Иван Оченков

Стрелок. Митральезы для Белого генерала

© Иван Оченков, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Что представляет себе простой обыватель, услышав слово «пустыня»? Ровную как стол местность, сплошь засыпанную песком и лишенную признаков какой-либо растительности. Караван величественных верблюдов, гордо шагающих от одного оазиса до другого. И жару. В последнем они, впрочем, совершенно не ошибаются. Жара стоит до того страшная, что когда столбик ртутного термометра у доктора Студитского опускается ниже сорока градусов по Цельсию, кажется, что уже почти прохладно. Сам Владимир Андреевич Студитский был еще молод, здоров и переносил тяготы походной жизни с поистине стоической выдержкой. В Ахал-Текинскую экспедицию он отправился добровольно и совершенно об этом не жалел. Кроме разве что одного. Ему до сих пор не удалось побывать в деле, иначе говоря, в бою.

Несмотря на принадлежность к одной из самых миролюбивых и гуманных профессий, он просто рвался поучаствовать в какой-либо заварухе. К слову, это далеко не первая его война. Окончив в 1875 году медицинский факультет Петербургского университета, он отправился в Черногорию, затем Сербию, принимал участие в последней русско-турецкой кампании, спас на операционном столе множество жизней, собрал богатейший материал о способах лечения огнестрельных ран и ожогов. И, несмотря на столь большой для человека его лет опыт, и не подумал успокаиваться на достигнутом, и при первой же возможности ввязался в новую авантюру, присоединившись к экспедиции в Геок-Тепе.

С Михаилом Дмитриевичем Скобелевым его связывала давняя дружба, но несмотря, а возможно и благодаря этому, он пока не получил никакого назначения, оставаясь при штабе генерала кем-то вроде врача для особых поручений. Во всяком случае, так его иной раз называли отрядные острословы.

– В-ваше благородие, – появился перед доктором запыхавшийся солдат-посыльный и остановился, с трудом переводя дух.

– Что тебе, братец? – с приветливой улыбкой отозвался врач.

– Так что, их превосходительство просют вас поскорее прийтить, – прохрипел тот, вытирая пот с разгоряченного лба.

– Сейчас буду, – кивнул Студитский и зашел в палатку, чтобы привести себя хотя бы в относительный порядок и надеть сюртук.

Одеваясь, он по привычке окинул взглядом свое походное жилище и на мгновение нахмурился. Крышка сундука оказалась неплотно закрыта, что для немного педантичного доктора было совершенно не типично. Откинув ее в сторону, молодой человек покачал головой и, набрав в легкие побольше воздуха, закричал:

– Трифон!

– Я здесь, вашбродь! – материализовался перед ним денщик – нескладный солдат из нестроевых.

– Ты что же это, опять брал мои вещи?

– Как можно-с! – оскорбился тот.

– Как обычно-с! – передразнил его врач. – Говори, каналья, где теперь мои аптекарские весы?

– Не могу знать.

– А вот я могу!

– Конечно, можете, они ить ваши!

– Мерзавец, ты опять отдал их этому несносному моряку? Ты хоть понимаешь, что они предназначены для взвешивания лекарственных препаратов? Что от их верности, быть может, зависит чья-нибудь жизнь?

– Понима… то есть никак нет, вашбродие, – помотал головой Трифон. – Как есть не брал!

– Ты что, пьян?

– Нет.

– Дыхни!

Денщик с видом христианского мученика перед Нероном поднял вверх глаза и изобразил легкий выдох, в котором явственно присутствовали пары сивушных масел.

– Напраслину возводите, вашбродь! – горестно заявила жертва произвола. – Уж сколько недель не то чтобы не пил, а и не видел…

– Нет, это невыносимо, – возмутился столь вопиющей наглости доктор. – Вот сейчас пойду к Скобелеву и потребую, чтобы тебя перевели в роту к стрелкам. Там тебе быстро объяснят, что брать чужое нехорошо!

– Да что вы, барин, – испугался денщик, совершенно не ожидавший от обычно доброго, мягкого и деликатного врача подобной решительности. – Нешто у их превосходительства иных дел нет, как только мной, горемычным, заниматься. Да вы посмотрите лучше, ить все ваши вещички в целости и сохранности! А ежели крышка не так закрыта, так это я, пыль когда протирал, ненароком задел. Ить ваше благородие не раз говорило, что чистота должна быть, вот я и расстарался, значит…

– Значит, пыль протирал? – демонстративно провел пальцем по крышке сундука Студитский.

– Так ить пустыня, песок кругом, – развел руками поборник чистоты. – Рази убережешься?

– Прочь с глаз моих! – не выдержал врач. – Вернусь, поговорим.

– Как прикажете, а я вам к тому времени ужин спроворю! – с угодливой улыбкой провожал врача денщик, а как только тот удалился на достаточное расстояние, добавил сварливо: – Нашли из-за чего шум поднимать, вон у саперов давеча десять фунтов динамиту пропало, и то ничего… а тут шуму-то, шуму… Тьфу!

Генерал-адъютант Скобелев со своим штабом располагался в большой кибитке, разбитой в центре лагеря. От жилищ большинства штаб- и обер-офицеров она отличалась лишь размерами и караулом из осетинского горского дивизиона. Командовавший караулом урядник Абадзиев хорошо знал Студитского и потому пропустил без проволочек.

– У меня к тебе дело, – без обиняков начал генерал, заметив давнего приятеля.

– Рад быть полезен вашему превосходительству…

– Оставь эти церемонии, не до них теперь.

– Слушаюсь.

– Ты слышал о недавнем нападении на курьеров?

– Третьего дня у Бендессенского перевала?

– Именно.

– Да. Кажется, там погиб казак, а сопровождавшие его джигиты сумели ускакать.

– Все так, но есть некоторые сомнения в правдивости показаний этих самых джигитов.

– Чем я могу помочь?

– Нужно провести вскрытие и извлечь пулю из покойного казака. Полагаю, ты сможешь определить, с какого расстояния и из какого оружия она выпущена?

– Думаю, да.

– Отлично. Из Бами в Ходжам-Калу завтра выступает рота Самурского полка. Поедешь с ними.

– С пехотой! – наморщил нос Студитский. – Эдак мы неделю добираться будем.

– Зато целы останетесь, – парировал генерал.

– Нельзя ли с казаками?

– Да ты ведь непременно встрянешь в какую-нибудь авантюру.

– Помилуй, Михаил Дмитриевич! Какая же там может статься авантюра? Если на казака напали текинцы, их уже и след простыл, а если подозрения в адрес джигитов не беспочвенны, так их там и вовсе не было! Ей-богу, дай мне несколько казаков, и тогда я за день обернусь туда и назад с результатами вскрытия.

– Ты уверен?

– Ручаюсь тебе.

– Ну, хорошо, я прикажу послать с тобой конных охотников.

Охотниками оказались десять казаков Таманского полка во главе с урядником бароном фон Левенштерном. Последний был личностью весьма примечательной, чтобы не сказать анекдотической. Богатый помещик родом из Курляндии, он получил прекрасное образование в Геттингенском университете. Единственным его изъяном являлось плохое знание русской словесности вообще и речи в частности. К несчастью, экзамен на офицерский чин в Российской императорской армии следовало сдавать именно по-русски, а потому барон до сих пор числился в нижних чинах. Между тем он успел поучаствовать в войне на Балканах, сумел отличиться в боях, но заветных эполет так и не добился. Употреби он половину приложенных им усилий на изучение языка Пушкина и Лермонтова, он давно бы стал офицером, но барон, помимо всего прочего, «славился» своим совершенно ослиным упрямством.

Единственными людьми, достойными уважения, в его понимании считались немцы, причем не все подряд, а имевшие перед своей фамилией приставку фон, а еще лучше титул барона или графа. В общем, изучать речь восточных варваров он полагал ниже своего достоинства и продолжал тянуть лямку. При всем при этом германском снобизме Левенштерн являлся в сущности славным малым и хорошим товарищем. Во всяком случае, многие из близко знавших его офицеров отзывались о нем именно так.

Еще одним участником экспедиции неожиданно оказался моряк по фамилии Будищев, носивший непривычное для пехоты звание кондуктор. Каким образом его занесло в самое сердце пустыни, никто достоверно не знал. Ходили лишь слухи, что он приписан к морской батарее, но последняя вроде бы только что прибыла в Чигишляр и лишь готовилась к переходу в Бами. Как и барон, он в качестве нижнего чина участвовал в русско-турецкой войне, о чем свидетельствовали медаль и полный георгиевский бант на его груди. И, по всей видимости, так же как фон Левенштерн, участвовал в походе в надежде стать офицером.

Некоторое время они все же двигались вместе с самурцами, но вскоре доктору это наскучило, и он предложил ускорить аллюр, оставив пехоту позади.

– Карошо, – безбожно коверкая русские слова, прокаркал барон. – Так будет быстрей!

– Фиговая идея, – мрачно отозвался моряк, но уточнять ничего не стал.

– Если боитесь, можете оставаться, – отрывисто бросил Студитский, но кондуктор и не подумал обижаться.

Достав из футляра непривычного вида винтовку, Будищев зарядил ее, затем перебросил ремень через плечо и пришпорил коня. Держался в седле он, надо сказать, весьма неважно, особенно на фоне казаков или барона, но это его ни капельки не смущало.

Следом за маленьким отрядом охотников прибавили ходу еще два человека, считавшиеся вольнонаемными. Латыш Ян Зандерс – слуга фон Левенштерна, бывший постоянным спутником своего хозяина в его странствованиях и военных авантюрах, и отставной солдат Федор Шматов, служивший в том же качестве у Будищева. Однако если у богатого немецкого барона наличие прислуги считалось делом само собой разумеющимся, то как себе это мог позволить простой кондуктор, было решительно непонятно. К тому же Шматов частенько называл своего хозяина графом, что добавляло их странной парочке легкий флёр таинственности.

Впрочем, на графа Монте-Кристо из сочинений господина Дюма моряк походил весьма мало. Богатством не кичился, деньгами не сорил, от дружеских попоек уклонялся и вообще вел себя в высшей степени скромно. Вином и разносолами, подобно многим офицерам, не увлекался. Даже ели они со слугой часто из одного котла с нижними чинами, для чего хозяин вносил артельщику известную сумму.

Фон Левенштерн же, напротив, старался обставить походный быт с максимальным комфортом. Чтобы хороший табак, еда и напитки не переводились у господина, его латышский Санчо Панса вел в поводу двух тяжело нагруженных различными припасами вьючных лошадей. Хотя надо сказать, что всем этим барон щедро делился с товарищами.

Бендессены – это и перевал, и обширная долина, располагающаяся у входа в него, а также высокий утес, у подножия которого почти перпендикулярно сходятся дороги в Бами и в Ходжа-Калу. С высоты этого утеса легко можно контролировать и долину, и проходящие по ней пути, а потому здесь давно следовало устроить пост, но у командования до сих пор, что называется, не дошли руки.

Между утесом и перевалом расположены несколько невысоких холмов, подножия которых усеяны крупными валунами, а со стороны долины его огибал полноводный ручей, бравший начало в горах Копетдага, по берегам которого в изобилии росли трава и камыш, иногда превышающие человеческий рост. Посреди блеклой пустыни этот уголок живой природы и буйства красок казался бы райским, если бы не огромное количество сероводорода в воде, отчего весь оазис буквально пропитался запахом тухлых яиц.

– Ну и вонь! – поморщился Будищев, спешиваясь.

– Я-я, натюрлих, – поддержал его курляндец, любивший при случае пожаловаться на походные тяготы. – Ужасный запах… и жара… и страна!

– Люди, бывавшие здесь прежде, – жизнерадостно возразил Студитский, – говорили мне, что после недолгого пребывания к этому воздуху привыкаешь, и он уже не кажется таким зловонным!

– Надеюсь, вы не собираетесь здесь надолго задерживаться?

– Разумеется, нет, барон. Мы покинем это благословенное место, как только удастся провести вскрытие.

– Тогда не будем терять времени, – решительно заявил Дмитрий. – Для обороны эти места еще хуже, чем для отдыха. Хотя если поставить часовых на вон той возвышенности…

– Косподин кондуктор! – поспешил прервать его немец, ревниво относящийся к вопросам командования. – Вы есть – моряк и не знаете сухопутной службы, а потому…

– Да где уж мне, сиволапому, – ухмыльнулся в усы Будищев и помахал уряднику, дескать, делай, как знаешь.

Как только их маленький отряд добрался до места, доктор с двумя казаками отправился к могиле убитого курьера, а остальные отпустили лошадей в поводу, чтобы те могли немного попастись. Вооружившись лопатами, таманцы споро взялись за дело и скоро выкопали из земли своего павшего товарища. Лес в этих местах настолько редок, что никому и в голову не приходит хоронить покойников в гробах. Поэтому при погребении бедняги ограничились тем, что завернули его тело в большой мешок из грубой материи. Разрезав холстину, доктор тут же приступил к осмотру тела, а остальные, зажав носы, спешно отошли в сторону.

– Чего же не обрядили покойника? – мрачно спросил наблюдавший за этими манипуляциями Шматов.

– Во что? – пожал плечами Будищев. – Текинцы сам, небось, знаешь, раздевают убитых донага. А у солдат лишних вещей нет.

– Худо, наверное, эдак в земле лежать, – поежился Федор. – Еще раздавит…

– Вообще без разницы, – усмехнулся кондуктор. – Помнишь, сколько наших в Болгарии полегло? Там в гробах разве что господ офицеров хоронили, да и то не всех.

– Это верно.

Студитский тем временем закончил осмотр и, воспользовавшись ланцетом и длинными щипцами, извлек из тела покойного пулю. Очевидно, придя к какому-то определенному выводу, он спрятал ее в платок и сделал казакам знак, дескать, можно закапывать.

– Что скажете, Владимир Андреевич? – поинтересовался моряк у подошедшего к ним врача.

– Выстрел произведен в спину из гладкоствольного пистолета в упор, – сухо ответил тот, вытирая платком руки.

– Значит, свои, – резюмировал Будищев, недобро усмехнувшись.

– А как узнали, что в упор? – почти благоговейно спросил Шматов.

– Когда близко – ожог остается, – пояснил Дмитрий.

– Верно, – кивнул доктор. – Приходилось видеть подобное?

– Всякое бывало.

В этот момент их беседу прервал шум копыт, а следом из-за ближайшего холма показались двое текинцев.

Поначалу, завидев друг друга, и русские и туркмены застыли в нерешительности, уж больно неожиданной получилась встреча.

Первым из ступора, как ни странно, вышел Студитский. Отбросив в сторону вконец испачканный платок, он со всех ног бросился к мирно пасущемуся коню и, мгновенно оказавшись в седле, ударил его каблуками по впалым бокам. Не ожидавшее такой подлости животное взвилось на дыбы, но затем, повинуясь твердой руке всадника, рвануло вперед.

– Брать живьем! – азартно закричал врач изумленным подобной прытью спутникам и вихрем помчался в погоню, на ходу извлекая из кобуры револьвер.

– Куда тебя хрен понес? – только и успел прошептать Будищев, поднимая винтовку и почти одновременно спуская курок.

Хлестко прозвучавший выстрел выбил текинца из седла, после чего второй, устрашенный не только гибелью товарища, но и воинственным видом доктора, развернул коня и поскакал прочь. Опустив вниз рычаг, Дмитрий на лету поймал выскочившую из патронника гильзу и, отправив ее в карман подсумка, обратным движением вытащил патрон и перезарядил «шарпс».

