзотное было в том, что потерять сознание — о чём Серёгин мечтал — никак не удавалось. Он всё время балансировал около гребня тошнотворной волны, которая вот-вот должна была захлебнуть, но всё никак не догоняла. Боль отрывала левое колено, скребла наждаком по виску и щеке, облизывала живот. Голова. Голова раскалывалась через глаз.

Серёгин застонал и попробовал подняться хотя бы на карачки. Нифига не вышло.

Чья-то лапа, или щупальце, или ватная рука провела ему по боку. Проверила шею. Слегка потянула за рубашку.

Вот этих рук уже две. Восемь. Шестнадцать.

Серёгина усадили на что-то. Скорее всего, на какой-то стул, потому что спина соприкоснулась с вертикальной поверхностью и растеклась по ней.

Взорвался свет. Он будто влился жидким электричеством в оставшийся глаз — и сжёг всё, до чего дотянулся.

Серёгин снова застонал и съехал со стула. Его вправили обратно.

— Сука, — прошипел Серёгин.

Он сумел что-то разглядеть сквозь раздувшиеся веки только через несколько минут.

Две фигуры. В балаклавах. Стоят чуть поодаль и вроде как переговариваются.

— Брылыллылы, — сказала одна фигура другой.

— Тр-тр-тр, — ответила вторая.

Серёгин попробовал сесть ровнее, но только ещё сильнее закружил голову. Закрыл глаза, сглотнул. Нет, лучше не закрывать, так больше мутит. Снова открыл, чуть опять не застонав.

Фигуры стали резче. Пространство выгнулось, выпростав углы и хищные предметы. Серёгин понял, что вокруг него полутёмный подвал. Но не просто подвал, а с приспособлениями. Слева нависала страшная в своей уёбищности хтоническая конструкция из железных рамок со стрёмными насадками. Сука.

Что-то капнуло. И ещё. Серёгин скосил, насколько смог, глаза — внизу была приличная лужа крови. Его крови.

Хуёво, отрешённо подумал Серёгин, это же с головы, поди, льётся. И давно.

Он с какой-то внезапно пробившейся сквозь боль ясностью сообразил, что вот сейчас и двинет кони. Эти двое ментовских «пусси райот» ещё побубнят, и всё выключится. Ему и здесь не стало страшно. Разве только сделалось жалко, что слиться придётся скомканно и нелепо. А с другой стороны — а ты, дружище, надеялся на долгую перестрелку и чеку от последней гранаты в руке?

Серёгин решил смотреть в одну точку, думая по возможности о чём-нибудь рождественско-новогоднем. Он упёрся взглядом в ножку пыточной машины и стал вспоминать снежинки из блескучей бумаги. Арсюха как-то очень смешные вырезал — где лучами были дартвейдеровские шлемы… Или вот тот же Арсюха — совсем ещё ползунок в костюмчике с ракетами — пробует рвать и, конечно, тут же есть красно-зелёную обёртку на коробке, в которой для него запрятана лошадка. В смысле, олень. Белый такой, Марине больше олень понравился… А ещё есть такое воспоминание: Серёгин лежит на траве около Saints Peter and Paul Church под большим деревом. Тепло. В вязаной жилетке даже жарко. Глаза закрыты, но солнце, декабрьское калифорнийское солнце, всё равно течёт сквозь крону прямо на закрытые веки. И растекается, растекается. Надо бы надеть очки, чтобы не подпалиться, но это бежать…

— Ты отчётливо меня слышишь? — спросил голос Ромбо. — Или ещё громкость подкрутить?

Серёгин в воспоминании открыл один глаз, чтобы увидеть — солнце накапало и на церковную крышу, и теперь течёт по ней медленной жирной волной. Как масло. Нет, как разбитое яйцо…

Серёгина снова тряхнули. Или тряхнуло. Здесь, в Сан-Франциско, это в порядке вещей.

— Голову ему завяжите, — распорядился Ромбо, — а то течёт как из разбитого яйца.

Серёгин, точнее его остатки, высыпался из воспоминания обратно в каземат. Майор Лёха сидел напротив на железном стуле, у которого вместо спинки были несколько сваренных арматурин.

— Ребята мечтают устроить тебе «зарницу», но я пока не даю — вдруг это слишком много фейерверка для твоей жопы? Я говорю, он шустрый, сообразит и так, что на подвале не надо ломаться. На подвале никто долго не ломается. Тут надо в секунду со всем согласиться, чтобы не было мучительно больно.

Перед майором поставили стул, который выполнял обязанности стола, на нём лежали бумаги.

— Ознакомься, — пригласил Ромбо, — потом поумираешь.

Оценив кондицию Серёгина, майор Лёха сам придвинул стул-стол к нему вплотную и снова сделал приглашающий жест.

Серёгин, которому только что перевязали голову, опустил взгляд. Перед ним оказались бумаги, засиженные буквами. Различить слова не было никакой возможности, они переплетались паучьими ногами, наползали друг на друга и мерзко шевелились сплошным насекомым ковром.

— Что это? — поморщился Серёгин, облизывая губы и параллельно пытаясь определить, сколько зубов пострадало.

— Показания твои, — сказал майор Лёха, — ты нам надиктовал перед тем, как упал неудачно.

— Прочитай, — попросил Серёгин.

— Да без бэ. Я, Серёгин Алексей Валерьянович, проживающий по адресу… паспорт… имею желание заявить о преступных действиях. Неделю назад, 24 сентября, ко мне обратились граждане… тут ты как-то неразборчиво, потом добавишь имена… которые предложили мне ввиду денежного вознаграждения составить и распространить в городе Новосибирске и Новосибирской области ЭрЭф печатные материалы клеветнического характера в отношении органов обеспечения правопорядка и следствия, призывающие к изменению государственного строя ЭрЭф насильственным путём. Имеющие также призыв поддерживать и вступать в террористические организации, являющиеся организаторами свержения законных органов власти ЭрЭф и организаторами террористических акций устрашения…

— Я где-то на желании заявить сбился, — хрипло сообщил Серёгин.

— Да что ты говоришь, — подмигнул ему майор Лёха. — Помогите товарищу! — это уже чувакам в балаклавах.

Серёгин закрыл глаза.

— На случай, если у тебя потом будут проблемы со слухом, — сказал голос Ромбо, — можно два раза кивнуть, я буду знать, что ты на пути к исправлению.

Серёгину что-то сунули в уши, а самого плотно зафиксировали на стуле — чтобы не дёрнулся. Он против воли (так-то знал, что не надо готовиться к боли, сжиматься, представляя, откуда она придёт, — но на такой дзен не многие способны) стал пытаться представить, что это за дрянь мастрячат «эшники».

Не дожидаясь его догадки, «пусси райот» запалили спички.

Серёгин насколько смог замотал головой, часть факела даже обсыпалась на пол, но огонь уже начал жрать кожу.

Серёгин закричал.

— Вспомнил, как подписывать? — поинтересовался Ромбо.

Серёгин сквозь боль снова попытался мотнуть головой, заставляя себя представлять лёд. Он отрывает от замёрзшего подоконника сосульку и всаживает её майору в нос. Делает из него снеговика.

Ромбо ещё что-то говорил, Серёгин услышал «горелый свет», но, скорее всего, ему показалось.

Боль была адская. Она растирала уши огромными жерновами, и лезла-лезла в мозг нестерпимым жалом. Серёгин закашлялся от крика, и его ещё пару раз ударили под дых.

Ромбо опять говорил, но его не было слышно.

Серёгин закрыл глаза. Опять. Опять это сучье сознание не отключается, макает в боль и смотрит.

В какой-то момент чуваки в балаклавах схватили Серёгина — у него уже совсем не было сил сопротивляться — и заправили его в стоявшую рядом машину. Один сказал — «Катюшу». Параллельно отодрали от тела напитавшуюся кровью рубаху. Ноги сжало ремнями, руки защёлкнулись в металлические кандалы.

— Давай… верхнюю, — добралась часть слов. — …товарищу …девичью честь.

Последние слова Серёгин, скорее, угадал — на лицо упала резиновая накладка, зажавшая нос и рот и сильно надавившая на глаза. Серёгин хотел заорать, но пошевелить губами было невозможно — он издал только какое-то глухое бульканье. Задёргался, пытаясь вдохнуть, но резина плотно перекрывала доступ воздуха. Серёгин стал отчаянно трясти головой, но от его усилий бугры накладки только врезались в глаза уже совершенно нестерпимо.

Боль была красной, обжигающей отовсюду, кусающей полным ртом. Каждое движение, глотание, усилие отзывались цветными всполохами. Серёгин задыхался, задыхался, задыхался, задыха… Кто-то отдёрнул клапан в районе рта, и Серёгин сумел схватить пару глотков. И тут же всё началось по новой.

Только на шестом цикле накладку отодвинули от лица, и внутри плавающих красно-белых кругов перед глазами возник Ромбо.

— Хватит? — спросил он.

— Фашисты совсем, — выдавил Серёгин. «Фашисты» получились так себе, язык слушался только частично.

— Ага, — сказал майор Лёха, — ясненько. Добавьте ему, сколько у нас за фашистов.

Они схватили его за руки, один в балаклаве зажёг зажигалку и показал пламя Серёгину.

— За фашистов, — глухо заухал он.

«Пусси райот» неспешно подошёл вплотную к пленнику и дважды ткнул зажигалкой, подпаливая ему подмышки. Волосы вспыхнули, кожу облизнуло горячим маслом. Хотелось оторвать себе руки, выбросить их и баюкать оставшееся тело. Серёгин захрипел остатками накопленного в организме крика, и наконец-то отключился.

Ему виделось большое жаркое солнце, которое росло на горизонте, постепенно заслоняя всё оранжевое небо. Оно наползало слева, угрожающе шевеля протуберанцами, словно бы перекочевавшими из детской книжки — условными, какими-то даже тряпичными. Ещё Серёгин видел свою руку и кусок спины, которые находились внутри красно-белого оленьего свитера. Серёгин как будто поднимал руку, и от этого усилия уже становилось жарко. А свитер тем временем впивался в спину, распадался на шерстяных насекомых и лез под кожу.

Серёгин дёргался, чтобы сбросить их с себя, но ничего не выходило. Тогда он обернулся и подставил солнцу спину…

Он несколько раз на мгновение выныривал из огненного пламени в какой-то нереальный тёмный подвал, но тут же возвращался обратно, и убийца-солнце снова начинало подъедать его кожу.

Это было навсегда. Собственно, ничего кроме этого никогда и не было. А потом его окатило холодной волной. Солнце погасло, и ничего не осталось. Только темнота подвала.

Серёгина отвязывали-расстёгивали. Он приоткрыл сожжённые глаза и зацепил взглядом штанги с резиновыми дилдаками. Это что, и меня на таком же прокатили, подумал Серёгин. Он не помнил.

— Ты всё ещё не соображаешь, пидор, — прилетел из поднебесья голос майора Лёхи. — За кого ты жопу рвёшь? За этих обдолбанных нариков? За сто баксов, которые тебе сунули?

В гражданской жизни Серёгин отвечал на этот вопрос — за себя. С собой, если повезёт, ещё как-никак жить. Но сейчас он и правда не смог бы ответить. Даже если бы был в силах. И он прошептал:

— Давай… подпишу.

— О, — сказал Ромбо, — вот теперь тебя люблю я, вот теперь тебя хвалю я.

— Позвоню… сначала.

— Подпиши, потом будем звонить. Обзвонимся.

— Не-а, — сказал Серёгин. — Позвоню… что не скончался… у тебя скоропостижно (получилось «копостишто»).

Майор Лёха растянул добрососедскую улыбку.

— И кто же наш далёкий друг?

— Коллега («коллеа»).

— Не, — сказал майор, — интервью потом. Журналистам не звоним.

Серёгин наморщил лоб. Пожевал губами, перебирая неведомые звуки. С тяжёлым выдохом закрыл-открыл глаза.

— Давай лучше женщине («шеньщиэ»).

— Давай, — легко согласился Ромбо. — Женщине — всегда приятнее.

Серёгин показал, что нужна ручка. Накарябал Наташкин телефон.

Один балаклавный, получив бумажку с номером, побежал «пробивать».

Сидели напротив друг друга с майором.

Точнее, Серёгин почти лежал, а может, и висел на стуле.

— Дай анальгина, — попросил он.

Майор Лёха и второй балаклавный заржали.

Но у майора всё же нашёлся нурофен.

Серёгин проглотил капсулу и глоток воды — и почувствовал, что нестерпимая боль возвращается с той же скоростью, с какой вода прокатывается по внутренностям.

Грустный «пусси райот» вернулся, что-то сказал на ухо Ромбо, и тот снова уставился на Серёгина.

— И кто же эта женщина? — заинтересовался он.

Это «кто» он произнёс, скорее, с «х» — «хто», очевидно, косплея каких-нибудь деревенских детективов.

— Позвони-ка ты лучше другой.

— Чего это? — спросил Серёгин, слыша своё «щео».

— С того, что не надо пока звонить судейским, сами разберёмся.

Серёгин попробовал сглотнуть, получилось так себе.

Появившаяся было надежда затухла. Не дали связаться с Наташкой, с Кирюхой не дадут поговорить тем более. Шахлар ничем не поможет, только подставить его можно.

Была ещё только одна идея.

— Давай бату.

— Бату? — с участием переспросил майор.

Лучше у Серёгина теперь не получалось.

— Называй номер. Пробьём твоего брата — позвонишь. Родной?

Серёгин чуть качнул головой.

Он каким-то чудом помнил Яшкин номер. Как-то само в голову впиталось. Так-то он наизусть всего штук пять номеров может. Главное только в цифрах не ошибиться. Там в конце 56 или 58?..

Мент на посылках опять убежал, а потом прибежал. Что-то сообщил Ромбо на ухо.

— Он действительно водила? — спросил майор Лёха.

Серёгин подтвердил.

— Ну давай, — майор стал набирать цифры на кнопочном мобильнике, — я включу на громкую. Лишнего не болтай — оборвём. Не делай брату, или кто он тебе там, плохо.

Серёгин принял трубку и стал слушать гудки. Сердце сжалось и заползло в горло. А вдруг это всё же не тот номер? А вдруг Яшка не возьмёт? Может, он не берёт с незнакомых?

— Яша («Яса»), это Серёгин, брат твой.

Яшка молчал. Он вообще не слишком болтливый.

— Не смог приехать, — продолжил Серёгин, и остановился, чтобы переждать, когда боль от ворочания языком хоть немного откатится. — Я тут… нормально всё… в Академе. На окраине у майора. Экстремизм… Где меня забрать, майор?

— Какое забрать? — почти ласково поинтересовался майор и перехватил трубку. — Сейчас в тюрьму поедешь. Не балуй.

— …Алексей Валерьянович задержан по подозрению в участии в экстремистском сообществе, — сообщил майор Яшке, который по-прежнему молчал. — Вы, Яков… Михайлович, уведомляетесь…

Серёгин в который уже раз закрыл глаза, чувствуя, что может снова «отъехать». Не было не только сил, но и того, что он взял у организма взаймы вместо них. Хорошо бы, чтобы получилось, подумал он. Или тогда уж сразу не просыпаться. Не просыпаться тоже можно.

— Ну что, — сказал где-то майор Лёха, — подписывай теперь.

Серёгин ничего не сказал и ничего не стал делать. Тут нечего было делать.

— Смотри, — предупредил майор. — За обман мы серьёзно накажем. И здесь, и в СИЗО когда приедешь. Оно тебе надо?

Серёгин хотел сказать, никуда я уже не поеду, но этого нельзя было знать наверняка. Яша в самом деле числился водителем. Но так-то он миллион лет как Кирюхин — как это лучше назвать? Охранник? Советник? Продюсер? Серёгин и в последнюю встречу спросил, где Яша. Выходной у него, ответил Кирюха, уехал в область. Это было на Яшу похоже: для него самый хороший отпуск — убраться подальше от людей.

— Зря, — сказал майор Лёха.

Серёгин решил во что бы то ни стало больше не открывать глаза. Пусть бьют током, режут пальцы, ебут шваброй. Решил — значит, держимся. Собрались ещё раз, командор. Последний парад.

Он в самом деле продержался.

Трудно сказать, сколько прошло времени, пока всё не кончилось. Серёгин бы, наверное, сказал, что миллион лет. Он часто преувеличивал.

Но даже когда его подняли и потащили из подвала какие-то неизвестные люди, он не разлеплял век. Не хотел давать себе лишнюю надежду.

— Он живой хоть? — кричал некто.

— Пульс есть, — отвечал некто номер два.

Серёгин открыл один глаз только на воздухе — после подвала запах верхнего мира ни с чем нельзя было спутать. Вокруг суетились человек пять. Серьёзные. Майор стоял здесь же. Он был белый от ярости, и даже ромбы на его свитере зло шевелились.

— Сука, — громко произнёс он, — я тебя добуду, Серёгин. Оглядывайся, переходя дорогу, гнида.

И ты тоже, хотел сказать Серёгин, ты даже почаще.

Но только малозубо улыбнулся.

Дарья Лапина / Кошечек, собачек

СУДЬЯ: Так, ну, Дарья Валентиновна, вставайте. Суть статьи 318 УК РФ вам ясна? Применение насилия в отношении представителя власти? Хорошо. В протоколе правильно сказано? 14 апреля, 10:30, улица Марковского, 72, сотрудники СОБРа попросили предъявить доку́мент, вы отказались, применили силу…

В Дарье 48 кг веса и 153 сантиметра роста.

У неё толстые очки, которые делают ещё бо́льшим испуг в глазах.

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Не применяла, и они не просили. Я вышла от Юры, ну, из общежития, сзади подбежали трое… сотрудники полиции, и стали душить пакетом…

СУДЬЯ: То есть фактически на ровном месте…

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Да.

СУДЬЯ: Ну у нас, по-моему, присутствует сотрудник, который вас задерживал.

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Он мне сразу сказал, что будет в рапорте написано.

СУДЬЯ: Да вы что… Ну, мы тогда его с пристрастием. Пригласите, сейчас мы будем допрашивать милиционера. Тьфу ты, путаю до сих пор. Проходите к трибуне, назовите свои фамилию, имя, отчество.

СОТРУДНИЦА СОБРа: Королькова Юлия Алексеевна.

Молодая, одета в гражданское.

У неё красивые длинные волосы, красивые глаза, красивое имя.

Она смотрит на судью как на милую маму, а когда косится на Дашу или её адвоката, брезгливо поджимает губы.

АДВОКАТ: Регистраторы у вас с собой были?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Были.

АДВОКАТ: Они были включены?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Может, у старшего.

АДВОКАТ: А у вас был включён?

СОТРУДНИЦА СОБРа: У меня нет. У меня не было даже его.

СУДЬЯ: Выдать забыли.

АДВОКАТ: Может, какие-то свидетели были из числа гражданских лиц?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Я не знаю. Я не смотрела по сторонам в этот момент.

АДВОКАТ: Все взгляды были на Дарье Валентиновне…

СУДЬЯ: Я бы не удивилась. Она опасно выглядит (смеётся).

Судье чуть за 50. Она похожа на доброго школьного завуча в химической завивке пышных каштановых волос.

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Я опасно выгляжу?

СУДЬЯ (не слушая её, продолжая свою мысль): Теперь у нас террористы называют себя партизанами, сопротивляются, а потом ещё говорят о своих правах! Это необыкновенно, это просто потрясающая штука! (воодушевлённо) Потрясающая!

АДВОКАТ: Дарья Валентиновна не признана террористом, и я бы попросил вас…

СУДЬЯ: Вот это настоящий плюрализм мнений (смеётся)!

АДВОКАТ (свидетелю): При задержании что сказал Дарье ваш старший?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Не могу говорить за него.

АДВОКАТ: А вы сами что-нибудь говорили?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Я — нет.

АДВОКАТ: А за кого вы не можете говорить?

СОТРУДНИЦА СОБРа: За того, кто говорил.

АДВОКАТ: Почему?

СОТРУДНИЦА СОБРа: А почему я должна за него что-то говорить?

АДВОКАТ: Потому что я вас спрашиваю.

СОТРУДНИЦА СОБРа: Я всё уже объяснила, я всё написала, какие ко мне ещё вопросы?

ДАРЬЯ ЛАПИНА: В рапорте написано, что я обзывалась, ругалась, применяла силу. Вы же знаете, что этого не было? Как бы я могла применить к вам силу?

Молчание.

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Меня же сейчас за это… за ваш рапорт сейчас отправят в тюрьму. И вы даже не можете сказать….

СОТРУДНИЦА СОБРа: Я не расстроюсь, если честно.

Громкий смех в зале.

ДАРЬЯ ЛАПИНА: И вам не стыдно?

СОТРУДНИЦА СОБРа: Нет!

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Но вы же знаете, что я не оказывала сопротивления!

СУДЬЯ: Дарья Валентиновна, так вы там проведёте работу в определённом контингенте… собственно говоря, уточните их позицию как… правозащитник. Вы же правозащитник? Кошечек даже, собачек…

ДАРЬЯ ЛАПИНА: Чью позицию?

СУДЬЯ: Ну, рядом сидящих в камере.

Женя

Синие

Когда Дашка собралась в ветеринарный, Женя, понятное дело, не особо обрадовалась. Что это ещё за профессия для серебряной медалистки? Не то чтобы Женя тряслась над этой медалью — она на Дашку не давила совершенно, — но раз уж получила, раз химию эту свою даже дотянула, то это, наверное, не стоит сразу же сливать, правда?

А с другой стороны, подумала Женя, вот у Дашки есть выбор, которого у меня не было. Меня мать сунула на бухучёт, и всё исходилась потом: ты должна быть благодарна за профессию, которая тебя кормит!

И Женя отступилась. Разобрала скептическую мину на лице. Только спросила: а ты уверена, кот? Вот прямо твоё? Хорошо тогда, давай выберем… уже? Выбирать на самом деле было не из чего — аграрный универ наше всё. Ну ничего, успокаивала себя Женя, зато в самом центре, на Мира.

Дашка не оценила её демократичности. Продолжила звериться, хамить по возможности в каждом разговоре. И не только ей, но и каким-то случайным людям, репетиторам даже. Пожилая аристократичная биологиня даже позвонила специально — поговорить о «девочкином языке». Ну да, согласилась Женя, у девочки язык. Тут уж ничего, знаете. Нет, отец за неё не возьмётся. При чём тут это вообще? У вас у самой как с отцом было? Страшно за вас рада!

Женя иногда задумывалась: хамит ли Дашка так же и в своём кругу? Если допустить, что у неё есть свой круг. С подругой Полиной она как-то незаметно разошлась года два назад, а больше никого вроде на вакантном месте не появилось. Или это Жене кажется, что не появилось?

А ещё Дашка кардинально себя переделала накануне универа: постриглась коротко, выбрила висок, вместо линз опять очки нацепила. Комбинезон откуда-то притащила чёрный на лямках.

— Готовишься к первому балу? — не удержалась Женя.

Зря, конечно. Дашка — в ярость, в слёзы, в «тебе бы только», в «вот и отец…». Отец у неё что-то навроде Советского Союза, который её ровесники знают только по русским народным сказкам, но в который заочно влюблены. Дашка отца и не видела никогда. Только на фото.

Хлопнула всеми дверьми, отправилась в подъезд в незашнурованных ботинках, распахнутая. По-настоящему отвязаться у неё никогда смелости не хватало, но изобразить — это пожалуйста. Только из дома трижды уходила — правда, максимум во двор.

И вот опять.

Дашка-студентка стала меньше бывать дома, но Женя не удивилась — всё же новый этап, теперь должны быть новые люди, новые увлечения. Особых увлечений она, правда, не замечала, хоть и присматривалась. Ни романтических, ни каких-то ещё. Ей казалось только, что Дашка, как все последние два года, продолжает таскаться на станцию юннатов — у неё там птицы. Она почему-то больше всего сходит с ума именно по птицам. С ней даже объявлялась как-то робкая полненькая девчонка — вся в пуху. Аннушка. Дашка звала её Аннушка.

Это Женя, понятное дело, уже потом сообразит насчёт девчонки. И насчёт станции юннатов. И всё же откуда взялись эти Бахрамы и прочие? Когда?

Она, конечно, никакого «Комитета» не заметила. Да и что там можно было заметить? Разве что Дашкины субботние субботники. Но и их Женя, скорее, уже задним числом выкопала из памяти. У Жени в тот момент как раз началась засада с вагонами. Она думала, есть ещё месяца два, пока её маленький бизнес заметят бандиты или чекисты, и тогда, конечно, нужно будет его им отдать, но эта пара месяцев может потом кормить год. И вот вагоны застряли под Абаканом, надо было срочно их выдернуть, и Женя поехала за вагонами, долго ругалась с начальником станции, дала двоим на лапу, всех послав, лично проследила за отправкой.

А уже на обратном пути — она сама была за рулём — по радио сказали: «следственный комитет», «экстремисты», «молодёжное подполье». Потом больше никогда не будут говорить «подполье» — слишком похоже на партизан, а партизан нельзя — романтизация.

Романтизация.

Она, конечно, ничего из этого не поняла.

И не сразу сообразила, когда позвонил этот. И кто он — не сообразила тоже. Она услышала только, что он сказал «Дарья». И съехала в кювет.

Её не пустили к дочери. Не пустили и адвоката — белозубого, телевизионного, депутатского, которого Женя тут же купила, не считаясь с ценником. Глухо. Стена. Какие-то особые прокурорские лепят всё под себя.

Она решила действовать через подполковника, которого кормила с руки ещё с момента, как открыла кафе; он потом крышевал многие её бизнесы. Но и подполковник моментально отъехал.

Тебя наверняка пасут, сказал он, вот хули ты меня с собой тянешь? Телефон выбрасывай прямо сейчас, или я сразу пошёл. Она, конечно, выбросила, точнее, отдала, а подполковник аккуратно расплавил его внутренности зажигалкой.

Вляпалась твоя Дашка, чего врать. Комитет-шмумитет — фигня. Экстремизм — муйня. А что серьёзно? Синие. Это синие, подруга. Да не реви. Я мог бы и не говорить, но лучше, чтобы ты знала. Не реви, сказал! Надо будет попробовать тихо. Если их не злить, может, и проскочат мимо. Там же дофига других. Их сожрут…

Катастрофа. Вам может казаться, что катастрофа — это раз, и фюзеляж вдребезги, подушка безопасности не сработала, неузнаваемые тела на серой залатанной простыне морга.

Но то катастрофа моментальная. А есть другая — размазанная тонким масляным слоем по всем предметам, по каждой жирной бессмысленно-долгой минуте. Она сдержанна, каждодневна, неотличима от нормальной жизни. Или «нормальной жизни» — как вам больше не нравится. Вы пытаетесь втиснуться заново в эту самую жизнь, а катастрофа расползается по вашей кровеносной системе. По нервной. Отрастает вместе с волосами.

Катастрофа — это вы. И остальные. И вокруг.

Дом дважды обыскивали насквозь — вскрыли полы, пробили стены. Распотрошили Дашкины анимешные фигурки. Женя подобрала Итачи без головы. Его-то за что?

После первого обыска Женя ходила по комнатам, глядя на бесформенные кучи вещей, которые оказались повсюду — будто ими выстрелили из хлопушки. Она боялась прикасаться к этим вещам. Ей казалось, что на них теперь всегда будут отпечатки, слизь, кровь и мокрота тех хватателей, которые потребовали распахнуть её дверь в 5:34.

Они забрали все компьютеры, все телефоны, диски, флэшки, а ещё по какой-то прихоти Дашкины рисунки, которые висели у неё над столом: собаки-таксы, остроносые полупрозрачные девицы, замок какой-то. Женя знала, что технику больше никогда не увидит, обыск — практика перераспределения матблаг хорошо известная. Если кому-то из обсмотренных даже и достанет наглости явиться через полгодика за вещами в следком или МВД — это смотря кто хватал — то там только пожмут плечами. Ну да, заполните форму на розыск. Жалобу тоже можно, но сейчас бланки кончились. У прокурорских это называется «виннипухнуть» клиента. Можно разве только левым образом попробовать выкупить своё барахло через крысячников. Крысячих. Иногда, говорят, удаётся.

После второго обыска ей стало всё равно. Она просто бросила дом. Весь и со всем, что в нём многие годы копилось и жило рядом и подле неё. Оно окончательно превратилось для Жени в обгаженные тряпки.

Встретилась с одной старой знакомой, у которой был загородный коттедж. Сказала, мне очень надо, кот, вот очень-очень. Отдала за полгода налом — к этому моменту Женя уже грохнула не только сим-карту и аккаунты во всех гуглах, но и вообще постаралась выписаться откуда только можно. Из банков тоже. Перелила немного в крипту, остальное — в долларовые бумажки.

Она сходила только на один допрос «в качестве свидетеля», чтобы убедиться: это в самом деле синие. Те самые синие, про которых рассказывала бабка-долганка Мария.

В отличие от многих сверстников, Женя ещё в школе поверила в истории о Кыши-Кысе (которого бабка звала Кышем), его слугах-упырях и жертвенных пальцах. В Норильске, откуда была Женина родня, поверить в долгую зиму и в тех, кто её стережёт, легче, чем где бы то ни было. Там зима — это одеялко, в которое тебя заворачивают при рождении — и из которого потом никогда не можешь выкарабкаться, как бы ни сучил ногами и руками. Там истории про Норильлаг от деда — вечно пьяного бывшего вохровца — куда фантастичнее и страшнее, чем истории про Хозяина Зимы, который всегда ждёт, что люди снова принесут ему свои руки (а они всегда приносят). И тогда он раздувает Синюю зиму, и холод наполняет новые и новые мундиры, и день умирает до оттепели, которой не дождаться. И сохнут глаза. И крошатся пальцы.

Она как-то нарисовала Кыша на уроке изо, и училка-энка долго разглядывала портрет. Уши не такие, сказала она в конце концов. А какие надо? Не такие острые, у него как у куницы. А вы что, видели? Откуда знаете? Знаю, Женечка, знаю.

Конечно. Они знали. Синие зимы 31–34-го, а потом 53-го помнят даже русские, а уж нганасаны и энцы — кто ещё остался — помнят и те, которые шли раньше. Ну, не помнят. Знают.

В деричу рассказывают, поют в ситабах. Как мальчика ест брат — потому что людоед всегда ближе, чем ты думаешь. Как звери судят друг друга, кто первым пойдёт в вечную ночь, и не замечают, что давно уже сами в неё канули. Как мёртвым шаманам мало ногтей умерших, и они приходят требовать ногти живых. И соседи срезают их у соседей, чтобы не отдавать свои.

В сказках и люди, и звери всегда хотят с синими договориться. Хотя заранее известно, что договариваться с ними нельзя.

В жизни тоже многие верят, будто так можно. Спешат согласиться, признаться, предложить синим выкуп — для этого нужно отнять палец тому, кто будет вместо, — и надеяться, что прокурорские примут подарок.

Сказки, конечно. Не бывает.

Женя поначалу много ревела. Умоляла показать ей Дашку или хотя бы её руки. Всё ли у неё в порядке с руками? Ха-ха, отвечал ей мелкий подсиненный, ты бы лучше о её голове подумала.

От неё хотели каких-нибудь друзей, знакомых, одногруппниц — будто бы сами этих одногруппниц уже не пощупали. Они глубокомысленно спрашивали: как называется мать, которая не в курсе, что её дочь состоит в экстремистском сообществе? Если она действительно не в курсе. Хотя как насчёт такого можно быть не в курсе?

Ей советовали, чтобы Дашка пошла на сделку со следствием. Это ваш последний шанс о ней позаботиться. Она девчонка, мелкая, ячейкой не руководила. Получит года полтора максимум. А может, и вообще условно. Но если без сделки — то по всему ассортименту, загибай пальцы: членство в террористической организации, подготовка к насильственному свержению конституционного строя и захвату государственной власти, изготовление взрывчатых веществ, подготовка к террористическому акту… Меньше восьми никак.

Женя не слушала. Всё это как бы следствие было представлением. Цирком уродов. Не нужно забывать, кто перед тобой, повторяла она себе раз за разом. Это не люди. Они не хотят тебе помочь. Им неважно, что говоришь ты или Дашка. Их хозяин ждёт от них только пальцы.

Не знаю. Не видела. Никогда. Не может быть.

Они быстро потеряли к ней интерес. А дальше Женя уже не дала синим возможности с собой встретиться.

Сначала уехала из края. А потом тихо вернулась в тот самый оплаченный коттедж. Уже зная, что́ нужно делать.

Она решила, что нужно собрать комитет.

Конь и группа

С Сашей Коньковым было проще всего. В Красноярске не так много музыкантов. Нашёл одного — нашёл всех. А Коньков ещё и заметный: клипы на youtube, интервью, треки выложены во «Вконтакте». «Конь и группа» называется. Ну, такая категоричная, без красивостей музыка и Конь, который специально безынтонационно то ли поёт, то ли читает не поймёшь о чём. Это про путешествия? Про разочарование? Про усталость от отношений?