А события продолжали стремительно развиваться. Едва погнавшийся за удирающим туркменом Студитский завернул за скалу, как перед ним оказалась целая толпа соплеменников последнего числом, вероятно, не менее сотни, и теперь их роли резко поменялись. Обескураженный доктор во весь опор удирал от кочевников, время от времени стреляя из револьвера через плечо, без особого, впрочем, успеха, а сыны пустынь с дикими воплями и гиканьем неслись за ним, предвкушая добычу.

Их небольшой отряд оказался в безвыходном положении. Ускакать от славящихся на всю Среднюю Азию ахалтекинских наездников нечего было и думать, а попытка отбиться в чистом поле грозила немедленным истреблением. Тогда казаки, будучи людьми опытными и искушенными, не дожидаясь приказов Левенштерна, спрятали своих коней в низине, после чего залегли за камнями, ощетинившись винтовками.

Несколько левее то же самое проделали Будищев со Шматовым, а незадачливый эскулап, едва успевший добраться к своим до начала перестрелки, занял позицию между ними и теперь лихорадочно перезаряжал опустевший барабан «смит-вессона». Занятая охотниками позиция оказалась откровенно нехороша, но ничего иного им все равно не оставалось.

Поначалу разгоряченные погоней текинцы попытались взять своих противников нахрапом. Но едва туркменские всадники подскакали вплотную к камням, за которыми нашли убежище русские, по ним ударил плотный залп. В одно мгновение казавшая неудержимой лава смешалась. Визг и улюлюканье нападавших тут же сменили крики умирающих, стоны раненых и дикое ржание лошадей, оставшихся без седоков и тщетно пытающихся теперь вырваться из этого ада. За первым залпом последовал второй, и утратившие кураж кочевники принялись разворачивать своих коней, после чего умчались прочь, нахлестывая их плетками, проклиная гяуров, осмелившихся дать им отпор.

Затем руководивший набегом бек, отличавшийся от своих подчиненных роскошным, расшитым золотом халатом, драгоценным оружием и великолепных статей караковым жеребцом, что-то приказал своим нукерам, и те стали спешиваться. Вопреки распространенному мнению, большинство текинцев были вооружено не древними мультуками[1], а вполне современными винтовками системы Бердана, очевидно, ставшими их трофеями после неудачной «экспедиции двух князей и графа»: Витгенштейна, Долгорукова и Берга.

Получив приказ от предводителя, текинцы разделились. Одна часть, заняв верхушку соседнего холма, принялась обстреливать засевших в камнях казаков, а прочие под прикрытием их огня еще раз попытались атаковать. Выстрелы с обеих сторон следовали один за другим, переходя порой в непрерывную трескотню. Слабый ветерок едва успевал сдувать пороховой дым, из клубов которого то и дело выскакивали все новые и новые нападавшие. Дело даже несколько раз доходило до шашек, и тогда слышалось яростное лязганье металла, прерываемое свирепыми криками противников и жалобными стонами раненых.

Будищев горячую рукопашную схватку любил примерно так же, как собака палку, а потому подобной ерундой не увлекался. Отставив на время в сторону свою дальнобойную винтовку, он взялся за револьверы и принялся отстреливать наиболее приблизившихся врагов. Взведя курок, он на мгновение высовывался из своего укрытия, почти не целясь стрелял и исчезал, прежде чем ему успевали ответить той же монетой. Опустошив барабан в одном «смит-вессоне», он передавал его для перезарядки верному Федору, продолжая вести огонь из второго. Таким образом, скоро рядом с ними не осталось живых текинцев, и он снова взял в руки «шарпс».

Дмитрий давно заприметил вражеского предводителя, благо рядом с тем постоянно крутились его нукеры, один из которых держал в руках длинную пику с бунчуком. Расстояние, правда, было великовато даже для его винтовки, но отчего бы не попробовать? Поймав перевернутое изображение бека в оптику, он на мгновение задержал дыхание и легонько нажал на спуск. Привычно бухнул выстрел, но в этот момент один из телохранителей, постоянно горячивший своего коня, оказался на линии огня и поймал пулю, предназначенную для другого.

– И чего тебе смирно не стоялось, – буркнул кондуктор, перезаряжая оружие.

Судя по всему, текинцы посчитали гибель товарища случайной и не тронулись с места. Наоборот, бек приосанился и принялся размахивать камчой, на что-то указывая своим подчиненным. Дмитрий видел в прицел, как он кричит, разевая заросший черной бородой рот, но, разумеется, ничего не слышал.

– Никуда не уходи, я сейчас, – прошептал Будищев и снова спустил курок.

На этот раз прицел оказался верен, и разодетый текинец сначала дернулся, а затем медленно сполз с седла на песчаную землю. Переполошившиеся спутники бросились к нему, пытаясь понять, жив тот или мертв, и пока они это выясняли, моряк успел еще несколько раз выстрелить.

– Так их! – азартно воскликнул Шматов. – Уже пятеро, я в биноклю все вижу…

– Я тебе дам биноклю! – вызверился на него приятель. – Заряди револьверы и прикрывай меня, а не то не ровён час подберутся… демоны!

– Я и то, смотрю, – с легким сожалением отозвался бывший ефрейтор, поправляя на всякий случай кобуру с «галаном» на поясе.

Федор не знал толком, кто такой «второй номер» и в чем заключаются его обязанности, но ему ужасно нравилось, когда Будищев так его называл. Они не раз уже ходили вдвоем на подобную охоту за вражескими наездниками. Тогда ему приходилось подолгу разглядывать в бинокль окрестности, выискивая ориентиры и тренируясь определять расстояние, а потом Дмитрий по его наводке без промаха бил по текинцам с предельной дистанции.

Но сегодня все происходило по-другому. Нукеры павшего бека, кажется, сообразили, что их внаглую расстреливает какой-то русский, и наконец-то убрались с холма. Затем весть о гибели предводителя разнеслась по всему отряду, заставив на время прекратить бой.

В какой-то момент казалось даже, что обескураженные текинцы уйдут прочь, оставив своего противника в покое, но не тут-то было.

Краткое замешательство туркмен прекратилось так же быстро, как и началось, а затем сражение закипело с новой силой. Раздосадованные смертью вожака, они двинулись вперед, твердо намереваясь отомстить гяурам за нее, невзирая на потери. Если жители пустынь и уступали русским в организованности и дисциплине, то никто не мог упрекнуть их в отсутствии храбрости! Крича «Алла», потрясая саблями и стреляя из винтовок, текинцы лезли и лезли вперед, отчего казалось, что они вот-вот сомнут своего противника.

В отличие от них, казаки во главе с немцем-урядником дрались молча, лишь иногда подбадривая друг друга короткими фразами. Единственным исключением в этом оказался доктор Студитский. Каждый свой выстрел он предварял крепким словцом, а уж если прицел оказывался верным, то следовала такая восторженная рулада из отборного русского мата, что даже бывалые казаки только головами крутили от изумления.

– Вашбродь, – не выдержал один из таманцев с басоном приказного[2] на погоне, – статочное ли дело эдак в бою ругаться?

– Ничего, братец, – весело откликнулся врач, едва не захлопав в ладоши, видя, что в очередной раз попал, завопил: – Так тебе, сукину сыну, мать-перемать!

– И впрямь, чего сквернословить? – недовольно буркнул Федор, услышав последний перл. – Смертушка ведь совсем рядом ходит, не ровён час услышит.

– Не отвлекайся, – раздраженно бросил Дмитрий, передавая ему разряженный револьвер и стреляя тем временем из второго.

Эту атаку им, хоть и с большим трудом, все же удалось отбить. Очевидно, что у текинцев тоже нашелся свой предел прочности, и сегодня у русских он оказался выше. И хотя отошедшие назад туркмены продолжили обстрел, это все-таки была передышка. Между тем горячее среднеазиатское солнце поднималось все выше, безжалостно нагревая своими жаркими лучами землю и в особенности камни, за которыми засели охотники.

– Есть попить? – устало прохрипел пересохшим горлом кондуктор.

– А как же, – ответил Шматов, подавая флягу с живительной влагой.

Пусть теплая и солоноватая на вкус, она показалась измученному жаждой Дмитрию необычайно вкусной, так что, сделав изрядный глоток, он с блаженством держал ее во рту, чтобы размочить иссохший язык и нёбо.

– Будищев! – неожиданно позвал его Студницкий, высунувшись из-за камня, служившего ему убежищем.

– Что вам? – спокойно отозвался кондуктор, проглотив все до последней капли.

– А вы ловко стреляете! – с уважением в голосе похвалил доктор.

– Благодарю, – машинально кивнул Дмитрий, перезаряжая винтовку.

– Давно хотел вас спросить, на что вам мои весы?

– Какие еще весы, док?

– Не смейте отпираться, – возмутился Студитский. – Я наверняка знаю, что вы подкупили Трифона и брали аптекарские весы из моих вещей!

– Не виновен, ваша честь! – устало отвечал ему моряк, откинувшись спиной к разогретому солнцем камню, покачав головой, почти грубо сказал: – Нашел же время, блин…

– Так другого может и не быть, – простодушно развел руками врач. – А мне, знаете ли, чертовки любопытно, зачем они вам понадобились?

– Ну, ладно, – сдался обвиняемый. – Во-первых, я тут совершенно ни при чем. Это Феденька вашего вахлака подпоил. Мне просто были нужны точные весы, а других поблизости не оказалось. Вот он и проявил нездоровую инициативу.

– Но зачем?!

– Давайте все же в другой раз!

– Как угодно… Да, совсем забыл. У вас не найдется немного патронов к «смит-вессону»? Я свои, извольте видеть, уже расстрелял…

– Возьмите у убитых, – посоветовал Дмитрий, делая Федору знак, чтобы тот перекинул врачу одну из пачек с револьверными патронами.

– Что, простите?

– Рядом с вами чертова прорва мертвых текинцев. Большинство из них с винтовками. Наверняка есть и патроны. Кстати, казачки, это всех касается!

– Да мы уж и так подобрали что можно, – прогудел таманец, высказывавший прежде доктору за его сквернословие. – Иначе бы и не продержались до сей поры. Свои-то еще когда порасстреляли…

– Потери есть?

– Как не быть. Лазаря Моисеенко подстрелили, супостаты, да Ванька Кочар вот-вот богу душу отдаст. Ишо трое раненых, но они покуда держатся. Даже Ефим Дудка.

– А что с ним?

– Дык поранили его в такое место, что теперь, прости господи, к бабам совсем немочно, однако ж винтарь не бросил до сих пор и палил справно…

– Чего ты там брешешь, бисов сын? – из последних сил возмутился еле живой Дудка, услышав неприглядную характеристику своего ранения. – Я еще до твоей жинки ходить буду!

Несмотря на всеобщую усталость, перепалка, случившаяся между двумя казаками, вызвала у присутствующих улыбки. Немного повеселев, люди стали обмениваться короткими фразами. Те, у кого сохранились патроны или вода, стали делиться ими с товарищами. Доктор, выглянув из-за своего камня, заметил лежащего неподалеку мертвого текинца, ружье которого валялось совсем рядом. Опустившись на землю, он пополз к нему по-пластунски и скоро завладел берданкой убитого. От обычных винтовок она отличалась лишь ложем, обильно украшенным серебром. Очевидно, это был трофей павшего джигита, переделанный мервскими или асхабадскими мастерами по вкусу нового хозяина.

– Доктор, вы бы лучше нашим раненым помощь оказали, – заметил Будищев, от которого не укрылись маневры Студитского.

– Сейчас они снова полезут, и будет не до перевязок, – нервно заметил врач, обшаривая мертвого.

Судя по всему, поиски огнеприпасов увенчались успехом, и скоро воинственный последователь Гиппократа вернулся на свое место и принялся ободрять боевых товарищей, говоря им, что уж теперь они точно отобьются.

– Сколко у вас ест патрон? – неожиданно спросил молчавший до сих пор фон Левенштерн.

– Почти два десятка, – первым отозвался Студитский и весело добавил: – Еще повоюем!

Как выяснилось, у казаков дело обстояло немногим лучше. У кого три десятка, у кого с полсотни, но так или иначе большая часть боезапаса оказалась истрачена.

– Будищев, а вы почему молчите?

– Есть трохи для сэбэ, – спокойно ответил моряк.

– С такой запас мы есть не можем драться, – решительно заявил курляндец.

– Это как? – мрачно поинтересовался ближайший к уряднику казак, подозрительно поглядывая на немца.

– Вы не понимайт…

– Понимаем, что тут не понять! – с явной угрозой в голосе сказал таманец, деловито загнав патрон в патронник.

Впоследствии никто точно не помнил, точно ли Левенштерн предлагал сдаться на милость текинцев, или же остальные охотники просто не поняли своего командира, которого, к слову, недолюбливали за презрительное отношение к нижним чинам и немецкую спесь. Но теперь люди смотрели на него как на врага, готовые в любой момент пустить в ход оружие и решить вопрос кардинально. В этот момент ситуацию спас Студитский.

– Вот что, братцы, – как ни в чем не бывало заявил он, – ежели подняться на тот пригорок, так можно славно пострелять по текинцам. Пусть половина здесь остается с ранеными, а я с остальными там засяду. И если эти, так их, опять полезут…

Просторечное выражение, свойственное больше каким-нибудь биндюжникам или золоторотцам профессий, что даже обычно невозмутимый Будищев ухмыльнулся, а неодобрительно относившиеся к мату во время боя казаки снова поморщились, будто от зубной боли. В этот момент свистнула пуля, и высунувший на свою беду голову доктор со стоном присел, зажимая ухо.

– Ну вот, накликали на себя беду! – сокрушенно заметил приказный.

– Это ничего, – неожиданно жизнерадостно отозвался из своего убежища Студитский. – Прицел худо взяли, сукины дети. Вот я бы им…

Очередная пуля шлепнула совсем рядом, обдав врача каменной крошкой и заставив снова пригнуться.

– Кажись, начинается, – опасливо втянув голову в плечи, протянул Шматов. – Сейчас полезут!

– Спину мне прикрывай, – буркнул в ответ Будищев, целясь из «шарпса» по приближающимся текинцам.

Сухо щелкнул выстрел, и ближайший из них вскочил как ужаленный и, крутнувшись волчком, свалился наземь. Снова со всех сторон загрохотали выстрелы, но теперь русские экономили патроны, ведя огонь только наверняка. Нападавшие как будто почуяли, что у их противников кончаются огнеприпасы, и стали еще больше наседать. Дмитрий, боезапас которого был далек от исчерпания, продолжал вести огонь, отдуваясь за весь их отряд. Время от времени он менял позицию, но враги уже сообразили, кто представляет собой главную опасность, и палили по нему из всех стволов. Становилось все жарче, но оказавшийся волею судьбы посреди пустыни моряк, казалось, не обращал на это внимания. Неприятельские пули то и дело свистели рядом, а одна из них даже оборвала ему погон, но он продолжал стрелять в ответ, поражая одного противника за другим.

Все же нескольким джигитам удалось подобраться к нему на такое близкое расстояние, что казалось: протяни руку – и схватишь. Обнажив сабли, они дружно кинулись на столь досадившего им кондуктора, намереваясь изрубить того на куски, но неожиданно в дело вступил Федор. Несмотря на мудреную и оттого не слишком надежную конструкцию, револьвер системы Галана имел преимущество перед обычным «смитвессоном» в том, что был самовзводным.

Выхватив из кобуры свое оружие, Шматов направил ствол в сторону текинцев и нажимал и нажимал на спуск, пока в барабане не кончились патроны. Первому из нападавших досталось две пули, второму одна, третий сам отскочил от греха в сторону, решив, что неверный слишком часто стреляет. Но четвертый оказался покрепче характером и, выйдя вперед, уже занес свой клинок над оказавшимся безоружным Федькой, но Дмитрий, недолго думая, выхватил свой кортик и метнул его в противника. Узкое и острое как бритва лезвие легко проткнуло ватный халат туркмена, и тот упал, обливаясь кровью.