И что это, рок? Авторская песня? Женя не разбиралась, да и желания не было. Ей особенно не понравилось про красное платье.

красное платье

красное платье

кажется блядь я

кажется блядь я

кажется все друзья мои бляди

но мы как-то ладим

мы как-то ладим[4]

Что у этого Коня может быть общего с Дашкой, поражалась Женя. Дочь бы никогда не стала такое слушать. Или я её плохо знаю?

Она её плохо знала.

Зато Жене понравилась Сашина мать, нервная маленькая брюнетка. Как она царапает себе руки, показывали в каждом репортаже из суда. А ещё она работала почти в самом центре — кем-то офисным, логистом что ли, в обувной сети, — не нужно специально искать-вылавливать.

Женя выбрала Вику первой целью. Встретила на улице, предложила выпить кофе в «Трэвэлерсе» на Маркса.

По тем фото и видео, что с Вики сняли после ареста «комитетчиков», Женя заключила, что та наверняка забьётся в истерике или заплачет, как только с ней заговоришь. Но нет, Вика очень спокойно выслушала, кто такая Женя и откуда, скептически её осмотрела и сказала — ну что ж, поговорим. Только почему в «Трэвэлерсе»? В «Академии» кофе получше будет.

Женя усмехнулась — «Академия» стоит как раз напротив следкома, но ничего не сказала.

Она наугад ткнула в какое-то латте в меню, Вика заказала вообще не глядя.

— Вы знаете, где их сейчас держат? — сразу же спросила она.

Женя не знала.

— Сначала на Республики были. Но после митингов перевели. Никто из моих не говорит, куда.

— Из ваших?

— Может, на «ты»? — Женя потянулась за своим «айкосом», но наткнулась глазами на табличку «…и электронные сигареты». Чёрт. — Я по работе с полицаями иногда шу-шу. Спрашивала у них.

— А на митинги ходили?

Это Вика, вероятно, про те два митинга, которые организовали «соучастники» «Комитета» и которые закончились обезьянниками, административками и уголовками, кучей отчислений из институтов. Там страшно били парней, которые пробовали поставить к дверям СИЗО бутафорскую колоду с воткнутым топором. Женя смотрела видео: от удара дубинкой у одного из них вылетают изо рта кровавые слюни.

Женя снова покачала головой, а Вика после этого неприязненно подобрала губы и даже несколько отодвинулась от стола.

— И почему?

Ну как. Потому что Женя бегает от прокурорских, вырезая себя из окружающего пейзажа. Потому что пока это всё равно что самим сдаться синим, не имея при этом смелости проломить хотя бы пару голов. Потому что ещё понадобится выйти, а собирать уже и некого. Потому что…

— Меня не было в городе, — сказала она, в общем-то, правду.

— Вот как.

Минус два очка харизмы, прокомментировала бы Дашка. После таких потерь НЛП-коучи (да, Женя ходила на пару подобных оргий) советуют перейти в наступление, перенаправить разговор. И не то чтобы Женя следовала их советам… но, кстати.

— Скажи, а ты веришь в Бога?

Вика нахмурилась, дёрнула уголком рта, будто бы отменив в последний момент болезненную улыбку. Неуютный для неё вопрос.

— Это тут при чём?

— Скажи как есть.

Думает, я её сейчас потащу в «Белое братство» какое-нибудь, решила Женя. Или предложу свальный грех за здравие наших детей. Или что там ещё можно придумать?

— Не знаю, — всё же доулыбнулась Вика. Совершенно неестественно. — Наверное. У нас же все православные.

— А Саша?

Вика вздрогнула. Посмотрела зло. Она давно определила себя жертвой, и теперь требует учёта этого статуса. Ей кажется, что личные вопросы про сына — особенно теперь — не может задавать никто. Не имеет морального права. Вообще не имеет права. Это запрещённый приём. Оскорбление чувств.

— А ваша Даша? Она верующая?

Встречное нарушение границ.

— Нет, — легко отозвалась Женя. — Мы обе с ней мимо.

— Тем более, зачем тогда про нас?

— Чтобы сообразить, как сподручнее объяснить. — Жене пришло в голову выражение «объяснить на пальцах», и её аж передёрнуло.

— Я верю! — внезапно объявила Вика.

Женя кивнула. Тёпленькая пошла.

— Это хорошо. Ты не подумай, я не собираюсь тащить тебя в секту… — начала она и тут же подумала: хотя на самом деле собираюсь. Но это по-другому. Почему по-другому? Потому что у нас не про религию? Потому что у нас вместо богов только дьяволы? Может быть такая религия — только про дьяволов? Или так бывает лишь в реальности? — Давай я расскажу вот так…

И она рассказала.

Кыши-кыс, шипела она. Зимний Прокурор, скалилась она. Синие черти, водила рукой по воздуху она. Ангел-телохранитель улыбнулся нам чужим беззубым ртом, Вика. Не смотри ему в глаза. И в людоедскую пасть не заглядывай. Где Его гнев? Где Его церковь? Храм новой веры придётся собирать самим.

— По-моему, как-то слишком похоже на Стивена Кинга, — попробовала очередную — ироническую — улыбку Вика.

Женя не читала. Она всегда говорила себе, что у неё нет времени на художку. Но имя, конечно, слышала. «Кладбище животных», да?

— Знаешь, для наших мест придуманные ужасы — это сразу двадцать два, — сказала она. — Перебор. Мы и без фантазий справляемся. И так всё как коматозный приход.

— Слушайте, Женя, — Вика всё же начала нервно сцеплять пальцы, — я, может, показалась вам какой-то дурой…

Показалась. И что?

— Я думала, что я привыкла к постоянной дичи, но то, что вы, Женя, говорите — это просто какое-то… Вы можете это как-то подкрепить?..

— Мне не нужно это подкреплять, — спокойно сказала Женя. — Это как доказывать Бога человеку, который верит в спасительную силу расстрелов. Скажи, твой сын — террорист?

— Никакой он не террорист!

— А кто тогда это придумал?

— Ну кто, следственный комитет…

— А следственному комитету кто это придумал?

— Сам себе и придумал. Сказали искать врагов…

— Может, и сказали, — не стала спорить Женя, — но прокурорским же не обязательно говорить, они же и сами могут, правда? И всегда могли.

— Это было бы слишком просто, — сказала Вика.

— А всё всегда довольно просто. Вот и тут. У тебя нет другого выбора: или я, или прокурорские, — веско сообщила Женя. — Или спасение, или потеря сына.

— Ну уж вы скажете, — со злостью начала Вика, но Женя не стала дослушивать.

— Через неделю в «Трэвэлерсе» в это же время, — сказала она, поднимаясь из-за стола.

Она не сомневалась, что Вика придёт. Женя была слишком дефицитным товаром на рынке — у неё было то, чего не было ни у Вики, ни у остальных потерявшихся родителей — у неё было объяснение. И у неё был план. Уровень бредовости и того, и другого, может, и имел какое-то значение, но не окончательное, не определяющее. У Жени было уникальное торговое предложение — спасение. Все эти раздавленные синим кулаком люди ждали её, даже не догадываясь, что ждут её. Женя так себе честно и сказала: я — знак. Я — меч. Её не смущало то, что никакого Бога в этом мире она никогда не узнавала. Дьявол-то был настоящий.

И Вика, конечно, пришла.

Виталий — отец Юры Ревина, звуковика в Доме кино — поверил мгновенно. Помрачнел, погладил ладонью висок, как будто проверяя, нет ли в нём какого изъяна, несколько раз сжал и разжал руку, мотнул головой.

— Сукота́, — сказал он.

Женя не стала спорить.

— Их ещё не?.. — он сделал движение указательным пальцем, как будто кого-то хотел подманить.

— Пока вроде нет.

— Но уже скоро?

— Надо успеть раньше.

Он опять мотнул нестриженой башкой. У него была внушительная кудрявая шевелюра, рыжевато-коричневая, похожая на стог подгнивших осенних листьев и колыхающаяся так же.

— А что, есть против этой твари какой-то приём?

— Этих тварей, — поправила Женя. — Против синих. Есть.

— Говори тогда, что делаем.

Женя кивнула. Она сказала ему переезжать в коттедж. Нужно будет сплести вместе. Что сплести — увидишь на месте. Виталий сказал: завтра и перееду. А мать Юры? Мать Юры в больнице, она попозже.

Женя решила, что Ольга больна, но «в больнице» означало — работает. Только через две недели появилась эта совершенно потерянная, такая же худая, как и Виталий, женщина с северными чертами. Она выглядела так, что было категорически невозможно определить, сколько ей лет: 30, 40, 50? Почти ничего о себе не рассказывала, подтвердила только, что да, врач-невролог. И что у них с Виталием ещё есть младшая дочь, она сейчас, слава богу, учится в Томске.

Ну да, согласилась Женя, Томск — это безопаснее.

— Помню, — сказал Виталий в конце разговора, — батя как выпьет, так сразу орёт и слезами заливается, что Ваську задрали. Братца его. Я по первости думал, он просто мозги спил, но мать сказала, правда, брата забрали, да там и зажрали. Я ей: как так зажрали? А она только рукой машет и плачет тоже.

Батя рассказал потом. Дядька во флоте служил, на подлодке. Вернулся без двух пальцев. Ему родня: что такое, Васенька? С турбиной, говорит, происшествие. Его просят: ты пока не ходи никуда, дома посиди, пусть не знает никто, пусть другого заберут. А он — в военкомат, требовал там. В горисполком ломился. Выступал. Ну, и амба. Ещё до пересылки кончился.

— Наши-то и не требовали ничего, — сказала Женя.

— Зато жили, не оглядываясь.

Виталий стал важнейшим приобретением. Женя так и сказала себе — приобретение.

Немолодой деревенский увалень с говорком неизвестно какого, скорее, выдуманного региона, он только на первый взгляд казался худым как смерть патлатым балбесом. Под этой голограммой прятался быстрый, резкий и весёлый мрачным весельем человек. Разраб из игровой канадской компании. Гаджетоман, любящий бренчать на укулеле. Радикальный оппозиционер, он дважды по-настоящему дрался с ментовскими на митингах, а то и дело предлагал (непонятно, в шутку или всерьёз) «их всех взорвать».

Он работал за троих. Объехал каких-то ближних и дальних, привёз много волоса, сам его отсортировал, сам сел плести, сверяясь с чудными интернет-руководствами. Потом и других ещё учил.

Виталий придал народившемуся родительскому комитету настоящий сектантский оттенок. Через неделю после того, как он перебрался в Удачный, Женя обнаружила в нижней гостиной «кошачью икону», как потом будет её называть Вика, — сработанное под образ изображение Кыши-Кыса в изрезанном синем окладе.

Женя с ужасом подступила к обставленному свечками изображению, со страхом протянула руку в этот огненный хоровод — в пасть чудовищу.

— Вот этого не надо, — сказал нарисовавшийся Виталий.

Женя отдёрнула руку.

Он пояснил, что это старый оберег. Что надо поить отравленным молоком, и, пока поишь, враг не заберёт жертву. Что у них в Ирбейском так всегда делали. Что, ну, кто знает, может, и помогает. Не лишнее.

Спрячь этот страх куда подальше, потребовала Женя.

Но Виталий упёрся: нельзя убирать со света. И в закрытой комнате нельзя.

— Ты, хозяйка, сама должна знать, что у нас за план «Гроза», — козырнул он ментовским языком. — Тут все средства хороши.

Женя как раз думала в этот момент о «всех средствах» — и впервые отступила. Виталий продолжил дьяволослужить около иконы.

— Подманим зверюгу её же кровью, — любил приговаривать он.

Женя предпочитала не вдумываться. И тем более не обсуждать.

Тем временем в церкви Зимнего Прокурора произошло пополнение. Супругов Пшённых откуда-то выкопал сам Виталий. Марта и Александр были родителями Леры — очкастой дряни, которая дала показания на остальных.

Женя поначалу отчаянно противилась этим подселенцам. Даже наорала на Виталия, требуя вымести чекистский мусор куда подальше. Но Виталий снова упёрся рогом. Он уверял, что пробил Пшённых где только можно, и что они ничего не знали о дочери. У них ещё две — и те тоже отбрыкались от родителей. А люди Марта и Саша хорошие. Общему делу пригодятся — и руки нужны, и волосы.

Им было чуть за 60. Они везде ходили вместе и говорили наперебой. Марта всегда заправляла для Александра иглу — у него самого то ли не получалось, то ли ему просто было приятно, что о нём заботятся. Пшённые были даже внешне похожи: Александр — кругленький в усах бывший военный, растерявший всю выправку. Марта — тоже кругленькая и полнолицая — женщина когда-то явно командирского склада. Они говорили про Леру «она» и «девочка». Они не верили в её показания, в смысле — в то, что это её показания. Они не бывали на судах — потому что боялись «девочки», своей младшей дочери, которая как-то визжала на них у следователя. Они не только верили в Кыши-Кыса, но и плакали около его иконы.

— Я их полностью вскрыл, — говорил Виталий, — отвечаю тебе, хозяйка, там чисто.

Женя махнула рукой и даже не стала спрашивать, что́ именно Виталий Пшённым рассказал. Главное, что он их сам проинструктировал и сам «обезгадил» — забрал гаджеты и потёр электронные следы. Вообще гик-параноик из Виталия вышел первостепенный, что в Жениной ситуации оказалось очень кстати.

Мать Бахрама Гулиева куда-то пропала из филармонии, на судах тоже не появлялась. Найти её так и не смогли.

След Аслана Гаглоева — автослесаря с мутным прошлым, чуть ли не ачинского бандита — потерялся. Оставалась только Светлана — мать полненькой (когда-то, когда-то уже очень давно) Анюты.

Но заняться ею Женя не успела. Во время очередного полутайного визита в красноярский «Мемориал», где ей продолжали помогать с поиском самой разной информации, Женя узнала одну вещь. Одну историю, которая сразу всё перевернула и заставила бежать со всех ног. Лететь со всех крыльев.

Директор «Мемориала» вскользь упомянул об одной особенности недавно открытого захоронения жертв Большого террора в Норильске: все найденные останки не имели одного или нескольких пальцев.

— Какая-то удивительная отметина, видимо, лагерная практика, которую не задокументировали, — поделился он с Женей.

Да-да, вроде как согласилась Женя. Незадокументированная.

Она уже вызывала такси по маршруту дом — аэропорт.

Родительский комитет

Вокруг захоронения вились чекисты, значительная часть из которых могла быть синими. Подходить в открытую было опасно. Нужен был кто-то со стороны, кто знал бы подробности. Вот только где его взять?

Женя никогда не планировала, никогда и подумать не могла, что ей потребуется уходить от охоты Кыши-Кыса, а тем более — самой охотиться на Зимнего Прокурора. Она ещё в школе решила свалить из родного снежно-ледяного ада, забыть его вместе с его страхами и праздниками, выкинуть его фотокарточки и что там ещё осталось.

Она не думала возвращаться. Она не думала, что Норильск может протянуться за ней сам. Это было уже совершенно чужое ненужное воспоминание. И вот.

Бабка давно умерла. Умерли школьные учителя. Даже знакомых-ровесников почти не осталось: кто уехал, кто спился, чьи контакты сгинули вместе со старыми телефонами. Непонятно было, кого и как искать.

И Женя сама пошла на «Голгофу».

День был морозный, и хоть на солнечный не тянул, серости в небе было немного меньше, чем обычно. Свет дырявил облака. Ветер почти не ощущался.

Можно было бы взять машину, но Женя решила пешком. Здесь не так далеко, по красноярским меркам так вообще за углом. Она предусмотрительно обула брошенные в чемодан в последний момент ботинки для хайкинга и долго брела по плохо чищенной от снега тропе. Ненадолго остановилась только на перекрёстке, от которого дорога разделялась на «голгофскую» и дорогу к никелевому комбинату. Посмотрела на мрачную гору в снежных пролежнях. Поёжилась и пошла дальше.

Снова остановилась уже у звонницы, которая тут что-то навроде ворот в комплекс, у которого на самом деле никаких ворот, как и стен, конечно, нет, это просто огромное поле, закушенное горами там, где не пророс город. Женя долго гипнотизировала взглядом обглоданные останки построек старых угольных шахт на склоне. Они лучше любого памятника. Лучше любого возможного мемориала. Братские могилища.

У звонницы встретились несколько очень отдельных, очень сосредоточенных на своём горе людей. Она узнавала такой взгляд как что-то навсегда знакомое, неприятно родное. Она сама наверняка многие годы не выключала такой же тёмный фонарь лица, работала рекламоносителем несчастья. Она тогда чувствовала, что имеет на это право. Да и имела, наверное. Женя пережила долго умиравшую в соседней комнате мать. Пережила старшего сына — Даньки не стало в девять лет. Она ложилась на вспученный ламинат дальней, многократно затопленной комнаты и тихо — чтобы не пугать маленькую Дашку — выла, укусив себя за руку. Никто не мог посмотреть на неё на улице, чтобы не спрятать глаза. И сейчас было бы так же, если бы не терапия. Если бы Варька не отвела её буквально за руку…

И вот теперь, когда Женя видит такое лицо, она тоже переводит взгляд. Люди с опустевшими лицами для неё — как позапрошлые нелюбимые коллеги, как давние забытые любовники: с ними не о чем не то что говорить — даже молчать. Потому что горе — дело такое; это молчание о своём. И перед общим мемориалом тоже.

Женя обошла горестный лагерь стороной и подалась к другим мемориалам — в надежде найти кого-то, не пережёванного горем.

Она подошла к «польскому кресту», вокруг которого было пустынно. Остановилась перед пирамидой постамента, от которой непрочной лестницей поднимались ступени-распятия, зацепилась взглядом за надпись.

«И если бы о них забыл, то бог на небе забыл бы обо мне», — прочитала она на стеле. Странно, что раньше не пробовала соединить здешние буквы. А они-то, оказывается…

Женя застыла. Она никогда не верила в озарения, божественные откровения, всевышние инсайты. Но, оказывается, однажды и последнего агностика обнимает чувство, что он оказался здесь и сейчас не случайно. И тогда его — тебя — прожигает холодным электричеством, щёлкая внутри тумблерами, о которых ты даже понятия не имел. И воздух становится гневом. И знаки собираются в пароль. И ты понимаешь, что знаешь, зачем.

Женя стояла, в который раз перебирая буквы и ощущая, как немеют от бегущего по венам религиозного тока кончики пальцев. Ей казалось, что заряд подаренной ей испепеляющей ярости так страшен, что она способна жечь синих на расстоянии взгляда, растирать их между ладонями.

Она обернулась, чувствуя, что смертельное электричество окутывает её, искрит в волосах.

Рядом оказалась пожилая дама — иначе её назвать не получалось, для «старушки» она была излишне статной и ухоженной. Наверняка из ссыльных поляков или, может, из их детей. Аристократка. Какая-нибудь княгиня.

Она тихо стояла, не крестясь и ничего не говоря. Может, молилась.

В этой встрече Женя тоже увидела знак. Она немного выждала и приблизилась к польке.

— Джень добры, — сказала она, — у меня к вам вопрос.

Дама удивлённо приподняла бровь и с лёгким неудовольствием скосила глаза в сторону соседки.

— Зимний Прокурор, — сказала Женя, слыша свой голос как чужой и рокочущий. — Вы же слышали о том, как с ним здесь жили? Мне он нужен.

Дама чуть заметно улыбнулась.

— Прямо вот он сам? — спросила она поставленным голосом диктора центрального телевидения. — Мы обходились теми, что под ним.

Женя поняла, что не ошиблась. Электричество начало жечь нестерпимо.

— У меня дети, — сказала она.

— У всех были дети, — отозвалась дама.

— Я хочу его вынуть из норы, — совершенно серьёзно и очень спокойно сообщила Женя.

Польская княгиня разочарованно вздохнула.

— С ним не надо воевать, — сказала она, — это вы забросали себе чем-то голову. Вам что, патер Лаврентий такую глупость сказал?

— Никто мне ничего не говорил.

— А ещё «джень добры».

Княгиня отвернулась, явно намереваясь прекратить разговор. Но Женя не отступала.

— А почему не надо воевать?

— Потому что жить будет некогда. Вон, — княгиня обвела рукой горные выработки, — никто из них не воевал. Люди жили маленькими радостями, которые им остались.

— И что, им это помогло? Или тем, кого нашли в братской могиле пятого дня?

— Это нам помогло. И если вы здесь стоите, то вашим родителям, или кто был у вас здешним, помогло тоже.

— И что бы вы стали делать?

— Я? — переспросила княгиня. — Я еду домой. Я всегда еду домой, — сказала она, еле заметно улыбнувшись, — даже если сначала приходится несколько лет подождать. Послушайте, девушка, мы ждали, когда всё кончится, — и оно кончилось.

— Только вы дождались, а они лежат под этим крестом, — ужалила собеседницу Женя.

Та, как ни в чём не бывало, кивнула.

— Я стою здесь, а они лежат — здесь же. И жизнь продолжается. Никому нет дела, кто кого съел 50 лет назад. И ваша история будет такой же, если вам повезёт.

Женя усилием загасила поднявшуюся — до дрожи — яростно-электрическую волну.

— Расскажите, что́ вы знаете о его последнем появлении? — попросила Женя.

— Всё, что я о нём знаю, вот здесь написано, — сказала княгиня, показав на памятники. — Вы напрасно ждёте небесного откровения. Доброго вам здоровья!

И, развернувшись, княгиня пошла прочь с «Голгофы».

Женя же ещё долго ходила между памятниками, читала надписи.

Ощущение инсайта стало утекать из тела, и она не могла найти никакой новой подпитки, никакого источника. Она пробовала делать инъекции злости — вспоминая синих зверюг, которых она боялась в детстве и которые теперь выползли из своих углов, чтобы строить планы на их детей, — но это было совершенно не то.

Женя заговаривала с людьми, но всё это были пустые разговоры. Собеседники или пугались говорить о Кыши-Кысе, или смотрели на Женю непонимающе. А те двое, что всё же согласились вспомнить о прошлой синей зиме, только оглаживали свои страхи.

Через три часа, растеряв внезапное электричество и смертельно замёрзнув, Женя вернулась в город, после чего уже не нашла сил выйти из гостиничного номера.

Назавтра с утра она отправилась в краеведческий музей, затем в архив, а после этого съездила к старому материному (она так и называла его — не своим, а материным) дому. Думала встретить кого-нибудь из прежних жильцов, но куда там: на всех подъездах новые кодовые двери, во дворе гуляют только худые дети в одежде не по размеру. Даже кривоватая детская площадка с качелями и вечно сожжённым домиком, в котором временами ютились алкаши, исчезла. Её место заняла хаотичная парковка.

Женя потратила ещё два дня на скрупулёзное вычёсывание архива, но никаких упоминаний истории с захоронением не нашла.

Это поражение, этот разгром — после того, как вселенная уже пообещала выход, — совершенно срезали Женю.

Она ехала в аэропорт, перебирая все идеи, все разговоры, все известные факты о той твари и тех тварях, с которыми предстояло иметь дело. Но мысли не склеивались хоть в какой-то сюжет, слабое место системы планомерным ощупыванием не находилось. Женя в который раз села читать в телефоне легенды, восстановленные по газетным вырезкам, когда с ней внезапно заговорили.

Она вздрогнула, но говорившим оказался водитель. Классическая история: скучающий шофёр на дальней трассе.

— Навещали родственников? — предпринял он первый заход.

Вот зараза, подумала Женя, оторвавшись от своих раздумий и посмотрев на лысоватый затылок.

— Некого уже навещать, — сказала она.

— Это конечно, — фальшиво посочувствовал водитель и на пару минут даже умолк.

Женя успела решить, что разговора по душам всё же не будет, когда таксист сделал новое объявление.

— Вот мрут сейчас все — это отчего происходит? Потому что дело в порядке.

Женя подавила вздох. Сейчас начнётся, поняла она. При Сталине порядок был, кругом одни пидарасы, Путин, введи войска.

Сказать ему, что ли, что надо срочно аудиофайл послушать?

— Пока порядок — ничего хорошего не будет, — сообщил таксист.

Это был не самый ожидаемый тезис.

— А вы стихийный анархист? — поинтересовалась Женя.

— Я бывший архитектор, — сказал таксист, — вы вот знаете театр драмы? Здание мы вместе с Володей Шиховым проектировали.

— А потом интриги, зависть, и теперь вы таксуете, потому что вам это нравится, — подсказала Женя.

— Вот вы смеётесь, — с лёгкой обидой отозвался таксист, — но дело-то не в этом.

— А в чём дело? В ротшильдах?

— В Кыше.

— В ком?! — Женя подавилась и долго откашливалась.

— Ну, Кыш, — пояснил таксист, — Чёрный судья. Про него ещё в «Заполярной правде» писали.

— Я знаю, — смогла наконец проговорить Женя, — а что он?

— Кыш — это порядок. Только порядок не любой, а какой был. Какой есть. Его собственный. Чтобы все боялись без приказа. Он в таком порядке вьёт гнездо, он его жрёт.

— Жрёт порядок? Он же сам людоед, убийца.

— Ну нет, — заспорил таксист, — он людоед, только если смотреть снаружи порядка. Сам-то он считает, что выходит из хаоса ночи и выводит из него человека. Или сам же этого человека и лепит — для него это одно и то же. И тогда одни люди служат ему, порядку, а другие — тем людям. А кто не служит — тот служит кому-то ещё. Его врагам.

— А кто у него враги? — потрясённо спросила Женя.

— Откуда же я знаю? — изумился таксист. — Какие-нибудь другие чёрные как ночь.

— А что с теми, кто никому не служит?

— А таких в порядке не бывает.

Женя молчала, всё ещё стараясь прийти в себя от внезапности этого разговора. Ей теперь захотелось заглянуть в лицо водителя, увидеть, правда ли услышанный ею текст вырывается из его рта или есть какое-то другое окошечко, иная щель, откуда его выдувают. У неё даже мелькнула безумная идея, что это всё — провокация, шутка, издевательство. Может, следком? Или из знакомых кто-то? Но зачем? Кто? Да-да, сказала она себе, это ротшильды. Женя решила спросить про пальцы, но шофёр ответил, пока она ещё только подбирала слова.

— Пальцы — это же образ, — сказал он назидательно. — Не важно, кому они принадлежат, главное, что они принадлежат Судье. И он всегда может их забрать назад.

— Ой, — сказала Женя.

Она окончательно растерялась. Посидев в оцепенении, она всё же решилась:

— То есть, вы хотите сказать, нужно разрушить порядок?

Водитель не ответил.

Женя ещё подождала, но ничего не происходило, и она полезла в телефон — посмотреть, что пишут в приложении про её водителя; приложение как назло зависло.

— Скажите, а как вас зовут? — спросила Женя.

— Меня? — удивлённо спросил водитель. И вдруг пропел: — Что в и-и-имени тебе мойо-о-о-ом?

Женя опять сказала «ой».

Когда машина встала около аэропорта, Женя всё же выдавила из себя последний вопрос:

— Вас кто-то попросил это всё мне сказать?

Водитель недовольно причмокнул.

— Родная, у меня следующий заказ уже, давай побыстрее, — сказал он.

И, выставив на тротуар Женин чемодан, вопреки заявлению куда-то ушёл. Женя ещё некоторое время постояла, потрясённо разглядывая машину — ничем не примечательную «Шкоду» с номером э95Злк — и пошла к дверям аэропорта.

— Интересные у тебя Гавриилы, — сказала она, перед самым входом подняв голову к пасмурному небу.

Он был такой незаметный. Спокойный. Улыбался. Мать — швея. Беспросветно бедные. Приехали откуда-то. Из Новосибирска? А он матери всё относил. Перечислял и цветы каждый месяц. И сестре.

Бахрам Гулиев. Аслан его видел — рослый такой парень, бородатый, большой плюшевый ребёнок.

Аслан почувствовал стыдное облегчение. Не Давид. Давид, конечно, и не мог. И всё равно хорошо, что не он, а кто угодно другой.

— Господи, — запричитала Вика, — а я вам говорила!

— А Юрка, как и Бахрам, в детстве самолёты клеил, — сообщил Виталий. — У меня по всей комнате до сих пор верёвки висят, на которых он эти модели повесил.

— Вот именно сейчас о верёвках…

— Я их не трогаю, — подхватила Ольга. — Пусть всё будет как при нём!

— Да не будет уже как при нём! Его не будет, ты не понимаешь?!

— Вика, прекрати!

Аслан отошёл в дальний угол «изолятора», как будто нужно было непременно дистанцироваться от всего этого, в том числе и физически.

Давид не клеил самолёты. Не собирал солдатиков. И никакой мемориальной комнаты имени Давида нет. Вообще ничего нет. Но разве это важно? Важно, что это не он. Что вы причитаете? Радуйтесь.

У вас есть дети.

У меня тоже есть, сказал себе Аслан. Он не был в этом до конца уверен. Он же так и не вернул себе сына. Он подвёл его. И себя. И Свету.

Аслан приложил ладонь ко рту, сжал кулак и с силой врезал себе по зубам.

Боль понизила громкость, стало почти не слышно, как остальные продолжают завывать.

Аслан пошёл наверх. Открыл дверь своей комнаты. Лёг на кровать.

У него не было идей. У него не было ничего, кроме рук и ног, но и они теперь ни на что не годились.

Он лежал и смотрел на свою руку. Ему казалось, что на ней слишком много пальцев. Он бы убавил.

Дверь без стука открылась, и вошла хозяйка. Аслан удивился, что она в доме — несколько дней её не было видно, уезжала. Выходит, вернулась.

Она прошла и села на его кровать, на самого Аслана не глядя.

— Что думаешь? — спросила она неизвестно о чём.

Возможно, давая Аслану простор в высказывании. Аслан им не воспользовался. Промолчал.

— У меня есть для тебя дело, Аслан, — сообщила Женя.

Аслан подумал — снова чушь, ерунда. У них тут всё — ерунда.

Но нет, это действительно было — дело.

Женя изучала его пристально. Она сама выбрала его из тройки претендентов, почитав сначала «Силовой кумкват», а потом и не только. Двое других были просто скучными казнокрадущими, после (или вместо) работы они запирались в наворованных дворцах за линялыми зелёными заборами коттеджного посёлка и мучили близких. Стреляли по прислуге. Ревели медведем. Может, что-то ещё. Не важно.

Важно, что только один из них чувствовал себя в безопасности. Ходил среди людей. «Дьявол среди людей». «Подробности жизни Никиты Воронцова».

У него была жизнь. Дубай. Италия. Мальдивы. Белый «Гранд Чероки». Вечера в «Облаках», приваты в «Zанозе», иногда бар «Булгаков». Любил булгаковские наливки. У него была одна милая с «Примы», и ещё другая — из краевого суда. И ещё какая-то жена. Сын. Женя внимательно просмотрела купленные фото.

Он любил ром. Лучше доминиканский. Чёрт знает, почему. Вроде бы не самый лучший, но любил. Как человек.

Но вся эта вторая жизнь была фоном настоящей, клацающей зубами. В ней Воронцов выковыривал из новостей терроризм, как изюм из булки. Аккуратно его раскладывал на тарелке. И ел наковыренных террористов горстями. У него было уже три таких дела. Он входил в межотраслевую группу. В штаб по предотвращению. В список особо важных.

Он был тайный изобретатель. Лучший по профессии.

Женя выбрала его, потому что никакого выбора не было. Это был он.

Сначала хотели взять в просмотр «Zанозу», но от этой идеи быстро отказались. Клуб небольшой и плохо скроенный под задачу: главный зал перекрёстно просматривается, приваты под видео, фейс-контроль. Да и конкуренция со стороны девушек высокая.

Выбрали «Облака» — заведение в торговом центре «Июнь».

Женя хотела пойти сама, но оглядела себя в зеркале и честно сказала: нет, подруга, только между нами — не вариант. Вариант — ловить на Вику. Она единственная из всех может вытянуть. И она понимает.

Ольга, Аслан и Вика почти две недели ходили на разведку. Вечерами они отправлялись в «Июнь» и, по выражению Ольги, вращались. Это значило — ходили туда, сюда и обратно. Они искали лучшие маршруты, подмечали постоянных посетителей, сделали для Виталия карту входов и камер. Виталий сказал: резать провода не придётся, в «Июне» камеры на соплях, точнее, на вайфае. И он собрал две глушилки в корпусах из-под телевизионных пультов. Сказал, этого хватит.

Вика, за которой был закреплён клуб, несколько раз встречала Воронцова, но всегда проходила мимо. Женя настрого запретила разговаривать с синим. Вообще подходить. И главное, говорила она всем троим, не вздумайте на него бросаться. Смотрите на него как на редкое животное. Опасное, плохо изученное животное. Для начала нужно изучить это существо.