– Спасибо, Граф, – облизав разом пересохшие губы, прошептал денщик, но тот его не расслышал.

Противостояние между горсткой казаков и их куда более многочисленными противниками продолжалось уже более шести часов. Несмотря на огромные потери, нанесе нные нападавшим, те и не думали отступать. Возможно, текинцы хотели поквитаться за павших товарищей, а может, их просто взбесило упорное сопротивление охотников. Огнеприпасы практически закончились, и даже у Будищева оставалось лишь пару десятков патронов к винтовке. Но хуже всего для измученных жаждой людей было отсутствие воды.

Казалось, что конец уже близко, ибо какую бы доблесть ни проявили охотники, но перевес со стороны обитателей пустыни оставался слишком высок. Еще немного и они прорвутся к казакам, после чего дело решится в яростной сабельной сече, но тут Шматов в очередной раз полез в подсумок, но вместо патронных пачек из плотного картона извлек наружу несколько каких-то продолговатых брусков, в которых Будищев с удивлением признал динамитные шашки. Сил удивляться уже не осталось, а потому он просто спросил, с трудом шевеля пересохшими губами:

– Ты чего молчал, что они у нас есть?

– Так ты не спрашивал, – прохрипел тот в ответ.

К счастью, нашлись не только шашки, но и огнепроводный шнур и фосфорные спички, после чего смертоносные гостинцы один за другим полетели в сторону нападавших. Несколько взрывов, прогремевших в самой гуще атакующих текинцев, оказались последней каплей. Такого издевательства над своей психикой они вынести уже не смогли и, спешно попрыгав в седла, бросились врассыпную от оказавшихся столь кусачими русских.

Казаки, не веря своим глазам, смотрели на их поспешное бегство, еще некоторое время не решаясь покинуть укрывшие их камни. Однако, убедившись, что это не очередная хитрость степняков и не обман зрения, одни упали там же, где сидели, другие принялись перевязывать друг другу раны, а третьи кинулись к ручью. Ужасно вонявшая при первом знакомстве сероводородом вода уже не оскорбляла обоняние и не казалась столь противной на вкус. Измученные жаждой люди пили ее так жадно, как будто не пробовали в своей жизни ничего вкуснее, отчего доктору пришлось даже вмешаться, чтобы предупредить возможные расстройства. Кое-как наведя порядок, он без сил опустился на песок рядом со спрятавшимися в тени Будищевым и Шматовым.

– У вас есть папиросы? – спросил он, вытирая со лба испарину.

Смертельно уставший Дмитрий вопрос проигнорировал, а Шматов извиняющимся тоном пояснил:

– Некурящие они.

– Так вот куда девался пропавший у саперов динамит! – добавил после недолгого молчания врач.

– Не знаю, о чем вы, – отозвался, зевнув, кондуктор, – но ваши домыслы по меньшей мере оскорбительны.

– Оставьте, – махнул рукой Студитский, – я вовсе не в претензии. Но может быть, вы все-таки расскажете, для чего вам понадобились мои весы?

– Порох взвешивать, – с досадой ответил Будищев.

– В каком смысле?

– Чтобы навеска была одинакова и разброс пуль минимален. Это необходимо для точной стрельбы на дальнюю дистанцию.

– Но почему вы не попросили сами?

– Как вам сказать, – задумался Дмитрий. – Вы никогда не обращали внимания, что ворованная булка кажется слаще купленной?

– Но я никогда не воровал булок! – растерялся врач.

– Да? – искренне удивился моряк. – А по вашему лексикону во время боя можно подумать, что только этим и занимались!

Доктор недоуменно обвел взглядом сначала своего собеседника, затем его слугу, а потом, сообразив, что тот шутит, заливисто расхохотался, а через несколько минут к нему присоединились его новые знакомые.

Примерно через час после этого послышался мерный топот ног, и к месту недавнего боя подошла рота Самурского полка, вышедшая из Бами почти одновременно с ними. Солдаты и офицеры, не веря своим глазам, осматривали лежащие кругом человеческие и лошадиные трупы, c изумлением сравнивая их с кучкой измученных охотников.

– Экое побоище! – с явным почтением в голосе заметил командовавший ротой капитан.

– Да уж, постреляли маненько, вашбродь, – скромно заметил в ответ Федя.

Аул Бами, бывший некогда текинским укреплением, был занят русскими еще в мае, причем без единого выстрела. Кочевники, справедливо опасаясь знаменитого Белого генерала, предпочли не рисковать и отошли, оставив неприятелю не только свои жилища, но и засеянные поля вокруг. Теперь солдаты из Самурского полка и Кавказского линейного батальона, «вооруженные» для такой надобности серпами и косами, убирали по очереди чужой урожай. А чтобы бывшие владельцы, раздосадованные потерей, не организовали нападения на «жнецов», их прикрывали разъезды казаков из Таманского и Полтавского полков. Один из таких патрулей и встретил возвращающихся из Бендессен охотников.

– Что с вами приключилось, барон? – удивленно спросил молодой хорунжий, заметив мрачного, как туча в ненастный день, фон Левенштерна.

– Мы есть попали в засаду, – охотно стал отвечать тот, но поскольку его ломаный русский был малопонятен для однополчанина, тот начал расспрашивать казаков, доктора Студитского, выделяющегося среди прочих окровавленной повязкой на ухе, а также ехавшего замыкающим Будищева.

Таманцы, подозрительно косившиеся на своего урядника, старались отделаться односложными ответами. Дескать, попали в засаду, да отбились. Чего уж тут толковать? Врач, возможно, с удовольствием посвятил бы офицера во все душераздирающие подробности их приключения, но из-за обильной кровопотери сильно ослабел, и теперь с трудом держался в седле. Так что отдуваться пришлось моряку. Впрочем, и он не слишком потрафил любопытству молодого человека.

– Стреляли! – устало пожав плечами, отозвался Дмитрий.

– Но как?!

– Долго. Чертовски долго!

К счастью для любопытного хорунжего, нашелся один человек, не пожалевший для него подробностей. Им оказался, разумеется, Федя Шматов, обладавший счастливым даром не унывать в любой ситуации. Увидев рядом с собой свободные уши, просто изнывающие от информационного голода, бывший ефрейтор охотно присел на них и с удовольствием вывалил все доступные ему сведения.

– Эх, мне бы туда! – не без зависти в голосе прошептал офицер, провожая взглядом героев. – Тут не то что «клюквой»[3] пахнет… тут в георгиевские кавалеры прямиком…

Представив, как выигрышно смотрелся бы орден Святого Георгия на его черкеске, молодой человек дал своему жеребцу шенкеля и погнал его вдоль свежеубранного поля.

Весть о случившемся так быстро разнеслась по Бами, что не успели охотники сдать своих раненых в лазарет, как туда примчался сам Скобелев в сопровождении штабных и конвоя.

– Что с ним? – требовательным тоном спросил генерал, показывая на едва стоящего на ногах Студитского.

Фон Левенштерн, вытянувшись в струнку, принялся докладывать, но плохое знание государственного языка Российской империи снова сыграло с бароном дурную шутку. Ничего не поняв из его невнятного лопотания, Михаил Дмитриевич нетерпеливым жестом заставил курляндца замолчать и обернулся к Будищеву:

– Говорите вы!

– Ваше превосходительство, – устало отозвался Дмитрий. – Господин доктор был ранен в ухо во время отражения нападения банды текинцев. Поскольку бой длился почти восемь часов, оказать ему помощь не представлялось возможным, а потому он потерял много крови.

– Вы разбираетесь в медицине?

– Не особо, но перевязку сделать могу. Да и ранений в своей жизни навидался всяких. Так что, если инфекцию никакую не занесут, то жить Владимир Андреевич будет. Правда, без половины уха, а остальное до свадьбы заживет.

– Он женат, – машинально поправил генерал.

Кондуктор в ответ лишь пожал плечами, дескать, в таком случае и беспокоиться не о чем. Скобелев же, убедившись, что здоровью его давнего друга ничего не угрожает, продолжил допрос:

– Много ли было текинцев?

– Примерно три сотни. Возможно, больше, но не на много.

– И вы отбились? – с явным недоверием в голосе спросил командующий.

– Да.

– Моряк явно привирает, – по-французски заметил один из спутников генерала – лощеный подполковник с золотым аксельбантом генштабиста на груди. – За ними такое водится не меньше, чем за казаками.

Несмотря на то что кондуктор не знал галльского наречия, тон штабного был настолько красноречив, что догадаться о его смысле не составляло ни малейшего труда. Скобелев, судя по его выражению лица, придерживался того же мнения, но Будищева это не смутило.

– Ваше превосходительство, – почтительно, но вместе с тем твердо продолжал он, – осмелюсь доложить, что уже после боя к Бендессенам подошла рота капитана Ракитского. Он и его подчиненные видели трупы убитых нами врагов, даже пересчитали, перед тем как зарыть.

– И сколько же супостатов вы положили?

– Только оставшихся на месте – девяносто восемь. Кроме того, некоторое количество убитых они увезли с собой. В числе последних – своего предводителя.

– Почему вы решили, что это был предводитель? – встрепенулся говоривший по-французски подполковник.

– Одет богато и всеми командовал, – пояснил Будищев.

– У вас было время его рассмотреть?

– У меня было время его подстрелить. А также четверых его приближенных.

– Надо бы узнать через лазутчиков, кто это был, – задумался Скобелев. – Может, сам Махмуд-кули-хан?

– Я займусь, – кивнул офицер.

– Что же, если все так, как вы говорите, – повысил голос генерал, – то вот мое слово. Все участники этого дела получат знаки отличия военного ордена[4].

– Покорнейше благодарю, ваше превосходительство, – скривил губы в легкой усмешке Дмитрий. – Только у меня уже и так полный бант. И даже медаль на аннинской ленте есть. Вы лучше моего Федора наградите. У него всего один крест, ему пригодится. Он хоть и слуга, а дрался наравне со всеми!

– Вот как? Ах да, припоминаю. Вы, кажется, служили в Рущукском отряде?

– Так точно. В Болховском полку.

– Что же, я вас услышал, кондуктор. Теперь можете отдыхать.

К себе Будищев и Шматов вернулись поздно вечером. Пора было уже устраиваться на ночлег, но у наших героев с самого утра маковой росинки во рту не было, и теперь им просто неимоверно хотелось есть. Проблема была лишь в том, что ужин предстояло еще приготовить.

Обычно готовкой для господ офицеров в походе занимаются денщики, иногда проявляющие просто чудеса кулинарного искусства. Чего стоит «бикштепс с рысом» – слипшиеся между собой, обугленные куски чего-то невообразимо твердого без малейшего подобия подливы, лежащие поверх горки круто сваренного риса на чеканном блюде. Или, к примеру, «плов», в который верный Санчо Панса русского офицера, помимо баранины, ухитрился положить еще и чернослив с изюмом. Говорят, у здешних аборигенов это кушанье выходит просто восхитительно, но вот беда, денщики ни разу не туркмены и не узбеки, а потому их господам ничего не остается, как давиться этой бурдой на прогорклом масле.

Впрочем, в Бами какая-никакая цивилизация наличествует и потому можно отужинать у армян-маркитантов. Большим разнообразием их меню похвастаться не может, но вот шашлык – главное и единственное блюдо в исполнении этих достойных сынов многострадального народа – бывает весьма недурен, а уж когда на готовку нет ни времени, ни сил – так и просто прекрасен. Поэтому предвидевший свое позднее возвращение Дмитрий еще до отъезда заказал у промышлявшего этим бизнесом армянина по имени Ашот Петросян три фунта шашлыка, строго-настрого велев сохранить до возвращения охотников и не отдавать, даже если заказ внезапно сделает сам Белый генерал.

Как ни упрекают в алчности еврейских ростовщиков, любой из шейлоков, дерущий с заемщика десять процентов в месяц, покажется сущим младенцем в сравнении с армянским маркитантом, делающим на свой товар никак не менее четырехкратной накрутки, да еще и отчаянно шельмующим при этом. Водка у него самого отвратного качества, ветчина часто червива, колбаса иной раз так тверда, что ее можно заряжать в пушки вместо картечи. Так отчего же ему удается все это продавать? Да оттого, что кругом война, а большинство его клиентов – русские офицеры. И поскольку каждый из них в любую минуту может погибнуть от шальной пули, выпущенной удалым текинским наездником, или сгореть от лихорадки, ненароком подцепленной в этих гиблых местах, им ли, ни в грош не ставящим собственную жизнь, ценить деньги? Вот и швыряют юные безусые подпоручики и степенные семейные капитаны без счета свои империалы и червонцы за дурной коньяк и плохо просоленную икру, чтобы хоть на минуту забыться от окружающей их безрадостной действительности и почувствовать себя свободными людьми.

А ушлые Ашоты и Карапеты алчно смотрят, как те пьют, и напряженно думают про себя, не приписать ли вон тому штабс-капитану лишнюю бутылочку? Все одно наутро он и не вспомнит, сколько именно выпил да чем закусывал. Впрочем, у большинства русских офицеров на такой случай есть при себе нагайка, и когда торговец начинает слишком уж финтить, не раздумывая пускают ее в дело. Все маркитанты прекрасно знакомы с этим немного варварским, но при этом весьма действенным средством обуздания их алчности.

Впрочем, у Будищева нагайки не было, да и он, строго говоря, пока еще не офицер. Поэтому ему не зазорно сходить за заказом самому. В общем, оставив верного Федора обихаживать лошадей, наш герой направился к кибитке маркитанта, уже предвкушая, как вгрызется в сочное мясо и будет рвать его зубами… И тут выяснилось одно пикантное обстоятельство. Все, что приготовили подручные купца, уже разобрали другие офицеры, оставив после себя только грязные котелки с кастрюлями да прогоревшие угли.

– Прости, Дмитрий-джан, – извиняющимся тоном заявил припозднившемуся клиенту маркитант. – Все совсем кончилось!

– Ашот, ты охренел?! – скучным тоном поинтересовался Будищев. – Ты что, самка собаки, бессмертный?

– Почему так говоришь? – искренне удивился уроженец Баку. – Послушай, дорогой, разве я виноват, что у меня кончился мясо?

– Я тебя, паскуда, за такие шутки сейчас самого на винтовочный шомпол насажу и зажарю!

– Эй, брат, зачем… – скривил губы в презрительной усмешке торговец, но тут же перегнулся пополам от удара в живот.

За первым ударом последовал второй, а затем моряк схватил торговца за ухо и начал крутить, да так сильно, будто у него были не пальцы, а стальные клещи. Бедолага попытался отпихнуть своего обидчика и вырваться, но не тут-то было. Хватка у Будищева оказалась настолько крепкой, что все усилия маркитанта пропали даром. Наконец, Ашот не выдержал. Колени его подкосились, и он со стоном опустился на песок, не в силах даже вытирать градом льющиеся из глаз слезы.

– Петросянить вздумал? – почти ласково спросил Дмитрий, продолжая экзекуцию.

– Брат, отпусти… дэнги отдам, все отдам, только отпусти!

– Ашот, – горестно вздохнул Будищев, отпуская свою жертву. – Вот зачем ты так нехорошо со мной поступил? Я ведь – человек добрый и богобоязненный, особенно когда сыт, а ты, разбойник, меня голодным решил оставить…

– Вах! Кто так сказал?! Дмитрий-джан, разве я когда-нибудь оставлял хорошего человека голодным? Ты мне дэнги заплатил, теперь возьми за них что хочешь…

– Ты же говорил, у тебя все кончилось?