Через две недели была объявлена полная готовность, а спустя три дня — ещё раз. Всё без толку, Воронцов не появлялся. В третий раз он сходу упал в объятья каких-то друзей-знакомых и стал полностью недоступен.

Только четвёртый выход родительского комитета оказался удачным.

В торговый центр людей в этот вечер набилось не так много. Всё же вторник, недосередина рабочей недели, которая пока ещё даже не думает заканчиваться. Вика, Аслан, мужская половина Пшённых и наряженный для маскировки в рабочий комбинезон и огромные очки Виталий скучали, разглядывая что придётся: посетителей, ассортимент «Спортмастера», меню в ларьке с пончиками.

История началась около половины десятого — в тот момент, когда бо́льшая часть магазинного персонала уже начала учащённо поглядывать на часы, предвкушая, что всё это, наконец, вот-вот закончится.

Существо Воронцов вошёл через западный вход и привычной дорогой направился к лифту, который должен был доставить его к «Облакам».

Вика заняла позицию на входе. Пшённый — за столиком, Аслан — в туалете. Виталий на всякий случай остался поближе к Вике, показательно выкрутил какой-то щиток из стены и принялся копаться в проводах.

— Спокойно, Викуля, — сказал он.

Вика только поморщилась.

Сеанс занял чуть меньше часа.

В 22:17 Воронцов вслед за Викой пританцевал к дверям женского туалета. В 22:21, тиская Викину грудь, оказался внутри. В 22:23 он готов был оказаться с Викой в кабинке, и уже пытался втолкнуть в неё партнершу. Но тут случилось то, что часто случается в мире животных в самый неожиданный момент, — история Воронцова закончилась.

Аслан резко толкнул дверь и, когда она пошатнула синего, добавил ещё и ещё, пока тот не оказался опрокинутым на пол.

Аслан смотрел и не мог наглядеться.

Наконец-то этот зверь здесь. Так близко, что наконец-то в него можно поверить. Его можно потрогать. Его можно понарошку тряхнуть и увидеть, что из него полетит. Какие у него внутри конфетти.

И, конечно, Аслан это узна́ет.

— Аслан!

Это орёт Вика. Аслану всё равно.

Нет.

Аслану долго было всё равно, но теперь он потрогал синего, и ему — нет. Не всё равно.

— Аслан!

Это Вика висит на руке у Аслана.

По белой кафельной стене в мелкий цветочек течёт синий. Поверх него размазывается пёстрый, горящеглазый Аслан. На потолке мотается лихой фонарь.

Нет.

Это не фонарь.

— Аслан!

Это не фонарь. Это Аслан мотается по стене, размазывая, растирая синий — в белый. Синего уже почти и не осталось.

Только если собрать тряпкой.

— Аслан!

Аслан делает шаг назад. Или не Аслан. Что-то сдаёт его назад. Кто-то. Вдвоём. Может, даже втроём.

У этого что-то чужое расплывшееся лицо. Аслан его не узнаёт. Аслан узнаёт тряпичную горку у своих ног.

Рядом оранжевый Виталий, многоцветный Пшённый.

Они собирают. Они волокут синего.

Что-то синее.

Что-то взятое взаймы.

— Что за нахер! — орала на Аслана Женя.

Аслану опять было всё равно. Он прислушивался только к тому, как пульсирует кровь, беспрерывно стуча в ухо. Давно она так не стучала. Всё остальное — только к ней аранжировка.

— Он сдохнет, и какой будет прок?!

Прок. Какой прок?

— Какой ещё прок? — зло ухмыльнулся Аслан.

Женя оскалилась, яростно мотнула головой, сделал два шага навстречу, передумала, сдвинулась в сторону.

— Всё ещё нет хвоста? — спросила она Виталия.

Тот пожал плечами.

— Может, и прокатит ещё. Может, решат, что он просто пьяный был, когда мы его тащили.

— Запри его в комнате.

Это она про Аслана.

— Попробуйте, — предложил Аслан. Он мог бы разобрать их всех. И по очереди, и даже скопом. Завернуть в так любимую ими сеть.

Он посмотрел на Женю. На Виталия. На сиамских близнецов Пшённых. Они были нелепы. Бессмысленны в этом наступившем мире.

Аслан покачал головой и сам пошёл к себе. Пусть делают, что хотят. Он уже сделал всё, что можно.

Через 20 минут Женя зашла в «комнату для гостей», где на кушетке лежало то, во что превратился золотой медалист этой жизни Воронцов.

— Укололи? — спросила она Ольгу.

Та кивнула.

— И как?

— Если ваш полковник не врёт насчёт этой дряни, то нормально. А так-то ему хирург нужен.

Женя закатила глаза.

— Да я понимаю, — сказал Ольга, — просто предупреждаю. Попробуйте.

Женя села рядом и через силу всмотрелась в кровавую кашу Воронцовского лица.

— Ты меня слышишь? — спросила она.

Бывший Воронцов пошевелился и внезапно захихикал. Женя бы никогда не подумала, что выражение «пускать кровавые пузыри изо рта» может быть настолько буквальным. Они были похожи на мыльные.

— Давай отвечать, котик, — наклонившись к синему, потребовала Женя, — и тут же вспомнила инструктаж. Надо задавать вопросы, на которые можно ответить односложно.

— Дарья Лапина в Красноярске?

Объект пережевал себе губы.

— Да, — пробулькало из него.

— Зимний Прокурор тоже здесь?

Бульканье.

— Чёрный Судья здесь?

Бульканье.

— Тот, кому вы служите, здесь?

— Да! — захлебнулось Воронцовское тело. — Смерть шпионам!

Женя от неожиданности даже отпрянула.

Нет, всё по-старому, лежит, не двигается.

— «Комитет» — это «рыбалка»? — спросила она.

Именно рыбалкой называл дело «Комитета» её знакомый полковник. Прокурорские, следкомовские, фээсбэшные и эмвэдэшные давно устраивают соревнования — кто быстрее сумеет применить новые законы и наловить себе звёздочек. Это спартакиада перед Ним, говорил полковник. Вот новосибирские хотели первыми, но наши ведут!

Тело заходило ходуном, но ничего не сообщило.

Женя спросила ещё дважды, меняя «рыбалку» на «чемпионат» и «соревнование». Ответа не последовало.

Она и дальше задавала вопросы по составленному списку, развернув на коленке исчёрканную бумажку, но ничего не выходило. С таким трудом и опасностью добытый «язык» или молчал, или рычал что-то нечленораздельное.

— Оля, добавь, — распорядилась Женя.

— Он ласты склеит, — скептически отозвалась Ольга.

— Добавь.

Та не двинулась с места. Ещё один бунт, подумала Женя. Чёрт, вы меня утомляете.

Она сама зарядила шприц, сама сделала инъекцию, сама указала Ольге на дверь. Та и рада.

Женя посидела пару минут, ожидая, когда препарат разойдётся по закоулкам синего организма. За это время она постаралась выгнать из головы накапавший туда страх, что в коттедж вот-вот вломятся «маски», приманенные прокурорской кровью. Что родительская секта не успеет начинить свою «бомбу», и дети так и останутся у Него. Что…

— Вы выполнили план по пальцам? — сама себя оборвала Женя.

— Да! — завопил бывший Воронцов. — Смерть шпионам!

— А принимает ли тот, кому вы служите, ваши?

Ольга Пшённая по прозвищу Куница / Выше этого

Сегодня показания в суде давала сексот Пшённая, просившая называть её Куницей. Судья на этом месте крякнула.

Первый раз довелось её увидеть во плоти, если к Пшённой можно применить это слово: Куница эта — худая дёрганая девица 22 лет от роду. С грязными спутанными волосами, в треснувших очках, которые она беспрерывно снимала-надевала. По-моему, она не очень понимала, где находится и что вообще происходит.

Она тяжело и остро обижена на известных ей фигурантов, которые поступили с ней «низко, гнусно, антигуманитарно, подло и не по-мужски», причинили ей боль и страдания, отторгли её и изгнали из своих рядов ещё до появления первого упоминания «Комитета» (о котором она узнала из интернета). Но она всё равно готова говорить правду. «Но я выше этого», — так и сказала.

Она торжественно сообщила, что действительно от обиды и горя стала секретным сотрудником какой-то спецслужбы. Точно не помнит. Кажется, ФСБ что-то там «Э», и подписала подписку.

Но и спецслужба её практически не использовала, а только один раз попросила опознать Аню Пазникову, чисто для проформы. Куница опознала, хотя, как выяснилось сегодня, живьём Пазникову никогда не видела.

Опережая вопрос защиты, почему она вскоре после изгнания из «Комитета» стала членом НОД и ещё какой-то безумной организации (Пшённая не помнит её названия), она обезоруживающе сказала: «Любой человек здесь беззащитный совсем, когда одинокий. В одиночку любой может попасть, пропасть, исчезнуть. Вот я даже из этого зала суда могу исчезнуть, и никто не найдёт концов».

Она легко признала, что часть её свидетельских показаний (на основе которых обвинение считало её своим свидетелем) — ложные. Некоторые из них — «из хороших побуждений» придумал или скорректировал следователь, а часть она сама наврала — по личным мотивам, была обижена.

При этом Куница всякий раз, когда ей указывали либо на расхождения, либо на подмену фактов своими рассуждениями, легко соглашалась и всякий раз говорила: «Поймите, это не имеет значения! У меня нет оснований сомневаться в том, что Гаглоев в принципе был бы готов поддержать насильственные воздействия. Он, безусловно, мог, общая результирующая была такова».

При этом свидетель Пшённая, сексот от обиды, целиком и полностью поддерживает ход мысли «комитетчиков», глубоко им сочувствует и готова была жертвовать для них многим, не обидь они её.

«Я скажу так… когда меня безобразно и неэтично выгнали, я подумала: ну вот ведь какая гнусная их позиция! Я, блин, для них всем жертвую, что у меня есть… ну, положим, у меня ничего нет… ну пусть я жертвую для них даже всем, чего у меня нет, а они…»

«Конституция России гарантирует гражданам право на свержение власти, если она узурпатор!» — заявила Пшённая прокурору, который на этих словах закашлялся.

Куница объясняла, что революция должна произойти и произойдёт непременно, потому что так дальше жить нельзя — при коррумпированной власти, в бедности и бесправии!

В какой-то момент прокурор зачем-то спросил её: «В какой связи сформировалось ваше недовольство действующей властью?»

«Ну как? — удивилась Пшённая. — Показатели ВВП низкие, отсутствует социальная политика, я вот ипотеку не могу взять, за границу не могу себе позволить поехать… вижу всю коррупцию, смотрю расследования Навального… это же общее недовольство, я просто разделяю общее мнение большинства граждан нашей страны».

Никита

Пруфы

Последние три дня от Ленки не было особых известий. Так, несколько смешных стикеров в Телеграме, несколько слов, пара фотографий на фоне каких-то заснеженных скал — это в равной степени могли оказаться и дивногорские сопки, и Джомолунгма. Чем где-то там Лена занимается со своим «Вторым комитетом», не было ни малейших соображений. Никита, памятуя о том, что Ружинская ненавидит контроль, не спрашивал, она сама не рассказывала.

«Мост» почти дописался. Никита уже перешёл к фактчекингу, пробовал, по совету коллег из «New York Times» (он проходил у них стажировку и даже написал заметку по всем правилам), подвергнуть сомнению каждое утверждение. «Заслуженный пилот России, участник спасения полярной станции СП-32». Правда заслуженный пилот? Да, вот скриншот с реестра присвоения званий — в папочку с пруфами. Правда участник спасения СП-32? Да, вот ссылка на интервью зама главы Росгидромета с перечислением участников операции. Вот ссылка на интервью другого пилота с упоминанием нашего спикера — в общий файл с ссылками-пруфами.

На самом деле деньги на «Полярный мост» выделены по статье «Развитие вторичной инженерной инфраструктуры»? Да, к пруфам — аудиофайл с записью заседания. Она потом и для следствия пригодится. Когда следствие однажды займётся своими прямыми обязанностями — будет трясти местное ЗС…

Никита так плотно занырнул в историю, что просидел — с перерывами на поесть и походить по кругу, обдумывая подзаголовок, — и утро, и день, и вечер. А потом не заметил и как ушёл в ночь.

Что-то около полвторого неожиданно ожил whatsapp. Неожиданным Андреем.

— Вижу, ты смотришь сообщения, значит, не спишь, — сказал редактор.

— Не сплю, — подтвердил Никита.

— Текст на бочку!

— Да текст уже у Марины, я фактчекаю.

— Фактчекать надо во время написания, — заметил Андрей, но тон его заметно смягчился. — Анонс тоже сделал?

— А что, я теперь и анонсы делаю?

— У нищих слуг нет!

— Ну с утра тогда.

— Только не с того утра, которое у тебя в час дня начинается.

— До 10, пойдёт?

— Ага, — сказал Андрей, против обыкновения покладисто.

— Что ещё случилось?

— У меня к тебе тот же вопрос.

— В смысле?

— Ты новости не читал, хотя бы на родном портале?

— Нет, не читал, — зло сказал Никита, — я текстом вообще-то занимался.

— Да-а-а… — протянул Андрей. — Ну а ты почитай. Первый зам начальника следственного управления пропал. Тема?

— Тема! — подтвердил Никита, с ходу приняв вопрос Андрея за чистую монету.

— Тема… — мрачно повторил Андрей. — Тема… Ты про это точно ничего не знаешь? Со своими друзьями-диссидентами?

— Я?! Ты что, тронулся? Откуда?

— Ну-ну, — отозвался Андрей, — так всем и говори. Глубоко только в тему не лезь, есть кому заниматься. Ты допиливай «Мост».

— Думаешь, могут меня? — поразился Никита.

— Могут кого угодно. Но по этому поводу — ты вполне жених. Кто угрожал прокурорским на всяких вечеринках? Кто кричал про «пора за них взяться»? Селиванов сделает вид, что всё так и было задумано, а он выводил тебя на чистую воду. Не питай иллюзий.

— Ладно, — сказал Никита и дал отбой.

Он лёг на диван и некоторое время думал. Могла ли это сделать Ленка? С этими, Ваней и Исламом, например? Давай честно, бро, — ещё как могла. Она этого дятла и не только взять могла, между нами. И не только его. У неё же совсем нет тормозов.

Она, может, думает, что её отец прикроет? С которым она при этом в контрах? Или не до такой степени?

А если в этот раз и правда — подгребут? Тут-то как раз есть ор-га-ни-за-ци-я…

Может, прямо сейчас махнуть вместе с Ленкой? Куда? Пёс его знает. В Тай, там, или, может, в Грузию. А думаешь, ты ей настолько нужен? Ха-ха. Да у неё таких как ты, может… Блять, что за сучье рассуждение. Ну хорошо, а тебе-то самому она правда настолько нужна?..

И он снова ответил себе. Уже без удивления, уже честно признавая.

Да, конечно. Очень нужна. Даже с прокурорским. Даже со всеми прокурорскими. С папой. С мамой.

Очень. Такие дела, брат.

Ленка — как подслушивала в голове — объявилась прямо на следующее утро.

Спросила:

— Можешь на «репу» приехать?

Это она так свою «репетиционную базу» зовёт.

— Часа через два если.

— Ну норм. «Watergate» допиливаешь?

— Ага.

— Удачи тогда. И до встречи.

Никита после этого ничего толкового уже не сделал. И потому что сбивался на мысли о пропавшем прокурорском, и потому что наступила фаза усталости от текста. Тут вместо того, чтобы перечитывать и подмечать ошибки и неточности, ты блуждаешь в нескольких предложениях, бесконечно сбиваешься и только сам на себя злишься, что происходит какая-то фигня. А она всё происходит и происходит, и ты уже не уверен, что этот текст вообще стоит того, чтобы его читать. И может, надо его уже стереть, или пижонски — чтобы он доставил хоть чуть удовольствия — распечатать и бросить в печь. А нет печи — так просто извести зажигалкой.

В общем, промучившись полтора часа из двух, которые анонсировал Ружинской, Никита плюнул и переслал текст с пометкой «фин» в названии файла на два адреса: Андрея и редактора Марины — пусть теперь помучаются они.

Никто бы не поверил, если бы Никита сказал, что история «Моста» началась для него девять лет и два губернатора назад. Но она началась для него девять лет и два губернатора назад. Тогда ещё совсем сопляком он зашёл на кухню, где среди жареной картошки и горы окурков, набросанных в эмалированную плошку, сидел отец со своим приятелем.

— Это полная херня, — раскачиваясь на табуретке, цедил отец, — Шурик, ты не понимаешь, что они на эту кроссполярную туфту нас подпрягут и мы же будем в дураках?

— Да всё я понимаю, — отвечал толстый усатый Шурик, в татуировках и майке-алкоголичке похожий на располневшего ВДВшника, но, как и отец, конструктор на космическом предприятии, — но ты сгущаешь, Паша.

Отец никогда — почти никогда — не пил: так, бывало, в гостях пригубит вина, дед над ним даже посмеивался. А тут на столе — пустая бутылка водки. Отец красный и злой, рукой машет.

— Нет, Шура, ты скажи: можно через полюс летать с нашей-то голой задницей? Ну вот в базе? Теоретически хотя бы?

— Теоретически, Паша, можно и ежа родить. Но на нас это не повесить. Это левая затея, которую дядя Юра не может сбросить с хвоста. Вот попомни моё слово: ничего не будет.

— А ты попомни моё! — рявкнул отец. Он вдруг яростно запулил в раковину стакан, который до этого держал в руке, стакан с трагическим звоном разлетелся осколками в разные стороны, и отец — в обычной жизни человек-порядок — не обратил на это внимания. — Разденут нас до трусов. И заставят дать положительное заключение — позору не оберёмся!

И он накрыл лицо ладонями, как делал сам Никита, когда не хотел никому показывать, что плачет.

Эта картинка застряла в памяти, и Никита никак не смог бы её оттуда выгнать, если бы и захотел.

Поэтому, когда на занюханном комитете ЗС по финансам, куда Никита и пришёл только для того, чтобы поймать одного депутата, послышались слова «Полярный мост», Земля сделала дополнительный виток.

Стало понятно, что Никита теперь тоже откопает эту стюардессу.

На улице было холодно и вонюче. Опять, похоже, будут объявлять режим НМУ — неблагоприятных метеоусловий, по-простому «чёрное небо». Грязь замерла, и в отпечатках протекторов белой плесенью пророс иней. Никита запнулся о большие комки свежей грязи перед тайной «пещерой» Ружинской и уже привычным движением открыл лаз в «Комитет охраны мимоз».

В подвале свет давали только совсем крохотная лампочка в дальнем углу да Ленкин айфон, зажатый в высокий штатив для видеосъёмки.

Его хозяйка сидела напротив — в кресле, на глазах — широкая чёрная повязка, как будто её лицо оказалось запрещено цензурой.

Ружинская проповедовала телефонозрителям:

— …остановиться самим! Целые вы нам — без нужды! — Зло щёлкала она согласными.

Никита как раз остановился сам, собираясь послушать выступление, но Ленка сорвала тряпицу с глаз и поманила его рукой.

— Разжигаешь? — спросил Никита.

— А то, — признала Ленка, — только чё-то не очень выходит. Двенадцатый дубль уже. Лажаю с ритмом.

— Что за кино?

— Да так, — сказала Ленка, хищно улыбаясь, — прокурорские приколы.

Никита посмотрел на неё выразительно, хоть в темноте этого, скорее всего, и не было видно. Но тут Ружинская как раз включила свет и с вызовом уставилась на бойфренда.

— Слушай, — сказал Никита, — они скоты, конечно, тут вообще без обсуждения. Но ты же не станешь их прикармливать? Подтверждать их расцветающую паранойю про террористов? Они же только этого и ждут.

— Ничего они не ждут, Ника. Ты совсем не знаешь, кто-что это такое. Синие черти тратят дневную норму мозга, чтобы ширинку застегнуть, на два ботинка обуть им не всегда хватает, а ты говоришь «ждут». — Лена сняла телефон и просматривала отснятые ролики.

— Могла бы, я бы их своими руками передушила, — между прочим сказала Ружинская, — и спала бы спокойненько.

— Лен, если пробьют видео, могут же к тебе пристегнуть пропавшего следкомовца.

— Слышал тоже?

— Слышал.

— А если это я его и взяла? — поинтересовалась она. — Что делать будешь?

Никита подуспокоился. Всё же придуривается. Не она, слава богу.

— Грустить буду.

— У-у, — Ленка сделала плаксивое лицо, — не грусти, Ника. Я этого не переживу!

Она протянула Никите повязку.

— Запишись-ка и ты, отметься.

— И что говорить?

— А что хочешь. Что так им, синим скотам, и надо. Что это ты убил этого прокурорского и съел. Что хуй им, а не «Комитет».

— Не хочу, Лен.

— А что, — прищурилась Ружинская, — зассал?

Никита ухмыльнулся. Детская какая разводка.

— Просто не хочу.

— А вот я хочу. Смотри.

Ружинская достала из стола грязно-разноцветную, целиком состоящую из стрёмных пятен, балаклаву и напялила её на голову. Бухнулась в кресло, активировала голосом запись.

— Это «Комитет». Те, кто думал, что нас можно задушить арестами, ошиблись. Мы — это больше, чем шесть человек. Мы — это партизанский отряд, который стоит у вас за спиной. И теперь вы знаете, что мерзавцам из силовых структур иметь нас за спиной не безопасно. Ждите продолжения!

— Лен, ты это серьёзно? Что ты — это «Комитет»?

— А это неважно, — отозвалась Ленка, стянув балаклаву. — Теперь я — «Комитет». И ты можешь быть «Комитетом». Синие уверяли всех вокруг, что кругом сплошной «Комитет». И вот теперь кругом будет сплошной «Комитет».

— Слушай, это безумие какое-то, — вклинился Никита. — Мало того, что ты подставляешься не по-детски, так ещё и доказываешь, что эти ебланы — правы. Смысл в том, что никакого «Комитета» нет и не было. Что это хрень полная, абсурд, фикция! А вовсе не в том, что кругом сплошной «Комитет»!

— Соплежуйство, — отрезала Ружинская, — пока их не напугать, так и будут хавать по одному.

— Лен, ну что ты несёшь?! Ты не понимаешь, чем это кончится?!

— Это ты не понимаешь, — неожиданно ласково сообщила Ленка. — За это и люблю.

На Столбах лежал снег.

— Это куда лучше, чем гремучая грязь, которая тут обычно в это время, — сказала Лена.

Никита грязь не помнил. Он бывал на Столбах всего три позорных раза в жизни, и тогда обязательно было тепло, зелено и пахло костром, который здесь нельзя разводить. Но Никита всё равно кивнул: грязь — ничего хорошего.

Они оставили машину у шлагбаума, за которым начиналась заповедная территория, и пошли по длинному пешему маршруту, взявшись за руки. У Ленки были очень изящные и очень холодные пальцы. Никите почему-то нравилось, что они такие ледяные. Как у Снежной Королевы.

Людей на дороге почти не водилось.

Ленка рассказывала, как её посвящали в столбистки — она вообще любила лазить по горам. Никита слушал вполуха: всё думал, не нужно ли сказать ей, что пора бежать. Делать ноги. Валить. Всегда ненавидел эту фразу, а смотри ж ты, теперь сама просится.

— А ты была в Португалии? — спросил Никита.

— Аха, — кивнула Ленка, — там клёво. На Гимарайнше каменюки размером со слона и целиком во мху — у меня есть пара хороших фоток в инсте. — Она мечтательно зажмурилась. — А в Порту я вообще единственный раз в жизни была счастлива.

Никите не понравился Ленин тон. То ли он заревновал к Порту, который тоже любил больше других мест на карте, то ли дело было вот в этом «счастлива», которое явно подразумевало кого-то, кто не был Никитой.

— Поехали съездим, — предложил он.

Ленка слегка удивлённо на него посмотрела, склонила голову, проводила по небу глазами.

— Ну, — сказала она, наконец, — закончим здесь, подумаем.

Никита понял, что продолжать не стоит. Он стал думать, как сказать, чтобы не нарваться на язвительное «да, папочка», но тут Ленка безапелляционно заявила:

— Полезли.

— Да ну, — заартачился Никита, который не любил ни высоту, ни огромные камни, от устойчивости которых зависит твоя жизнь.

— Не дрейфь, — шепнула ему на ухо Ленка, и влажно приложилась к шее губами. — Это больно, но прикольно.

Она почти не соврала: больно оказалось по-настоящему. Никита лез вверх, всё сильнее сдирая пальцы и в ужасе ожидая, что уже вот-вот сведёт немеющую ногу. Раз пять ему казалось, что руки сейчас оторвутся, и он полетит вниз — туда, где регулярно собирается статистика разбившихся насмерть. Этот грёбаный столбизм, отчаянно рычал он про себя, чувствуя, как скачет сердце и как спина сделалась даже не мокрой тряпкой, а готовым куском льда. Если внизу ветра не было, здесь он как раз хлестал наотмашь.

Никогда, говорил он себе. Никогда больше. И снова лез.

Ленка шла впереди. Куда более уверенно и легко, останавливаясь, чтобы пошутить или поинтересоваться, как он там. Неизвестно, что было неприятнее.

Никита внезапно вспомнил Альфа, который не раз многозначительно повторял: «Вопрос не в том, как залезть на забор, а в том, как слезть с забора». Ну, вот как раз Альф бы никогда на этот забор бы и не полез. А я вот — пожалуйста, думал Никита, в очередной раз переставляя избитую ладонь на новое место.

И тут его посетила внезапная приятная мысль, что если он упадёт и разобьётся, то везде напишут, что это точно из-за расследования. Что таких совпадений не бывает.

— Давай руку! — сказал сверху Ленкин голос, оборвавший внезапную посмертную славу.

Никита отнял пальцы от камня и тут же был втянут на вершину. Оказалось, что уже конец подъёма. Бесконечного для Никиты подъёма, который Ленка, кажется, вообще не заметила. Она стояла на самом краю и со счастливой умиротворённой улыбкой смотрела вниз — на жёлто-оранжевый лес, берущий приступами хвойные островки и пожирающий их поодиночке.

Ленка обернулась и, как выбежавший из воды сеттер, помотала головой.

— Ух!

— Красиво, — признал Никита.

— Не, — не согласилась Ленка, — не красиво, а заебись!

Она сцапала Никиту и впилась в его шею губами.

— Заебись! — закричал вниз Никита.

Ленка радостно расхохоталась. Она скинула куртку и, придавив её снятым ботинком, принялась расстёгивать рубашку.

— Если завтра всех возьмут, надо это запомнить, — сказала она. — А ты чего стоишь?

Король под горой

Ночью Никита проснулся от криков. Он подскочил на постели и какое-то время вслушивался, пытаясь разобрать, кончился ли уже сон. Но нет: сдавленно и страшно кричали в самом деле, где-то совсем рядом.

Он спрыгнул с кровати, щёлкнул светом, схватил с пола гантель и, с силой толкнув дверь, вывалился в коридор. Крики сделались почти невыносимы, и Никиту сцапал ужас: ни в ванной, ни в туалете, откуда неслись звуки, понятное дело, никого постороннего быть не могло. Стоило отпирать — если она закрыта — входную дверь и нестись из квартиры прочь, но вместо этого Никита прокрался к двери туалета и с силой вдарил по ней ногой. Он готовился метнуть гантель во врага, кем бы тот ни оказался, но дверь спокойно проехала всю положенную траекторию, не встретив никакого сопротивления. Зажёгшийся свет тоже никого дополнительного не выявил. Орала спрятанная в дальней стене труба. Она делала небольшие передышки, но затем снова начинала вопить на разные голоса. Даже при свете и понимании, что, собственно, происходит, было жуть как стрёмно.

— Капец, — сказал Никита.

Он некоторое время поискал беруши, не нашёл и вернулся в спальню. За окном было привычно черно, сна не было ни в одном глазу, в туалете продолжали душить и кричать.

Такое место есть в каждом городе, просто не в каждом ему придумали название. В Казани оно известно как Чёрное Озеро, в Перми — это Башня Смерти, в Красноярске запомнилось Квадратом, затем Погружением, а затем снова Квадратом.

Неразрушимый сплав (как писал «Наш единый край») МВД и ФСБ, влитый в единое — и какое! — здание, в дом-квартал, наползающий сразу на Мира и Маркса, а ещё с двух других сторон приобнятый улицами Дзержинского и Диктатуры Пролетариата, снова гремел и наводил ужас.

В наушниках лучшего дебютанта вместо этого бесновался Оксимирон:

Фермы химер: в мутагене растут горгульи

Помутнение: чекист примерил костюм-болтунью

Ты поднимешься настолько, насколько травишь район

Лёд тронулся, со льдины глядит товарищ майор

Никита ухмыльнулся, ему стало интересно, сколько слушателей Окси въехало в чекиста-болтунью. Приятно чувствовать себя something special. Хотя, конечно, если бы не Юра Ревин и его «киночетверги» в Доме кино, Никита бы тоже ничего не сообразил. «Помутнение» они смотрели год назад, когда на улице вовсю мело, и было холодно, как в подмёрзшем аду. Никита тогда напоказ делал вид, что погода прелестна, и предаваться ей в похожем на пиджак пальтеце — самое то. Он распахнул после сеанса дверь Дома в воющую снеговую тьму, и почувствовал, как холод впивается хоботками в вены, впрыскивает ледяную слюну, которая заставляет кровь бежать всё медленнее. И хотя никого в наступившей морозной черноте видно не было, Никита вдруг предельно параноидально-ясно осознал, что город наводнён агентами. Что «Вещество-Д» надо пить вместо чая, иначе тут не согреться. И что Дик опять понаписал какой-то дрянской правды, а теперь с нею поди придумай, что делать… С тех пор с агентами стало только плотнее. Возможно, даже укомплектованнее.

Обо всём этом Никита думал пожалуй что специально, вместо того, чтобы размышлять о причине похода в Квадрат. Причина похода была обозначена как опрос насчёт Бахи. Уже третий по счёту. Видимо, во всех смыслах последний.

Никита надвинул на лицо капюшон, который не только спасал от мелкого пакостного дождя, но и позволял не смотреть по сторонам, не отмечать лиц, на время как бы выйти из пейзажа.

Только дёрнув с силой — он помнил, что надо с силой — ручку двери в Управление, и ввалившись в его тусклый свет, Никита снял капюшонную маскировку с головы и нацепил вместо неё хмурую тяжёлую харю. Как здесь и полагается.

Охранный мент спросил, чего такого надо. Никита ответил, мол, следователь нужен. Залина Малкомбек… короче, не запомнил. Вот телефон, сказал мент, звоните. Куда? Ну туда, куда пришли.

Никита куда-то позвонил. И ещё раз позвонил. Он бы позвонил и снова — с него бы не убыло, но тут в том мире, что жил за железной решёткой до потолка, исполнявшей обязанности турникета, нарисовалась форменная девушка.

Она со скрипом сдвинула в сторону решётчатую калитку, не глядя сунула охранному менту какие-то две бумажки и встала напротив Никиты, придирчиво его разглядывая.

— Пришли? — с некоторым даже осуждением поинтересовалась следователь Залина.

— Не надо было?

— Ваше личное дело, — фыркнула она и отвернулась. — Паспорт покажите в окошечко, и пойдёмте.

Вместе с провожатой Никита пустился в долгий трип по кишечнику здешних страшно узких, но то и дело ещё сильнее сужающихся коридоров, выкрашенных дешёвой подъездной краской салатового оттенка. Если по пути встречался идущий навстречу, и Никите, и следовательнице приходилось в буквальном смысле вжиматься в стену, чтобы участник реверсивного движения с шуточками пронёс своё тело мимо, желательно прислонив его в минимальном количестве мест.

Есть в этом что-то сексуально-девиантное, думал Никита, с неприязнью глядя на идущего впереди толстенького капитана. Что думала следователь, которой приходилось играть в этот BDSM-тетрис каждый день по многу раз, оставалось только догадываться.

Они спустились на два подземных этажа по разваливающейся металлической лестнице, тут и там стянутой заплатками и длинными болтами, норовящими впиться в подошву.

— Со времён НКВД не заменят, — внезапно пожаловалась Никите следователь Залина, когда очередная ступенька завыла под её чёрной лакированной туфлей.

Никита хотел ответить, что здесь всё со времён НКВД не мешало бы заменить, но отчего-то удержался. Может, ему было неудобно (хотя с чего бы) провоцировать следовательницу, а может, шутка казалась не особо изящной, да и не особо шуткой.

То, что эти подвальные катакомбы должны были помнить людей в красных петлицах, не вызывало сомнений. Местный каннибальский вайб, тусклые оплетённые проволокой лампы, железные двери-люки, заржавленные и облупленные, звуки скребущего по железу железа, маскировочные тени, прыгающие по лицам, — всё это имело очевидную родословную.