– Дмитрий-джан, ты мне как брат. У меня для тибя все есть. Ветчина, сардины, икра, балык, сыр… бери, что хочешь, кушай, дорогой!

– Всё, говоришь? – хмыкнул Будищев и, подхватив первый попавшийся под руку мешок, бросил торговцу. – Тогда собери мне поужинать, уж будь добр.

– Да, дорогой, – закивал тот и принялся укладывать в него съестные припасы, не забывая оглядываться на оказавшегося таким грозным клиента.

Тот же следил за его действиями с таким холодным равнодушием, что всякий раз, когда маркитант хотел остановиться, у него екало сердце и руки сами собой продолжали работу. За колбасой последовал большой сверток ветчины, за ним французские сардины, потом пришел черед жестяных банок с чаем и английским печеньем, а также половины сахарной головы. Наконец, он дошел до ящика со спиртным.

– Хочешь выпить, Дмитрий-джан? Для тебя все есть. Водка, коньяк, вино самое лучшее. Даже пиво!

– Ну его в баню, твое пиво, – отмахнулся Дмитрий и, забрав у армянина хурджин[5] и попробовав его на вес, решил, что они почти в расчете. – Скажи лучше, свежий хлеб есть?

– Есть, – закивал тот и, с готовностью протянув требуемое, добавил извиняющимся тоном: – Почти свежий.

Будищев с сомнением посмотрел на лепешки, но выбирать было не из чего, и после недолгого раздумья он отправил их к остальным продуктам. Пока он размышлял, несчастный купец стоял ни жив, ни мертв. Все его мысли были только о сегодняшней ошибке и о том, сколько она будет стоить ему в дальнейшем. Ашоту и прежде приходилось видеть опасных людей, но, пожалуй, сегодняшний посетитель легко мог дать им всем фору.

– Ладно, Ашот, – с неожиданным миролюбием в голосе заговорил Дмитрий и, протянув ему какой-то сверток, добавил: – Это в счет будущих гастролей!

Ошарашенный армянин изумленно смотрел на странного русского, но, видя, что тот не проявляет больше агрессии, осмелился-таки развернуть тряпицу. В ней оказался красивый наборный пояс, богато украшенный серебром, но, к сожалению, пробитый пулей и, вероятно, поэтому, испачканный кровью. Будь он цел, его бы с руками оторвали на рынке в Баку, но даже и в нынешнем виде стоил немало.

– Вах, Дмитрий-джан, какой хороший вещь, – осторожно пролепетал маркитант. – Жаль только, испорченный.

– Это у тебя ухо испорчено, – горестно сокрушаясь от человеческой глупости и алчности, заметил Будищев. – А если ты меня еще раз попытаешься кинуть, я тебе еще и нос испорчу. А если и это не поможет, вообще в пустыне прикопаю. Ты подумай хорошенько, сколько она стоит, и хочешь ли ты еще такие же хорошие вещи. А я завтра вечером зайду… и не дай бог, у тебя опять шашлык кончится!

Нагнав на маркитанта страха, грозный кондуктор вернулся к своей палатке, где застал стреноженных коней, мирно хрупающих овес из мешков на мордах. Завершал эту идиллическую картину кипящий на костре чайник и мирно спящий рядом с ним Федор. Судя по всему, верный оруженосец, сделав все ему порученное, присел на минутку и тут же от усталости провалился в сон.

– Вставай, – легонько пихнул его Дмитрий.

– А! – испуганно подскочил Шматов, спросонья не зная, за что хвататься. То ли за револьвер, то ли за работу.

– На вот, пожуй, – скупо улыбнулся приятель, сунув ему в руки импровизированный бутерброд.

Черствая лепешка и сухая колбаса. Что может быть вкуснее для изголодавшихся за день двух молодых мужчин? А если запивать это свежезаваренным чаем, то окружающая действительность сразу же становится ярче, а жизнь наполняет смысл!

– Ты чего меня сразу не разбудил? – больше по привычке, нежели всерьез возмущаясь, пробубнил Федька и осторожно, двумя пальцами выудил из стоящей рядом глиняной плошки кусок мелко наколотого сахара.

После чего положил его в рот и смачно отхлебнул горячий напиток. Блаженное выражение, мгновенно появившееся на его простецкой физиономии, было трудно описать словами.

– Как ты его такой горячий пьешь? – усмехнулся Дмитрий, помешивая в своем стакане ложечкой.

Чай кондуктор пил только сладкий, чем немало удивлял окружающих, но это было практически единственным мотовством, которое он себе позволял до сих пор. Поэтому принесенный им полный хурджин всякой снеди вызвал немалое удивление у скуповатого Шматова. Но, поскольку продукты уже приобретены, ему ничего не оставалось, как, смирившись с тратами, яростно вцепиться в поданный кусок.

– Сыр есть надо, а рыбины в банках и печенье на потом оставим! – решил он, утолив первый голод. – Мало ли, офицеры какие или господа в гости пожалуют, а их и угостить нечем.

– Жуй давай, – отмахнулся Будищев. – Давно спать пора, а то завтра начальство какую-нибудь новую хрень придумает.

– Это уж как водится, – пробурчал с набитым ртом парень, продолжая исправно работать челюстями.

С самого раннего утра в Бами начинается суета, выражающаяся главным образом в том, что по улицам, петляющим между кибитками и палатками солдат и офицеров, беспрерывно с озабоченным видом снуют туда-сюда офицеры штаба. Бог весть, каким важным делом они занимаются, какие неотложные задачи, стоявшие перед русскими войсками в этой забытой всевышним и людьми местности, решают, но со стороны кажется, что эти важные господа по меньшей мере спасают мир.

Между тем жизнь в военном лагере продолжалась своим чередом. Подходили все новые и новые части, подвозили разного рода припасы, какие только могли пригодиться в походе. От всего этого бывшая текинская крепость все более походила на Вавилон в пору постройки башни, но это только на первый взгляд. Прибывшим солдатам определяли место для постоя, грузы отправлялись на склад, праздным до сей поры людям находилось дело.

Охотников вопреки предсказанию Будищева никуда с утра не дернули, так что они могли спокойно заниматься своими делами. Воспользовавшись этой передышкой, Федор успел почистить лошадей, убраться в палатке, наскоро постирать рубашки своего «барина» и переделать кучу других дел. Что касается Дмитрия, то он тоже не сидел без дела, а занимался переснаряжением патронов к своему «шарпсу». Расстрелянные накануне огнеприпасы требовали пополнения, а приобрести их в этих краях не было никакой возможности.

Впрочем, еще будучи в Москве, он предвидел подобную ситуацию, а потому заблаговременно озаботился всем необходимым. В самом деле, зачем тащить с собой цинковые ящики с патронами, если можно обойтись банкой с капсюлями и машинкой для снаряжения гильз?

Дело это не самое сложное, к тому же Будищев занимался им не в первый раз и успел приобрести необходимую сноровку. Правда, ранее ему приходилось переснаряжать не более одного-двух десятков патронов, а за вчерашний бой ушел почти весь имеющийся боезапас.

Покончив с гильзами, Будищев взялся за большой железный ковш, в который накидал свинца и поставил на огонь. Рядом с импровизированной литейной булькал котелок с мелко нарубленными кусками баранины, луком, чесноком и какими-то местными приправами, распространяя вокруг себя умопомрачительный аромат. Мясо он еще поутру раздобыл у казаков Таманского полка, имевших для собственных надобностей небольшую отару. Что интересно, несмотря на интенсивный забой, количество животных в стаде практически никогда не уменьшалось. Каким образом подчиненным полковника Арцишевского удавалось сохранять целыми овец и сытыми казаков, ни малейшего секрета не представляло, но поскольку пока что никто не попался, все закрывали на это глаза.

Быстро расплавившийся свинец раз за разом заливался в формы, и скоро на кошме рядом с Дмитрием лежала целая горка блестящих заготовок для пуль. Их еще предстояло обработать, взвесить, при необходимости еще раз обточить, затем обернуть вощеной бумагой и только после этого снаряжать патроны. За этим занятием его и застал неведомо откуда взявшийся гардемарин Майер. Судя по всему, молодой человек успел крепко соскучиться по своему бывшему соседу по каюте, а потому без всяких проволочек кинулся обнимать.

– Тихо ты, чертушка, – смеясь, попытался урезонить его Будищев, – сейчас оболью горячим свинцом – будешь знать!

– Дмитрий, дружище, ты себе не представляешь, как я тебе благодарен!

– За что?

– Ну как же! Когда ты остался в Чигишляре, мы сходили в Баку, затем снова в Астрахань, а там нас ожидала батарея лейтенанта Шемана. Я даже не успел толком выразить желание присоединиться к ней, как получил уже соответствующее распоряжение на этот счет. Я, конечно, помню, что ты обещал замолвить за меня словечко, но… когда ты успел?!

– Да так, между делом, – пожал плечами кондуктор, уже и думать забывший о своем обещании. – Но я рад, что все получилось. Хотя погоди-ка. Это что, наша батарея уже прибыла?

– Ну конечно!

– Давно?

– Да только что!

– И ты сломя голову бросился меня искать?

– А как же иначе? Сам посуди, в Бами все только и говорят о недавней стычке с текинцами у Бендессен и твоем геройстве.

– Так уж и о «геройстве»?

– Конечно! Это ведь совершенно легендарное дело получилось. Ты с дюжиной казаков восемь часов отражал нападение трех сотен туркмен. Спас доктора. Убил вражеского предводителя. Как жаль, что я не был с тобой там!

– Не торопись, навоюешься еще, – с легкой улыбкой поспешил охладить его пыл Дмитрий. – Кстати, есть хочешь?

– Если честно, очень!

– Тогда ты вовремя. Шулюм, кажется, уже поспел.

– Что, прости?

– Сейчас узнаешь.

– Здравствуйте, Александр Александрович, – поприветствовал гостя взмокший от работы Федор. – Каково поживаете?

– Все хорошо, Федя. А ты как?

– Слава богу, – истово перекрестился Шматов на маленькую икону, видневшуюся в палатке и составляющую ее единственное украшение. – Не подстрелили еще текинцы, благодаря заступничеству Царицы Небесной.

– Погоди, а ты тоже был у Бендессен?

– А как же. Мы с Дмитрием Николаевичем, ровно иголка с ниткой, куда он – туда и я.

– Славно.

– А то. Кушать будете?

– Если угощаешь, так отчего же нет?

– Тогда присаживайтесь, у нас все готово.

– Какой интересный стакан! – обратил внимание гардемарин на посуду. – На бутылку похож, только без горлышка.

– Бутылка и есть, – усмехнулся Будищев, – точнее была. Солдаты наловчились делать.

– Но как?!

– Все просто, двое обворачивают штоф в нужном месте бечевой и быстро-быстро трут ею, нагревая стекло. Потом третий обливает ее водой, после чего лишнее легко отламывается.

– Наши солдаты знают физику за гимназический курс?

– Скажешь тоже, Сашка! Они, в большинстве своем, даже слова такого никогда не слышали, но вот соображалка у них работает, этого не отнять.

– Феноменально!

Пока Дмитрий объяснял приятелю технологию изготовления стаканов в походе, Федор наполнил глиняную миску столь восхитительно пахнущим варевом и подал ее гардемарину. Тот, поблагодарив Шматова легким кивком, принял ее и зачерпнул полную ложку.

– Смотри не обожгись, – с усмешкой предостерег его Будищев.

– Постараюсь, – отвечал ему Майер, усердно дуя на свое орудие труда, после чего заглотил содержимое целиком и широко раскрыл глаза от удивления. – Чудный супчик. Браво, Федя! Ты где научился так хорошо готовить? Ей-богу, даже не помню, когда я в последний раз ел нечто подобное!

– Где уж мне, – простодушно отозвался денщик. – Это все Дмитрий Николаевич…

– Вот как? – искренне удивился молодой человек и вопросительно посмотрел на своего бывшего соседа.

– Хобби у меня такое, – выразительно взглянув в сторону Федьки, ответил тот. – Даг один знакомый научил в свое время.

– Кто, прости?

– Да так, один знакомый из Дагестана. Не забивай себе дурным голову и кушай. Наедай шею, как у быка… хвост.

– С удовольствием.

Немудреное блюдо из вареной баранины настолько пришлось по вкусу проголодавшемуся за время пути Майеру, что он непременно объел бы своего товарища вместе со слугой, но неожиданно появился вестовой от Скобелева и передал категорический приказ Будищеву вместе со Шматовым немедля прибыть к генералу. Быстро накинув успевший изрядно потрепаться китель, Дмитрий прицепил на пояс кортик и револьвер, приведя своего гостя в восторг столь боевым видом. Федька тоже приоделся в солдатскую кумачовую рубаху[6] без погон и приколол к ней крест, пожалованный ему во время вой ны с турками самим цесаревичем. Завершала его наряд внушительная кобура с револьвером Галана.

– Да ты просто герой! – не удержался от ухмылки гардемарин.

– Смейся-смейся, – добродушно отвечал ему кондуктор, – а Федор из этого чуда техники трех текинцев разом завалил и жизнь мне спас.

– Неужели правда? – изумился Майер.

– Ага, – кивнул Шматов. – Только на четвертого патронов не хватило, а Дмитрий Николаевич в него как ножик свой швырнет, и прямо в сердце супостату. Так что он мне тоже жизнь спас.

– Федя – ты мой кумир!

– Хорош лясы точить, а то Скобелев с нас такую шкурку за опоздание соскоблит, что мало не покажется.

Как выяснилось, командующий вызвал не только Дмитрия, но также всех уцелевших участников вчерашнего дела. Осталось их, к сожалению, не так много. Двое погибло на месте, еще один – Ефим Дудка – отдал богу душу уже после боя, а доктор Студитский и еще трое казаков отправились в госпиталь. Так что теперь в строю стояло всего лишь десять человек, включая Дмитрия, фон Левенштерна и отчего-то их слуг.

Барону это обстоятельство казалось донельзя странным, но такова была воля начальства, спорить с которой он не решился. Шматов встал в строй совершенно спокойно, как будто давно ждал этого, а вот Зандерс, казалось, растерял большую часть своей флегматичности и выглядел немного растерянно.

– Смирно! – прокричал кто-то из офицеров, и из кибитки вышел Скобелев.

– Здорово, молодцы! – обратился он к охотникам и с удовольствием выслушал их ответ.

Затем вперед вышел штабной подполковник и, держа перед собой на вытянутых руках лист бумаги, зачитал приказ:

– Много было слышно о непревзойденных качествах текинских наездников, их храбрости и непобедимости! Однако не далее чем вчера малая горстка наших воинов вступила в схватку с превосходящими их в тридцать раз ордами кочевников и не только не погибла, но и вышла из оной победителями. Так что теперь знайте: если вы будете так же храбры и дисциплинированны, то никакой враг вам не страшен! Всех участников этого славного дела я своей властью награждаю знаками отличия военного ордена. Генерал-адъютант Скобелев. Приказ прочитать в ротах, сотнях, батареях!

Едва офицер закончил читать, командующий двинулся вдоль строя и приколол каждому из казаков на грудь георгиевский крест. Последними удостоились этой чести побледневший как смерть фон Левенштерн и Будищев. Смерив их после награждения внимательным взглядом, генерал внушительно заявил:

– Что касается вас, господа, а также доктора Студитского, я взял на себя обязанность сообщить о вашем поведении в бою государю. Уверен, он не оставит вас своей монаршей милостью и каждому воздаст по заслугам.

Последние слова прозвучали довольно двусмысленно, но Скобелев еще не закончил и повернулся к стоящим навытяжку слугам.

– Как зовут?

– Сто тридцать восьмого Болховского полка запасной ефрейтор Шматов! – отрапортовал Федор, преданно поедая Белого генерала глазами.