У одного из люков Никите был дан знак остановиться.

— Мы называем этот люк окном возможностей, — всё же съязвил Никита.

— Что? — скривившись, будто у неё болит голова, переспросила следователь.

— Дверь красивая.

Следователь вздохнула и начала возиться с люком, поочередно штурмуя его замок массивными многозубчатыми ключами. Ключи не подходили, и следователь Залина что-то тихо бормотала себе под нос. Видимо, ругалась специальными ментовскими ругательствами. Наконец, она яростно мотнула головой и объявила, что придётся снова подняться — ей дали не те ключи.

Поднялись, опять обтёршись о нескольких встречных. Кабинет следователя Залины, в котором сидели ещё двое форменных молодцов, напоминал поиздержавшийся музей советского административного быта. Здесь можно было найти некогда благородно-коричневые, но с тех пор вылинявшие до вызывающе-рыжего платяные шкафы-инвалиды, под раскуроченные ножки которых были подложены деревяшки и куски арматурин. Огромные столы из крошащейся ДСП, спроектированные, кажется, исключительно для того, чтобы на них танцевать, и затанцованные ещё в прошлом веке. Стулья, напоминающие пиратскую команду из «Острова сокровищ»: кто без спинки, кто без сидения, завязанные скотчем в совершенно неожиданных местах, и самый опасный из них — настоящий Джон Сильвер мебельного мира с укреплённой передней ногой — практически посредине комнаты. Он очевидным образом указывал на то, что нет никаких двух стульев, можешь даже не думать. Раз пришёл, сядешь именно здесь.

Мебельное великолепие дополняли счёты с потерянными костяшками, калькуляторы с великанскими кнопками, как и полагается, засохший фикус в кадке и портрет Лаврентия Павловича Берии в тусклой раме, будто бы обклеенной использованными конфетными золотинками. Под портретом стоял монитор LG, а за монитором сидел молодец и читал вслух:

— По версии обвинения, Александр был главой юридическо-правового отдела и членом «Совета депутатов» экстремистского сообщества «Комитет». Как студент Юридического университета, он дважды проходил практику в красноярских судах и однократно — в Следственном комитете. Ему вменяют «создание экстремистского сообщества и участие в нём» (ч. 1 и 2 ст. 282.1 УК РФ) — до 10 лет лишения свободы. Вину деятельно отрицает…

Это была выдержка из профайла, сделанного Никитой. По «деятельно отрицает» было бы трудно не узнать.

— Записал? — спросил молодец второго обитателя кабинета — старшего лейтенанта.

— Ещё раз со Следственного комитета, — отозвался тот. Он, похоже, переписывал профайл в дело. Было только непонятно, зачем он делает это с голоса.

— Вечер в хату, — нагло поприветствовал хозяев Никита. — А что это у вас Берия делает?

Оператор LG — молодой ясноглазый капитан с усиками трефового валета — обернулся.

— Не Берия, а Лаврентий Павлович, — предупредил он. — Автор советского атомного проекта и человек, отвечавший за порядок.

— Отлично, — искренне отозвался Никита.

— Вам что-то не нравится? — поинтересовалась Залина, выдвигавшая в это время ящики стола в поисках нужного ключа.

— Да нет, мне у вас очень нравится, — сказал Никита, — я бы и сам Берию фантиками от конфет обклеил.

— Заля, это что у тебя за клоун? — спросил капитан — скорее всего, парень немногим старше Никиты.

— А это вот из журналистов, которые твоих бинладенов любят.

— А-а-а, — с удовлетворением отозвался капитан, — и что, принимаем его?

— Не-а, пока просто опрашиваем.

— Жаль, — признал капитан, — ну ты ему скажи, чтобы не беспокоился. К нам кто узнал дорогу, тот уже не потеряется.

— Ничего, что я здесь стою? — спросил Никита.

— Ничего, — разрешил капитан, — стой, пока можно.

Никита поклонился.

— А может, всё же оформим его? — капитан встал из-за стола и направился к Никите. Поднялся и старлей.

— Не надо, — сказала Залина, — пойдёмте, Назаров.

Никита ещё раз поклонился.

Они с Залиной пошли на новый круг подземного зелёного лабиринта, и Никита понял, что чувствует к своему следователю (да, он уже начал про себя называть её «мой следователь») благодарность. Пусть трюк с ключами и злым капитаном — первый класс ментовского развода, это всё равно приятно: вот люди стараются, хотят произвести впечатление. Не лень им, с теплотой подумал Никита.

На сей раз люк капитулировал перед Залиной. За ним открылась комната-склеп со столь низким потолком, что Никите с его не особо выдающимися 172 см роста пришлось пригибаться. Квадратная камера три на три метра, казалось, целиком состояла из железа и размазанной по нему масляной краски цвета водорослей. На общем фоне выделялся только чёрный дисковый телефон, поставленный в ближайший к двери угол. Он казался деталью реквизита из какой-то другой постановки, случайно забытой на сцене.

— Прямой провод с адом, — под нос себе пробормотал Никита.

Он уже был в курсе обычая местных следователей проводить допросы, беседы и что там у них ещё заведено — в подобных местах. Это объяснялось вроде бы отсутствием в полицейской части Квадрата хоть каких-нибудь переговорных комнат и наоборот — наличием изрядного количества незадействованных камер на расстрельных этажах. То, что именно здесь окончательно решался вопрос иностранных агентов своего времени, Никите значительно, с некоторой профессиональной гордостью рассказал его первый следователь — тот, что вёл дело братьев Давидсонов и «Красфлайта». Этот весёлый краснолицый парень с перстнем «ЛАДО» радостно складывал в дело болтливые рассказы Никиты — тогда ещё совершенно шарахнутого новыми возможностями молодого репортёра-долбоёба. Он же устроил журналистскому дарованию целую экскурсию с пояснениями, кто, кого и в какой камере. Оказывается, в Квадрате этим многие интересовались. Никита тогда вошёл в выкрашенный блескучей коричневой дрянью застенок, потоптался и вдруг наткнулся взглядом на небольшое матовое пятно рядом с металлическими нарами. Оно было похоже на обкусанную убывающую луну. Серая пуговичка. Сколько ей лет, спросил себя Никита. Не могла же она с тех пор? Не могла. Но казалось, что прямиком оттуда.

Эта фантомная недолуна потом преследовала его ещё несколько месяцев.

Следователь Залина заняла один из двух металлических стульев. На металлический стол она шлёпнула два принесённых с собою листка.

— Подпишите, что предупреждены об ответственности за сообщение заведомо ложной информации, — сказала она.

Никита подписал.

— Садитесь, чего стоите?

Железо было ледяное. Никита сел — и тут же вскочил.

— Как хотите, — сказала следователь.

Она-то как на этом сидит?

— Когда вы познакомились с Еленой Ружинской?

— С кем? — вполне искренне удивился Никита.

— Вы плохо слышите? — уточнила следователь Залина, уставившись на стоящего перед ней Никиту и, выставив в его сторону свои огромные губы, словно готовилась целоваться взасос. — С Еленой Ружинской из «Комитета охраны мимоз»?

— А что, уже есть и такой комитет? — всплеснул руками Никита.

Он старался ни одним движением не выдать ужас по поводу Ленки, который уже начал жрать Никиту изнутри.

— Ну так вы и расскажите.

Следователь Залина на этих словах нехорошо улыбнулась, но Никита только развёл руками.

— О Бахраме Гулиеве вам уже не интересно? Меня о нём звали говорить.

— Не-а, не интересно. А вам самому не надоело? Всех подряд выгораживать?

— С чего вы взяли, что я кого-то выгораживаю?

— Трусите сказать?

Никита ухмыльнулся.

— У меня на голове четыре шитых шрама, — он провёл от виска к затылку, демонстрируя прореженные волосы. — Это за расследование по лесозаготовкам в Курагинском. Мне три раза обещали ноги переломать — те, кто в самом деле ломают. Думаете, вас боюсь?

— Боитесь кого-то, раз молчите.

Залина встала и пошла к двери. Никита направился за ней.

— Нет, — остановила его девушка в синем, — вы пока посидите и подумайте. Я скоро вернусь.

Никита офонарел.

— Я что, задержан?

— Кто вам такое сказал? — недобро улыбнулась Залина. — Просто подумаете над своим поведением.

— Я тогда зову адвоката.

— Да зовите.

Залина отодвинула дверь и стала вытекать в открывшуюся коридорную щель, Никита попробовал пододвинуть её локтем, чтобы протиснуться следом, но получил неожиданно мощный толчок — и отступил.

— За нападение на сотрудника при исполнении сядете, — выдула в лицо Никите нежное следователь Залина.

Дверь захлопнулась, и Никита остался в камере.

Телефон, понятное дело, здесь не ловил. И без того виртуальный адвокат лопнул мыльным пузырём.

Никита ошалело огляделся, не узнавая коричневое блестящее гетто, внезапно его обступившее. Он никогда не думал, что его могут закрыть. Это как-то просто не приходило в голову, было вынесено за все возможные скобки. Да, кого-то рядом, бывало, хватали, да вот того же Баху. Но с Никитой такого не могло произойти. Почему? Ну это же дикость какая-то! Это же никому не выгодно, закрывать журналиста-расследователя. Всем же будет понятно!

Он всегда так думал. Но вот кому это «всем», Никита? Кому будет до этого дело, малыш? Что, весь город уже вышел на защиту «Комитета»? А может быть, тебе кажется, что ты лучше этого самого «Комитета»? Ну так, по-честному?

Вот ты уверен, что в Красноярске ещё не сажали расследователей. Но, может, ты просто невнимательно смотрел и не то читал? И потом. Вот в других городах сажали — и ничего. Так почему бы тебе не стать здесь первым? Ты же хотел быть первым?

Но даже если бы Никита вдруг взял в голову, что его могут однажды скормить «эшникам» или ретивому следкомовцу, он бы никогда не поверил, что его можно просто сунуть в камеру — без предупреждения, без предварительных угроз.

— Ну ты чего, — сказал бы он с издевательской улыбкой любому, кто высказал бы такое предположение, — всё равно есть правила игры…

Да-да, Никита. Правила игры.

Он сел на холоднющий стул и попробовал собрать мысли в горстку. Ничего не выходило. Вместо этого Никита только затравленно озирался по сторонам и вынимал из себя как занозы впивающиеся трусливые озарения: боже мой, я же ничего с собой даже не взял, даже зарядку для телефона. Я же не знаю, как тут ходить в туалет! Чёрт, а как быть, если…

Он очень быстро впал в тревожный одуряющий тремор, который взбалтывал любую мысль. Ужас паучьим шагом спустился с нависающего низкого потолка и присосался к шее, подмышкам, ногам.

Никита взялся ходить туда-сюда, надеясь хоть немного сбить пульс, но ходить на самом деле было некуда. Это оказалось совершенно бессмысленным упражнением, и голова была проиграна ужасу совершенно бесповоротно.

Никите показалось, что навалившийся на него кромешный пиздец длился много часов. Но на самом деле дверь камеры снова открылась уже через 40 минут. Даже через 37. Следователь Залина вошла с полуулыбкой превосходства на лице. То ли она имела возможность наблюдать за происходящим в её отсутствие, то ли достаточно хорошо понимала, что́ за мысли роятся в черепной коробке оставленного на «подумать» в каземате.

Никите было всё равно — он испытал неподдельное счастье от того, что он снова не один. Что ужас отвалился. Что появилась надежда на то, что эта дичь уже скоро кончится. Он попробовал сдержать лицо, но куда там — всё это мгновенно на нём нарисовалось.

Никита попробовал даже пошутить нечто преувеличенно бодрое, но сам запутался и в словах, и в мимике.

— Ну что, — спросила Залина, — вспомнили?

— Не очень, — радостно сообщил Никита, и тут же ужас кольнул в живот, напомнив, чем эти шутки могут обернуться.

— Ай-яй-яй, — посочувствовала Никите следователь, — такой молодой, а уже такие проблемы с головой.

Она посмотрела на потолок, качнула головой.

— Знаете, как здесь жутко по ночам? — неожиданно доверительно сообщила она. По тому, как Залина понизила голос и повела глазами, было ясно, что это она не юродствует — правда приходилось. Знает.

— Нет, не представляю, — зачем-то сказал Никита.

— Ну вот. Лучше и не узнавайте. Отвечайте на его вопросы, — и идите отсюда.

— На его?

— На наши.

Никита снова отказался. Только на сей раз — внутренне сжавшись. После такого ответа велик риск всё же узнать, каково здесь по ночам. Однако Залина только смерила его презрительным взглядом, одёрнула форму и сказала:

— Пишите, что отказываетесь.

Никита написал.

— Ну, пойдёмте.

Пока поднимались, счастливый Никита испытал желание поддержать со своим следователем дружеский small talk.

— Слушайте, — сказал он, — а почему мной вообще вы занимаетесь? Я думал, «эшники» должны.

— У них рук не хватает, спихнули вот нам, — пояснила Залина. — Но теперь мы передадим им результат опроса. Так что встретитесь, не переживайте. Рекомендую пока из города никуда не уезжать.

Это было почти прямым текстом — бегите.

Ленки больше не было. Её не было для абонентов левых телефонов, с которых Никита пытался разыскать её после Квадрата, она не читала сообщения в мессенджерах, не отзывалась и на прямой звонок.

Никита в подробностях нарисовал себе картину подвальной камеры, может, даже соседней, в которой Ленке сейчас задают вопросы. «Задают». «Вопросы».

Нужно было что-то срочно делать — и единственное, что Никита мог придумать, это добежать до Ружинского. Он-то наверняка сможет отыграть всё назад, пока не поздно.

Ленка, конечно, была бы против.

— Ты не знаешь, — сказала она как-то Никите, — он маму бил. И других тоже. Блядей своих. И тех, кто у него на подтанцовке. Вы все думаете, что Владимир Петрович — человек года, а он — первостатейная сволочь.

Ленка была бы против. Но Ленки нет. А нужно — чтобы была.

«Excellence» — по слухам, место укрытия Ружинского — всплыл посреди города в середине 2000-х как стратегический ракетоносец «Норильского никеля». Пять тысяч метров, запаянных в стеклянно-стальные изгибы. Шесть этажей вверх и, поговаривали, столько же вниз. Формально — суперэлитный фитнес-центр, а по факту — ставка главного командования корпорации и символ её начавшегося доминирования в крае; к этому моменту Серый Дом тоже прочно (и надолго) отошёл «северным оленям». Так за глаза прозвали «никелевых» топов, ставших управителями региона.

Про «Excellence» сразу пошли нехорошие слухи. Говорили, что девушек в штат отбирают из элитных проституток, потому что господам может понадобиться, и надо, чтобы далеко не ходить. Рассказывали, что при приёме на работу всех сотрудников заставляют сдать чуть ли не анализ мочи, и уж совершенно точно отпечатки пальцев, скан сетчатки глаза и образец голоса. А ещё подписать NDA о неразглашении абсолютно любых данных о том, что происходит внутри, — всё, что случается в «Excellence», остаётся в «Excellence».

И будто бы раз в две недели все работники обязаны проходить тестирование на полиграфе: спрашивают, кто, с кем и когда. В подвалах запрятана секретная биолаборатория, которая работает над продлением «оленьего» долголетия (и закупает абортивный материал у красноярских больниц). Ну, и некоторые из тех, кого в городе считают мёртвыми, просто ушли на дно «Excellence», и делают там что-то страшное. Или непотребное. Страшно-непотребное.

Остров доктора Моро в одном красноярском подвале. И за доктора — миллиардер Ружинский.

Сказать, что́ в этих сказках тёмного леса могло быть правдой, — затруднительно. Ну ладно, девушки. Ну, ещё полиграф. Но мертвецы… Впрочем, Ружинский действительно чуть не стал покойником. Он пережил три покушения. Во время второго погиб его охранник и были ранены двое прохожих. В третий раз расстреливали наверняка, из двух автоматов. В машину попало 83 пули, и пусть броневик готовили к чему-то подобному, четыре достали-таки самого Владимира Ружинского. Тело олигарха под охраной арендованного спецназа вывезли из страны и долго собирали то ли в Швейцарии, то ли в Австрии.

Целый хозяин «Excellence» объявился в Красноярске только через год — на съезде «Единой России». Он был похож на вынырнувшего из адского пламени Мефистофеля: хромой остроносый человек со злыми глазами, смуглый, сильно похудевший, в дополнение к длинным седым кудрям отрастивший бородку и бакенбарды. Вооружённый массивной тростью с набалдашником — медвежьей головой, и обложенный с трёх сторон медвежьего же вида охранниками. Не человек — гравюра.

В тот год партийные вожжи были в руках у Николая Григорьевича — Бетонного Коли, давнего партнёра Ружинского по танцам серьёзных мужчин. Именно его подозревали в попытке окончательно решить вопрос Владимира.

Никто на том памятном съезде не ожидал появления Ружинского. Не все даже верили, что он по-прежнему способен стоять на ногах. И вдруг — такая гастроль. Возникла драматическая пауза, во время которой участники заседания оценивали, нужно ли им бежать навстречу воскресшему божеству, немедленно выветриваться из зала или стараться слиться с креслом и не отсвечивать. Когда Ружинский сделался неизбежен, ни с кем не здороваясь, разместился во втором ряду и, оперевшись на трость, уставился стальным взглядом на сцену, сразу несколько отчаянных трусов попробовали дать ему слово. Но хозяин «Excellence» не принял капитуляции.

Скандал распаковывался прямо в режиме реального времени, под телекамерами. Ружинский некоторое время, как казалось, внимательно слушал открывающее съезд выступление Глушникова, ещё более сбивчивое и дёрганое, чем обычно. А потом внезапно, не дожидаясь финала, встал и вместе с охраной удалился, так и не произнеся ни слова.

Даже самые тупые сообразили: это был привет вице-губернатору. И действительно, с тех пор и у Глушникова, и у его семейных деловых партнёров начались разные — от меньшего к большему — проблемы.

Ни в одном публичном мероприятии Ружинский больше не участвовал. Никаких постов в краевом правительстве, вопреки прогнозам, не занял, оставшись одним из заместителей ГД «Норникеля». Однако внезапно через пару месяцев он возглавил ту самую краевую «Единую Россию» — злые языки говорили, с единственной целью: забрать этот пост у Бетонного Коли.

Документально доказать, где именно поселился канцлер краевой партии власти, никто из местных СМИ не смог. Но общим местом стало убеждение, что Ружинский засел на тех самых нижних этажах «Excellence», про которые стали ходить ещё более нехорошие слухи.

Фитнес-центр, похожий на застрявший в порту океанический дредноут, казался теперь самолётом судного дня, бункером, из которого одна часть «Норникеля» готовится нанести ядерный удар возмездия по другой. Именно здесь отныне планировались избирательные кампании, и именно в нижний фитнес выстраивалась очередь желающих избираться даже в самый задрипанный сельсовет.

Тем временем «Excellence» верхний, он же явный, стал ещё придирчивее допускать клиентов в спортзалы, к казавшимся теперь совсем уж бутафорскими тренажёрам. Были введены разноцветные карты допуска, в том числе и для персонала, которые позволяли попадать только в одну определённую зону. Подземные этажи обзавелись биометрическими сканерами, а стеклянные глаза камер обсыпали внутреннюю империю частой пузырчатой сыпью. В прессу несколько раз, не исключено, что и в воспитательных целях, просачивались истории о том, как сурово караются нарушители цветовой субординации. Комплекс перешёл на осадное положение. Идея попасть в него с улицы и без приглашения была смешна.

У Никиты к тому же не было плана. Точнее, у него был план, который нельзя было считать планом даже из жалости. А ведь в своё время Никита сумел придумать, как пробраться на военную комиссию округа по дедовщине — у Никиты потом ещё долго выясняли, в самом ли деле он соврал, что является сотрудником (выдуманного) КЧН, и где он мог получить удостоверение спецслужбы. А одно из внеплановых заседаний крайизбиркома, на котором перелицовывались протоколы, он записал, разобрав розетку в соседнем кабинете (скандал был, кое-кого выгнали с работы, но результаты не отменили).

Подходя к дредноуту «Норникеля» со стороны улицы Профсоюзов и раздумывая над этой ещё одной нелепостью расположения «Excellence», лучший краевой дебютант имел редкую за последние недели пустоту в голове. Её уравновешивало только совершенно иррациональное ожидание, будто Ружинский наверняка всё решит. Всё поймёт и отрегулирует. Достаточно к нему прорваться. А для этого подойдёт любой способ, даже просто повернуться к камере и кричать: Владимир Петрович, я Никита Назаров, насчёт Лены! Впрочем, это всё же на крайний случай.

У входа Никита задерживаться не стал. Чем дольше мнёшься, тем вернее тебя остановят ещё на подступах. Собрал равнодушное лицо, глядя мимо всего сразу, толкнул дверь.

Из внутренностей космического фитнеса ударил божественный суперэлектрический свет, выжигая серый осенний воздух, которому открыл путь Никита. Казалось, если подержать дверь открытой, это неудержимое сияние вырвется на свободу и покатится по всему городу, меняя темень на свет, минус на плюс, и даже, может быть, губернатора на что-нибудь полезное в хозяйстве.

Вот какой он — Гудвин, Великий и Ужасный, подумал Никита. Такой, что хочется сощуриться от нестерпимости его сияния и радостно заорать. Дебютант остановился около входного турникета и приготовился звать охрану, но к нему уже плыла улыбающаяся русоволосая фея в голубом.

— Здравствуйте, Никита! — звонко прокричала она издалека. — Ждём вас!

Великий и Ужасный сидел за простым, геометрически лаконичным столом. На этом, впрочем, вся простота кабинетной обстановки и заканчивалась. Слева на хозяина «Excellence» смотрел кастомизированный — фиолетовый с металлическим отливом и зелёным фирменным яблоком — экран «Мака». Справа пялилась глазами-дырами глиняная (а может, каменная) фигурка какого-то звероподобного людоедского божества с растопыренными когтистыми лапами. За спиной Ружинского помещался огромный — Никите никогда не приходилось такого видеть — во всю стену аквариум. Причём это был не стеклянный прямоугольник системы насыпали-в-воду-песка, а целый коралловый риф, сложно устроенный: с пустотами, пещерами и каким-то огнями святого Эльма в глубине — целая Атлантида, из которой то тут, то там выглядывали разноцветные рыбьи бошки.

Стоило взглянуть в сторону аквариума, как остальная комната размывалась и утекала в подпространство. Видимо, так и было задумано.

Спрятанный среди подводных чудес Ружинский приветственно чуть наклонил голову и указал рукой садиться. Кресел перед ним было два: белое и чёрное — с одинаковыми высокими спинками, в которых будто бы гигантские короеды прогрызли многочисленные ходы.

Никита сел играть белыми.

— Здравствуйте, Владимир Петрович, — по возможности уверенно произнёс он, хотя никакой уверенности как раз не было. Наоборот, внимательный безэмоциональный взгляд отшельника не давал особых надежд на обеспокоенное отцовство. Разве что он, как всегда, не захочет отдавать своё.

— Проблема в том, — внезапно заговорил Ружинский высоким, несколько театральным тоном, — что теперь, когда вы пришли сюда, Никита, в Большом Вигваме будут думать, что это я заказал ваш текст.

Хозяин демонстрировал осведомлённость. Хозяин плевал на церемонии. Хозяин хотел произвести впечатление — и, конечно, производил.

— В Большом Вигваме? — переспросил Никита.

Ружинский криво улыбнулся, отчего на его лице стал отчётливо заметен червячный шрам под левым глазом.

— В Сером Доме. Там, где сидят эти мудаки в перьях.

— Ага. Теперь, говорите, когда я пришёл? Хотите сказать, за вами наблюдают? Или за мной?

— И за мной, и за вами, — Ружинский тихонько рассмеялся. — Два администратора бегали стучать Глушникову. Ну вот куда это годится?

Никита хотел уточнить, как складывается дальнейшая жизнь тех администраторов, но дальновидно промолчал.

— Хрен с ними, — сказал он, — пусть думают, что я с вами консультируюсь. Но вообще я по другому поводу.

— Хм, — сказал Ружинский, — ну, может, вам и хрен, а мне это добавит… — он перебрал пальцами в воздухе. — Но ладно, — согласился он с предстоящими потерями. — Самое время спросить, какой у вас повод, правда?

Никита кивнул.

— Я не знаю, в курсе ли вы… наверняка в курсе… но я так… на всякий, — он вдруг совершенно смешался, не зная, как говорить про Ленку и свои с ней отношения. И нужно ли про отношения. Твою мать, какие отношения, когда она в руках у каких-то синих скотов! — Лена исчезла! — просто сообщил он.

— Какая Лена? — будто бы не понимая, приподнял недоумённую бровь Ружинский.

— Какая может быть Лена, — замешкавшись от того, что Ружинский валяет ваньку, сказал Никита, — ваша дочь.

Ружинский провёл рукой по волосам, блеснул стоматологически-рекламными зубами и чуть заметно наморщил нос.

— Дочь? — попробовал он на вкус это слово. — Вы в своём уме? Моя дочь очень далеко отсюда.

— Я понимаю, у вас могут быть… какие-то сложности в общении, — проявил «осведомлённость» Никита, — Лена упоминала. Но я хотел бы просить вас сейчас, когда ей, может быть…

— Какая Лена? — наклонившись в сторону Никиты, повторно поинтересовался Гудвин-Ружинский. — Вы вообще знаете, как зовут мою дочь? А если вы в курсе моих обстоятельств, могли бы и сами догадаться, что я не оставил бы никого из близких в пределах досягаемости Вигвама.

Никита, сощурившись, попытался внимательно всмотреться в Ружинского, найти отгадку, что и зачем он сейчас несёт. Но хозяин «Excellence» как раз в этот момент утерял прежнюю форму — встав из-за стола, он пошёл вдоль необъятного аквариума, вливаясь в его синеву. Он вроде бы делал какие-то пассы рукой, как будто силился вытащить что-то прямо из воздуха.

— А это интересно, — сказал голос растворившегося Ружинского. — Лена, говорите? Моя дочь?

Никиту прошиб пот. Он почувствовал, как холодеет спина, как мёрзнет шея и начинает покалывать кончики пальцев.

Он молчал. Молчал. Снова молчал, потому что слова внезапно самоуничтожились. Совсем. Даже какие-нибудь предлоги. Из себя нельзя было откашлять ни единого звука.

— Главный вопрос, — сказал задумчиво Великий и Ужасный, — вот в чём: эта история была выдумана для вас — или для меня? А? От этого зависит, кто её рассказчик.

Никита не хотел отвечать. Он не хотел вообще разговаривать с Ружинским. Кошмарная рыба. Забившаяся под корягу тварь…

Он, сам не зная зачем, встал. С отвращением огляделся по сторонам и закрыл лицо руками.

Ружинский в это время активировал внутреннюю связь.

— Лилю позови, — распорядился он, — лучше сразу с препаратами.

Мост Ватерлоо

Андрей всё утро старался изобрести заголовок для Никитиного текста. Крутилось что-то вроде «Мосты в бюджетные карманы» или «Полярный рацион». Но это было не то. Хотелось в духе «Коммерса»: «Джентльмены у дачи», «Сильнее всех в EBU», чего-нибудь такого.

В машине по пути на «Улицу» Андрей в задумчивости включил и тут же выключил радио — раздражало. Посмотрел по «Яндексу», которым обычно не пользовался, насколько ещё затягивается пробка. 14 минут. Перебрал варианты, крутившиеся вокруг «сияния» (оно всё же в отечественной традиции северное, а не полярное), некоторое время пробовал привязаться к «Тресту, который лопнул», но ничего путнего не собрал.

Идея проросла в голове ровно в тот момент, когда Андрей припарковался и вышел из машины, излишне резко хлопнув дверью.

Хлоп. Мост Ватерлоо.

Только «Мост» закавычить.

Андрей остановился, представляя заголовок в вёрстке. Вот чёрт! И подзаг: «Полярное фиаско краевых…» Надо додумать, кого.

Он вошёл в здание, в котором помещалась «Улица», в приподнятом настроении, даже, пожалуй, чуть пританцовывая — всё же находка была что надо. Мост Ватерлоо — это пять, ещё же и роман такой был. Андрей читал в юности.

— Могу ещё, если захочу, — сказал он себе с интонацией «некому даже оценить мой титанический труд!».

В этот момент телефон зазвонил специально выставленной на Альфреда Селиванова «Storm Warning».

Андрей посмотрел на экран и вздохнул. Стороны сразу понимают, о чём будет разговор и куда он приведёт, но ритуал…

— Здоро́во! — гаркнул Андрей на опережение.

— Привет, Андрюша! — преувеличенно радостно заорал в ответ Альф. — Надеюсь, пидорасы не загрызли?! Дай срок, изведём их подчистую.

— Срок — это не по моей части.

— Ха-ха, — оценил Альф, — вижу, даже в это отвратительно-раннее время ты в форме.

— Двенадцать часиков доходит уже.

— Так я и говорю: только безумные шляпники и ёбнутые зайцы могут в это время вести своё сумасшедшее что-то там. Нормальные люди только начинают просыпаться после вчерашнего.

— Привилегия белого человека!

— Точно, — согласился Альф, — а ты ещё спрашиваешь, почему я ненавижу всю эту бабско-пидорскую свору, которая на эту единственную привилегию посягает.

— У меня сейчас связь пропадёт, лифт.

— Погоди! Я тут дискутировал с твоим оруженосцем, но он несознательный малый. Не чувствует биение времени.

— Он такой, — подтвердил Андрей, остановившись, — с ним и биение по жопе не работает.

— Может, это потому что биение слабое? — Альф перешёл к делу без паузы. — Давай остановимся, пока всем не сделалось хуже.

— Хм? — как бы заинтересовался Андрей.

— Ты же понимаешь, что после публикации твоя жизнь изменится навсегда?

— Вот прямо ты ответственно заявляешь?

— Полномочно.

— Давай я подъеду, — сказал Андрей.

— Подъезжай, — согласился Альф.

Андрей так и не добрался до «Улицы». Развернулся и пошёл обратно по коридору. Двери, вмёрзшие в лёд листья под ногами, подспудная мысль, что надо бы уже поменять резину, а то снег ляжет, и… машина, опять попытка радио, опять неудачная.

Встретились в отдельном зале «Свиньи и бисера». Перед Селивановым стояли две пустые пузатые кружки из-под кофе. Сам он отхлёбывал из третьей.

— Обслуживание ни к херам собачьим стало, — пожаловался Альф, показывая на пустые кружки.

— Но свежего кофе-то тебе принесли.

— Как же! Это я сразу три заказал.

— Печально, — притворно посочувствовал Андрей.

Альф покивал.

— Это ты верно подметил, Андрюша. У нас с тобой печальный повод.

Андрей хотел сыронизировать про извечную печаль, когда беседуешь со своим гробовщиком, но представил последующий шутка-марафон с Альфом и решил: ну его нафиг.

— Видит бог, — сказал Альф, — я не хотел крови. Разные наши быстрые люди многое предлагали насчёт твоего пацана, но я каждый раз заступался. Есть что возразить?

— Заступался, — подтвердил Андрей, — знаем.

— Он толковый, заводной, как птичка небесная: ключик повернёшь — и чик-чирик, чик-чирик, безо всякого хлебушка поёт.

— Только где кнопка, Урри?

— Вот! И ты знаешь. Кнопка. Я думал его к делу приспособить, а то, что дёрганый и крикливый, — перебесится. Жалко. Да и кадры все у нас утекли. Вслед за мозгами.

— Очень мило, что ты это признаёшь.

— Я? — удивился Альф. — А чего мне не признавать? Кадров нет. Мозгов тоже — одни на десять человек. В чём тут новость? И потом: а где иначе?

— Мы остановились на том, что ты не хочешь крови.

— Не хочу. Но придётся её пустить — для поддержания общественного здоровья. Парня много раз отмазывали, возили туда-сюда, статуэтку дали. Догадываешься, кто?

— Догадываюсь. Только сам он, по-моему, не особо в курсе.

— Ах, молодость-молодость, — посокрушался Альф. — А что же ты не просветил — на правах старшего по званию?

— Потому что он послал бы тогда и меня, и тебя куда подальше. Сам же говоришь: он поёт без хлебушка.

Альф опустил в кофе указательный палец, потом вытащил его из кружки и принялся задумчиво посасывать. Андрей наблюдал эту пантомиму молча. Селиванов известен вот этим вот всем, чему удивляться.

— В общем, — объявил Альф, показав Андрею обслюнявленный предостерегающий палец, — Никитка так ни черта про пределы благосклонности и не понял. Или понял, но вильнул к Ружинскому — тот сейчас ищет к вам разные подходцы. Тебя, Андрюша, он тоже, поди, прикупил, а?

Андрей вздохнул.