– Ян Зандерс, – с сильным акцентом отвечал латыш.

– Это тебе, кавалер, – с легкой усмешкой протянул ему командующий большую серебряную медаль «За храбрость» на георгиевской ленте, а курляндцу такую же, только малую.

– Служу Богу, государю и Отечеству! – гаркнул Федька, едва не прослезившись от нахлынувших на него чувств.

Изумленный Зандерс тоже что-то промычал, но что именно, никто не разобрал, кроме, может быть, фон Левенштерна, понимающего латышскую речь. Однако последнему было сейчас не до того. Слухи о том, что он якобы предлагал своим подчиненным сдаться, успели облететь весь лагерь, по пути, как водится, обрастая все новыми и новыми подробностями. Казаки-таманцы смотрели на него просто как на зачумленного, а прочие с недоверием или даже осуждением. Возможно, дело было в его немецком происхождении и том высокомерии, с которым он его постоянно подчеркивал. И вот теперь, казалось бы, сам Скобелев наградил его наравне со всеми, и честь барона спасена, но замолчат ли злопыхатели?

Тем временем награжденных обступили товарищи и сослуживцы и принялись поздравлять с высокой наградой. Особенно много было казаков, радовавшихся за своих станичников и однополчан. Они обнимались, хлопали друг друга по плечам, кого-то хотели даже качать, но на глазах у начальства не решились.

– Мои поздравления, барон! – неожиданно протянул уряднику руку хорунжий, в котором Будищев сразу же опознал Бриллинга.

Согласно уставам, офицерам запрещалось обмениваться рукопожатиями с нижними чинами, но в Туркестане на многие мелкие нарушения дисциплины смотрели сквозь пальцы. К тому же Бриллинг и фон Левенштерн были чуть ли ни единственными настоящими немецкими аристократами в этих богом забытых землях. В общем, они не то чтобы приятельствовали, но частенько общались на дружеской ноге. Это Дмитрий знал совершенно точно.

– Благодарю, – кивнул вольноопределяющийся.

– Я смотрю, вы тоже отличились? – обернулся на Дмитрия бывший лейб-гусар.

– Совсем немножко, ваше благородие, – с легкой иронией отозвался тот.

– Нет, Карл, – с неожиданной горячностью заговорил курляндец. – Герр Будищев – есть прекрасный стрелок, и наш успех во многом зависеть от его меткость!

– В самом деле? – иронически приподнял бровь хорунжий. – Неожиданно для моряка.

Кондуктор в ответ лишь развел руками, дескать, так уж получилось, не обессудьте. Полковой адъютант пренебрежительно хмыкнул, а барон продолжил, показывая на крест.

– Я сегодня вечером намерен устроить маленький торжеств, по случаю этого. Приходите, я будет рад!

– Непременно, – с готовностью отозвался Дмитрий, с трудом скрыв довольную усмешку.

Начальник морской батареи лейтенант Шеман слыл весьма требовательным и строгим офицером. Вверенные ему люди и техника всегда содержались в образцовом порядке. Поступивший под его начало Майер даже как-то пошутил, что будь под началом лейтенанта даже его родной отец, он и его бы разнес за малейшую неисправность. Все это никоим образом не мешало уроженцу Финляндии быть хорошим товарищем и заботливым командиром, но служба у него всегда была на первом месте.

– На кого вы похожи, Будищев? – нахмурился он, увидев наконец-то своего подчиненного.

Тот и впрямь выглядел по сравнению с другими моряками несколько небрежно. Мундир его был изрядно потрепан и носил явные следы ночевок у костра. Вместо сапог на ногах красовались поршни из сырой кожи, воротничок рубашки, мягко говоря, не поражал свежестью. Разве что оружие содержалось в образцовом порядке, хотя его и было куда больше, чем положено по уставу. В общем, не было бы преувеличением сказать, что кондуктор имел вид, что называется, лихой и придурковатый.

Дмитрий в ответ окинул внимательным взглядом с иголочки одетого лейтенанта и ответил без тени улыбки:

– Готовьтесь, ваше благородие. Скоро вы будете выглядеть точно так же.

– Да неужели?!

– Здесь пустыня, господин лейтенант. Воды едва хватает для питья, отчего мытье становится невообразимой роскошью, а про стирку и говорить нечего. Сапоги, если их не сменить на более удобную обувь, в здешней жаре быстро угробят вам ноги.

– Все настолько плохо? – задумался офицер. – Нет, мы уже успели испытать определенные неудобства, но пока что мы справлялись.

– Неужели с вами не поделились опытом артиллеристы?

– Да они говорили что-то подобное, но я, признаться, не придал этому большого значения. Тем более что едва мы присоединились к четвертой батарее, как Скобелев приказал арестовать на сутки ее командира за беспорядок. Что, впрочем, совсем не удивительно, принимая во внимание внешний вид его подчиненных.

– Капитана Полковникова наказали за то, что батарея не успела выступить к указанному времени, – почтительно возразил Дмитрий, хорошо знавший эту историю. – И, к слову, совершенно напрасно. Они только-только получили новые орудия и зарядные ящики. Нехватка личного состава почти треть от штата, а тут еще пушки без колес оказались, пришлось переставлять их со старых. В общем, неудивительно, что они замешкались, но тут наш генерал беспощаден. А на форму, поверьте, он и внимания не обратит.

– Хорошо, я вас понял. Давайте лучше перейдем к делу. Итак, как вы, вероятно, уже знаете, в нашей батарее два скорострельных морских орудия и восемь митральез Барановского – Будищева. То есть вашей конструкции. Расчеты составлены из моряков Балтийского флота и Каспийской флотилии. Ездовые приданы здешними артиллеристами. Сборная солянка из разных бригад. С гардемарином Майером вы, как я понимаю, уже знакомы. Вы с ним будете моими помощниками. Его превосходительство, по всей видимости, будет использовать наши пушки и картечницы в разных местах, а посему вам следует обучить гардемарина всему необходимому, чтобы он смог при необходимости действовать самостоятельно.

– Есть!

Хотя барон фон Левенштерн и не выслужил еще эполеты, он все же, как человек светский, а паче того – обладающий средствами, был принят в офицерском обществе. А потому его приглашение на торжество или проще сказать – «вечеринку», посвященную награждению, никто не проигнорировал. Жизнь в отдаленных гарнизонах вообще довольно скучна, а тут такой повод для веселья! К тому же в числе многочисленных недостатков курляндца совершенно отсутствовала жадность, и можно было быть уверенным, что на угощение тот не поскупится.

И в самом деле, импровизированные столы ломились от всего самого лучшего, что только могли предоставить здешние маркитанты. Сервировка, конечно, уступала, но дело было в походе и прекрасных дам вокруг не наблюдалось. Суровым же воинам было все равно, из чего есть и, самое главное – пить. А пили они как не в себя, а потому неудивительно, что через некоторое время стали заговариваться.

– Господа, – с пьяной развязностью провозгласил Майер. – Я предлагаю тост за нашего героя – Эдгара!

– Сашка, ты – пьян! – перебил его Шеман, тоже бывший в числе приглашенных. – Мы уже несколько раз за это пили.

– Тебе что, жалко? – изумился гардемарин и в два глотка вылакал содержимое своего стакана.

– Отчего же не выпить за хорошего человека, – прогудел сидящий с другой стороны стола сотник Таманского полка и последовал его примеру.

– И то верно, – поддержал однополчанина Бриллинг.

– Будищев, а отчего вы не пить? – поинтересовался виновник торжества у скромно сидящего в сторонке кондуктора. – Вас что-то тревожить?

– Ну что вы, – улыбнулся в ответ Дмитрий и перевернул свой стакан, чтобы показать присутствующим несправедливость обвинения.

– Интересно, что там нынче в России? – с легкой тоской в голосе поинтересовался артиллерист поручик Берг. – Так давно никаких новостей не было.

Несмотря на свою немецкую фамилию, долговязый Берг, может быть, более русский, чем многие коренные великороссы. Впрочем, для фон Левенштерна он прежде всего – немец, и именно потому находился в числе приглашенных. Барон вообще постарался пригласить только своих. Единственные исключения – казачьи офицеры из Таманского полка, Будищев и Шеман, который, строго говоря, финн.

– Вы так вздыхаете, будто у вас там невеста, – ухмыльнулся Бриллинг.

– Да, – простодушно отозвался поручик. – А как вы догадались?

Разговор, только что шедший исключительно о прошедших и о грядущих боях и сражениях, немедленно переключился на дам. У кого-то в центральной России или на другом берегу моря остались возлюбленные, у других жены, у третьих разбитые сердца. Впрочем, последних было немного. Все-таки большинство из гостей были довольно молоды.

И как это весьма часто бывает в мужском обществе, рассказанные истории с каждой минутой становились все похабнее и похабнее, вскоре скатившись к совсем уж неприличным историям, какие рассказывают друг другу только безусые юнкера да пьяные вусмерть гарнизонные офицеры. Однако надо отдать должное присутствующим, повествуя о своих «победах» или забавных случаях, они никогда не называли имен своих пассий.

В самом скором времени вниманием собравшихся всецело завладел Бриллинг. Надо отдать ему должное, рассказывать он умел и хранил в своей памяти просто неимоверное количество пикантных приключений. Гости и хозяин просто покатывались со смеху, слушая бывшего лейб-гусара, а он, видя к себе подобное внимание, только подбавлял жару.

– Ох, уморил, проклятый! – булькал от хохота сидевший рядом с ним сотник. – Это же надо такое выдумать.

– Я, сударь, говорю только чистую правду! – строгим голосом отвечал ему хорунжий, вызвав тем самым новый приступ веселья.

– Может, вы что-нибудь расскажете, господа моряки? – попытался сменить тему смущенный небывалым количеством скабрезностей Берг, обращаясь к Шеману с Майером. – Не столь неприличное…

– Моряки и «не столь неприличное», – закисли со смеху остальные, – ну ты, брат, даешь…

– Я право, худой рассказчик, – покачал головой гардемарин. – Если вам угодно пикантный анекдот, не утративший еще новизны, обратитесь к Будищеву, вот уж кто знает их огромное количество!

– Мой друг немного преувеличивает, – попытался соскочить кондуктор, но не тут-то было.

– Просим-просим! – раздались со всех сторон возгласы, и ему пришлось уступить.

– Увы, столь богатым опытом, как господин Бриллинг, я похвастать не могу, – с видимой неохотой начал он, – но однажды мне случайно довелось слышать, как одна чухонская девица исповедовалась пастору. Дескать, святой отец, отпустите мне грех, ибо меня изнасиловали. «Разумеется, дочь моя, – отвечает тот, – если ты упиралась!» – «Конечно же, я упиралась! Руками в забор…»

Последние его слова довели присутствующих едва ли не до истерики. Особенно сильно смеялись казаки, которым эта история показалась ближе, чем великосветские сплетни Бриллинга. Остальные, впрочем, не отставали.

Так уж случилось, что память Дмитрия сохранила множество еще не придуманных в конце XIX века анекдотов, откровенности которых французские пикантные романы могли только позавидовать. Нужно было лишь немного адаптировать их к окружающим реалиям, но с этим он справился.

Наибольший успех имел рассказ о некоем английском офицере, присланном из Туманного Альбиона учить османских артиллеристов. Большинство из присутствующих принимали в недавней войне с турками непосредственное участие, а потому слушали с неослабным вниманием.

– Так вот, господа, – с самым серьезным видом рассказывал Будищев. – Приняли британца со всем возможным почетом, даже приставили к нему слуг, в том числе и женского полу. И, как водится, одна из таких служанок оказывала белому господину столь явное благоволение, что он не устоял. Не желая ударить в грязь лицом перед представительницей Азии и посрамить тем самым Европу, достопочтенный сэр очень старался и был несколько раз удостоен крика: «Карабучо!»

– А что это значит? – удивился Майер, имевший некоторое представление о восточных языках.

– Англичанин решил, что это похвала, – пожал плечами Дмитрий. – И на ближайших учениях, решив похвалить своих турецких подчиненных, тоже крикнул: «Карабучо!»

– И что же случилось?

– К нему подошел переводчик и удивленно спросил: почему белый господин сказал, что топчи[7] сунули снаряд не в ту дырку?

Некоторое время захмелевшие слушатели молчали, пытаясь понять, в чем соль. Первым догадался, как ни странно, скромняга Берг и, прикрыв рот рукой, скорчился от хохота. Затем за ним последовали остальные, и только барон фон Левенштерн с недоумением переводил взгляд с одного смеющегося на другого, пытаясь понять, что же их так развеселило.

– Ох, уморил, разбойник! – вытирая невольно выступившие слезы, простонал сотник. – Так их, сукиных детей, что турок, что англичан, попили они нашей кровушки, аспиды.

Справедливо имевший славу первого полкового остряка, Бриллинг поначалу смеялся вместе со всеми, но затем, отчего-то почувствовал себя уязвленным. Выпей хорунжий хоть немного меньше, он, вероятно, сумел бы скрыть свои чувства, но теперь не имел сил унять антипатию, которую он подспудно чувствовал к этому странному моряку. Как будто они встречались прежде при каких-то неприятных обстоятельствах, но он никак не мог припомнить, при каких именно.

– Кстати, господа, – попытался он вернуть к себе внимание новой историей. – Совсем недавно до меня дошли слухи, что одна дама, с которой я был близко знаком прежде, поступила в сестры милосердия и отправилась в наши края с миссией Красного Креста.

– И кто же эта таинственная дама? – скривил губы в недоверчивой усмешке Майер.

– Офицерская честь не позволяет мне открыть ни ее имя, ни титул, – подпустил туману хорунжий. – Скажу лишь, что она принята в свете и ее отец занимает высокое положение при дворе.

– И насколько близко вы были знакомы?

– Я бы сказал, более чем.

– Уж не хотите ли вы сказать, что эта дама последовала за вами?

– Именно так. Посудите сами, зачем ей покидать свет и ехать к черту на рога, если только не по зову сердца?

– Ах вы, проказник! Так у вас был роман?

– Увы, мой друг. И именно этот, как говорили в старину «марьяж», и стоил мне карьеры. Да-да, ее папаша отчего-то взъелся на меня, и мало того что отказал от дома, так и похлопотал, чтобы предмет страсти его обожаемой дочери убрали из Петербурга. Но, как видите, его усилия пропали втуне.

– Великосветская дама с титулом и высокопоставленным отцом, кто же это мог быть? – задумался вслух Майер.

– А я слышал, что ваше благородие вылетели из гвардии за скандал в ресторане, – с кривой усмешкой заметил Будищев.

– Что?! – вскинулся Бриллинг.

– Говорили еще, что какой-то купец лейб-гусара не то по матушке послал, не то сразу в бубен зарядил…

Большинство из присутствующих были изрядно навеселе, а оттого не сразу поняли, о чем говорит кондуктор. И прояви хорунжий больше выдержки, ему наверняка удалось бы обратить все в шутку или обернуть слова моряка против него самого, но в этот момент он узнал давнего обидчика и, против своей воли, вскочив с места, крикнул:

– Так это ты?!!

– Признали кого, ваше благородие? – издевательски отозвался в наступившей тишине Будищев.

– Я… я… я тебя убью!!!

– Да вы, батенька, надрались, – сочувственно покачал головой Дмитрий.

Взбешенный Бриллинг попытался схватиться за шашку, но привычные к таким сценам офицеры сумели пресечь назревающий скандал.

– Кажись, нам пора! – не терпящим возражений голосом заявил сотник. – Завтра догутарим, коли охота будет.

– Честь имею! – кивнул ничего толком не понявший Майер и щелкнул каблуками.

– Мы тоже пойдем, – согласно кивнул Шеман и решительно приказал подчиненным: – За мной!

– Что есть случиться? – широко распахнул глаза вообще ничего не сообразивший фон Левенштерн.

– Все было зашибись, братан, – тихо, практически про себя, ответил Будищев. – Даже никто не подрался.

На самом деле, он уже злился на себя за то, что не сдержался и выдал себя своему врагу раньше времени. Просто в описании, данном Бриллингом, он сразу же узнал Люсию Штиглиц, и это почему-то неприятно задело его.

– Все в порядке, барон, – поспешил успокоить хозяина лейтенант. – Просто нам, действительно, уже пора. Честь имею!

Возвратившись к себе в палатку, Дмитрий хотел было что-нибудь пнуть с досады, но заметив, что Федор мирно спит, решил не шуметь. В самом деле, злиться следовало только на себя. Ну, какое ему дело до хвастовства бывшего лейб-гусара? Хочет из себя корчить героя-любовника, да и флаг ему в руки… пусть потешится перед смертью! Еще пару дней потерпеть, и словил бы господин Бриллинг шальную пулю от неведомого джигита. «Царство Небесное», как говорится. Спи спокойно, дорогой товарищ, мы за тебя отомстим. Тьфу!

А теперь что? Пока не начался поход, люди просто звереют от скуки. Так что о ссоре моряка и таманца завтра не будут знать только глухие. То, что один из них хорошо стреляет, причем на такие дистанции, что местным стрелкам и не снилось, многим хорошо известно. И вот как теперь господина хорунжего на тот свет отправлять? Его там вообще-то черти заждались и подельникам без него скучно…

Занятый такими мрачными мыслями, Будищев машинально стащил с ног сапоги, надетые по случаю гулянки у Левенштерна, и скинул китель, После чего растянулся на своем тюфяке и, взведя по привычке курок у «смит-вессона», неожиданно быстро уснул.

– Граф, вставай, – выдернул его из сонного забытья встревоженный голос Шматова.

– Не вставай, а вставайте, – зевнул он, переворачиваясь на другой бок.

– К табе посыльный пришел из штабу!

– Не к «табе», а к вам, – отозвался Дмитрий, пытаясь натянуть на глаза шинель, заменявшую ему в холодные ночи в пустыне одеяло.

– Да на хрена он нам нужен! – рассвирепел обычно кроткий Федор и решительно дернул своего «барина» за торчащую из-под шинели босую ногу. – Людским языком табе сказано, пришел посыльный! Скобелев требует!

– Бррр, – удивленно потряс головой кондуктор. – А зачем?

– А вот не доложили мне, – огрызнулся денщик.

– Ладно, – подскочил уже совершенно проснувшийся Будищев. – Умыться есть из чего?

– И умыться есть, и побриться, а чаю попьешь, когда вернешься от генерала.

– А если он меня пошлет, куда Макар телят не гонял?

– Значит, не попьешь.

– Дай хоть просто холодной воды, а то в горле пересохло…

– Пить надо меньше.

– Федя, блин!

– Я уже двадцать пятый год как Федя, – буркнул в ответ Шматов, подавая стакан воды, перемешанной с клюквенным экстрактом.

В штабной кибитке его, помимо мрачного как черт Скобелева, ждали командир таманцев полковник Арцишевский и начальствовавший над моряками лейтенант Шеман. Стало ясно, что речь пойдет о вчерашнем инциденте, и ничего хорошего от этого разговора ожидать не приходилось.

– Здравия желаю вашему превосходительству! – со всем возможным почтением поприветствовал генерала Будищев.

– Нет, вы только на него полюбуйтесь, – ухмыльнулся командующий. – Хорош, нечего сказать!

– Покорнейше благодарю!

– Будищев, не юродствуйте! Любого другого унтер-офицера за подобный фокус ожидало бы разжалование. Но вы известный изобретатель, можно сказать ученый, и… да к черту ваше изобретательство! Если бы я не чувствовал себя обязанным за спасение Студитского, вы сегодня же встали бы в строй рядовым, и, смею заверить, никакие высокопоставленные особы не защитили бы вас!

– Осмелюсь спросить, ваше превосходительство, уж не идет ли речь о нашей размолвке с хорунжим Бриллингом?

– Размолвке? Нет, каково?! Да будь вы офицером, такую размолвку можно было бы разрешить только у барьера!

– А доложили ли вашему превосходительству, из-за чего произошел этот инцидент?

– Да какое это имеет значение?!

– Ну, если честь дочери военного министра не имеет значения…

– Молчать! – рявкнул раздосадованный наглыми возражениями кондуктора Скобелев, но тут же осекся и, настороженно глядя на Дмитрия, спросил: – А при чем здесь графиня Милютина?

– Значит, не доложили, – бесстрастно пожал плечами Будищев.

– Говорите!

– Как прикажете. Так вот, их благородие хорунжий Бриллинг, рассказывая о своем успехе у дам, упомянул, что сюда в качестве сестры милосердия направляется его давняя любовница, у которой высокопоставленный отец и титул. И что именно их связь и была причиной его перевода из гвардии.

– Что, прямо так и сказал? – хмыкнул Скобелев и вопросительно обвел глазами присутствующих.

Арцышевский в ответ только пожал плечами, дескать, не знаю, а вот присутствовавший на гулянке Шеман утвердительно кивнул.

– И что? Нет, он, конечно, свинья, но…

– Ваше превосходительство, так уж случилось, что большую часть пути из Петербурга я провел рядом с графиней Елизаветой Дмитриевной. Скажу больше, я имел честь оказать ее сиятельству некоторые услуги.

– Это все, разумеется, прекрасно, но неужели вы всерьез думаете, что Бриллинг говорил о графине Милютиной?

– Я понятия не имею, о ком говорил хорунжий. Но много ли среди здешних сестер милосердия имеют одновременно и титул, и высокопоставленного отца, способного запросто выкинуть офицера из гвардии?

– А ведь верно! – крутнул головой полковник и, стащив с головы лохматую кавказскую папаху, вытер лысину платком.

– И я совсем не уверен, что его высокопревосходительству понравится, что ваши подчиненные полощут имя его дочери, – поспешил добавить Дмитрий, но тут же нарвался на яростный взгляд Скобелева.

– Благодарю за заботу, кондуктор, но побеспокойтесь лучше о себе!

– Так точно! – вытянулся тот, сообразив, что перегнул палку.

– Выйдите и подождите снаружи, – велел генерал и, дождавшись, когда Будищев покинет кибитку, обратился к офицерам: – Что скажете, господа?

– Трудно сказать что-либо определенное, – осторожно начал первым, как самый младший в чине, Шеман. – Но в одном наш изобретатель прав. Даже если Бриллинг выдумал все от начала до конца, в героине его басни все равно узнают графиню Милютину. И, смею утверждать, ничего хорошего из этого не выйдет.

– А вы думаете, хорунжий мог это все выдумать?

– Я так кажу, – пробасил Арцышевский, в голосе которого от волнения прорезался малороссийский выговор. – Як офицер, Бриллинг справный, а як людына – дуже поганый! Колы бы не связи, так его в адъютанты ни в жизнь бы не взяв. А шо до их ссоры, то нехай уси пропануют, шо воны просто поцапалысь, а ни якой дочцы министра зосим не було! А шобы люди не думали дурного, то нехай возьмут по пистолю, та и прострелят друг дружке головы.

– Дуэль?

– А шо? Усим только краще будет.

– Осмелюсь доложить, – вмешался Шеман, – что Будищев не дворянин и не офицер. Так что дуэль между ним и Бриллингом невозможна. К тому же мне приходилось видеть, как он стреляет. Это будет просто убийство.

– Ну, положим, хорунжий тоже не за печкой уродился, не говоря уж о том, что он, как оскорбленная сторона, имеет право на выбор оружия. Выберет шашку и дело с концом. Хотя, кто, говорите, по происхождению ваш кондуктор?

– Вообще из крестьян Ярославской губернии. Однако, будучи в Петербурге, вступил сначала в мещанское сословие, а потом и в купеческое. Ну и судя по участию в его судьбе графини Блудовой, он все-таки бастард ее брата.

– Нет-нет, этого только не хватало. Дуэль офицера с купцом… какая нелепость.

– Та и тьфу на их, – хитро усмехнулся Арцишевский. – Пес колы не бачит, то вин и не гавкает. Развести хлопчиков подалее друг от друга и пусть служат. А после войны нехай хочь рубятся, хочь стреляются, хочь на кулачки бьются. Наше дело сторона.

– А вот это дельно. Как вам наверняка известно, господа, нам в самом скором времени предстоит рекогносцировка. Лазутчики доложили, что Махмуд-кули-хан намеревается напасть на аулы здешних йомудов, чтобы наказать их за нежелание воевать с нами. Вот пойдем и переговорим с текинцами накоротке. Я намерен взять с собой половину ваших митральез, лейтенант. Так что распорядитесь, чтобы с ними отправился наш кондуктор. Пусть опробует свое изобретение в настоящем деле.

– Есть!

– А вы, полковник, отправьте своего подопечного с полусотней казаков в Михайловское укрепление. Так сказать, на усиление.

– Слушаюсь.

– Только строго-настрого предупредить обоих, чтобы больше по-пьяному языками не трепали!

Наконец-то поход! – разнеслось по русскому лагерю в Бами. Наконец-то настоящее дело, ради которого тысячи людей, оторванных от своих семей и привычных занятий, собрались на краю земли. Хотя последнее относится только к солдатам, а для офицеров нет и не может быть иной доли, кроме военной. А потому каждый из них всеми силами души рвется в бой. Там в грохоте и пламени сражений найдет он свое счастье – новый чин или орден с мечами, прямо указывающими, что получен оный не за пропахшую нафталином безупречную службу, а за настоящее геройство!

Ну, а уж коли суждено быть раненым или, паче того, убитым… что же, пуля виноватого найдет! Именно так и говорят эти склонные к фатализму суровые служители Марса. Если же рана кажется не смертельной, то упоминание о ней выгодно украсит формуляр выжившего, а уж коли совсем не повезет… что же, одной скромной офицерской могилкой на чужбине станет больше. Выпьют за павшего товарища его друзья, всплакнут, быть может, о потере родные, да горько завоет маркитант, узнав, что некому будет отдать долг за выпитое и съеденное!

Но это все потом, а теперь надо приготовиться к походу. Получить патроны, припасы для солдат, фураж для лошадей и верблюдов и все это быстро, ибо всем известен крутой нрав Белого генерала!

– Господин поручик, – кричит долговязый прапорщик интенданту, – извольте приказать отпустить нам патроны!

– Господа, пропустите меня без очереди, нам выступать первыми! – пытается урезонить толпящихся вокруг товарищей по несчастью усатый штабс-капитан.

– Ваше благородие, – лезет с запиской от командира батареи коренастый фейерверкер, – так что их высокоблагородие просют отпустить сена!

Все это сопровождалось всеобщей суетой и руганью. Штабные офицеры бегали с приказами, начальство грозило подчиненным всевозможными карами, солдаты тащили на себе мешки и ящики с различными припасами, лошади испуганно ржали и даже обычно невозмутимые верблюды волновались и время от времени ревели так, будто их режут.

И за всем этим с тоской наблюдали те, кого в поход не взяли. Увы, Скобелев решил обойтись крайне незначительными силами, а посему большинство солдат и офицеров останутся в Бами. И тем и другим стоянка уже осточертела, хочется настоящего дела, но… их не взяли. И теперь им оставалось только смотреть на своих более удачливых товарищей с плохо скрытой завистью.

Моряки тоже готовились к выступлению, точнее полубатарея митральез, во главе с Шеманом. Впрочем, лейтенанту заниматься хозяйственными вопросами недосуг, а потому он с чистой совестью взвалил эту почетную обязанность на Майера, которому и в голову не пришло, что он мог бы сделать то же самое.

Таким образом, пока гардемарин бегал как ужаленный от одного интенданта к другому, пытаясь выбить «все от казны положенное», ставший командиром взвода Будищев тем временем пинал болт, «осуществляя общий контроль над личным составом». Иными словами, нагрузил всех кого поймал работой, а сам немного свысока взирал на их суету, изредка давая ценные указания.

– Это же надо, столько воды! – покачал головой унтер Нечипоренко, знакомый с кондуктором еще по прошлой войне и оттого держащийся с ним почти по-приятельски.

– Еще мало будет, – смачно зевнув, отозвался строгий начальник.

Справедливости ради, надо заметить, что накануне Дмитрий самостоятельно разобрал и собрал механизмы митральез, проверил все движущиеся детали, заменил смазку и от всего этого чертовски устал. Так что теперь ему было просто влом отвечать на дурацкие вопросы.

– Дык, сколько туда ее влезет? – простодушно удивился один из молодых матросов. – Кубыть трети довольно было бы.

– Пустыня кругом, дурик! – цыкнул на него унтер, погрозив кулаком. – Выкипит, глазом моргнуть не успеешь!

– Ну, рази что выкипит, – поспешно согласился тот, уважительно поглядывая на пудовые кулаки Нечипоренко.

Тут появился тяжело нагруженный припасами Шматов и вопросительно посмотрел на своего «барина», дескать, куда это все девать? На обоих плечах денщика висело по хурджину с разнообразной снедью, закупленной перед походом у Петросяна. Рядом с ним, тяжело дыша, стоял матрос, у которого припасами заняты не только плечи, но и руки.

– Тащи туда, – скомандовал Будищев и, стряхнув с себя усталость и апатию, бросился укладывать принесенное.

Артиллерийские офицеры в походе – самые счастливые люди, оттого, что в передках и зарядных ящиках их пушек всегда довольно места, которое можно употребить не только под бомбы, шрапнели или заряды. Поэтому-то у них на бивуаках всегда найдется выпивка и закуска, вызывающая неизменную зависть у пехоты.

Моряки в сухопутных делах были еще очень неопытны, даже не подозревали о некоторых тонкостях походной службы. Зато у кондуктора, ставшего волею судьбы командиром взвода, опыта хватало на целую дивизию, и теперь он беззастенчиво пользовался выпавшими ему возможностями.

– Ашот не бухтел? – поинтересовался Будищев у Шматова.

– А что ему? – удивился тот, не зная всех подробностей взаимоотношений маркитанта и «барина». – Расплатились мы с ним честь по чести, пусть радуется, что таковые клиенты есть.

– И сильно радовался?

– Ну кривил рожу маленько… может, зубы болели?

– Наверное.

Тут на батарее наконец-то появился уставший как черт Майер в сопровождении матросов, тащивших последние мешки и ящики с припасами.

– Кажется, все, – выдохнул гардемарин, обессиленно прислонившись к передку. – Ты не представляешь, сколько нервов мне стоила эта подготовка!

– Поздравляю, – отозвался Дмитрий, вытирая руки ветошью.

– Издеваешься?

– Ну что вы, ваше благородие. Как можно-с!

– Кстати, я пока стоял в очереди, переговорил с несколькими офицерами из Таманского полка, – многозначительно начал Майер.

– И о чем тебе поведали казачуры?

– Ты напрасно иронизируешь, мой друг. Многие из них встали на сторону Бриллинга и настроены крайне решительно.

– Что, прямо все?

– Нет, не все. Я бы сказал, что мнения разделились.

– Саш, не тяни кота за хвост, а лучше сразу скажи, что там за фигня?

– В общем, большинство полагает, что как только поступит известие о твоем производстве, Бриллингу следует прислать секундантов.

– На это он вряд ли решится. Скорее, наш бывший гвардиозиус попытается пришить меня до этого знаменательного момента.