— Ну, может, и показалось, — не стал настаивать Альф, явно обозначив возможные темы на будущее. — Но пацан твой стопроцентно с его гвардейцами сейчас тусуется. Это точно как то, что у Ангелы Меркель есть сиськи.

— Неожиданные у тебя интересы. А тусуется он с кем-то постоянно. Ах, молодость, как ты уже сказал.

— Если бы молодость знала, — недобро улыбнулся Альф.

— Ну говори уже, Альфред.

— Вот, — похвалил Андрея Селиванов, — не собьёшь тебя с панталыку, держишь тему.

— Давно тут сидим.

— Да вы ещё пока не сидите.

— Так и вы пока тоже.

Альф снова погрозил Андрею пальцем.

— Пишешь разговор наш, небось?

— Нет, — не моргнув, соврал Андрей.

Разумеется, он ещё на улице включил телефон на запись.

— Ну-ну. В общем, Андрей, помолясь: нам нужно текст Никиткин снять. Напишите, что потребовалось дополнительно проверить факты, что-нибудь наплетёте, не мне тебя учить.

— И зачем это мне такое?

— Затем, что я тебя прошу.

— А зачем ты меня просишь?

— Затем, что время знаешь какое? Шеф большой кровью вырвал этот «Полярный мост» у Новосиба. Нельзя его так говном мазать.

— Никто никого не мажет. Я готов дать тебе место под отдельный коммент, можете и свои видосы запилить — как вышки запросно-ответной системы произрастают во льдах, — не жалко, повесим и их.

— Нет, — взгляд Альфа стал наконец совершенно лишён иронического блеска, в нём проявилось что-то другое, более древнее, настоящее. Селиванов положил перед собой руку, будто бы обозначая границу разговора между «до» и «после». — Телефончик выключи и на стол его урони.

Андрей развёл руками, но телефон достал и оставил рядом с лапищей Альфа, по пути отключив. Ему были интересны формулировки.

— Я скажу это только тебе и только один раз, — очень тихо сообщил Альф. — Если узнаю, что проболтался, у тебя будут… как это сейчас говорят… крайние неприятности. «Мост» — специальный маршрут — на случай, если наложат санкции, и нашим закроют пролёт через Европу. Соображаешь? Всё делается тихо, а внимание привлекать — гадить себе в руки. Вопрос национальной безопасности. И ответственность такая же.

— Интересная у вас национальная безопасность, — тоже наклонившись и сложив руки рупором, шёпотом сообщил Андрей. Он, конечно, пропустил эту секретную чепуху мимо ушей.

— Я обозначил, — уже на нормальной громкости отозвался Альф. — Текст придётся снять, пацана — уволить. С этим можешь не торопиться, в течение месяца. Просто пообещаешь мне, и всё.

Было бы странно, если бы не.

— Ты тогда и вторую часть угрозы озвучь.

— Конечно. Твоя жизнь изменится навсегда, — просто сказал Альф. — Ты пока не знаешь, как. И даже я не знаю, как. Но круто. И тебе не понравится. Ты потеряешь своё дело, люди останутся без работы, а город помашет рукой «Улице». Это точно того стоит?

Андрей сам не раз думал об этом, поворачивая ситуацию то так, то эдак. Давно уже, очень давно он ждал этого разговора. Какого-то такого, после которого уже нельзя остановиться. Не по поводу «Моста», и даже, может, не по поводу «Улицы». Но ждал, что однажды кто-то с серьёзным и даже, наверное, государственным лицом — вот как у Альфреда Селиванова — скажет: или-или, решай.

И вот.

— Знаешь, — сказал Селиванову Андрей, — вам всё кажется, будто наше занятие — это такая херня про задавание заранее согласованных вами вопросов и про умение работать на дядю. А отдельным из вас даже — что вы этот дядя и есть. Это всё глюки, Альфред. Курите дрянь какую-то…

— Глюки так глюки, — не стал спорить Селиванов. — У меня, кстати, был недавно по пьяни, я там разговаривал с хорьком в прокурорских погонах. Сейчас расскажу…

Он снова был весел и ироничен.

Андрей зашёл и бросил на пол сумку. Он никуда не стал проходить из коридора, не зажёг свет, не стал раздеваться.

Включив фонарик в телефоне, Полина обнаружила облокотившегося на стену мужа, который задумчиво тёр лоб.

— Никиту взяли, — сказал он вместо привета.

— Господи! — выдохнула Полина. — Допрыгались? Из-за работы? И что теперь?

Андрей слегка покачивался взад-вперёд, погрузившись в пустую, лишённую любых мыслей прострацию. Он и чувствовал разве что усталость, остальное как-то растворилось в крови. После долгой паузы, во время которой Полина ещё что-то говорила, взмахивая рукой с телефоном, он всё же вышел из оцепенения, помотал головой и сказал:

— Пока не знаю. Мы будем думать с Таней.

Полина всё же зажгла свет. У неё было перекошенное от ужаса лицо. Или это ярость?

— И о чём же вы будете думать, можно спросить?

— Спросить всегда можно, — согласился Андрей. Он закрыл глаза от разгорающихся ламп и теперь водил пальцем по векам, как будто рисовал на них знак бесконечности.

— Мы уже много раз говорили, — напомнила Полина. — Господи! Как там его мать? Вы ей звонили?

— Мы взяли ему адвоката. Саша уже занимается. И делаем специальный выпуск. И ТВК возьмёт главной темой. Может, ещё кто-то.

— А мать-то?!

— Таня к ней поехала. И Никитина старшая сестра, нашли её.

Андрей всё же сбросил с ног ботинки, повесил куда-то в сторону шкафа пальто. Хотел спросить, спят ли дети, и тут как раз выбежала пижамная Варька. Бросилась обниматься, потребовала — «на ручки!». Затараторила, рассказывая, что́ они сегодня видели с няней (синих птиц! И жёлтых!). Полина попробовала её оттащить, но это только провоцировало визг — так и остальных разбудит.

Андрей, придерживая вцепившуюся в него Варьку, прошёл с ней на кухню.

— Нальёшь папе чаю? — попросил он её.

Варька сначала согласилась, но потом передумала и осталась сидеть на руках. Стала расстёгивать-застёгивать молнию у него на свитере, дёргать собачку замка. Чаю в итоге налила Полина.

Варька рассказала, что Ваня забрал и спрятал её маркеры. И что у него надо отобрать. Андрей пообещал: завтра — обязательно. Немного почитали (только одну, и спать!) книжку про кота Шмяка, послушали, какие слова Варька теперь знает, и Полина всё же утащила её в детскую спальню.

Андрей заглянул в холодильник и понял, что есть ничего не хочется. Так и похудеть недолго, с некоторым удовлетворением подумал он. Похлебал чая. Налил ещё кружку и ушёл в «кабинет». Так он называл отгороженную шторой зону в зале, отвоёванную у балкона крохотную площадочку для стола, кресла и маленького стеллажа с разной смешной ерундой, которую Полина не даёт поставить на всеобщее обозрение. Щёлкнул по носу японскую маску и упал в своё кресло пилота.

Пролистал местные телеграм-каналы — про Никиту пока ничего, даже там, где обещали. Поздно уже, люди разошлись, у всех семьи, объяснил себе Андрей. Завтра, конечно, загалдят, — но то завтра. Это значит, что с наскока сейчас продавить ситуацию и выбить хотя бы домашний арест не получится. Почти наверняка не выйдет. Отправят в СИЗО, а местное СИЗО — это, конечно…

— Почему ты всё воспринимаешь в негативном свете? — продолжала выговаривать ему Полина. Оказывается, она уже некоторое время как отодвинула штору. — Не все же воруют и убивают. Почему нельзя писать о другом?

Заткнись, подумал Андрей. Лучше заткнись, Поля. Вот не сегодня.

— Слушай, Поленька… — нарочито мирно и даже с полуулыбкой начал он.

— Андрей! Давай уедем, а? — вдруг попросила Полина. — Сколько раз говорили!

— Куда уедем, Поленька?

— В Грузию. Тебя Иракли звал. И вообще: русских много, на языке говорят, детям есть, куда пойти в школу. А? Пока не кончится?

— Да, — вздохнул Андрей, — в Грузию можно… Пока не кончится.

Злость на Полину, не понимающую, что́ на самом деле происходит, схлынула так же быстро, как накатила. Это я её испугал или она сама себя испугала, задался вопросом Андрей. Вопрос не имел ответа. Это не он и не она забрали Никиту. Это не он и не она придут завтра с обыском в редакцию. И домой, наверное. И чёрт ещё знает куда. Это не он и не она теперь раздавят их же самих с Полиной, разорвут, растащат. Заставят бежать.

Никогда, подумал Андрей, никогда уже не будет вечера, в котором я просто сижу на Дубенского и читаю текстики. Тут Селиванов прав, жизнь изменилась по-настоящему. А в Грузии — хорошо. Андрей вспомнил набережную Батуми с её псевдопантеоном и псевдоколизеем. По-провинциальному смешно и в общем-то даже мило.

— Я подумаю, Поль, — сказал Андрей. — Давай завтра. Сейчас много звонков-разговоров будет. В телефоне пока соцсети-переписки потри.

Она резко развернулась, намеренно что-то уронила, умчалась.

Ну что же, теперь так.

Интересно, подумал Андрей, вот, скажем, я бы согласился на ультиматум Селиванова. Сказал бы: бог с ним, снимаю текст, мальчишку уволю, — и что, не было бы ареста Никиты? Селиванов бы отдал прокурорским приказ? Нет же, это так не работает. Он бы только надул щёки и заявил: мол, а это тебе как раз поможет принять правильное решение.

То есть тут единственный профит — наесться говна бесплатно. В счёт, так сказать, будущего расположения. Хотя какого расположения-то, Серый Дом ничем уже и сам не рулит. А те, которые рулят, разговаривают только на изъятии.

Он ещё раз перечитал текст. Толковое расследование. Вот официальное заявление про иностранные авиакомпании, которые выстроятся в очередь. А вот ответы авиакомпаний, которые сдержанно крутят пальцем у виска. Вот два авторизованных комментария пилотов полярной авиации — нет инфраструктуры и не будет. А вот официальные реляции по годам: инфраструктура создаётся, создаётся, закончила создаваться. А тут репортаж с плохими фотографиями (то, что они плохие, даже хорошо): чистые снежные поля и заборы вместо запросно-ответных станций. А вот справочка: состав учредителей трёх ООО вокруг «Моста». И сумма бюджетных кредитов.

Всё и всем понятно. Даже немножко тупо. Традиция.

Андрей встал из-за компьютера и, насколько это было возможно, походил по «кабинету».

— В этом нет ничего такого, — сказал он и некоторое время прислушивался к звуку собственного голоса.

Действительно нет. Это нормальная работа, которая проходит теперь по разряду подвига. Или преступления. Оказывается, если ты работаешь, место среди героев/террористов тебе обеспечено.

Он взял трубку и набрал адвоката. Новостей не было. Тогда он набрал директора Таню. Она советовала не ставить текст, но объяснить, почему, не могла. «Чтобы не усугублять». Ну да, Таня, ну да.

Андрей ещё посидел перед экраном, разглядывая, как «Мост Ватерлоо» выглядит в админке сайта.

— Ну, Ники, — сказал он тихо, — надо всё же рвануть, брат. Хуже, если всё это говно окажется напрасным.

Он вызвал из быстрого набора Селиванова. Час ночи, время детское.

— Вы не надумали дать официальный комментарий? — спросил Андрей.

Селиванов разочарованно вздохнул.

— Давай тогда считать, что с этим закончили, — предложил Андрей. — Пока, Альфред.

— Да мы теперь только начнём, — отозвался Альф. И повесил трубку.

Андрей открыл доступ к материалу и теперь разглядывал его уже на сайте. Ничего особенного не произошло. Небо не рухнуло. Кандалы с неправедно заточенных узников тоже вроде бы не спали. Даже решение о Грузии не пришло.

Как будто ничего не случилось. А может, в самом деле ничего не случилось, и я себе только надуваю значимость этой нашей возни, спросил себя Андрей.

Задёргался, завибрировал телефон. Номер незнакомый какой-то. Ну, теперь таких будет немало.

— Слушаю, — сказал Андрей.

— А где «ваше благородие»? — удивился Серёгин. — Почему не по уставу?

— Лёша, ты что ли? Тебя ещё сегодня не хватало.

— Не хватало, — согласился Серёгин, — но вот я вернулся, детка!

— Лёшик, — сказал Андрей тоном старосты группы, как он это делал не раз в универе, — буду рад принять твои восхищения, но потом. Да, мы великие, да, бесстрашные, спасибо, что читаешь. Я серьёзно. Но потом вместе выпьем, ладно?

— У тебя мания величия, чувак, — сказал в ответ Серёгин. — Но мания не совсем беспочвенная. У меня тут для тебя завалялся материал на Пулитцера. С кляпом во рту. Ей-ей, не вру. Помнишь, конечно, «дело „Комитета“»? У меня тут одноклеточное, из которого оно выросло.

Б. Г. (расшифровка аудиозаписи) / Всех вычислил

(неизвестн.) — Сколько раз организация собиралась?

Б. Г. — Один раз точно.

(неизвестн.) — Но это не стопроцентно?

Б. Г. — Да. Но вообще… их собери ещё.

(неизвестн.) — С какими целями собиралась организация?

Б. Г. — Старшинство определяли, должности там… кто за что отвечает.

(неизвестн.) — И кто возглавил сообщество?

Б. Г. — Я. И два заместителя.

(неизвестн.) — Назовите их.

Б. Г. — Да я всех могу назвать. Я у всех запомнил годы рождения, и потом их пробил.

(неизвестн.) — Назовите всех.

Б. Г. — Я их вычислил. Гаглоева вбил в судебную базу по автоштрафу, про который он проболтался. Я пошёл на сайт судебных приставов и — хоба! Конькова — через его «Вконтакте» и списки, кто в юридический поступал. Он студент юридического был. Лапину попросил дать телефон — и пробил номер по покупной там одной базе. Ревина — по следам голосового сообщения, которое он мне кидал. А Пазникову… с ней больше всего возни было. Ники её в разных сеточках сводить пришлось. В общем, всех знаю!

(неизвестн.) — Какую деятельность вы вели в качестве руководителя организации?

Б. Г. — Собрал сайт в даркнете, завёл группы в соцсетях, чтобы кто подписался — тот посчитан, кошелёк с криптой. Ну, про устав я говорил. Дал подписать… ещё нарезал скрытых аудио и видеозаписей. Что-то часов под двести вышло. Тем, кто попался на камеры, кстати, скоро предъявят?..

Серёгин

Томский связной

Всё, сказал Кирюха. Это всё. Больше я тебе ничего не должен. И все последствия — за собственный счёт. Это и так…

Да, сказал Серёгин, спасибо, бро.

На тебя страшно смотреть, сказал Кирюха. Всё же какую сволочь у нас набирают.

Это точно, согласился Серёгин. Это лучше даже и не скажешь.

Дней через пять (время в гостиничном номере как-то свалялось), когда смог более-менее ворочать языком, набрал Эн.

Она всё же взяла трубку. Серёгин думал, что не возьмёт: она умела обижаться надолго, даже, может, и насовсем.

— Здравствуй, Лёша, — устало сказала Наташка, — набрался смелости?

— Ага, — признался Серёгин, — мы тут немного набрались с Кирюхой, и я вот звоню…

— Врёшь ты всё, Кирюха не пьёт. Ты же про него знаешь?

Он не знал. А оказалось, уже два года как.

— Я тоже не пью, — зачем-то сказал Серёгин.

— Ты же ещё при мне бросал.

— Ну, теперь совсем.

— Ты как на другой планете живёшь, — непонятно, то ли к истории Кирюхи, то ли к чему сказала Эн.

— У меня тут возникли обстоятельства, уезжаю.

— Обстоятельства — это «эшники»?

— Хм, — удивился Серёгин, — а тебе нормально это по телефону?

— После того, как ты им слил мой номер?

Она всё знала. Этого Серёгин не ожидал. Совсем не ожидал. Неужто и её прилепили?

— Ты хочешь поговорить, — утвердительно — это у неё особая суперспособность — спросила Эн.

— Есть такое.

— Давай завтра. В «Икее». В двенадцать.

Раз уж выбрался в «Икею», он хотел взять фрикаделек с жареной картошкой, но, честно оценив своё состояние, переиграл на отварную рыбу с пюре. И надо бы поменьше кривиться при ходьбе.

Девчонка на кассе покосилась на него с брезгливым ужасом. По-моему, она не верила, что у этого заклеенного пластырями лица могут найтись деньги на обед.

Серёгин достал свой «MasterCard» и для наглядности помахал им в воздухе. Утянул у кого-нибудь — достроил он тут же логическую цепь в голове кассирши.

Эн уже сидела внутри кафешной суеты и гвалта. Она внимательно рассматривала Серёгина, пока он подходил, а потом ещё какое-то время сидящего — проигнорировав его шутовское (господи, вот зачем опять?!) приветствие.

Она взяла только какой-то суп. Здесь ещё и супы дают, оказывается.

— Да-а-а, — протянула Эн. Это было хорошее «да-а-а», человеческое: ужас, сочувствие, даже немного извинение.

— Нормально, — сказал Серёгин.

Эн покачала головой. Потёрла лоб. Чуть заметно зло сжала губы.

— Может, Кирюхе удастся их прищучить? — спросила-предложила она.

— Вряд ли. Да и у меня нет лишней пары месяцев этим заниматься.

— Лёша, ты же знаешь, такие люди есть везде…

Совсем она себя с этим аппаратом срастила. Их действия — как стыдные свои.

— Не надо, — сказал Серёгин.

Она кивнула.

А когда она сбрасывает с себя латы помощницы судьи, она поразительно похожа на Наташку, подумал он. И эта толстовка с Элизабет/Букером, и серьги-пистолеты, и птичья подвеска… Он вспомнил, как они с Эн ездили в Смоленск и сидели вечером на раздолбанной стене местного раздолбанного кремля. У неё тогда был керамический кулон с Большим папочкой — подруга сделала.

— А где Большой папочка? — спросил Серёгин. — Сохранился?

— Ага, — улыбнулась Эн, — не надевала только уже сто лет.

— Поехали со мной, — внезапно предложил Серёгин.

— Лёша…

— А что? Рожа наверняка отойдёт.

— Мы договаривались.

— Ну, — сказал Серёгин, — мы много о чём договаривались.

Это правда. Не только он всё время нарушает. Он, собственно, потому и нарушает, что это Эн тогда нарушила в главном. Главнее уже не было.

Впрочем, об этом они тоже договорились не вспоминать.

— У меня дети, — внезапно сказала Наташка, и Серёгин потрясённо посмотрел на неё. То есть это что же, она всё же думала?

Но Эн уже снова смотрела на него своим судейским взглядом, и Серёгин, насколько смог, рассмеялся.

— Will the circle be unbroken, — довольно паршиво пропел он.

Наташка ухмыльнулась.

— Чего тебе надобно, старче? — спросила она.

— Расскажи, как найти организаторов «Дефенса».

— Господи, ты только ради этого? — она вновь помрачнела. — Зачем ещё?

— Затем, что ты меня знаешь: теперь я с этого дела не слезу. И со всех, кто о нём хоть что-то знает. С тебя и твоих — в первую очередь.

Он сказал это уже безо всяких. Без улыбки. Без возможности перевести в шуточку. С угрозой, какую можно произнести только однажды. После такого былая история с едва слышным «дзинь» рассыпается, стирая Наташку и Лёшу из давно стёртого Новосиба.

Вот и всё, подумал Серёгин. Вот и всё. Так странно понимать, что уже никогда. Куда страннее, чем чувствовать, что играешь в ящик в ментовском подвале.

Ему захотелось как-то сократить эту невозвратную пропасть. Сказать какую-нибудь важную личную глупость. Но он удержался.

Эн хорошо понимала, что это не шутка. Она на практике знала, что в яростном трансе Серёгин превращается в угрозу всем, но в первую очередь тем, кто поблизости. Что он в самом деле способен. Не остановится. И поэтому сказала только:

— Пойдём пересядем.

У неё было постаревшее лицо. Никогда бы не поверил, что люди стареют за минуту.

Они перебрались на четыре столика в сторону, Эн параллельно изучала, переместится ли с ними кто-нибудь ещё. Наружки не было, ну, или она действовала как никогда филигранно — в последнее верилось куда меньше. Хорошо их всё же Кирюха припечатал, подумал Серёгин.

Эн наклонилась в сторону Серёгина и заговорила медленно и тихо, но довольно чётко, явно хорошо обдумывая каждую фразу.

Подполье всковырнули не сразу. Сначала стало известно о том, что они ездят на стрельбище, треплются про изготовление взрывпакетов (но не знают, как их делать), тогда включили наблюдение. Внутрь организации зашёл оперативник. Зафиксировал, кто, чего и сколько. Спродюсировал изготовление, записал разговоры. Набрал доказухи, в общем. После этого всех и накрыли.

— Он тоже из НГУ? — спросил Серёгин. — Этот оперативник?

Эн покачала головой. Он был не местный. Гастролёр. Перевёлся в университет специально. Из Томска, кажется.

— Это могла быть маскировка. Да и чёрт знает, куда он теперь уехал.

Он числился за томским ГБ, сказала Эн. Они скандалили с прокурорскими — хотели выдернуть его как можно раньше. Требовали, чтобы он был только по видеосвязи. Второй раз уже так и было.

— Знаешь его настоящее имя?

Нет, конечно. Откуда бы.

Серёгин кивнул:

— Томск — это хорошо.

— Давай так, — сказала Эн, — ты пообещаешь две вещи. Что прямо сегодня уедешь и больше даже по касательной не тронешь меня и мою семью.

— Ого, — сказал Серёгин. — И что же ещё?

— А ещё я тебе расскажу, как найти нужного человека, а ты пообещаешь, что не станешь его убивать. Чтобы не сесть и не привести ко всем своим знакомым оперов. Баш на баш, Лёша.

— А что, я кого-то уже убивал?

— Ты мог бы.

— Говори.

Эн ещё раз внимательно его оглядела.

— Ты же в курсе, что мне противно то, чем ты занимаешься?

— А как же.

— Прокурорские тебя съедят.

— Посмотрим.

— Посмотрим, — согласилась Эн. — А пока смотри: ГБ забыло удалить номер, по которому связывалось с этим чуваком, с нашего компа.

Серёгин захохотал, скривился от боли — и захохотал снова.

— Круто.

— И потом тоже никто не спохватился.

— Может, левый какой-то?

Эн пожала плечами.

— Это whatsapp. Он им потом туда ещё дважды вопросы задавал.

— Смешно.

— Ага.

Серёгин благодарно кивнул. Он придумывал много вариантов последней фразы, но вместо них внезапно спросил:

— Слушай, а как всё же получилось, что ты — помощник судьи?

Томск — это тупик. На нём заканчивается большая железная дорога, которая делает чух-чух на север только из одолжения полумиллионному городу, его восьми университетам, его студентам, его ссыльным полякам, эстонцам, латышам, калмыкам.

Здесь много исторического центра, и это исторический центр здорового человека: деревянный, резной, всё ещё недобитый. В Новосибирске его по молодости просто нет, а в Красноярске был, но большей частью изошёл пламенем — привет строительным товарищам Николая Григорьевича.

Здесь перевыполнен план по проспектам. Здесь самый мстительный памятник Чехову и вообще русским классикам — «Антон Павлович Чехов глазами пьяного мужика». Здесь Элли с Тотошкой верхом на льве едут в «Макдоналдс».

Когда-то это был хороший город молодых и для молодых. А теперь? А теперь мы-то откуда знаем, мог бы пожать плечами Серёгин.

Это город прежней славы и прежних надежд, для которых больше нет ни времени, ни места. Вот и славная журналистская история уже рассказана до жирной точки — местное ТВ-2 больше не ТВ-2.

Серёгин помнил компанию ещё региональным ТВ-вундеркиндом, которому дивились и которого ободрительно похлопывали по плечу старшие останкинские товарищи. Вот, говорили в столицах друг другу, видите, можно и в какой-то там занюханной Сибири делать нестыдный продукт и писать/снимать о чём хочешь. Независимое телевидение. Острые темы. Многие верили.

Верили и сами тэвэдвашники, и их сибирские коллеги, вот и Серёгин тоже.

А потом р-р-раз: повредился кабель, пропало вещание, нет эфира — нарушение лицензии, Роскомнадзор, РТРС, продлили по ошибке, уже исправляемся, всё, спасибо, уберите ваших детей от наших голубых экранов.

В наступивших в стране Синих сезонах телекомпания должна была закончиться. И она закончилась. Кошка, гулявшая сама по себе — многолетнее лого ТВ-2, — полетела с крыши, как царские орлы в Петрограде 1917-го. Одна маленькая незаметная революция в череде маленьких незаметных революций по всей Сибири. И по всей несибири тоже.

Из осколка ТВ-2 в итоге пересобралось небольшое новостное агентство, но это было уже, конечно, больше воспоминание, отблеск себя.

Серёгин поехал по давнему тэвэдвашному адресу, в последний окоп томского ТВ — на Елизаровых. Когда-то здесь у него было полно знакомых, в том числе и тех, кто мог бы помочь с поиском. Кто-то наверняка остался.

Он остановился около серого здания с надписью «Томская медиагруппа» и долго рассматривал бескошатную крышу. Покачал головой и зашёл в подъезд, не имея никакого конкретного соображения, кого спросить. Взялся перечислять охраннику всех подряд, и узнал, что Андрей и Лена умерли, Аркадий уехал, Серёгу не знают. Но Боря. Боря есть. А Нина? Это вы про Нину Александровну?

Нина училась вместе с ним, Серёгиным, в Екате, на курсе иностранного, когда он придумал себе карьеру переводчика. Карьера закончилась уже на третьем курсе, и Серёгин после этого двинул в Красноярск. А вот Нина доучилась и только после этого отправилась в родной Томск. Борька — он был младше на два, что ли, курса — поехал за ней. А может, уже и с ней. В любом случае они потом жили вместе, а затем не вместе. Но работать бок о бок, что удивительно, не прекратили и потом.

Серёгин за последние десять лет пару раз бывал на ТВ-2 по делам. С Борькой даже виделся в те разы, что-то обсуждали. Общий проект. Какое было смешное самоуверенное время.

Борька действительно оказался на месте. И он сразу узнал Серёгина — что было уже крупной удачей. Очки, почти лысый. Заулыбался. Обнял. Какими судьбами. Ох, Боря, не спрашивай, расскажу ещё.

Прошли, поболтали о разном: общие знакомые, что там дальше с «Дождём»[5], как тут теперь у ТВ-2. «Ваша личная жизнь — как сплошной некролог», вспомнил лучшее резюме по теме Серёгин.

— Не здесь? — спросил Борька по поводу главного.

— Не здесь, — кивнул Серёгин.

Решили часиков в восемь в одном местном кафе. (Это нормальное, сказал Боря, Юлькиным родителям принадлежит. Ты помнишь Юльку? Серёгин не помнил.)

Нина тоже пришла. Уставшая. Усталая. С седой прядью и глубоко прорезанными под глазами морщинами. Офигенная.

Обняла. Заметила все побитости Серёгинского лица. Чуть не заплакала. Это не из-за меня, утешал себя Серёгин, это у неё наверняка всё подряд накопилось. Ему было неловко.

Смотрите, сказал Серёгин, я вам разложу как есть. Вообще без каких-то, как знаю. А вы скажете. Или пошлёте меня куда подальше. Лады?

И он рассказал. Про «Комитет» и «Дефенс», про «рыбалку» «эшников» и прокурорских. Про мост. Мост, знаете ли, это самое увлекательное.

Мост «комитетчики» планировали взорвать в «Майнкрафте». Моделировали, значит, рисовали, оценивали, как его лего лучше разлетится. Тем самым, по мнению следствия, детишки готовились к взрыву реальному. Вот вам преступление. Вот вам наказание.

В телевизоре теперь просто говорят «мост», без дополнительных нюансов. Это если вообще — говорят.

— Ты это серьёзно? — помотал головой Борька. — Вот прямо в «Майнкрафте»? В игре? Совсем волчья какая-то подляна.

— Прямее некуда.

— И что им шьют?

— Создание экстремистского сообщества. Подготовка террористического акта. Попытка силового изменения государственного строя.

— Я хуею, дорогая редакция, — ощерился Борька, — и чего ты только сейчас проклюнулся, их же судят уже? Где про это сюжеты, волна в инете, митинги?

— Да там же, Боря, где волна по поводу посаженных за чтение книжек или Свидетелей Иеговы каких-нибудь.

— Ну тут же совсем!

— Везде совсем, Боря.

Помолчали.

— Ладно, — сказала Нина, — ну давайте хотя бы попробуем качнуть?

— Давайте, — согласился Серёгин. — Я для этого и повторяю путь Филеаса Фогга. У вас, значит, чего-то подобного не случалось?

Тэвэдвашники покачали головой.

— Бог миловал, — сказала Нина.

— Пока, — поправил её Боря.

— Пока миловал.

— Это хорошо, — согласился Серёгин. — Но, боюсь, ненадолго. Ваши синие же тоже по соседям шукают — что у кого хорошо легло. Будет, будет вам филиал «Дефенса». Или «Комитета». Или это будет общая террористическая организация с десятком филиалов по стране. Я бы ставил на такой вариант.

— Да ты не агитируй за советскую власть. Конечно, надо найти ублюдка-провокатора.

— Ты про него наверняка уже что-то узнал? — спросила прозорливая Нина.

— Ага, кое-что. Но надо копнуть.

Банально, но ответ не существует сам по себе, ему предшествует вопрос. А если не предшествует, а вплетён в единое целое — тогда и никакого ответа у тебя нет, а то, что вместо, — мишура, резаные полоски фольги, чтобы сбить с толку радары.

Кто виноват?

Что делать?

Хотят ли русские войны?

Да-да-нет-да?

Собери ответный комплекс из конструктора, который тебе выдал дядя.

Ты хочешь, чтобы было как в 90-е?!

Ты думаешь, где-то по-другому?!

А что, революция лучше?!

Вопрос, может ли кто попало без помощи спецслужб раздобыть данные на сотрудников спецслужб, — тоже не вопрос.

Любой советский человек знает — конечно, нет. Просто потому что где-то далеко, очень далеко идут грибные дожди, и «Сатурн» почти не виден. А если всё-таки да, то за этим стоит ЦРУ, ФБР, «Моссад» — то есть см. предыдущий пункт о «без помощи».

Любой человек, знающий значение слова «даркнет», догадывается, что при наличии желания, времени или некоторого количества денег (а лучше — всего вместе) можно добыть данные и о регулярности половой жизни морских свиней её Величества Елизаветы II, и, например, о размере бюстгальтера собственной мамы в 1980 году. Иногда же и даркнет будет избыточен — вместо него информацию продаст Вася на ближайшем рынке, который сам купил её у другого Васи, который взял её у какого-нибудь дяди Стёпы в поисках зелёного хрусткого Ярославля.

Между мирами верующих в щит и меч и свидетелями Вась-Васей — пропасть, разлом Сан-Андреас, в который упали солнце и звёзды. Эти миры несовместимы как айфон и круглая зарядка от старой «Нокии». Потому и интересно, верила ли Эн в интернационал анонимусов, когда передавала Серёгину номер…

Вряд ли. Вряд ли она в курсе, что, купив список всех штатных сотрудников службы N, можно просто прогнать его через, скажем, купленный список пассажиров старейшей авиакомпании России, чтобы понять, в каких городах и в какое время они были. А потом на отобранных подходящих счастливчиков уже точечно купить выписки из баз ГИБДД, МВД, Росреестра и что там вам ещё нужно?

Несколько сложнее с сотрудниками внештатными. Но и тут Чип и Дейл спешат на помощь. Не исключено, что какой-нибудь товарищ майор ведёт реестр своих контактов и держит их в личном телефоне под паролем 12345.

— Ну так всё же вряд ли, — засомневался Боря. — Ты веришь, что они такие идиоты?

— Ещё как верю, — сказал Серёгин. — Весь мой жизненный опыт кричит об этом. Да и твой, Боря, тоже. Каждый день ты втыкаешься в криворуких ебланов. На работе, в магазине, в автосервисе. Тебя давно не удивляет, что подрядчики — мудаки. Ты знаешь, что чиновники — долбодятлы. Но именно здесь тебе откуда-то вытащили совсем других людей. Из стекла и стали. Боря! Ебланы размазаны толстым слоем по всей поверхности. По все-е-ей!

Ты что, пропустил историю наших шпионов в Швейцарии? У одного из них при обыске нашли чек такси — от штаб-квартиры ГРУ до Шереметьево. И вот эта деталь, вот этот чек — его ни одна вражеская шкура не выдумает! Именно этот чек говорит мне, что чувак и правда мой родной шпион — только он знает, что Родина обязательно наебёт и не заплатит. А значит, чек выбрасывать ни за что нельзя! Нам, Боря, нужно найти такой чек.