– Зачем ты так говоришь? – возмутился гардемарин. – Я допускаю, что он тебе неприятен, но зачем же оскорблять человека?! Насколько я знаю, никто не может сказать, что у него нет чести…

– Никто, – охотно согласился кондуктор и после короткой паузы добавил: – Никто, кроме офицерского собрания лейб-гусарского полка и меня.

– О чем ты говоришь?

– Не бери дурного в голову, Сашка. Лучше давай сегодня отдохнем, а то завтра вставать ни свет ни заря.

– Ты думаешь?

– Я знаю. Пока всех запрягут, пока навьючат… бедлам тот еще будет. Так что приходи утром завтракать, я что-нибудь сварганю.

– Удивляюсь, зачем тебе твой Федор, если ты все можешь делать сам?

– Не все. Верблюда завтра он будет навьючивать. И лошадей запрягать. Кстати, как и твой Абабков… Слушай, есть тема!

– Какая еще тема?

– Нам ведь с тобой положено по верблюду, так ведь?

– Так.

– Во-от! А если запрячь их в арбу, то груза эти два дромадера утащат вчетверо больше!

– Заманчиво, – задумался гардемарин. – Только где же мы возьмем арбу, да еще и с упряжью?

– Хм, вопрос, конечно, интересный, – задумался кондуктор.

Найти арбу – задача и впрямь нетривиальная. Весь транспорт, что имелся в Бами и его окрестностях, принадлежал либо интендантам, либо маркитантам. И совершенно очевидно, что ни те, ни другие не захотят расстаться с ним ни за какие коврижки. Правда, есть еще жители окрестных аулов, и тут могут быть разные варианты… По лицу Будищева видно, что он поочередно обдумывал их все, пока, наконец, не пришел к какому-то одному.

– Федька, ты где? – позвал он денщика, но тот отчего-то не отозвался.

Как оказалось, Шматов сидел у их палатки и, вооружившись копировальным карандашом[8], что-то старательно выводил на клочке бумаги, высунув от усердия язык. Деликатность никогда не входила в число добродетелей Будищева, а потому он беззастенчиво заглянул приятелю через плечо и громко прочитал:

– Здравствуй, дорогая моя и ненаглядная Аннушка. Ты уж прости меня за то, что я уехал не попрощавшись, а только отпустить Дмитрия Николаевича одного мне было неспособно. А ты бы меня не отпустила, хоть я бы все одно уехал…

Дмитрию на минуту стало стыдно. Ему за все время так и не пришло в голову написать хоть пару строк о своем житье-бытье Гесе или Стеше. Он вообще не привык писать письма. В прошлой жизни было особо некому. Невесты он так и не завел, а спившимся родителям не хотелось. Да, если честно, он и не знал, живы ли они, или быть может, уже умерли, сгинув в пьяном угаре.

– Я тут это… – смутился Федор, прикрывая листок рукой, – а то мало ли, в бою ить всякое бывает.

– Ну-ну, – с деланым безразличием пожал плечами кондуктор, – пиши, писатель. Можешь от меня привет передать.

– Ага, – с готовностью отозвался приятель и снова взялся за карандаш, но тут его снова прервали, на этот раз Майер.

– До чего же скучно ты пишешь, братец, – заявил он. – Если уж взялся за письмо к женщине, так не поленись и добавь каких-нибудь описаний. Окружающих красот, или еще чего.

– Скажете тоже, ваше благородие, – ухмыльнулся Шматов. – Какие уж тут красоты? Одна сплошная степь кругом, да жара, а более и нет ничего.

– Эх, Федя, ничего-то ты не понимаешь в загадочной женской натуре!

– Ты сам-то давно таким знатоком стал? – ухмыльнулся про себя Будищев, но, решив не прерывать товарища, с интересом прислушивался.

– Ну вот послушайте, – продолжал разливаться соловьем гардемарин – Громадные, нависшие над пустыней скалы, покрытые темной зеленью кипарисов, освещенные бледно-розовым светом восходящего солнца…

– Тебе бы книжки писать, – не выдержал высокого стиля кондуктор.

– А что, может, и напишу!

Федор некоторое время прислушивался к их беседе, но затем тряхнул головой, будто отгоняя наваждение, и продолжил свою работу:

«…Дмитрий Николаевич велел тебе кланяться и просил сильно на меня не гневаться, потому как ему одному тут совсем бы худо пришлось. Вдвоем-то оно куда как способнее. А ты, коли будешь у госпожи Берг по какому делу или просто в гостях, так поклонись ей и Степаниде с Семеном от нас обоих. Да скажи, что тут совсем не опасно, и сражениев никаких покуда нет. Правда, Графа, то есть Дмитрия Николаевича, еще одним крестом наградили. Он даже смеялся, дескать, скоро на спину вешать придется. За сим прощаюсь, потому как надо собираться, а оказия письмо отправить когда еще будет. Верный тебе запасной ефрейтор и егориевский кавалер Федор Шматов».

Хорошенько поразмыслив над словами Будищева, Майер все же решил, что просто отправиться спать накануне похода не годится и надо пойти к маркитанту, с тем, чтобы немного развеяться напоследок, да попрощаться на всякий случай с приятелями, остающимися в Бами. Как водится, «немного» не получилось, и он подобно многим другим офицерам как следует надрался. Отчего к себе в палатку вернулся хоть и на своих двоих, но при дружеской поддержке лейтенанта Шемана. Доставив подчиненного до места, командир батареи передал его молодое и совсем еще недавно полное сил тело вестовому, после чего счел свой долг старшего товарища исполненным.

– Абабков, а где Будищев? – покачнувшись, спросил он у матроса.

– Должно в батарее, вашбродь, – отозвался тот, накрывая своего барчука буркой.

– Прелестно! – кивнул головой моряк и на минуту задумался, что делать дальше. Возвращаться к маркитанту или идти спать?

После недолгого размышления чувство долга перевесило, и лейтенант решительным шагом направился в сторону лавки Ашота.

Николай Абабков – старослужащий матрос одного из балтийских экипажей, назначенный Майеру вестовым, или говоря по-сухопутному – денщиком, относился к своему подопечному почти с отеческой заботой. Коли случалось молодому человеку выпить лишнего или проиграться в карты – наутро непременно следовало кроткое внушение. Трудно сказать, удавалось ли ему пристыдить гардемарина, но тот всякий раз смущался и обещал больше так не делать. Впрочем, матрос сам был не без греха и тоже любил заложить за воротник. Тогда их роли менялись, и уже Майер пытался выговаривать матросу. Абабков же в ответ, к вящему удовольствию свидетелей, также припоминал офицеру былое, после чего они обыкновенно мирились и вестовой получал денежку на опохмел.

Однако следующее утро обошлось без упреков и внушений, потому что все денщики оказались крепко заняты. Надо уложить офицерские вещи, навьючить их на верблюдов и все это как можно быстрее, чтобы не опоздать к выступлению. Где уж тут готовить их благородиям завтрак?! Хотя некоторым не до еды.

– Абабков, дай закурить, – почти простонал Майер, с тоской наблюдавший за тем, как тот собирается.

– Все кончились, вашбродь, – хладнокровно отвечал матрос, не выпуская изо рта дымящейся папиросы, которая еще не далее как вчера принадлежала его начальнику.

– Как это? – всполошился гардемарин.

– Да вот так! Я давеча говорил вам, что надобно прикупить…

– Но я получал припасы!

– А табак вам что? – удивился подобной непонятливости матрос, после чего вытащил из-за уха заначку и протянул ее барину.

Получив папироску, Майер с удовольствием затянулся и, подобно мифическому дракону, выпустил через ноздри целое облако дыма. За этим занятием его и застал Будищев, принесший с собой стакан обжигающе-горячего чая.

– На, попей, – хмыкнул он, поставив обрезанную бутыль рядом с приятелем. – С утра самое то!

– Спасибо, не хочу, – помотал головой молодой человек.

– Ну, как знаешь, – пожал плечами Дмитрий, после чего доверительно наклонился к товарищу и назидательным тоном произнес: – Только помни, избыточный опохмел может привести к запою, а недостаточный к смерти!

– Да ну тебя! – отмахнулся гардемарин, собираясь вставать.

– Ты далеко? – поинтересовался с усмешкой кондуктор. – Смотри, Шеман уже бегает по батарее и рыкает аки лютая тигра!

– К маркитанту. Представь себе, совсем забыл про папиросы.

– Тогда поторопись.

Сам он уже одет по-походному в туркменский чекмень поверх мундира. На ногах легкие поршни, отчего его можно было бы принять за местного, если бы не офицерское кепи с белым назатыльником. На поясе Будищева кобура с револьвером и кортик. Совсем без холодного оружия в походе нельзя, но сабли, палаши или шашки вызывают у Дмитрия тоску. Даже верный «шарпс» сейчас в футляре, притороченном к вьючной лошади, ибо главное его оружие в этом походе – пулеметы.

Поставленные на неповоротливые лафеты, они напоминали скорее небольшие артиллерийские орудия и имели точно такую же подвижность. Изготовленный им трехногий станок на вооружение принят не был, поэтому так и остался в единственном экземпляре. Шеман хоть и возражал поначалу, но все же взял его с собой, за что ему отдельное спасибо.

Их отряд был составлен в лучших традициях русской армии, иными словами с бору по сосенке. Две роты Самурского полка. Одна Красноводского батальона и взвод стрелков из Кавказского. Две сотни казаков Полтавского и одна из Таманского полков. Артиллерию представляли одна ракетная батарея, четыре дальнобойные и две горные пушки из двадцатой бригады и их морская полубатарея. Плюсом к тому шли взвод саперов и оркестр Дагестанского полка. Всего вместе с нестроевыми получилось шестьсот шестьдесят штыков и сабель, при десяти орудиях (если считать вместе с митральезами). Продовольствия брали на двенадцать дней. По сто двадцать патронов на пехотинца и по восемьдесят у кавалеристов.

Боезапас для картечниц, согласно приказу Скобелева, должен был составлять три тысячи патронов на каждую, на этот счет у Будищева были свои соображения. Он вообще считал, что поскольку быть сильным везде все равно не удастся, батарею не следуют разделять. Восемь пулеметов обладали не меньшей огневой мощью, чем весь русский отряд, выделенный для рекогносцировки, и сосредоточенные в одном месте запросто подавят любые массы противника, но… Скобелев принял решение, и Шеман не собирался с ним спорить. Поняв это, Дмитрий просто приказал уложить в передки и на вьюки все имеющиеся в их распоряжении огнеприпасы. Получилось примерно по пять тысяч выстрелов. Негусто, но всяко лучше, чем раньше.

– На молитву, шапки долой! – разнеслась над строем команда, и все послушно обнажили головы.

«Как же без этого», – скептически хмыкнул про себя Будищев, но вдруг не без удивления понял, что молебен не вызывает у него раздражения. Наверное, привык. Стоявший неподалеку Шматов, в отличие от своего «барина», молился истово, проговаривая про себя каждое слово, и размашисто осенял себя крестным знамением, пока полковой батюшка не закончил, и не последовала команда:

– Накройсь!

Вернув кепи на голову, Дмитрий повернулся в сторону Майера и, увидев его довольную физиономию, не удержался от вопроса:

– Что такой радостный?

– Успел, – расплылся в улыбке гардемарин.

– Куда?

– Папиросы успел взять!

– Красавчик! – усмехнулся кондуктор, но тут же согнал с лица неуместную улыбку, поскольку перед войсками появился Скобелев.

– Здорово, братцы! – крикнул Белый генерал. – Поздравляю с первым боевым походом! Нынче мы пойдем вперед до тех пор, пока не встретим текинцев, а встретим – разобьем. Много говорят про них, но мы докажем, что они такие же халатники, как все в Средней Азии. Вы меня не знаете, и я вас не знаю; но я про вас много слышал, да и вы про меня также слышали. Теперь пойдем, и я вам покажу, кто я таков, а вы мне тоже покажете, что вы за молодцы. Итак, с Богом, вперед! Прогремите про Белого царя и про матушку Русь![9]

– Ура! – загремело ему в ответ.

– Ура, – кричали казаки и пехота, артиллеристы и саперы.

– Ура! – слышалось из рядов, остающихся в Бами и уходящих в поход.

– Ура! – кричал вместе со всеми Дмитрий, увлеченный всеобщим порывом.

– Ура! – неслось со всех сторон, а некоторые принялись срывать с себя шапки и кидать их в воздух, приветствуя своего вождя.

– С эдакими молодцами, да не победить! – крикнул напоследок Скобелев и, ударив своего коня шпорами, понесся вдоль строя.

В путь русский рекогносцировочный отряд двинулся уже вечером. Шли всю ночь, лишь иногда делая короткие привалы, для отдыха. Поначалу все было хорошо, солдаты бодро шагали по песку, изредка перебрасываясь между собой короткими фразами или шутками. В авангарде шла кавалерия, скоро вырвавшаяся вперед, впрочем, не настолько, чтобы считать отряд разделившимся. За ними шла артиллерия, сначала дальнобойные пушки, потом горные, а за ними моряки. После двуколок с митральезами две роты пехоты, затем обоз, а в арьергарде дефилировала полусотня полтавцев.

Увы, с наступлением утра эта идиллия подошла к концу. Поднявшееся из-за барханов солнышко начало все сильнее и сильнее припекать, и скоро не стало слышно ни разговоров, ни прибауток.

– Ох и жарко, – выдохнул Шматов, прикладываясь к баклаге. – Горло пересохло, мочи нет!

– Поберег бы воду, – хмуро заметил шагающий рядом Будищев.

– А на что? – искренне удивился приятель. – В Бирме новой наберем.

– Где? – сбился с шага от неожиданности Дмитрий.

– Ну в этом, как его… их высокоблагородие говорили…

– Беурме?

– Ага, в ей.

– Угу, а текинцы типа не знают, что нас туда хрен несет?

– Может, и знают, а только что они сделают?

– Поживем – увидим, – пожал плечами Будищев и, усмехнувшись, добавил: – Хорошо еще, что тебя в Бирму потянуло, а не в Таиланд.

– А чего там в этом самом Таланде? – на свою беду поинтересовался простодушный Шматов.

Будищев в ответ мстительно улыбнулся и, наклонившись к уху товарища, начал что-то ему нашептывать. По мере того как он говорил, глаза у бедного парня делались все шире и шире, а нижняя челюсть отвисала все ниже и ниже.

– Как это девки с ентим самым… – потрясенно пробормотал он. – Граф, скажи, ты ить всю эту неподобь придумал, а? Ну не могёт такого быть…

Дмитрий же только пожал плечами, дескать, за что купил, за то и продаю, и продолжал как ни в чем не бывало шагать, посмеиваясь втихомолку над приятелем.

Надо сказать, что Федька был далеко не единственным, кто не сберег воду. Жара, духота и всепроникающая пыль сделали свое черное дело, и к полудню баклаги были пусты практически у всего отряда. Офицеры, судя по всему, тоже считали, что скоро будет возможность пополнить запасы и на свою беду не обращали на это внимания. Расплата за эту оплошность не заставила себя ждать. Прискакавший от Скобелева нарочный принес страшную в пустыне весть.

– Нет воды!

– Как?!!

– Текинцы отвели источники в пески!

– Зашибись, – резюмировал Будищев и, обернувшись к Нечипоренко, отрывисто приказал: – Ко всем бакам, бурдюкам и прочим емкостям приставить часовых! Хоть одна капля мимо пулеметов просочится, шкуру спущу!!!

– Есть.

– Как же теперь? – с тревогой спросил Шматов. – Ить пропадем!

– Каком кверху, – отрезал кондуктор, а немного погодя почти одобрительно добавил: – Грамотно воюют, сукины дети!

Дальнейший путь они проделали практически в полной тишине. Слышно было лишь тяжелую поступь солдат и лошадей да скрип колес.