Они стали искать. Точнее, искать они стали уже во второй серии. В первой Серёгин пробовал позвонить милому абоненту, представившись новосибирским судебным приставом, которому надо передать какой-то пакет. Он использовал виртуальный номер, подменяющий реальный исходящий, но владелец заветной трубки не купился. Может быть, он и не берёт её никогда с неизвестных номеров.

— Не такой идиот, как ты надеялся, — заметил Боря.

— Думаю, просто дрессировка. Но ты прав, ботинки надевает на ноги, а не на голову. Учтём.

После этого была куплена база МТС, и оказалось, что номер не личный, а конторский. Некое ООО «Рагнар», грузоперевозки. Серёгин даже съездил по её адресу, но, конечно, никакого «Рагнара» в подвале с четырьмя мутными компьютерными фирмами не обнаружил.

История затягивалась, и пользоваться добротой приютившего на два дня Борьки больше не хотелось. Серёгин, однако, не стал селиться в гостинице, чтобы не быть слишком на виду и не привлекать раньше времени местного майора Лёху. Он снял посуточный клоповник вдалеке от центра, чуть ли не под Северском, денег Шахлара пока хватало. Доставшаяся ему квартира была примечательна ровно одним — цветовой гаммой. Почти всё в ней было кричаще-красным: шторы, диваны, холодильник, посуда. Недоумение Серёгина разбилось о лаконичное сообщение, распечатанное на принтере, неаккуратно вырезанное ножницами и прилепленное скотчем к пачке презервативов, найденной в ванной: «Наслаждайтесь номером цвета страсти!»

А, подумал Серёгин, ну ладно, насладимся.

Нина через местных то ли ментов, то ли детективов (ментоктивов) пробовала пробить номер по геолокации, но оказалось, что абонент геолокацию по GPS не включает.

Ещё была идея найти привязку номера к соцсетям и разным — вплоть до «Аэрофлот-бонуса» — аккаунтам. Но снова без особой радости по итогам.

Наконец, Серёгин глубоко занырнул в даркнет и четыре дня безвылазно сидел на разных форумах — силясь найти не разводилу, а нормального барыгу-инсайдера. Сначала вышли три закупки неведомой херни, и Серёгин даже начал отчаиваться, приговаривая:

— Так на одни жетончики все деньги партии просажу…

Наконец, торговец svyaznoj сказал: ну да, 50 % сразу, 50 % — как получу от инсайдера томских сотовиков. Десять эфиров. Геолокация последней недели.

— Можно поторговаться, — сказал Борька.

Но Серёгин не стал. Время — тоже деньги. А последнее время — и не только деньги.

— Рискнём, — сказал он.

А уже через шесть часов на специально зарегистрированную tor-почту упала посылка-архив.

— Иди к папочке, — сказал Серёгин файлу pokavsedoma.

Старый друг

Ранним утром, каким обычно Серёгин досматривал сон про задницу Ленкиной подруги, он вышел на улицу Виталия Грачёва из жаркой толкотни маршрутки и пошёл прогулочным шагом мимо заведений «Мастер улыбок» и «Прелесть» к оранжевой десятиэтажке в весёленьких разноцветных горошинах на торце.

Серёгин, конечно, уже давно знал код подъезда, но тот не пригодился — дверь была распахнута, да ещё и зафиксирована в этом состоянии бетонным осколком раздолбанного пандуса.

Серёгин зашёл в лифт и, нажав кнопку шестого этажа, весь взлёт рассматривал убранство кабины, состоящее из изрезанных панелей и разбитого зеркала, в котором не было видно ничего, кроме нарисованного члена.

— Поехали, — сказал Серёгин и шагнул на лестничную площадку.

Безусловно, оставалась немалая вероятность, что их боевой отряд чего-то не заметил, не определил, не доиграл. Что квартира провокатора оборудована тревожной кнопкой, секретной камерой, связанной с мудрым Центром, пулемётным гнездом. А сам объект имеет в прихожей ручку-пистолет, зуб с ядовитым газом и когти Росомахи. Но тут уж как монета ляжет. Серёгин подбрасывал — решка.

Он всегда выбирал решку.

На звонок из квартиры никто не отозвался, и Серёгин разочарованно подумал, что, может, сучонок куда-то незаметно срулил. Однако продолжал и продолжал давить на кнопку, надеясь на рождественское чудо, и вот уже что-то внутри и правда завозилось, заскреблось, а потом и выкрикнуло хрипло:

— Кто?!

— У тебя стояк перекрыт, а у меня там ребёнок мёрзнет! — заорал Серёгин на всю ивановскую. — Стояк открой!

За дверью ещё повозились — без заметного результата.

— Какой, сука, стояк?! Ты ебанулся, что ли?

— Ты дверь открой, тварина! — ещё громче завопил Серёгин (хорошо бы только, чтобы соседи ментам не звякнули: это сейчас без надобности).

— Я тебя сейчас открою! — прохрипели из квартиры.

Серёгин довольно прищурился и дважды со всей дури пнул дверь, чтобы хрипун часом не передумал.

Заскрипели засовы, пискнули отскакивающие фиксаторы. Железная плита внешней обороны начала отслаиваться, а в образовавшийся проём протиснулась всклокоченная недовольная голова и даже немного хозяйского тела. В этот момент Серёгин резко рванул металлическую створку на себя, заблокировав возможность жильцу отступить в свою нору.

Обалдевший клиент открыл было пасть, чтобы высказаться о Серёгине и его коллегах по сексуальным практикам, но тут же и замер. Серёгин много раз отрепетированным движением выхватил пистолет и направил дуло в лицо Марса Таирова — он давно уже поименовал клиента именно так. Расчёт сработал: хозяин ошарашенно уставился на ствол и потерял волю к сопротивлению.

Серёгин с силой толкнул его в неширокую грудь, водворив обратно в квартиру. Быстро зашёл сам и захлопнул дверь.

— Есть кто-то ещё? — требовательно поинтересовался он.

— Ты зря это затеял, чел, — зашипел заспанный бородатый мальчик Марс, растопырив поднятые руки.

Он выглядел гораздо более тщедушно, чем представлял себе Серёгин. Худой, чёрные глаза, чёрный короткий чепчик волос, узкие скулы, бородёнка.

— Ты дурак?! У меня в столе удостоверение. Я офицер ФСБ!

Надо будет проверить.

— Может быть, — не стал спорить Серёгин, — на пол ложись, офицер. И наручники нацепи давай.

Он вытряхнул из кармана наручники, они громко звякнули о напольную плитку. Какая она раскуроченная. Вообще отвратная конура — у Серёгина и то приличнее, а он довольно последовательно портил её товарный вид.

Марс всё ещё мялся, и Серёгин сообразил, что сейчас он оправится от первого шока и может наделать разных неприятных глупостей.

— Лёг на пол! — рявкнул Серёгин, взмахнув пистолетом и направив ствол вниз. — Колено лишнее?! И наручники!

«Офицер ФСБ» зло покосился на ствол (интересно, сообразил он уже, что это травмат?), но всё же опустился на задницу и, подобрав «браслеты», начал в них ковыряться.

— Ноги в руки, вали отсюда, и я не буду на тебя заявлять, — продолжил он «суровую» линию, по-прежнему зло сверкая глазами.

Серёгин схватил Марса за волосы и резко впечатал его лицо в свою коленку. Клиент задёргался, завыл и удивлённо-испуганно захлопал глазами.

Серёгин поднял палец к губам и отрицательно покачал головой. Молчи, сынок, лучше молчи.

— Где я тебя видел? — спросил Серёгин.

Бородатый мальчик ещё сильнее задёргался и завыл.

Серёгин взял его за подбородок и пальцами забил в рот клиента заготовленную тряпку. Чёрные глаза, чёрная редкая борода, узкие скулы. Уши… такие, немного эльфийские, заострённые. Серьга-гвоздик.

— Хрена… — сказал он, наконец сообразив.

Нашарил рукой стоящую у стены табуретку, пододвинул к себе и упал на неё, продолжая непонимающе смотреть в сторону клиента. Не может быть. Не может быть. Не может быть. Не может, сука, такого быть!

— Вот вы бляди! — сказал Серёгин, помотав головой с остервенением. Он всё ещё не мог склеить полученную картинку.

Бахрам Гулиев. Всеобщий друг, ценный кадр красноярского «глянца», Баха, повесившийся в камере и своей смертью запустивший пикеты, выступления и драки с силовиками, лежал перед Серёгиным и зло косил глазом.

Ярость поднималась из грудной клетки волнами, раскатываясь по всему телу, заставляя дрожать не только пальцы, но даже мелкие мышцы на ногах. Серёгин вскочил с табуретки, сжал кулаки, сжал зубы и отступил от Марса Таирова на два шага, чтобы только удержаться. Чтобы просто не броситься к телу и не начать размазывать его по полу. Разрывать на части.

— Тля, — прошептал Серёгин. Он всё ещё не мог вместить.

«Свободу Бахе!», «Баха, мы с тобой!», «Сегодня Бахрам, завтра каждый!»…

Тело клиента начало совершать какие-то рыбо-русалочные движения, стремясь, видимо, встать.

— Замри… офицер, — Серёгин снова поднял пистолет и наставил его на сексота. — Убью!

Это не входило ни в какие планы. Это вообще никуда не входило.

Там, наверное, уже подъехал «фольксваген» с замазанными номерами, надо выходить. Но Серёгин думал только о том, как сдержаться. Как не выдавить этот уникальный экземпляр из его липкой насекомой оболочки.

СИЗО. Серёгин хорошо помнил, что такое СИЗО. Подтекающие клоповные стены, воняющие мочой нары, холодный как поцелуй мертвеца пол. Сосед харкает кровью. Наша тюрьма — это не про отъём свободы. Это про страдание. По возможности невыносимое. Чтобы ты мечтал наложить на себя руки, каждый день сурка придумывал способы — только вот попробуй изловчись.

И теперь там сидят девчонки. Дуры-школьницы, которые наверняка белугами ревут каждый божий день и даже во сне зовут мамочку. Подписывают каждую бумажку, которую им протягивает заботливая синяя рука. Признаю́тся и признаю́т. И думают, что если всё расскажут — всё, что попросят, — то смогут выбежать, выпрыгнуть, проснуться из этой дряни. И не понимают. И до самого конца не поймут. И будут жалеть своего дружка Баху. И плакать по нему тоже.

— Знаешь, — сказал Серёгин медленно, — я ведь тебя очень давно искал, мой родной. Дольше, чем свою идеальную половинку. Да ты и есть моя идеальная половинка, чувачок. Ты просто даже не знаешь, как ты меня осчастливишь. Не догадываешься. Я думал, никогда мне так не повезёт, не сумею тебя отыскать в толпе столь же гнойных хмырей. А тут такое счастье. Невозможное. Мы сольёмся в дичайшем экстазе, твоим дружкам, лоялистски оргазмирующим по ящику, и не снилось.

Баха задёргался, заёрзал, по-рыбьи выпучивая глаза.

— Боишься? — поинтересовался Серёгин. — Ну что ты. Я бы очень хотел разобрать тебя на части. Можно было бы прямо здесь. Я бы разбирал и выкладывал тебя по частям в сеть. Ты как на такое смотришь?

Он присел и ласково провёл рукой по оставшимся на Бахиной голове волосам. Тот задёргался ещё сильнее.

— Я бы очень больно тебя разбирал, — сообщил Серёгин. — Но не ссы. Пока не буду. Я придумал лучше. Поехали, гнида, бубенцы звенят.

Bela lugosi’s dead

Серёгин хотел спросить Баху, как его звать по-настоящему. Но, во-первых, тот наверняка соврёт. Во-вторых, какая на самом деле разница. Пусть пассажир навсегда останется Бахой. И Марсом. И пассажиром. А этого и так с перебором.

Выдранный из стационарного компьютера винт и найденный в квартире ноутбук Серёгин отдал Нине — у неё, сказала, есть толковый и достаточно немой сортировщик. Телефоны (всего их отыскалось три) пришлось оставить на месте: в них наверняка немало интересного, но точно отследят. Никакого удостоверения в ящиках не оказалось. Это не отменяло вероятности, что оно существует — хотя бы просто в виде записи врачебным почерком на ветхих зеленоватых страницах учётного журнала; просто в очередной раз подтверждало, что Баха вкруговую врёт.

В «пересадочном пункте» около какой-то загородной шашлычки Серёгин и пассажир перегрузились из фургончика, забравшего их у подъезда, в другой, который должен был отправиться в Красноярск. Баху заставили переодеться в специально приготовленные для него вещи — мало ли что он там носит при себе. Пассажир поугрожал, поскалился, но всё же влез в джинсы, футболку с надписью «Simon Says Hello» и мохнатую серую кофту.

Серёгин обнялся со своими помощниками, на всякий случай нацепившими маски.

— Пиши, если что-нибудь найдёшь, — сказал он Нине. Та кивнула.

Бахе застегнули руки в браслеты и уронили на заднее сиденье — тонированное до такой степени, что оно почти сливалось с кузовом. Боре казалось, что фиксировать пассажира одним ремнём недостаточно, — может, ещё парой для верности? И потом, не заткнуть ли «офицеру ЭфЭсБэ» рот — не ровен час начнёт орать?

— Может начать, — согласился Серёгин и, чтобы слышал товарищ Марс, добавил: — Но я ему тогда высажу ближайший глаз.

Простились. Борькин фургон нырнул в белое — откуда-то наполз кисельный мучнистый туман, будто специально налитый в город и окрестности, чтобы запутать следы для погони. Хотя если Серёгин всё правильно понимает, никакой погони пока не будет. Провокатор Клаус устал. Бывает.

Серёгин сел за руль. Можно было пойти через Кемерово, но он выбрал маршрут сквозь Тёплую Речку — дорога, конечно, фиговее, но зато и наблюдения меньше. Плюс, если верить навигатору, быстрее.

На выезде из Томска он включил «Bauhaus». Заскрипела и многозначительно зазвенела вампирская «Bela Lugosi’s Dead». Серёгин внезапно задумался о том, что совершенно не представляет, как выглядел венгерский кровосос. Наверное, такой длинный, напомаженный, с тонкими аристократическими усиками, похожий на представителя президента по амурским тиграм.

— Чё это за говно? — подал голос Баха.

Он всё ещё продолжал временами хамить, будто кто-то внутри колол его иголкой, напоминая приоритетную линию поведения.

— Сам ты говно, — не оборачиваясь, прокомментировал Серёгин. Ему было совершенно пополам на музыкальные вкусы «офицера», как и на его быкование.

Какое-то время ехали молча, только Питер Мёрфи выкрикивал:

— Undead, undead, undead!

Однако быстро выяснилось, что театральная натура Бахи требует спектакля.

— И что вот ты докажешь со мной? — наскребя себя на новый вызов, вопросил экс-азербайджанский фотограф. — Тебя же за похищение и посадят.

— Посадят-посадят, — согласился Серёгин, — ты не переживай там сильно. Сильно будешь переживать — поедешь с тряпкой во рту.

— Ты мне теперь и ссать будешь придерживать? Или расстегнёшь всё же руки?

— А ты ссы прямо здесь, — разрешил Серёгин, — и тебе, и мне так удобнее. Тем более ты уже обосрался.

Баха на время замолк, очевидно, изобретая новую тему для наезда, а Серёгин задумался, как этот гастролирующий сексот умудрился облапошить столько народу при таких неочевидных ораторских навыках.

— Люди — идиоты, — сказал сам себе Серёгин. — Слушай, пассажир, — обратился он к трофею, — а ты расскажи-ка пока, зачем всем этим занялся. Если история растрогает меня с трёх нот, может, и развяжу — на привале.

Баха не ответил.

Ну молчи-молчи, подумал Серёгин, так-то я и сам за тебя могу.

После уроков твоя классная говорит: «Ребята, а теперь рассказываем, кто что плохого заметил за своими товарищами». И ты тянешь руку. Тебя принимают в пионеры первым, вместе с отличниками — не оттого, что хорошо учишься, учишься ты как раз херово, а за «неравнодушие» и «активную позицию». И ты сразу же… ах, чёрт, уже же нет никаких пионеров. И комсомольская панель отсохла. А что вместо неё? «Молодая гвардия» какая-нибудь?

— Эй, Марс-не-знаю-как-по-батюшке, а ты молодой гвардеец? На Селигер успел или старшие товарищи расхватали?

— Ты думаешь, что мне за это платят? — невпопад подал голос Баха.

— Думаю, платят.

— Это не важно, — объявил Баха, — могут и не платить, я бы всё равно разводил этих оппов. Как кроликов! — он хохотнул.

Теперь промолчал Серёгин. Но его реакции и не требовалось, из «офицера» начало выливаться самопроизвольно.

— Я коллекционер, — взялся проповедовать Баха. — Просто некоторые собирают спички, а я — людей. Не всех, а тех, которые с точки зрения эволюции не совсем нормальные.

— Ловец человеков, значит.

Баха пропустил комментарий мимо ушей.

— Это всё человеческий мусор! Они бы с крыши прыгнули или вскрылись, там мозга — ноль. Там ни один бы и нескольких дней не протянул без мамкиной юбки. Ебанат же на ебанате. Ты видел их вообще? Слышал, как они между собой сюсюкали?

— И ты им решил помочь прыгнуть с крыши?

— Я помог открыть их поганое нутро. Пока они не нанесли вреда стране.

Серёгин улыбнулся. Какой же он миленький.

— Что, — поинтересовался Серёгин, — штаны подвысохли, заливать начал?

— Раз везёшь, значит, хочешь от меня чего-то. А хочешь — придётся договариваться, — с показной уверенностью заявил пассажир.

— Ах ты мой мокроштанный аналитик, — похвалил Баху Серёгин, — ну, а может, я везу тебя в своё саблезубое логово, где враги России будут пытать тебя утюгом и корзиной печенья?

— Да вы клоуны какие-то, а не враги. Вам всем жопы порвут, когда возьмут.

— Ох-хо-хо, — сказал Серёгин. — Раз.

Повисла пауза. Было слышно только, как тарахтит бензовоз впереди.

— И что — «раз»?

— Раз — это первое предупреждение. На третьем я тебя огорчу до невозможности. Следи за языком.

— Что, смелый бить связанного?

— Ага, — сказал Серёгин, — я не знаю жалости ни к женщинам, ни к детям, ни к стукачам на чекистских харчах. Твоя жопа, кстати, куда ближе к испытаниям, чем моя. У нас через час первая техническая остановка в лесах, увидишь, дорогуша.

Баха стал что-то яростно орать матом, перемежая выкрики эскападами на каком-то неизвестном языке — может, азербайджанском. Серёгин не вслушивался.

— Два, — сказал он.

Не став дожидаться «трёх» (всё равно без них не обойдётся), он отметил для себя на навигаторе приемлемую область, и стал сворачивать с основной трассы.

Баха продолжал орать, пока тряска фургона не усилилась настолько, что стало понятно: начинается жопно-неизведанное. Тут он перешёл просто на визг.

А вот и три, сказал себе Серёгин. Он съехал к каким-то разбомбленным гаражам, или, может, складам, поросшим со всех сторон мусорными кучами разных цветов и размеров. Антураж дополнял скелет бурой «девятки» с остатками заднего сидения.

Серёгин остановился, под продолжающиеся матерные визги достал из бардачка бурую тряпку и, пробравшись в хвост фургона, утрамбовал её в пассажирскую пасть. Баха сопротивлялся, сжимал зубы и вертел головой, так что его пришлось немного пощупать за горло.

Когда пассажир забулькал с удовлетворительной громкостью, Серёгин стянул с глаз пассажира повязку, сел рядом с ним и продемонстрировал Бахе нож.

— Знаешь, — сказал он, — много лет назад я придумал сюжет для газеты, он потом ещё долго скакал сам по себе. Дескать, у северных народцев есть культ древнего чудовища, которое забирает людей без пальцев, поскольку они будто бы помечены ему в пищу. И что поверх этой легенды постепенно вывелась новая профессия, даже каста — тех, кто режет пальцы другим. Такие идейно-практические работники. И представь? В это поверили. Миллион перепечаток. Какие-то этнографические туры. Сбивчивые подтверждения местных. Маски этого Чёрного Судьи, которого я нарисовал на бумажке. Может, и пальцы стали резать — не знаю. Наверняка даже. Так я о чём в связи с этим подумал? А может, не важно, что это — левая срань? Может, желание резать пальцы всегда жило в этих людях, стоило только вспомнить — оно и полезло? А тогда значит, что и Кыши-Кыс в наличии, я просто придумал, как его звать? А? Давай мы с тобою и проверим.

Серёгин схватил одну из Бахиных ладоней, быстро переместив захват на указательный палец. Трофейный пассажир задёргался, заскулил, попробовал вырывать руки — но куда там. Серёгин достал заранее заготовленную бечёву и аккуратно обмотал пассажиру указательный палец ровно по второй фаланге. Баха задёргался ещё сильнее, а Серёгин ещё раз продемонстрировал ему нож.

— Знаешь, что самое интересное, — сказал он доверительно. — Самое интересное в истории с Кыши-Кысом, которую я то ли выдумал, то ли нет, — это равенство. Такое, каким оно только и может быть. Если сегодня ты думаешь, что всё в шоколаде, а в горсти у тебя комплект пальцев, никто не гарантирует, что завтра ты проснёшься с тем же набором. Достаточно всего одного движения острым предметом, чтобы уравнять шансы перед Зимним Хозяином. А тебе, по-моему, долго казалось, что твои шансы — куда предпочтительнее.

Серёгин с усилием чиркнул ножом. Кусок пассажирской плоти улетел куда-то вниз, под кресло.

— Ещё одно неправильное слово, — предупредил Серёгин, — и я буду выбрасывать по одному твоему пальцу каждые пять километров. Сообразил? Ты мне в самом деле нужен, но и без пальцев — вполне сгодишься.

Баха отчаянно закивал.

Серёгин вынул у него изо рта тряпку, подобрал отрезанное и, выбравшись из фургона наружу, выбросил половинку грязноватого ногтя. Интересно, спросил он себя, а мог бы я в самом деле отрезать ему палец? А голову? Вот бы мне Наташкину уверенность.

— Так, — сказал Серёгин, снова оказавшись за рулём, — давай-ка ты пока расскажешь, чем занимался в славном городе Томске.

Он действительно рассказал. Всё же страх и хвастовство хорошо миксуются.

«Постоянный подрядчик» — он сам так себя назвал — передавался из региона в регион комплектом: как живое пособие, инструктор и агент. Он предлагал идеи борьбы с юной неблагонадёжной публикой и сам же эту борьбу разворачивал — сразу с обеих сторон.

Он снимал офисы и, как правило, сам их оплачивал (откуда деньги у этих нищебродов), убеждал создать формализованную структуру, с уставом и программой — чтобы потом её проще было подвести под статью, составлял бюджет и план закупок (финансовая деятельность!) — от принтера до форменной экипировки (новосибирские губошлёпы повелись) и светошумовых гранат (это в Крыму). Он вёл протоколы собраний или придумывал их, если собрания организовать не удавалось. Он контролировал раздачу поручений и постил от имени «организаций» ультиматумы и угрозы в соцсетях.

Он очень любил свою работу. Собственно, это была для него даже не работа, а «дело». Любимая энтомология. Он, правда, не знал такого слова, но всё равно любовно прикалывал одного за другим — каждого купившегося дурачка — в свой насекомый альбомчик. Он помнил их всех. Знал их наизусть. Сорок шесть, сказал он не без гордости. 46 «подберёзовиков». Он звал их подберёзовиками.

Сейчас Баха собирал томский филиал «Комитета». Здесь террористы, объяснял он, захотят взорвать недавно построенные вышки «Полярного моста». Дело будет громкое — на проект же сейчас молятся. Может, это даже будет по заданию украинцев. Украинцы сейчас в тренде.

Всего же заявок (от Нижнего, например) по разным регионам, где местным борцам с терроризмом тоже требуется его «дело», уже четыре. Ну, это если успеют в нынешнем году.

— Широко, — признал Серёгин, — так и до Москвы дойдёт.

— Не, — дал профессиональную оценку Баха, — в Москве не станут. Издержек много: журналисты станут вопить, общественность…

— И зачем столько трудов? — спросил Серёгин. — Провели бы просто перепись дурачков в соцсетях и разложили по уголовным делам?

— Не, ну как, — отозвался Баха, — нужно же их сначала потрогать, что они за звери такие. Это же интересно! Ну и полезно узнать врага.

Серёгин в очередной раз удержал себя, чтобы не спросить: дескать, вот врага, правда-правда? Здесь всегда есть ловушка: разговаривая с глазу на глаз (даже если один в наручниках, а второй смотрит на него в зеркало заднего вида), ты рано или поздно обманешься, будто тот, с другой стороны, тоже человек. И будешь спрашивать его, как спросил бы человека. И ждать, что он ответит как теплокровный. Но он — древнее чудовище, выползшее из адского жерла. Оно просто слепило себя в эту, как ему кажется, человекоподобную форму и достигло высот в звукоподражании. Но всё это, товарищ психоневролог, и характер речи, и выражение глаз — чисто внешнее. А внутренне — он давно того.

И Серёгин удержался. Тем более, что Баха уже сам продолжил излагать.

— Вот судья в закрытой части спрашивала: не боялся ли, что преступников заметут раньше, чем ты их сдашь, и ты сам окажешься среди них? А я говорю: риск всегда имеется, но, скажем так, для блага родины я всё же рискую.

— Памятник Марсу Таирову-то обещали? Рядом со входом в НГУ, а?

— Я-то побольше вашего в жизни сделал, — снова поехал в сторону Кыши-Кыса пассажир.

Ну и хорошо.

— Пора бы тебя сфотать, пока ты ещё весь вместе, — заметил Серёгин.

Он сфотографировал его только вечером, когда пришло время привала на стоянке, бо́льшую часть которой занимали потасканные туши грузовиков-рефрижераторов. Баха на фото скалил зубы. Больший артист из него всё никак не выветривался.

Пару снимков (фас и профиль) Серёгин отослал Коле в НГН, наказав ждать текста. Ещё пару переправил в «Тайгу. инфо», написав редактору Жене, что пояснит позже, пусть попридержит. Красноярским пока не стал, рано пока красноярцам. Ну, а томичи сами справятся.

Он впервые с момента отъезда из Новосиба попробовал связаться с Шахларом. Запросил разговор, написав на связной номер, но не получил никакого ответа. Выждал два часа, а потом всё же набрал нанимателя напрямую. Трубку никто не снял.

Серёгин уж было решил, что азербайджанского связного можно списать на потери, когда Шахлар позвонил через телеграм. Он был возбуждён и зол.

— Зачем вы звоните, когда договорились так не делать? — поинтересовался он.

Серёгин пояснил, что дело безотлагательное, и коротко описал историю с пассажиром, опустив подробности про ТВ-2 и своих соучастников. Шахлара история совершенно не поразила, а Серёгин, признаться, на это рассчитывал. Более того, наниматель пришёл в ещё более дурное расположение духа.

— Вас, Алексей, не для того посылали, — заметил Шахлар. — У нас был простой до безобразия контракт: вы размещаете публикации, эта работа оплачивается. А вы вляпались во что-то милицейское. Бросили всё, пропали. Теперь вот объявляетесь с заложником. Где тексты, о которых мы договаривались?! А теперь они уже и не нужны, потому что Гулиев мёртв…

— Я могу передать ему трубку, чтобы он вам рассказал о загробной жизни, — сказал Серёгин.

Шахлар тяжело вздохнул.

— Ну, допустим, — согласился он, — допустим, что всё так, как вы говорите. Дико, но укладывается. Но от этого только хуже! Писать про такое — как полония выпить. И потом: что вы предлагаете делать с этим вашим пленным? Вы понимаете, что его теперь нельзя отпускать? И не отпускать — тоже нельзя?

— У меня есть по поводу него идея, Шахлар. Если вам это не интересно — плевать, — сказал Серёгин, — можете засунуть себе свои деньги… ну что я вам подсказываю, вы и так знаете. Прощаемся.

— Вы зря лезете в бутылку, — забеспокоился азербайджанский связной, — приезжайте, обсудим. Адрес вам скину. Только никуда больше не сворачивайте, ладно? И ни с кем больше не обсуждайте нашу ситуацию.

— Как будто кому-то твоя ситуация очень интересна, — сказал Серёгин, уже отключив телефон.

Он некоторое время ходил в задумчивости вокруг грузовиков, пока окончательно не замёрз и не решил, что ни к какому Шахлару на встречу не пойдёт. С неба падал колючий, похожий на раскрошенный пенопласт снег.

На подъезде к Красноярску, уже в лютой темноте, встряли в большую вонючую пробку рядом с алюминиевым комбинатом.

Пассажир снова осмелел — видимо, от большого приступа трусости, — и стал сыпать новыми угрозами, перемежая их предложениями «всё устроить» по договорённости. Серёгин его не слушал — он складывал в линеечку план первоочередных действий. Отвлёкся только однажды, когда пассажир снова начал визжать про пытки пленных.

— Я не буду тебя пытать, — пообещал ему Серёгин. — Просто подержу пару дней и отпущу — пусть тебя грохнут твои же. Они-то ни за что не поверят, что ты их не сдал. И потом. Как агент ты раскрыт, как Бахрам Гулиев — мёртв. Куда тебя ещё деть, кроме как в помойку по частям?

— И что ты мне предлагаешь?

— Я? — удивился Серёгин. — Ты всё ещё ждёшь каких-то офферов? Напрасно. Беги. Прячься. Прикинься ветошью. Тебе всё равно придётся это делать, когда синяя власть кончится.

— Да уж, кончится, разбежался.

— Увидишь. Если доживёшь.

Серёгин не раз думал о голодовке. Не как о само́й голодовке и даже не как о политическом жесте. А как о финальном аргументе, последнем патроне в стволе. В её (его) случае есть только одно правило — наповал. Если ты начинаешь голодовку, а потом не выбиваешь десятку и всё равно зачем-то остаёшься жив, летит в утиль последнее оружие отчаяния. Ты передаёшь смерть кому-то другому, следующему — тому, кому придётся заново доказывать, что оружие всё же способно стрелять.

Поэтому не ври себе, брат. Умирать может оказаться неприятно, и что уж тут поделаешь. Но схватился за смерть — не отпускай. Серёгин всегда надеялся, что сможет не отпустить, если придётся. И вот сказал «пора», и прислушался к собственным ощущениям. Он много раз представлял, как произнесёт этот пароль, и организм ответит на его ввод паникой, трясущимися руками, глупыми мыслями, порчеными страхом. Ничего такого, слава богу, не случилось, и Серёгин улыбнулся.

— Ну, поехали, — сказал он себе.

Серёгин позволил себе только одну слабость — всего на восемь минут тридцать четыре секунды.

Гудков было шесть, семь, восемь, девять, чёрт, взял бы уже, десять, одиннадцать…

— Привет, у тебя всё нормально? — спросил он Арсюху.

— Нормально, — отозвался удивлённый сын. — А у тебя? Раз звонишь в десять, значит, так себе?

— Да почему, — сказал Серёгин и подумал, что дела как раз идут хорошо, просто закончатся быстрее, чем ожидалось. — Всё время забываю тебя спросить, за кого лучше играть в «Star Wars: The Old Republic». За ситха-инквизитора или воина? У кого скиллы наряднее?

— За инквизитора, конечно. У него удушение! Любую защиту прошибает.

— Вот я так и подумал, что за него надо, — сказал Серёгин, — а что там с модами, нужно какой-нибудь накатывать или лучше в ориджинал?

Арсюха взялся рассказывать, а Серёгин слушал его голос, представляя, что будет с Арсением Серёгиным через пару лет. А через пять? Ты чего это, брат, ещё скажи, через десять. Через пять будет суп с котом, баранки гну, в Караганде. Не раскисай, сказал же «поехали», значит, едем.

— Может, поиграем по сети? — без особой надежды предложил Арсюха, и у Серёгина кольнуло сердце.

— Мне сначала надо будет потренироваться немного, чтобы ты меня с ходу не уделал, — не очень изобретательно наврал он.

— А, ну да, — то ли взаправду, то ли прикидываясь, признал сын, — ну напиши потом, как там чего.

— Забились. Матери привет передавай.

— Аха, — отозвался Арсюха, — пока!

— Пока!

Он набрал Новосиб. Коле сказал: текст у тебя на почте, размещай к 12:00, а за мной не заржавеет. Жене Мездрикову пояснил: специально для «Тайги» лонгрид. Извини, старик, раньше не мог, сам понимаешь, расследование — дело такое. Давай в 12, очень поможем ребятам. Спасибо.

Он набрал Борьку. Как там у вас обстановка? У меня тоже тип-топ. Потом подробно. Бомбим в 12 красноярского. Давайте, разжигатели!

Потом было красноярское ТВК. Привет, Маша. Не забыла ещё старого пер…спективного кавээнщика? Ну, рад. Провожу прессуху по делу «Комитета». Прямо завтра в 12:00. Обиженными не уйдёте. Вытащу за шкирку одного живого мертвеца. Честное пионерское. Где? А вот прямо перед недовзорванным мостом. С нашей стороны.

Он затем набрал ещё троих. Последним — Андрюху из «Улицы Ленина».

— У меня тут для тебя завалялся материал на Пулитцера, — сказал он, — с кляпом во рту. Помнишь, конечно, «дело „Комитета“»? В наличии одноклеточное, из которого оно выросло.

— Это всё очень круто, — мрачно признал Андрей, — но, Лёшик, давай пока отложим.

— В смысле — отложим? Чего вдруг?

— У нас тут свой Пулитцер в обнимку со следственным комитетом. И мне шепнули, что завтра ещё будут родители.

— Какие ещё родители?

— А вот как раз родители твоего же «Комитета».

Аня Пазникова / Очень надо

СУДЬЯ: Вы уже достигли совершеннолетия?

АННА ПАЗНИКОВА: Нет, мне три недели назад исполнилось семнадцать.

СУДЬЯ: Вы замужем?

АННА ПАЗНИКОВА: Нет-нет.

СУДЬЯ: У вас есть дети?

АННА ПАЗНИКОВА: Нет… И не факт, что после карцера они у меня будут.

СУДЬЯ: Почему? Вы больны?

АННА ПАЗНИКОВА: Мне после карцера сказали на медосмотре… я просидела на полу восемнадцать часов…

СУДЬЯ: А как это вы попали в карцер?

АННА ПАЗНИКОВА: Сказали, за выкрикивание лозунгов, но я…

СУДЬЯ: А что это были за лозунги?

АННА ПАЗНИКОВА: Не знаю.

СУДЬЯ: А кто знает?

АННА ПАЗНИКОВА: Я не знаю.

СУДЬЯ: То есть вы кругом не виноваты?

АННА ПАЗНИКОВА: Но я правда не выкрикивала…

СУДЬЯ: Ладно. Так о чём вы хотели просить?

АННА ПАЗНИКОВА: Ваша честь, я никуда не убегу! Честное слово! У меня по ночам болит голова. Мне нужно что-то решить с почками, здесь это невозможно совершенно. И я хотела бы, ну, пока идёт следствие, хотела бы до суда, чтобы меня вернули в семью. Мне очень надо к родителям. Я не могу. Я хочу обнять маму (плачет). Извините. Я прошу суд изменить меру пресечения на любую, только чтобы не в тюрьме.

ПРОКУРОР: Органы следствия не видят деятельного раскаяния. Если бы подсудимая на самом деле дала подробные признательные показания, раскрыла всю сеть организации в других городах, был бы предмет для разговора. А так — одни манипуляции.

СУДЬЯ: Почему вы не хотите сотрудничать со следствием?

АННА ПАЗНИКОВА: Да я же сотрудничаю! Я же подписала, что мы на стрельбище… Но я не знаю никого в других городах. Я всю жизнь жила здесь…

ПРОКУРОР: Опять двадцать пять.

СУДЬЯ: Что ещё по поводу характеристик?

СВЕТЛАНА ПАЗНИКОВА, МАТЬ АНИ: Ваша честь! Аня всегда была очень отзывчивым, была очень честным, очень… Она была добрейшим человеком! Она обожала животных. Когда недавно ремонтировали зоопарк в «Роевом Ручье», Аня сказала мне: «Мама, я хочу помогать им ухаживать за животными, можно я буду волонтёром у них?» И её взяли туда. Каждый день рано утром она приходила и делала там всю грязную работу. Она была счастлива, потому что ей разрешили быть рядом с животными…

СУДЬЯ: Почему вы говорите — «была»?

СВЕТЛАНА ПАЗНИКОВА: Не знаю…

СУДЬЯ: Говорите в настоящем времени.

СВЕТЛАНА ПАЗНИКОВА: Хорошо. Аня была… то есть… ну тут про детство… очень домашним ребёнком. У неё были… детские увлечения, она играла с пони, рисовала. Никогда не ходила в клубы, не пьянствовала, не курила. Она любила и любит Россию, свой город. Аня ходила на все патриотические мероприятия, которые проводились в нашем районе… У моей дочери очень ухудшилась нервная система. У неё сыпятся зубы. Ей нужно лечение. Она говорит, ей хотят отнять пальцы на ногах…

ПРОКУРОР: Ваша честь, это явные попытки эмоционально прессовать суд. Ну какие ещё пальцы?.. Считаю прежнее решение суда обоснованным и мотивированным. Для изменения меры пресечения на другую оснований не имеется. Защита не предоставила никаких медицинских свидетельств о наличии у Пазниковой заболеваний, о которых она постоянно талдычит. Причастность Пазниковой к инкриминируемой деятельности полностью подтверждается материалами. Наличие положительных характеристик не помешало ей замыслить и готовиться к совершению ряда тяжких преступлений, связанных с созданием экстремистского сообщества, направленного на низвержение конституционного строя путём подрыва стратегических объектов. Оснований для удовлетворения апелляционных жалоб нет.

Светлана

Без изменений

Она всё складывала в 4 октября: все мысли, все ожидания, весь оставшийся на донышке смысл. Открывание дверей, выходы из подъездов, переходы улицы, очереди в «Командоре», сброшенные звонки, чёрное небо, кровь на разодранных ладонях, гречка, «Бородинский», две ложечки, феназепам с мелаксеном — всё это было тоже для 4 октября. До 4 октября.

Спроси Светлану, что будет потом, она бы не ответила. Но никто, конечно, не спрашивал.

Это была дикая ошибка с Анютой. Она так себе говорила. Повторяла вслух и внутри тоже — бесконечным речитативом. И соседке на лестничной клетке сказала — вы же понимаете? Та быстро кивнула.

Она стала звонить в следком, но там никто не хотел отвечать. Тогда она туда побежала. Как зовут следователя? Бригада? А старший? Валерий? Где? Да я подожду. Да ничего, что через три часа. Я на улице похожу.

Он всё равно её не принял.

Тогда она пошла в школу. Да-да, слышали, такое несчастье, сказала классная. У нас же теперь тоже проблемы будут, вы понимаете? Нет, она не понимала. Может, просила она, родительский комитет? Может, школа даст поручительство? У неё же четвёрки-пятёрки. И краевая олимпиада по биологии. У неё же почки, ей же нельзя! Классная делала понимающие глаза. Она потом пришлёт следователю: «Воспринимает школу как враждебную среду, на меры воспитательного воздействия должным образом не реагирует, взаимопонимания не находит, не следует установленным в обществе нормам и правилам».

Светлана позвонила сестре, которой думала, что никогда. Сказала, помоги, и я что хочешь. Материн дом, гараж, что там ещё отпишу. Помоги, ты же можешь. Раньше надо было соображать, написала сестра.

Она пробовала соседей. Согласился только один. И то только когда она заплакала. Она только тогда впервые заплакала.

Светлана всё же наскребла каких-то куцых поручителей и снова прибежала в следком. Она была так благодарна, когда её принял Валерий Авдеевич. Почти счастлива. Он ведь и оказался вполне нормальным. Совершенно человеческим: очки, испачканный галстук, весёлые глаза. Разве что был слишком бледным. Почти синим.

Я вам клянусь, надрывно шептала Светлана. Они не могли вместе! Она же… ну, вы её видели.

Валерий Авдеевич соглашался. Сочувствовал. Говорил, что кто-то утянул. Проверяем. Вы ведь знаете, с кем она в последнее время. Запишите их, пожалуйста. И она пусть запишет.

Он намекнул, что возможен домашний арест. Но надо продемонстрировать. Надо не запираться.

Светлана говорила и говорила спасибо. Она сдерживалась, чтобы не броситься к нему обниматься. Она всех, кого вспомнила, ему переписала. А после стала ждать.

Она тогда многому верила. Первых, наверное, месяца три.

Верила ли она потом Аслану? Это было уже не надо. Она просто передала ему управление всем, потому что сама с этим управлением насмерть не справлялась. И когда Аслан сказал: нужно три миллиона двести, она не удивилась. Что-то такое и должно было. Квартира не имела значения до 4-го. А после — не стоит загадывать. Она набрала Вовку, сказала «продай». Хотя бы продай, раз больше ничего… хотя бы один раз сделай… плевать, сколько, только сейчас, слышишь?! Остальное — можешь себе.

Она сбагрила Лиле своего (Анютиного, конечно, но теперь это всё одно) старокотика Финдуса. Полосатого пирата. Всегдашнего глупыря. И ничего не почувствовала. Думала, будет рыдать. Ни слезинки.

Какая тут квартира? Телек. Вещи какие-то. «Авито», «Авито», через домовой чат. А остальное — просто бросила в квартире как есть. Покупатели заберут или выкинут. Всё равно.

Ей были не интересны эти вещи и их копеечный прибыток — Светлана знала, что основной продажи хватит на 4 октября. И тогда зачем остальное?

В редкие минуты, когда она прекращала метаться из угла в угол, доставала Анькины альбомы, открывала гуглопапки и нонстопом залипала на маленьких видео и глупых кривых фотках, где Анька такая ненастоящая, такая офигительная.

На первом свидании в СИЗО она обещала себе сдерживаться, не плакать, излучать уверенность. И не смогла. Анька была — другой совсем человек. Половина человека. Одна затравленная восьмая. Чудовищные обломанные ногти. И нейродермит опять полез. Причитала, ревела, заговаривалась. Просила что-нибудь сделать.

Светлана тут же побежала умолять следователя. И потом ещё бегала раз восемь. Или девять. Или сколько.

Анька всё подписала: что мост в «Майнкрафте» — подготовка. Что группа обсуждала коррупцию — из-за «чёрного неба», и кто конкретно говорил, что «власть надо свалить». Что они ездили на стрельбище, хотя она сказала, что никуда не ездила и вообще такого не знает. Подпиши, сказала ей Светлана, всё равно подпиши.

А после адвокат пошёл на апелляцию по мере пресечения. И ничего. А потом ещё раз — учитывая состояние. Ничего. Следствие против.

Не получилось, вздохнул Валерий Авдеевич, дело слишком резонансное.

Вы же обещали, сжала кулаки Светлана, вы же обещали!

Её вывели.

Аслан объяснил, что у него надёжный выход на судейских. Будет подписка вместо СИЗО, и тогда можно отойти за периметр. Пусть. Света, конечно, была не против. Света была за. Она только не знала, как это — отойти, но ей теперь было и не надо. Пусть Аслан и его связные упыри заберут всё подчистую, не жалко. Только пусть отдадут.

Отдайте!

Она шла-шла по Мира и вдруг ткнулась в витрину какого-то магазина. В слёзы. В беспросветное бессилие. В верните, пожалуйста, обратно! Господи, верните!

Не заметила, как уронила сумку и сползла почти на самый тротуар.

Подбежала женщина. И ещё одна. За руки. На скамейку. Что с вами? Мы сейчас «Скорую». Светлана тупо смотрела на чужие лица сквозь слёзы и, наконец-то, подступающую волну таблеточного онемения. Жалко, что врачам придётся с этим… у них и так достаточно…

Через несколько дней она обнаружила себя в предбаннике следкома. К ней подходили/подбирались/подползали какие-то здешние гады.

— Позовите кого-нибудь главного, — потребовала Светлана.

Не позвали. Мрази, очень спокойно сказала она, вы понимаете, что она — девчонка? Что я вас зубами? Каждого второго? До самой своей смерти. Вы люди вообще? Скривились: скажите спасибо, что никто не хочет. Без задержания, но забирает пусть кто-то из близких. Светлана расхохоталась, срываясь в кашель, а из него снова проваливаясь в хохот — следкомовская сучка даже отдёрнула себя в сторону. Бережётся.

Она позвонила Аслану.

— Зачем же вы, Света? — укоризненно спросил Аслан. — Так же можно всё испортить.

Она врезала ему по зубам. Кажется, не очень сильно. Извинялась потом долго.

А когда 4 октября в суде эта страшная, кошмарная, птичья тётка сказала: «БЕЗ ИЗМЕНЕНИЯ», Света на секунду представила, как разбивает лицо Аслана чем-нибудь тяжёлым. Как его нос и глаза проваливаются в сплошную кровавую воронку, как тело конвульсивно дёргается и начинает крениться в сторону. А что дальше — представить не успела, всё просто выключилось.

Потом она зачем-то оказалась в машине рядом с всё ещё живым Асланом. Они ехали к Спартаку, которого убить тоже не было возможности. Кто-то справился раньше: вспорол связного с судейскими, как обивку матраса. И пальцы отнял. Зачем только?

Светлана смотрела на мёртвое искромсанное тело, из которого лезла кровавая «вата», и понимала, что это самое последнее, что осталось. Квартира, деньги, надежды, 4-е — они валяются здесь же, на полу.

Аслан ещё пробовал её куда-то вести, а потом везти, но его самого постепенно тоже не стало. Светлана вышла из машины и потерялась.

Всё кончилось. Всё — в самом что ни на есть окончательном, заключительном смысле. Она пошла по Металлургов куда глаза глядят. А они никуда и не глядели.

Светлана не плакала и даже перестала сама с собой разговаривать с прокурорскими интонациями. Она только бесконечно мотала головой, как будто не могла отогнать какую-то надоедливую мысль. Но никаких мыслей тоже не было. Она свернула в случайный переулок и села на холодные разбитые ступеньки. Светлана не думала уже с них вставать. Она не думала.

Неизвестно, как они её нашли. Наверное, по телефону. Каждый раз в следкоме она сдавала при входе аппарат, так что подсадить в него что-нибудь внимательное было не так трудно.

Из остановившейся чёрной машины, разрезанной напополам сине-буквенной полосой «…льная служба безопасности», вышли две женщины, даже почти девушки. Они бы определённо были девушками, если бы не старушечье выражение лиц, глубоко прорезанные вниз уголки губ.

Светлана сидела на ступеньке и смотрела не столько на приближающихся, сколько на переливающийся воздух за их спинами. В нём будто бы подрагивали пойманные мыльные пузыри, не способные ни лететь дальше, ни рассы́паться цветными брызгами. Северное сияние для конченых. В конце невыносимого раздавленного дня мир подмигивает Светлане последним глазом.

Та, что пониже, сказала:

— Вставай!

Вторая пробормотала себе под нос что-то неразборчивое.

Светлана ничего не ответила. Они схватили её под руки и дёрнули вверх. Светлана не сопротивлялась. Наблюдала, как город размывается и гаснет, когда голова слишком сильно отклоняется в сторону, но и с этим ничего не хотела делать. Да и можно ли что-то сделать с гаснущим городом?

Она впервые всерьёз обратила внимание на своих попутчиц, только когда машина уже набрала скорость, рванув в сторону Воронова. Люди они вообще или нет? Если не присматриваться, то вроде похожи. Но этот холодец вместо лиц, эти мертвецки-синеватые губы…

Светлана подумала, что её наверняка выгрузят в знакомый предбанник следкома, где она обещала зубами — она потрогала зубы языком, — или повезут в спецприёмник, если захотят по-быстрому.

Однако машина, которую пилотировала одна из синих женщин, ехала по неведомому маршруту. Она забирала всё правее и уходила ближе к черте города. Вот уже мелькнула Чернобыльская аллея — Светлана когда-то сажала здесь дерево в память о брате. В той нарисованной жизни, которая то ли была, то ли не была когда-то. Когда? Когда Светлана считала себя экономистом в СИАЛе. Когда Анька хотела поступать на театральный. Когда Финдус любил забираться на плечо. Когда в прихожей всегда валялись зашнурованные кроссовки — Анька никогда их не развязывала, обувая, рвала задник, оттягивала его пальцем — Светлана каждый раз ругалась, что никаких денег так не напасёшься…

Машина вышла к промзоне: алкашного вида гаражам, похабно согнувшимся столбам и квадратным заплатам прыгающего вверх-вниз забора, за которым чернеет месиво железнодорожных путей. Порыскала между новыми кирпичными домиками, приткнулась во дворе около рассыпанных игрушек ещё не завершённой стройки.

Синие снегурки вынули из салона по-прежнему отсутствующую Светлану и провели её, подталкивая, к ближайшему подъезду. В холле лежала кирпичная крошка, стояла кадка с застывшим цементом, валялась куча тряпья. Дом был нежилой, с пустой шахтой вместо лифта. Пошли вверх по ступеням. Третий этаж. Светланина мать говорила — «еврейский»: не низкий, не высокий, самое оно.

Самое оно.

Синяя пониже открыла дверь. Синяя повыше втолкнула Светлану внутрь. Та вошла и сразу осела на пол.

— Эй, алё! — зажужжала не важно какая из снегурок. — Ты чего тут валяешься?! Вставай!

Светлану пнули, но ей было не интересно, кто.

— Вставай!

Ещё пинок.

— Надо её сразу промотивировать, — сказал один голос.

— Да, давай, — согласился второй.

Пауза. Копошение-копошение. Шуршащий звук.

Перед Светланой упал свёрток.

Мясо

Она не хотела его открывать.

Чем больше снегурочьи морды скалились, подначивали: «Давай-давай, для тебя!», — тем сильнее старалась отодвинуться, отползти, отмахнуться. Нет. Не надо.

Но они всё тянули, засовывали в руки, силой наклоняли голову.

Не было ни единого шанса. Ни одного.

В нём лежал палец. Маленький аккуратный мизинец. Желтушно-серый. Страшный, как восковые трупы в своих музеях. Страшнее.

Мир качнулся и полетел прямо навстречу. Светлана упала виском в облезлую доску пола. Мир брызнул искрами, тошнотворно вывернулся, но остался сидеть в глазах и желудке, не вывалился, присосался. Светлана схватила ртом воздух, но вместо него в рот залилось что-то вязкое, распирающее.

— Но-но! — сказал снегурочий голос. — Без закидонов тут!

Светлану дёрнули обратно в восковой верхний мир.

Она махнула руками, попробовала прыгнуть на синих девок, но те её моментально вернули ближе к полу, перехватили кисти, сжали шею.

Одна из снегурок воспитательно пнула Светлану под коленку, подломив ногу.

— Спокойнее давай, — рявкнула она.

Светлана закричала. Завыла. Завопила, зажмурив глаза и силясь выдернуть руки из захвата. Она билась выброшенной на берег мавкой, стараясь нанести синим чудовищам любой возможный урон. Но такого сценарий не предусматривал.

Снегурки смотрели на корчи Светланы без особого интереса. Явно видели подобное не первый раз.

— Угомонись, а то тряпку в рот засуну, — сообщила одна из них. И даже показала грязно-жёлтый кусок рвотной ткани.

Светлану наконец вырвало. А потом ещё и ещё. Но сколько бы это ни продолжалось, вязкое изо рта никуда не уходило, не рассасывалось.

Ее снова вернули в вертикальное положение.

— Сама будешь убирать, — сообщила снегурка.

— Вы вообще лю-ю-у-уди? — провыла Светлана.

Снегурочки осклабились.

— Мы-то люди, — сказала та, что пониже (иначе различать их у Светланы по-прежнему не получалось), — а вот ты фашистка. Фашистка, мать фашистки.

Синих эта словоигрище очень развеселило.

— Фашистка! — подбрасывала на языке взрывающиеся слоги первая.

— Фашистка! — хохотала-ухала вторая.

Светлана заревела. Не от «фашистки», конечно, не от саблезубых синих девок и даже не от маленького пальца — от глубины ада, в который она проваливалась последние месяцы и вот провалилась окончательно. У пекла нет дна, не от чего оттолкнуться, не на что опереться, чтобы остановить спуск в инферно. И вот ты летишь мимо скалящихся чертей, чувствуя, что этот полёт уже никогда не закончится.

— Не реви! — прикрикнула синяя. — Нужно было показать, насколько серьёзно твоё дело и дело твоей малолетней. Не реви, дура! Палец — ерунда, жить можно. Если будешь вести себя нормально.

— А как ещё с такими, как вы, а? — прорезалась вторая. — Может, скажешь? Вот так и надо. Надо же? Скажи, надо? Вот, молодца.

Светлану потрепали за подбородок, но она продолжала чувствовать только то, как у неё, потрескивая, выгорает в теле каждый маленький нерв. Как инферно затекает через пальцы под ногти, как разъедает изнутри глаза, как болит всеми зубами. Светлана совсем потерялась в этом фашистском лихорадочном огне. Она слышала вместо внешних голосов какое-то бормотание замусоренного радиоэфира. До неё донеслось, как одна синяя сказала другой:

— От неё сейчас не будет проку. До утра надо оставить.

И как вторая взялась спорить.

Светлана что-то почувствовала только в момент, когда её тело повели-потащили из коридора. Бросили снова на твёрдое. Зачем-то крутили ему руки и ноги.

Она пришла в себя только глубокой ночью. Открыла глаза — и как вынырнула из-под чёрной воды. Схватила ртом воздух, дёрнула головой — и вдруг наткнулась на заинтересованный взгляд. Снегурка смотрела на неё хищно, разве что не облизываясь. Казалось, ещё чуть-чуть — и она скользнёт к Светлане, чтобы впиться нечищеными зубами ей в шею. Светлана дёрнулась, инстинктивно пытаясь отскочить подальше, но оказалась крепко привязанной к кровати. Снегурка захохотала кашляющим собачьим смехом — и вдруг погасила глаза, стала совершенно невидимой в окружающей Светлану тьме.

Светлана закричала.

Потом снегурка приходила ещё дважды и так же плотоядно пялилась на пойманную. Каждый раз Светлане казалось, что упырица в самом деле вот-вот укусит или схватит, но, наверное, Светлана была нужна синим как какое-то другое мясо.

К утру снегурка оставила пост. В окно (в комнате оказалось окно) постепенно протекло немного серого света, и Светлана поняла, что лежит в детской, судя по дешёвым обоям с синими и красными машинками. Скорее всего, это был один из тех домов, которые так и не сдали после банкротства «КрайКома». Светлана попробовала заплакать, и это у неё не получилось. Она когда-то думала, не взять ли в этих башнях новое жильё, собрать в нём новый дом — такой, чтобы и Аньке подошёл, и может, чтобы дочь осталась в нём ещё на какое-то время, не спешила оставить мать. Светлана даже разглядывала какие-то планировки.

Господи, планировки. Планировки. Господи. Когда-то! Когда-то было такое безнадёжно тёплое когда-то! Господи!

Довольно скоро вернулись — уже вдвоём — снегурки. А ещё раньше них в комнате образовался стук их каблуков. Такой громкий, будто синих ожидался минимум взвод.

При виде агенток «…льной службы безопасности» в Светлане снова что-то выключилось. Совершенно незачем было сопротивляться, незачем было пытаться понять, что и для чего с ней делают. Зачем запихивают в душ. Бросают какие-то шмотки. Заставляют пить нечто, похожее на кислую рисовую кашу.

Зачем снова смотрят ночью. И следующей ночью.

— Поможешь, — уверенно сообщила ей высокая снегурка на третий день.

И Светлана не спросила, почему та в этом уверена. Она совсем не хотела этого «почему».

— Поможешь, — повторила синяя, — и тогда вернёшься.

— Смотри у меня, — предупредила вторая. Она улыбалась ночной неживой улыбкой.

Светлана слонялась от «Кванта» до «Луча», от «Детского мира» до «Краскона» и ещё просто по Ленина, Маркса, Диктатуры — всматриваясь в лица, надеясь непонятно на что. На внезапное спасение. Конечно, она никого не встретила.

Снова вернулась к «Кванту» — в нём проще греться. На огромном экране над входом беззвучно вопила реклама. Подготовьтесь к новогодним праздникам! Новая акция «Командора»! «Полярный мост» — большой разговор на ТВК!

Светлана остановилась и посмотрела на экран. Там уже побежала цветная рябь про распродажу обуви. ТВК, подумала она, ТВК.

Через полчаса она была уже на Копылова, где под огромной спутниковой тарелкой больше двадцати лет жила телекомпания.

— Вы к кому? — спросили её на входе, и она назвала первое имя ведущей, которое пришло в голову, — Мария.

— Скажите, что я — мама Ани Пазниковой.

— Подождите пока, — сказал охранник, странно на неё посмотрев.

Его не было минут семь, а потом к Светлане выбежала девушка — никакая не Мария. Извинилась, сказала: Маши сейчас нет, давайте, может, я?

— Вы действительно мама Ани? — с каким-то даже восторгом спросила она.

— Действительно.

— Ой, слушайте, мы все так за неё и за вас… и за всех переживаем!

— Спасибо, — выдавила из себя четверть улыбки Светлана. Она не знала, что тут можно ещё сказать.

— Да не за что. Вы что-то хотели?

Она хотела. Ей нужно было найти других родителей, потеряла контакты. У Светланы был такой дикий — устало-умоляющий — вид, что девушка Катя тут же закивала.

— Я сейчас переговорю, — пообещала она, — вы пока кофе, ладно? Я вам маффины принесу…

— Дело «Комитета», о котором мы уже не раз рассказывали, каждый день обрастает всё новыми странными подробностями. Три недели назад мы узнали, что мост, который, по версии следствия, хотели взорвать обвиняемые, — это мост в компьютерной игре «Minecraft». Следствие объясняет это «подготовкой к реальному минированию». Десять дней назад пришло известие, что один из «комитетчиков» — фотограф Бахрам Гулиев — найден мёртвым в СИЗО. Следствие считает его смерть самоубийством, у правозащитников остаётся много вопросов.

На прошлой неделе апелляционный суд отказался изменить подсудимым по делу «Комитета» меру пресечения, несмотря на многочисленные свидетельства проблем со здоровьем как минимум у обеих девушек: Анны Пазниковой и Дарьи Лапиной.

А сегодня к нам в редакцию обратилась мать одной из них — Анны, самой младшей из фигурантов дела, которой на момент ареста было 16 лет. Светлана Пазникова рассказала, что уже долгое время не может связаться с дочерью, следователь перестал выходить на связь, а свиданий ей под разными предлогами не дают. Она просит родителей других обвиняемых по делу «Комитета» выйти с ней на связь, чтобы выработать совместный план действий, сформировать линию защиты ребят. Контакты Светланы есть в редакции.

В дороге не разговаривали.

Сухощавый мужчина с водянистыми глазами, который назвался Виталием, сначала внимательно разглядывал Светлану, затем спросил про телефон и предупредил, что «всё лишнее» сгорит от электромагнита, который у него с собой. Светлана пожала плечами, она не поверила ни в какой магнит.

Этого Виталия она не знала, а его глаза и кудлатую башку ни разу не видела в суде, она бы запомнила. Может статься, он был никаким не посланцем родительского комитета, а ещё одним синим упырём или даже вовсе грабителем, убийцей, маньяком. Светлане было плевать.

Они сели в машину, и Виталий, немного подобрев, сообщил, что «остальные ждут». Светлана натянуто улыбнулась. Она не хотела ни этого Виталия, ни остальных, она хотела, чтобы всё побыстрее кончилось и можно было добежать до Аньки. Бежать раньше — нельзя. Нельзя забегать на территорию снегурок без разрешения… При воспоминании о снегурках Светлану замутило, и Виталий, косивший в её сторону глазом, это заметил.

— Ты нормально? — обеспокоенно спросил он. — Зелёная совсем. Остановиться? Надо чего?

Светлана сделала рукой «не надо».

— Да блин, — по-своему истолковал происходящее Виталий, — после сидения в их сучьих подвалах попробуй не позеленей! Ты дыши медленно!

Светлана кивнула. На этом общение, к взаимному удовлетворению, завершилось.

Виталий долго ездил кругами — очевидно, ловил «хвост» или даже старался от него убежать. Наконец, резко рванул на какой-то просёлок, поскакал по лесу, снова свернул на нормальную дорогу и уже гнал на сто тридцати, не останавливаясь.

Светлана закрыла глаза, но темнота была неприятна, тогда она их снова открыла и принялась рассматривать дырки на обивке сидения впереди. Они были похожи на следы от выстрела дробью.

За бурыми (коричневыми? бордовыми?) воротами прятался большой краснокирпичный с зелёными прожилками дом. Его — тоже зелёная — крыша стекала с верха постройки, как сахарная глазурь с кулича. У высокого, похожего на торт-пирамидку крыльца стояла приветственная делегация: мужчина и женщина. Женщина незнакомая: маленькая, полноватая, коротко стриженная, в пальто с асимметричной косой застёжкой. Мужчина — будто целиком состоящий из седой бороды и запавших чёрных глаз, одетый в чёрный же спортивный костюм. Светлана содрогнулась от отвращения. Оказывается, она даже не знала, насколько ненавидит эту сволочь.

Испугалась, что Аслан попробует открыть ей дверь, начнёт о чём-то спрашивать, что-то говорить, и придётся от него отползать, сбрасывать с себя его обеспокоенность. Но он остался стоять где стоял. Только когда Светлана вышла из машины, кивнул женщине — подтвердил аутентификацию.

Женщина спустилась на две ступеньки и пошла навстречу. У неё был совершенно стальной прокурорский взгляд. Светлана даже не удивилась бы, если бы под пальто у женщины оказался китель с погонами.

— Здравствуй, — сказала женщина-родительский прокурор.

Светлана кивнула.

— Ты ведь от синих? — вполне уверенно уточнила хозяйка.

Светлана кивнула ещё раз.

— И что, они предлагают меняться?

— Я не знаю. Мне сказали только передать.

Хозяйка кивнула.

— Понятно.

Она обернулась к Виталию, дожидавшемуся здесь же, и выразительно на него посмотрела.

— Ничего у неё нет, — отозвался тот.

Хозяйка ещё раз внимательно оглядела Светлану, а потом внезапно приблизилась и приобняла за плечо, будто беря под своё крыло.

— Пойдём, — сказала она, — обговорим.

Светлана не сопротивлялась. Они — по-прежнему в полуобнимку — зашли в дом и прошли в полутёмный зал с огромными книжными шкафами. Здесь, как на какой-нибудь творческой встрече с не особо известным поэтом-песенником, были расставлены несколько пластиковых стульев. На них сидели мужчины и женщины с одним и тем же — будто они близкие родственники — выражением лиц. Родители. Многих из них Светлана помнила.

Миниатюрная брюнетка с собранными в два хвоста — на манер маленькой девочки — волосами подскочила со своего места и, видимо, хотела выбежать навстречу, но хозяйка покачала головой и жестом показала садиться. Маленькая брюнетка упала обратно на свой стул.

— Ну вот и Света с нами, — сказала хозяйка, убирая руку со Светланиного плеча. — У неё роскошные волосы, которые пригодятся нашему делу. Да, Света?

Светлана ответила не сразу. Её загипнотизировала дикая нелепая деталь убранства, казалось бы, совершенно обыкновенного зала в этом обыкновенном барском особнячке. Из ближней стены, зловеще скалясь в свете окружающих её свечей, выступала невыразимо страшная «икона» ночного людоеда — Зимнего Прокурора. Большая кошачья голова Кыши-Кыса смотрела в зал разноцветными — красным и зелёным — глазами со сдержанным интересом. Светлане даже захотелось спросить — а ничего, что мы при нём?..

— Вы наверняка долго спорили, пускать ли меня сюда, — сказала она, наконец оторвавшись от хозяина синих. — Думаете, меня подослали?

— Думаем, — отозвалась маленькая брюнетка.

Аслан посмотрел на неё укоризненно, но та только махнула на него рукой. Хозяйка негромко и нисколько не радостно рассмеялась.

— Это всё равно, — сказала она.

— Почему?

— Потому что время вышло. Тяжко пришлось?

Светлана не знала, что ответить. Она не хотела рассказывать этим людям про суд. Про ночных снегурок. Про тошнотворный свёрток… она против воли покривилась. Эти люди были для неё не свои, они были для неё чужие. Они были только стеной, которая отделяла её от Аньки. Она изо всех сил заставляла себя верить, что так и есть.

— Что ты должна сделать? — подсказала хозяйка.

В голове вспыхнули снегурочьи губы. Томск. Какой Томск? Она должна была ехать в Томск. Это был первый снегурочий день… снегурочья ночь, и тогда ей сказали: Томск. Нужно, чтобы томские… какие ещё томские?.. устроили побег «комитетчикам».

— Они хотели, чтобы я поехала в Томск, — с некоторым удивлением сообщила Светлана.

— В Томск? — поразился Виталий.

— Да-да, в Томск, — с лёгким раздражением поторопила хозяйка. — Тебе дочь-то показали?

Светлана снова вспомнила пакет, и её снова повело. По-моему, хозяйка это заметила. По крайней мере, заметила что-то.

— А потом план поменялся, — будто бы даже против Светланиной воли стали выскакивать слова. Тоже совершенно чужие. — Они сказали, тут родители мутят, матерей Беслана из себя строят. Нужно будет их пощупать.

Слова кончились так же внезапно, как начались.

— Женя предупреждала, — сказал мужик с детским губастым лицом.

Родительский комитет зашуршал и одобрительно загудел.

— Ты думаешь, Женя, они её выбросили, потому что она уже не нужна? — громко спросила маленькая брюнетка, не обращая внимания на новые укоризненные взгляды, которые бросал на неё Аслан.

— Тебе не понравится, Вика, что я думаю, — сказала хозяйка Светлана ещё раз обвела взглядом семерых сидевших перед ней. Ей было их не жалко.

Она запустила руку под куртку, чтобы размять плечо.

— Руки! — внезапно выкрикнула хозяйка.

И тут же Асланова тень, кажется, вопреки любым законам физики, возникла прямо между Светланой и хозяйкой Женей. Она разделилась на несколько, расслоилась на мультипликационные покадровые картинки. Вот Аслан ловит Светланину руку. Вот Светлана кусает и рвёт его лицо. Вот тень Аслана пытается вырвать у Светланы пакет. Пакет? Да, серебристый пакет, который она всё это время держала под курткой.

Как она не хотела его держать! Как она боялась этого пакета! Как она плакала и умоляла! Но синие только смеялись.

— Получишь второй, — пообещала снегурка повыше.

И Светлана сдалась. Она сказала себе, что это просто как пластырь. Что она не станет думать. Что лучше пакет, чем Анюту…

На следующем кадре Аслан отлетал в сторону, а пакет — страшный пакет — падал на пол. Светлана летела вслед за ним.

— Не трогать! — закричала Женя. — Отойдите!

Светлана страшно, по-снегурочьи захохотала-завыла, силясь доползти, дооткрыть.

В этот момент вперёд выскочила маленькая Вика.

— Что там?! — с яростью и ужасом запричитала она.

Ей наперерез выскочила Женя.

— Аслан!

Тень Аслана снова рассекла зал и отбросила Вику назад.

Страшный серебристый пакет всё ещё лежал ничейным.

— Женя, — послышался чей-то ещё голос, — что там у неё?

И снова Аслан с окровавленной щекой заслонил от остальных снегурочью посылку.

— Господи! — завопила Вика. — Женя! Ну открой же! Открой!

Но Женя уже подобрала и спрятала пакет. Под прикрытием кровоточащего Аслана она склонилась над Светланой.

— Ты не виновата, — сказала она без всякого чувства. — Я же предупредила — это уже не поможет. У нас всё готово.

Светлане показалось, что вблизи хозяйское лицо — постаревшее, страшное и растрескавшееся.

Комитет

Пальцекрады

Говорят, человек ко всему привыкает. Можно спать под сирену воздушной тревоги. Приучиться смотреть одним глазом и прыгать на одной ноге. Попробовать на вкус печень соседского сына и ничего не почувствовать.

Можно сагитировать себя, что все, кто против начальства (даже если это начальство ЖЭКа), сами виноваты. А кто их заставлял? А даже если заставляли, что, нельзя было незаметно? Ну а если нельзя, значит, раньше надо было думать! Власть на то и власть, чтобы себя защищать, а как ты хотел? А где по-другому? Ты потише такое вообще-то. О детях подумай.

О детях.

Давид. Анюта. Дашка. Саша. Бахрам. Юра.

И красноглазый капитан с наспех побритой щекой, из которой сорняками вылазят толстые чёрные волоски, развозит губы в сладострастном «тебе тут никто не поможет». Сядь. Встань. Жопой на пол. На пол, я сказал! Кто тебя надоумил предать свою Родину?! Имена, сука, пиши! Я кому сказал, сука!

И каждая сука пишет. И не сука тоже.

А мы читаем. Или уже не читаем. Начитались. Что мы там не видели. И так понятно.

Новая нормальность. Даже старая.

Женя понимала, что все уже привыкли. Сначала сам арест студентов-школьников казался событием. Потом — история с мостом. Потом — с мостом в «Майнкрафте». А потом — ничего. Свёкла подорожала, слышала?

Это трудно принять (вот Вика так и не приняла, всё убеждает про каких-то знакомых, которые только и ждут новостей), но так работает то, что в человеке отвечает за ужас. То, что во избежание стачивает его до корней. Выживательная железа.

И Зимний Прокурор тоже про неё знает. Он не торопится. Он подберётся к своим жертвам, когда всем станет не до того. Уже скоро. По одной.

Женя долго разговаривала с тем, что ещё недавно казалось Воронцовым. Оно рассказывало. О Прокуроре. О кормлении. О том, как ещё с брежневских времён, когда ели космополитов… да и раньше, просто нет живых, кто помнит.

О детях. Она заставила себя говорить о детях как бы удалённо. Будто бы через прокси.

Оно тоже говорило спокойно. Наверное, потому что на самом деле Воронцов уже кончился. Рассосался. Вместо него клокотало синее обобществлённое.

Всё было так, как Женя и думала. Никакой ошибки.

Как смешно это звучит — даже в голове: «Товарищ Сталин, произошла чудовищная ошибка».

Женя закончила.

Женя уже хотела выйти к своему «комитету», когда пришло сообщение.

Они договаривались, что в особом случае можно писать на Element. И вот на ноуте выскочило сообщение.

«Здравствуй, хозяйка, — написал Шахлар, — наш курьер вернулся, публикации заряжены. Но он привёз лишнее. Груз — Бахрам Гулиев, оказался синим когтем».

Женя перечитала текст. Нет, так и написано — Бахрам Гулиев.

«Ты уверен? — набрала Женя. — Он жив?»

«Уверен, — отозвался Шахлар. — Он мне его показал».

Женя встала и походила по комнате. Вот оно что. Значит, синий был сразу среди «Комитета». Так близко подобрался.

«Пусть сдаст его тебе. А ты привезёшь», — написала Женя.

«Я в такое не буду», — заартачился Шахлар.

Этого можно было ожидать.

Женя походила ещё. Она бы сама поехала за этим гадом. Он наверняка многое знает про обычаи и повадки. Он бы так пригодился! Но уже совсем нет времени.

«Просто тогда пока его придержи», — попросила она.

«Попробую», — написал фальшивый посланник диаспоры.

«И когда мы закончим, проследи, чтобы все заготовленные нами материалы вышли», — дала последнее наставление Женя.

Шахлар набрал: «Принято».

Все смотрели на Женю с ожиданием. Ну же? Что же будет? Хотя давно понятно, что будет.

Она невесело улыбнулась.

Идём, сказала она.

Виталий тут же нервно кивнул. Аслан, после эпизода с Воронцовым ещё сильнее отделившийся от остальных, странно прищурился.

Остальных же обнял испуг. Конечно. И вроде бы всё понимаешь, говоришь себе, что можно только так, киваешь, когда другие тоже подбадривают себя и тебя необходимыми словами. Мол, тут только или-или. Нет другого пути. Только от нас зависит…

Но вот приходит момент, и стоишь в растерянности. Что, правда, только такой вариант? А может…

— Вы всегда это знали, — сказала Женя. — Мы знали. Они — не люди. Чудовища. Пальцекрады. Они забирают детей каждый раз, из года в год. И им каждый раз отдают. Но мы не отдадим. Мы плюнем в их зимние хари. Иначе — никого для нас не будет. Вы сами знаете.

— Подожди, — сказал Виталий, — а какой план?

Она ответила, что это и есть план.

Остальные тоже не поняли. Стояли, смотрели на неё растерянно.

— Мы всё время от него… от них бегали. И все бегали. Они пугают, что отнимут у нас дом, пальцы, детей. И мы бежим, прячемся и прячем руки, спасаем что можем. А они рыскают. Охотятся. А теперь мы поохотимся на них. На него. Чтобы с них всех слезла кожа советников, судейских помощников, «правоохранительных органов». Пусть потянутся за своими пальцами. Мы не будем бояться. Мы их этими пальцами и возьмём.

Они до конца не верили.

— Я, наверное, не смогу, — пробормотала Ольга.

— И я, — сказали Пшённые.

Женя пожала плечами.

— А я пойду! — внезапно объявила Светлана, которая сидела здесь же, со связанными руками, под присмотром Виталия. Она была по-настоящему страшна: худая, в синяках, обстриженные волосы и жёлтые глаза. С неё можно было рисовать потустороннюю мстительницу.

— Вот, — сказала Женя, — и наша засланная милая тоже. Без страха. Без надежды. Иначе они продолжат есть детей. Наших детей.

«Родительский комитет» стоял не шелохнувшись.

— Давайте сеть, — сказала Женя, — а ты, Виталий, доставай свою «икону».

— Они не дадут сделать такую пресс-конференцию, — просто сказал Андрей.

— Пусть попробуют, — ответил Серёгин.

— Да тут и пробовать нечего. Не дадут, и всё: тебе или журам — не особо важно.

— Ты их переоцениваешь, дружище.

Они встретились в маленьком пустом кафе запредельно ранним утром, каким и Серёгин, и Андрей привыкли в мирное время спать, но каким теперь ни один, ни другой не спали.

Андрей был помятый, в мятой зелёной кофте с цветами. Кажется, маками. Он то и дело тёр переносицу около левого глаза — видимо, машинально.

— Хреново выглядишь, — сказал Серёгин.

— На себя посмотри.

Они оба рассмеялись.

— Серый Дом тут подпрыгивал сначала на нашу публикацию. А тут на следующий день ещё ты. Они не поверят в такое совпадение.

— Плевать, — сказал Серёгин.

— Завидую я тебе, Лёша, — с тоской заметил Андрей.

— Нашёл кому.

Они сидели за пластиковым столиком, как когда-то во время перемены в «Красхлебе», — ветераны группы фж-53. Отличник и троечник. Редактор популярного портала с туманным будущим и человек без определённого настоящего.

— И что ты с этим Азефом хочешь делать?

— А что с ним делать? У тебя есть варианты?

— Не будешь же ты ему голову резать?

— Ты прав, не буду. Просто отдам.

— Кому?

— Кто попросит. Родителям вот этим. А нет — так ещё найдутся желающие.

И Андрей подумал: Серёгин прав, найдутся. Вот Нику этот же пидор подставил. И других. А скольких — ещё посчитать.

— Пойду, — сказал Серёгин, — пора уже. Пришлёшь корреспондента?

— И что дальше, Лёш? Синие нас и так вот-вот закроют.

— Ну, тем более.

Тем более, покрутил в голове два слова Андрей. Тем более. Они вращались как звёздочки вокруг долбанутых мультяшных уток.

— Давай я сам с тобой поеду, — внезапно предложил он.

— Давай, — легко согласился Серёгин. — Но только чур клиента до дела не потрошить.

С пригорка, нависшего над голливудскими буквами «Енисейская Сибирь», открывался вид на тот самый мост, который, по словам Пшённой Куницы, придумал когда-то «обрушить партизанским гневом» Бахрам Гулиев. И даже вроде бы обрушил, разбрасывая в разные стороны кубики «Майнкрафта».

Впрочем, об этом знал наверняка только он сам и, быть может, следственная группа, слетевшаяся на дело «Комитета» со всех концов этой самой Енисейской Сибири.

Следственной группы на пригорке пока видно не было, а вот Бахрам Гулиев имелся. Серёгин, доставивший самоубийцу на место преступления, картинно сдёрнул с его головы чёрный пакет и дал возможность всем собравшимся насладиться бородатым воскрешением.

Повисло довольно долгое молчание, пока чей-то оператор не сказал:

— Бля.

Артист, ранее известный как Бахрам Гулиев, мрачно смотрел себе под ноги.

— Скажите, Бахрам, — включилась Мария с ТВК, — вас ведь можно так называть? Идея организовать фейковую экстремистскую группу пришла лично вам или кому-то из краевых силовиков?

— Не смущает, что меня привезли насильно и что я стою здесь в наручниках? — подал голос постоянный подрядчик.

— Меня очень смущает, что ты здесь стоишь, а они там сидят, — заметил корр «Примы».

— Всё с вами понятно, — сказал на это пассажир.

— Так всё-таки кто был автором идеи провокации против студентов и школьников?..

У Серёгина тоже пробовали взять интервью, но он только отшучивался.

Он не знал, зачем что-то говорить.

Он ждал, что сверху — со стороны высоток — или снизу, скребя по недовзорванному мосту широкими колёсами, вот-вот принесутся синие машины, которые лопнут синими брызгами, рассыпятся на синих автоматчиков. Но они всё медлили.

— Совсем ты, майор Лёха, мышей не ловишь, — сказал Серёгин себе под нос.

— Ты это о ком? — спросил стоявший поблизости Андрей.

— Об одном тотемном животном.

Серёгин вернулся к наконец оставленному вниманием Бахе, который уселся на землю и то ли со злостью, то ли с отчаянием оглядывал правый берег.

— Вставай, — сказал он, — буду тебя отпускать.

— Прямо вот отпускать? — поразился Андрей.

— Ну, хочешь, тебе подарю — будет эксклюзивный источник.

— Спасибо, слишком дорогой подарочек.

Баха не спешил подниматься.

— И что дальше? — с вызовом спросил он.

— Да что угодно. Беги, прячься, попробуй беречь пальцы, ты мне больше не нужен.

— Отвези меня тогда за город.

Серёгин и Андрей синхронно рассмеялись.

— Ну уж нет, — сказал Серёгин. — Играешь в НКВД, так играй по всем правилам. Теперь, дорогой мой, твоя очередь выплывать из Колпашёвского яра.

На площади Ленина, превращённой в хипстерский садик с качелями и клумбами, было малолюдно. Прохожие спешили куда подальше, и только пожилая дама с мелкой белой собачкой неприязненно поглядывала на пасмурное тяжёлое небо.

Виталий припарковал вэн у подножия гигантского вождя, и потерянные члены «родительского комитета» высыпали в буро-оранжевый пейзаж. Их было меньше, чем ожидала Женя. Заартачились Пшённые. Слился Аслан. От него она не ожидала.

Женя даже с отвращением подумала, что так всё потеряет смысл. Но нет, это неправда. Не потеряет. Синие всё равно должны будут предъявиться, и они их словят. Чтобы всем стало ясно — вот он, Зимний Прокурор, — даже тем, кто ни о каком прокуроре никогда не слышал.

Это не для вас, сказала фантомным собеседникам Женя, это для Дашки.

Она шла впереди, а за ней буднично брёл её несобранный отряд. Вика даже пробовала закурить. Виталий страховал Светлану, от которой по-прежнему ожидал какого-нибудь закидона.

Их никто не остановил, когда они стали подниматься на ступени краевой администрации. Даже не обратили внимания. Делегация, наверное. Тут часто делегации. Вот и с большой волосяной сетью. Наверное, такие делегации должны быть.

Они остановились. Они стали цепью.

— Это комитет! — тихо, но отчётливо сказала Женя.

Махнула, и отряд развернул, раскрыл, набросил и раскатал сеть так, чтобы никакой дороги мимо неё от Серого Дома не было.

Женя наклонилась и положила здоровой рукой в центр волосяной паутины маленький окровавленный свёрток.

Какой-то выглянувший в этот момент из Серого Дома костюм в ужасе втянулся обратно в здание.

Зарядил дождь. Тяжёлыми снайперскими каплями он стал бить по пятерым оцепеневшим людям, которые закончили всё, что было положено, и пока ещё не осознали, что дальше. Если оно вдруг есть.

Их стало стегать порывами внезапно поднявшегося ветра, будто Зимний Прокурор решил остановить их на последних подступах. Кто-то заслонился, кто-то закрыл глаза. И только Виталий шагнул вперёд и поставил перед свёртком, который уже начало утаскивать погодой в сторону, банку с огоньком внутри. А прямо к ней прислонил — лицом к крайадминистрации — большую серебристо-золотую доску, которую издалека можно было бы даже принять за икону.

Светлана обернулась и с ужасом увидела снегурок. Они скалились, выходя из своей машины с синей мигалкой. И их было не две, а куда больше. Хотя куда уж больше тех двух.

Что-то внутри Светланы требовало немедленно крикнуть, сознаться, что она здесь, что она привела, что у них с собой… Но Светлана изо всех сил пробовала держаться.

Виталий зажёг охотничьи спички и раздал их остальным. Тут важно запалить пропитанную сеть в момент, когда он… они в ней окажутся.

Женя не сомневалась. Она знала наверняка.

— Выходи, — шептала Женя. — Покажись, сволочь.

Никита так себе помнил, как оказался за пределами «Excellence». Вроде бы ему что-то вкололи. Потом всё плюшевое: подушки, люди, слова. Кто-то длинно и говорливо улыбается. Духи. Приторно-сладкие — прямо в нос.

Клац!

Как в ухе щёлкает маленькими щипцами. Вроде бы это закрылась дверь такси. Очень недолгого такси.

Снаружи холодно и сине. Сине, как синие люди. Предъявите. Вы находитесь. В розыске.

— Неповиновение законным требованиям сотрудников полиции, — рыгнули над ухом.

И похохотали-поклокотали.

В суде, куда его привезли для избрания меры пресечения, горел тусклый свет, и никого не было. В крошечном зале с полом в остатках пластиковой советской «плитки» Никита сел на первый ряд деревянных откидных сидений и уставился в стену. Глубоко-глубоко в чёрной воде, которая затопила голову, пузырьком всплыло соображение про надо бы позвать адвоката. Но это казалось настолько мелким и несущественным на фоне Лены, что Никита даже не стал додумывать мысль.

Один из синих ушёл искать судью, второй сел на соседний с Никитой ряд.

Ожидание тянулось и тянулось.

Синий сторож включил на смартфоне новости. Там клекотали на почти неизвестном языке незнакомыми голосами. Никита не прислушивался, но всё равно слышал.

Он вдруг осознал, что если его сейчас определят в камеру, то там наверняка по стене будет ползти радио, а то даже телевизор. И из них день и ночь будет капать, струиться, бить фонтаном вот такое же и даже хуже. Никита хотел зажать уши руками, но тут узнал голос.

Он, конечно, не поверил этому узнаванию. Попробовал его отогнать, отбросить. Потом всё же прислушался. Снова не поверив.

Баха говорил. Он воскрес из мёртвых, чтобы вещать из телевизора. И чтобы о нём вещали. Говорили — «провокатор спецслужб», «наживка».

— Хрена… — сообщил неизвестно кому — самому себе, невидимому божеству, Никите — синий сторож. — Вот они замутили!

— Провокатор! — повторил телефон.

Это было слишком длинное слово для весёлого фотографа в бороде и бейсболке.

Никита должен был почувствовать ярость. Или сжаться от ужаса. Или всё равно не поверить. Крикнуть: «враньё!». Но вместо всего этого он снова подумал о Лене. Что, если она единоутробная сестра Бахи? Только не на «Комитет», а на Ружинского. Или всё-таки тоже на «Комитет»?

«Если они хотят, чтобы был „Комитет“, у них будет „Комитет“»? Так она говорила. И вот — уже совсем настоящий — со стрельбищем, деаноном, конституцией. А Ваня и Ислам знают, или это «Комитет» и на них? Или они сами Бахи?

Заглянул первый синий.

— Пошли, — сказал, — в другом зале будет.

Никита послушно пошёл, продолжая перекатывать в голове тяжёлую воду мыслей.

В коридоре тоже не горела часть ламп, мало что можно было различить. Передний сторож куда-то канул, задний не вышел из зала.

Никита поозирался и стал ждать, когда за ним придут.

Из дальней двери показался какой-то мужик. Как и все здесь — форменный. Вышел, погремел ключами, понасвистывал. Пошёл вразвалочку по коридору встречным курсом. Никита с некоторым удивлением определил на нём полковничьи погоны.

Подойдя почти вплотную — Никите даже захотелось сделать шаг назад, — полковник подмигнул и негромко сообщил:

— Тебе привет от хозяйки. Дуй в посёлок Удачный, там есть для тебя дело.

Он указал пальцем на одну из дверей и пошёл дальше по коридору, снова насвистывая. Никита переместился к двери. Постоял, глядя вслед странному полковнику, пока тот не растворился на дальней лестнице. Распахнул дверь, ожидая чего угодно — от выстрела в лицо до портала в ад, — но нашёл только пустой кабинет. В нём бы совсем не было ничего примечательного, если бы не открытое настежь окно.

Эта ночь была нарезана пластами. Кусок гуталиновой тьмы наползал сверху на серую хмарь с недопереваренными фонарями по улице Горького, а со стороны Мира на них шли медленные волны тёмного эфира, наполненного стрекотом, топотом ног, разговорным гулом. Как будто там, в этой отдельной части ночи, была ещё разрешена жизнь.

Собственно, никакая это была и не ночь, всего каких-то семь вечера. Просто в это время года то, что после 16 — уже никак не отделимо от полуночи. А если ещё на улицах нет людей, то отличить одно от другого…

А почему, кстати, на улицах не нашлось людей? Ведь семь вечера — самый момент идти, а даже лучше ехать с работы, по магазинам, в парк?

Но не сегодня.

Сегодня все три центрально-параллельных улицы перерезаны. Отсечены. Чёрные люди, водолазы тьмы, ныряют из одного пласта ночи в другой, тащат своё глубоководное, рассекая Ленина, Маркса и Мира защёлкнутыми в металлическую цепочку рамками. Строят кривые решётчатые стены.

Рамки позвякивали и нет-нет да и оголяли себя в свете фар какой-нибудь заблудившейся, потерявшей страх машины. А вот чёрные люди подле них всё равно оставались неразличимыми. Если о них не знать наверняка, то шлемы-щиты можно легко не разглядеть под упавшим на город беззвёздным грязным небом. Город не знает своих космонавтов.

И только здание РЖД горело в протухшей тьме неприличной ёлочной игрушкой. Заманивало, подманивало, отвлекало от чёрных человеко-цепей, натянувшихся по соседству — вокруг тёмной сталинки краевой администрации.

Их, космонавтов, было так много, как будто они вышли встречать армию вторжения или отражать гонконгские беспорядки.

Но армии не было. Её не было на севере, и не было на юге. Никто не пробовал на прочность чёрные скафандры чёрных гвардейцев со стороны Обороны. Не пытался прорваться из парка.

Вместо террористических групп, о которых космонавтов предупредило начальство, в прожекторы похабного света РЖД понемногу проходили усталые хмурые люди. Такие, каких только и можно встретить в ноябрьской тьме Красноярска вечероночью.

Мужчины, меньше — женщины, и совсем никаких детей. Не сегодня.

По карманам рассованы копии паспортов, пауэрбанки для зарядки телефонов, салфетки, пластыри, у кого-то в рюкзаке вода.

Так выглядят и экипируются те, кто имеет в виду, что дальнейший маршрут может сложиться не в их пользу.

Вот со стороны Органного зала — наверное, шли от набережной — выходят ещё человек пять и начинают переправляться через пешеходный переход. Это по привычке и с оглядкой на полицейских, так-то можно идти по дороге хоть вдоль, хоть поперёк — машины же оббегают перегороженный центр стороной. Вот эти пятеро подтянулись к остальным вставшим напротив рамок и стали куда менее суетливы. Что теперь — им понятнее.

— Массовая акция не санкционирована, — кричит из темноты хриплый мегафон, — освободите пространство!

Если бы это и впрямь была массовая акция, то на этом месте из толпы юных протестующих послышался бы смех.

— Освободить пространство? А время тебе не освободить? — крикнул бы какой-нибудь студент «технолаги» в выёбистых кроссовках с Бэтменом. И вокруг бы одобрительно заухали.

Но не сегодня.

И юных протестующих не так много. И кроссовки в темноте не видно. И шутить пока никто не торопится. Да и толпа… можно ли назвать эти несколько десятков человек толпой?

Они просто подходят и встают. Иногда негромко переговариваясь, но и только. Никто ничего не выкрикивает. Не обсуждает. Не пробует вразумлять космонавтов, как это раньше было принято.

Это будет славная охота, хотя для многих она станет последней.

Ну, может, не последней. Однако тут как пойдёт, думает Никита. Он тоже здесь. Ему хочется сказать: со всеми.

Серёгин стоит со стороны Мира. Вокруг — человек, может, пятьдесят. Впереди — чёрный муравейник космонавтов. Сколько их там? Может, только чуть меньше. Впрочем, это как раз не особенно важно.

Слева паренёк, от которого в дефицитных обрезках света видно только кудрявые волосы. Без шапки, стало быть. Это он зря. Холодно.

— Тебя как зовут? — спрашивает Серёгин.

— Артём, — откликается тот.

— Думаешь, заря новой жизни восторжествует? — спрашивает Серёгин.

Артём едва слышно хмыкает.

— Думаю, нам пиздец.

— Ещё посмотрим.

— Ага, посмотрим.

* * *

Со второго этажа Серого Дома, открыв настежь створки и пододвинув стул к самой улице, на перемигивание малых и больших огней в темноте смотрел Альфред Селиванов. Он был изрядно пьян и потому даже почти весел. Он напевал себе под нос песенку, мелодия которой скакала с «Песни про зайцев» на тему из мультфильма про «Бюро находок», а оттуда — уже совсем неизвестно куда: в музыкальные дали, которые ранее не были известны человеческому уху.

Дверь открылась, и в кабинет Альфа вошёл немолодой полноватый человек в плащ-палатке, которая делала его похожим на грибника или не особо успешного дачника.

— Смотришь? — безо всякого приветствия спросил он.

— Смотрю, — согласился Селиванов.

— И что тебе там видно?

— Погоди-погоди… — Селиванов высунул рыжую башку в окно, приставил ладонь ко лбу и, прищурившись, принялся вглядываться во что-то неведомое… — Показывают, пизда вам! — внезапно объявил он.

Визитёр смерил Альфа злым взглядом.

— Я думал, обсудим, как так вышло. Для начала — мы с тобой, а там и с остальными…

— Да ну, — откликнулся Селиванов, — говорить ещё… это вы занимайтесь.

Человек наморщил нос. Он, видимо, решал, стоит ли грызть Альфа прямо сейчас — или лучше немного погодить. Он погодил. Сел рядом с Селивановым, захрустев хитиновым плащом, и стал похож не столько на дачника, сколько на контейнер с надорванной упаковкой.

— Алик, — сказал он преувеличенно спокойно, — расскажи мне, пожалуйста, что это сегодня с моста пел твой подопечный?

— Мой? — Селиванов весело посмотрел на Чёрного Плаща. — Ты попутал, Сергей Геннадьевич. Каких-то чуваков, которых твои упустили, показывали — это да. А моих — ни одного. И что там у тебя с «дочерью Ружинского», а? Вы там что, решили поиграть в «Комитет» второго уровня? С этой девкой, которая разных смутьянов подвела под статью? Ружинский уже в курсе, и точит когти. И наверху тебя не прикроют — там не любят самоуправства. Плюс у тебя же ещё побоище на крыльце, да?

— Кто-то за это ответит! — взорвалось внутри «контейнера».

— Я даже знаю, кто, — сообщил на это Альф, отхлёбывая ещё виски. — Смерть шпионам!

— Прокурору не понравится твой подход.

— Ты смотри сам сильно Прокурору не понравься… Я слышал, это вредно для здоровья. — Селиванов провёл ладонью по лицу, как если бы закрывал глаза мёртвому.

Хитиновый визитёр поднялся, создав вокруг себя облако хруста.

— У нас сейчас жарко, — сказал он, — люди, бывает, раз — и не выдержало сердце.

Альф с пониманием кивнул:

— Сердечный приступ — хороший самурайский расклад, — не стал спорить он.

Человек-плащ, ничего больше не говоря, направился к двери. Альф снова уставился в окно.

— Я тебя где-то видел, — сказал Серёгин возникшему слева кавказцу.

— В гробу, — мрачно отозвался тот.

Серёгин усмехнулся. Кивнул.

— Не исключено.

— Крутой замес, — кивнул кавказец в сторону других светлых пятен — ближе к Органному, где тоже копились те, кого и не думали санкционировать космонавты. — Как думаешь, струсит народ, разбежится?

— Не, — сказал Серёгин, — этот уже не разбежится.

— Хорошо, — с удовольствием, чуть ли не зажмурившись, признал кавказец. — А я сейчас развозил в несколько мест одного синего — чтобы они точно сорвались с цепи.

Он посмотрел в лицо Серёгина, что-то пытаясь в нём ухватить.

— Хорошо, — повторил он, — тебя как звать?

— Алексей.

— А Давида Гаглоева знаешь?

— Медик из «Комитета».

— Точно! — обрадовался Аслан. — Сын мой. — И, не став дожидаться реакции Серёгина, похлопал его по плечу. — Давай, Алексей. Я вперёд пошёл.

Он стал протискиваться ближе к чёрным цепям, хлопая стоящих рядом — чтобы пропустили — левой рукой и пробуя улыбаться.

Этого он совсем не умел.

— Эй, у тебя кровь, — окликнул Аслана Серёгин, заметив, как тот прячет вторую руку.

— Нормально! — отозвался Аслан. — Я думал, они больные все с сетью этой… А оказалось, только так и надо. Чтобы не эти на нас, а мы на них. Чтобы мы им сами: вот вам, людоеды, мы вас не боимся… Я их не боюсь!

Ему не было особенно больно. Просто очень непривычно без большого пальца, который он держал завёрнутым в кармане.

— Эй, борода, туда не надо, — крикнул какой-то пацан, видя, как Аслан выходит к оцеплению, и щиты навстречу ему приходят в движение, шуршат, как змеиные чешуйки.

— Мне можно, — сказал себе под нос Аслан.

Ему наконец-то стало почти спокойно. А если успеть всё сделать, то станет совсем…

Аслану что-то крикнул легионер-гвардеец, стукнув об асфальт своим недоримским щитом. Аслан поднял над головой покалеченную руку.

— Давид! — закричал он протяжно. — Это комитет!

И Серёгин — внимательно всматривавшийся в спины — наконец сообразил.

— Комитет! — кажется, помимо собственной воли, на одной ненависти, заорал он и шагнул вперёд.

Маленькая толпа тоже качнулась. Она одновременно и подхватывала падающего Аслана, и окутывала его.

Она шагала навстречу тому, что уже начиналось. Началось.

Эпилог. Это комитет

В автозаке, который больше стоял, чем ехал, было так душно, что Никите всё время казалось — сознание из него вот-вот улетучится. Может, даже насовсем. В этом не было ничего страшного. Это было как засыпать в застрявшем на перегоне плацкартном вагоне.

Только стоя.

Народу было так много, что даже сильно покалеченных невозможно было положить, приходилось как-то их подпирать, поддерживать — привалившись плечом или подставив ногу в качестве опоры.

Ещё очень хотелось пить и перестать слушать состоящий из мохнатых банальностей гвалт, в котором помимо воли вычленялись рассуждения о неминуемых люстрациях для чёрных убийц, о том, как народ теперь…

— Ничего не будет, — сказал сам себе и сразу же всем Никита, и подивился звуку голоса — он был гулкий, как если бы прошёл через трубу.

— Их провокаторы так и говорят. Не корми внутреннего прокурора, не надо, — отозвался мужик с рассечённой бровью, который одной рукой всё время пытался накрыть заплывший глаз.

— Так ведь правда ничего не изменится, — повторил Никита. — Я вот сбежал из одного автозака, а теперь еду в другом. — Он попробовал засмеяться.

— Ну как это не изменится, — возразил Серёгин. — Я вот теперь, после того, как они выкручивали мне яйца, с них уже не слезу. А ты?

— Да нет, я тоже…

— И этот, — болезненно улыбнулся Серёгин, — Аслан, если вдруг живой. Да много кто, раз такая бойня.

Никита посмотрел на Серёгина. Ему на секунду привиделось, что тот ужасно высокий и всё растёт вверх. Но нет, это голова закружилась от духоты.

— И что же мы будем делать? — спросил Никита, которому остро захотелось, чтобы хоть у кого-то оказался ответ.

— Мы? — переспросил Серёгин. — А что, есть варианты? Мы будем делать комитет.

Благодарность автора

Всё время, что велась работа над «Комитетом», я вспоминал и другое дело. Если быть точным, множество других дел, среди которых это — торчит, может быть, самым отвратительным пугалом.

Я хочу поблагодарить Татьяну Малкину и Анну Наринскую за важнейшие свидетельства с судебного процесса, ничуть не менее абсурдного, чем описанный в книге. Но куда более страшного, поскольку его жертвы — живые люди.

Я также благодарю красноярских, новосибирских и томских журналистов, работа которых — особенно сейчас, особенно несмотря ни на что — заставляет многих (вот, например, меня) продолжать.

Спасибо.

Примечания

1

Террористические организации, запрещены в РФ.

2

1) Смерть; смертельный. (азерб.).

2) То (тот), что (кто) ведёт к смерти. (азерб.).

3

А. Силаев.

4

«Пёс и группа».

5

СМИ, выполняющее функции иностранного агента.