– Глянь-ка, вашбродь, никак деревня? – подал голос кто-то из ездовых, завидев вдалеке невысокие глинобитные стенки строений.

– Походу, это аул Арчман, – заметил Дмитрий, встревоженно оглядываясь по сторонам.

– Вот и славно, – обрадовался Федор. – Стало быть, там вода есть.

– Если халатники никакой другой каверзы не удумали.

– Какой?

– Скоро узнаем.

Вдалеке послышались несколько выстрелов, а затем нестройный залп. Немного позже они узнали, что казаки застали в ауле небольшую партию текинцев, разбежавшуюся при первых же выстрелах. А пока солдаты прибавили шаг, взяв винтовки на изготовку. На околице аула их встретил сам Скобелев в окружении свиты и конвоя.

– Веселей, мо́лодцы. Отдых близко!

По идее, слова генерала следовало встретить радостными криками «ура», но из пересохших глоток не могло вырваться ничего, кроме глухого сипения. Однако Белый генерал не стал пенять измученным подчиненным за подобное невнимание, а, дав шенкеля своему белоснежному жеребцу, ускакал. Следом за ним унеслись его приближенные, оставив измученных жарой и долгим переходом солдат и казаков.

Увы, для отдыха времени не было. Ретировавшийся после недолгой перестрелки противник мог вернуться в любую минуту с подкреплением и смять оторвавшийся от главных сил крохотный отряд русских. Но если пехотинцев просто развели по дворам, наказав следить за окрестностями и в случае опасности обороняться, то артиллеристам и морякам пришлось готовить позиции: пробивать в глинобитных стенах амбразуры для пушек и пулеметов; разгружать снаряды и патроны, чтобы в случае нужды иметь их под рукой.

Рубить засохшую глину линнеманновскими лопатами[10] для утомленных людей оказалось не самым простым делом, но Шеман с Майером были непреклонны, а что касается Будищева, то он счел, что, помимо основных позиций, необходимы еще и запасные, увеличив таким образом фронт работ как минимум вдвое.

– Что тут у вас, господа? – поинтересовался только что подошедший командир четвертой легкой батареи капитан Полковников.

Петр Васильевич Полковников, несмотря на молодость, был весьма опытным и грамотным офицером. Когда его командира – полковника Вержбицкого назначили начальствовать всей артиллерией в Закаспийском крае, он принял вместо него четвертую батарею. Под его руководством была принята новая материальная часть – современные стальные дальнобойные пушки, вместо прежних медных. Более того, несмотря на неполный комплект личного состава, новая техника была в кратчайший срок освоена солдатами и офицерами.

Надо сказать, что новые пушки, в отличие от легких горных орудий и митральез, вполне могли вести огонь поверх глинобитных заборов, чем весьма облегчили жизнь своим расчетам. По крайней мере, им не пришлось вырубать для них амбразуры, хотя совсем без дела они, разумеется, не остались. Строгий начальник всем нашел занятие, после чего отправился узнать, что происходит у моряков. Внимательно выслушав доклад Шемана о ходе работ, он сдержанно похвалил их, особенно отметив полезность запасных позиций.

– Не подскажете, нашли воду? – спросил лейтенант, закончив доклад.

– К счастью, да, – кивнул артиллерист. – Текинцы не успели или не захотели зарыть колодцы и собирались испортить воду в них, кинув туда разлагающиеся трупы убитых ими здешних жителей. За этим занятием их и застали наши казаки.

– И как?

– Двоих подстрелили, остальные дали стрекача. Но я, собственно, по другому поводу. Наверняка местные оставили и спрятали здесь запасы продовольствия. Теперь их надобно найти. Я намерен послать на фуражировку всех ездовых, и ваших тоже. Это приказ!

Поскольку ездовые для морской батареи были приданы как раз от четвертой батареи, возражений не последовало. К тому же поиски фуража или продовольствия были делом обыкновенным. Обычно его старались захватить и вывезти, а если не получалось, предавали огню. Главное было не допустить попадания припасов к противнику, а для этого все средства хороши.

– Есть, – ответил Шеман, приложив руку к козырьку фуражки. – Еще что-нибудь, господин капитан?

– Нет, то есть да. Если у вас нет поручений к кондуктору Будищеву, быть может, вы пошлете его вместе с ездовыми?

– Вы полагаете, он может быть полезен?

– Уверен в этом. Ваш подчиненный – прирожденный барантач. Если уж тут есть хоть что-нибудь, то он непременно найдет.

– Хорошо. Дмитрий Николаевич, вы слышали?

– Так точно, – хмуро отвечал Будищев, которому вовсе не улыбалось таскаться по окрестностям аула в поисках ухоронок, сделанных изобретательными туркменами.

Но делать было нечего, приказ есть приказ, и ему, откозыряв, пришлось отправляться на поиски «сокровищ местного Али-бабы».

– Послушай, а что значит «барантач»? – тихонько поинтересовался у него перед уходом Майер.

– Что-то типа грабителя, – буркнул он в ответ. – Ну или человек, который может все достать.

– Достать, это мне понятно, но отчего же сразу грабитель?

– Оттого, Сашка, что если есть добро, то у него по-любому имеется хозяин. А поскольку сейчас идет война… сам понимаешь.

– Это называется «реквизиция».

– Ага. Если ты у кого-то забираешь, то реквизиция, а если у тебя, грабеж!

– Кондуктор, вы еще здесь? – вопросительно приподнял бровь Шеман.

– Уже бегу, ваше благородие. Можно даже сказать, скачу!

Интуиция не подвела Полковникова. Действительно, прежде чем уйти, местные попытались спрятать свои припасы в неглубоких ямах, сделанных в разных укромных местах. Но замаскировать их как следует времени у них не было, так что импровизированные фуражиры быстро нашли несколько таких ухоронок, подчас в самых неожиданных местах.

– Все просто, братцы-кролики, – объяснял своим подчиненным Будищев. – Если земля мягкая, стало быть, там что-то зарыли. А если это настолько ценное, чтобы не полениться и закопать, значит, оно нам нужно! Это понятно?

В принципе, вчерашние крестьяне и сами бы неплохо справились с подобным заданием, но дело в том, что они были не единственными. Прочие военные, и в особенности казаки, были также не прочь пополнить свои запасы. Причем кубанцы частенько пытались отжать в свою пользу найденное другими. И вот тут Дмитрий оказался незаменим.

– Ишь какие, – закричал на только что окончивших раскопки солдат бородатый урядник-таманец. – Мы это первые нашли!

– С чего бы это? – возмутился тяжело дышащий ездовой. – Мы раскопали, стало быть, наше!

– Вольно же вам было жилы рвать, а только мы все одно первые!

– Слышь, Непейвода! – положил конец дискуссии вышедший из близлежащего дома Будищев. – Ну-ка вали отсюда, пока ветер без сучков!

– Чаво? – не повернув головы, отозвался казак.

– Я сказал, пошел вон!

Урядник на мгновение подобрался, как будто собираясь взяться за шашку, но затем узнал моряка, отличившегося на Бендессенском перевале, и расплылся в хитрой улыбке.

– Здоровеньки булы, Митрий Миколаевич!

– И тебе не хворать, Петруха.

– Никак нашли чего?

– Нашли.

– Так поделились бы!

– А харя не треснет?

– Еще ни разу не треснула.

– Все равно перетопчешься.

– Ой, я, кажись, перепутал, – всплеснул руками казак, будто и впрямь ошибся и стал разворачивать своего коня. – Мы в соседнем базу[11] яму нашли, а не в этом.

– Ее и раскапывайте, – уже вслед ему ответил кондуктор, затем ухмыльнулся и покачал головой. – Вот же хитрожопый кубаноид!

Интересное дело, но после памятного боя у Бендессенского перевала и последующего скандала с Бриллингом рядовые казаки-таманцы относились к странному моряку, в одночасье ставшему известным, со своеобразной симпатией. А вот офицеры, особенно немцы с поляками, напротив, держались весьма отчужденно и даже враждебно. Впрочем, Дмитрию на их мнение было, по его выражению, глубоко фиолетово. Что в данном случае может означать этот цвет, никто толком не понял, но тем не менее многим оригинальный образ мыслей Будищева показался настолько интересным, что у него появились подражатели из числа молодых офицеров.

На следующий день поход продолжался. Маленький русский отряд упорно шел от одного брошенного селения к другому, лишь изредка встречая небольшие партии текинцев. Обычно такие стычки заканчивались недолгими перестрелками, после чего жители пустыни вихрем уносились прочь на своих быстроногих конях, оставляя преследовавших их казаков ни с чем. К двум часам пополудни они достигли аула Дурун, где и остановились на дневку. Вокруг селения были разбиты роскошные по здешним местам сады, разделенные между собой невысокими глинобитными заборами. В них и остановились на постой утомленные переходом войска.

– Воды опять нет, – тяжко вздохнул Шматов, присаживаясь в тень рядом с офицерами.

– Как это может быть? – возмутился Шеман, посмотрев на Федора так, будто это он был во всем виноват.

– Опять текинцы отвели, – развел руками денщик, успевший обежать все окрестности и все разведать.

– Черт знает что такое!

– Господа, – попытался перевести разговор на другую тему Майер. – Вы слышали, что в соседнем ауле наши имели перестрелку с противником и освободили пленника?

– Нашего? – ахнул сердобольный денщик.

– Нет, кажется, персиянина.

– Все одно живая душа.

– Хитрозадые наши казачки, просто караул! – устало покачал головой Будищев, но, увидев вопросительные взгляды своих спутников, счел должным пояснить: – Освободили парня и тут же артиллеристам сплавили. Дескать, кормите теперь и поите болезного. Вон он на фургоне сидит и лыбится как пришибленный.

– Не бросать же его было?

– Тоже верно, – не стал спорить Дмитрий и, откинув голову на глинобитную стену, прикрыл глаза.

– Лучше скажите, кондуктор, – вернул его в реальность Шеман, – готовы ли позиции?

– Почти, господин лейтенант.

– В каком смысле почти?

– В том, что наши пулеметы установлены, осталось только скосить эту высокую траву, как ее…

– Джугуру?[12]

– Вот-вот.

– И в чем же задержка?

– Так косить нечем. У артиллеристов хоть сабли есть, а нам чем?

– Вот носили бы палаш, как оно полагается по форме, так и было бы чем! – не удержался от нотации офицер. – Берите хоть с гардемарина пример.

– Да уж, – в голосе Дмитрия послышалось раздражение, – много бы я накосил одним палашом…

– Никто не заставляет вас делать это самому. Дали бы его матросам, да и дело с концом.

– Хм, – шумно втянул в себя воздух Будищев, но затем, немного успокоившись, пришел к выводу, что никакого холодного оружия кроме кортика у него с собой все равно нет, а матросы прекрасно справятся и саперными или, точнее, линнеманновскими лопатками.

Как ни крути, а сидеть в тени было несравненно приятнее, нежели идти под палящим солнцем, и господа офицеры понемногу расслабились. К тому же матрос Абабков принес им чудом сохранившейся у гардемарина сельтерской воды, которой Майер щедро поделился с товарищами. Жара сразу показалась не такой уж и изнуряющей, а жизнь беспросветной.

– Ваши благородия, – отвлек их от приятного времяпровождения худой как жердь солдат с изможденным курносым лицом. – Сделайте божескую милость, прикажите дать воды!

– Ты чего, братец, какой еще воды? – не понял сначала лейтенант, с сожалением отставляя в сторону пустую бутылку.

– Не дайте пропасть христианской душе, – не слушая его, продолжал обезумевший от жажды стрелок. – Мочи нет больше терпеть!

– Он, верно, узнал, что у нас есть вода в баках, – тихо пояснил гардемарин.

– Даже не знаю, действительно, духота просто ужасная…

– Нет! – решительно поднялся Дмитрий. – Осади назад, пехота!

– Помилосердствуйте…

– Охолонь, парень. Скоро всем будут воду давать, тогда и попьешь!

– Явите божескую…

– Пошел вон, я сказал!

Тут ему на помощь пришли матросы. Услышав шум, они подхватили брыкающегося солдата и утащили от греха прочь. Тот некоторое время еще пытался сопротивляться, но вскоре затих.

– Фершала сюды! – закричал один из моряков, сообразив, что с пехотинцем случилось что-то неладное.

На зов тут же явился фельдшер – рослый брюнет с явно семитскими чертами лица. Представитель медицины с важным видом дал понюхать впавшему в беспамятство стрелку нашатырь, отчего тот сразу же открыл глаза, и у него пошла носом кровь.

– Будет жить, – удовлетворенно кивнул головой внимательно наблюдавший за этими манипуляциями Будищев.

– Случалось видеть такое прежде? – поинтересовался Шеман.

– Так точно. Солнечный удар.

– Может быть, все же можно уделить некоторое количество воды для питья? – робко спросил Майер.

– Нет! – отрезал Дмитрий.

– Кондуктор прав! – поддержал его решение лейтенант.

– Но почему?

– Саша, – устало вздохнул его бывший сосед по каюте, – у нас в отряде шестьсот рыл с гаком. Проглотят в один присест и не заметят, а без воды наши пулеметы – бесполезны!

Новость о том, что флотские не дали «пехоцкому» воды, разнеслась по их маленькому отряду почти мгновенно. Моряки вообще не пользовались популярностью среди чинов Русской императорской армии, а этот инцидент, безмерно преувеличенный молвой, симпатий им никоим образом не добавил. Так что теперь, стоило матросу появиться рядом с солдатами, его встречало настороженное, почти враждебное, молчание. Казалось, стоит проскочить малейшей искре и между участниками похода вспыхнет конфликт, но скованные железной воинской дисциплиной военные держали себя в руках. Ведь совсем рядом был настоящий и куда более опасный враг, готовый воспользоваться любой даже самой мельчайшей оплошностью «белых рубах», дерзнувших бросить вызов самым знаменитым воинам Средней Азии.

– Текинцы! – закричал часовой, скидывая с плеча винтовку. – Тревога!

И действительно, на дороге, ведущей к аулу, показался небольшой отряд вооруженных туркмен, во главе с седобородым стариком в ватном чапане и лохматой папахе. Увидев противника так близко, солдаты стали браться за оружие, не дожидаясь команды офицеров, после чего сами становились плечом к плечу, полные решимости отразить нападение. Матросы и артиллеристы также не остались в стороне и, бросившись к орудиям, были готовы накрыть неприятеля своим огнем.

– Отставить! – зычно закричал капитан Полковников, перекрывая всеобщий шум.

– Но почему? – удивился почти с детской обидой в голосе вставший к митральезе гардемарин.

– А ты посмотри внимательнее, – скривил в легкой усмешке губы Будищев.

– Куда?

– Так на деда, – показал рукой на предводителя степняков кондуктор, – видишь у него мусульманский Георгий на груди.

Как известно, туркмены вовсе не считали себя единым народом в то время, а делились на большое количество племен, часто между собой враждующих. Одни из них, впрочем, поддержали текинцев в их борьбе с русскими, другие старались держаться нейтралитета. Но были и такие, что открыто выступили на стороне России. Именно такой отряд и появился сейчас подле русского лагеря. Командовал им самый знаменитый джигит из племени йомудов – Нефес-Мерген, награжденный георгиевским крестом еще во время экспедиции генерала Ломакина.

Нефес-Мерген был еще крепким стариком с суровыми и печальными чертами лица. Когда-то у него была семья, красавица-жена, дети, хозяйство, будущее… Все рухнуло в один миг, когда на их аул напали текинцы, и теперь он ненавидел их самой лютой ненавистью, какую только может испытывать человек, в одночасье лишившийся всего. Узнав, что занимавшиеся перевозкой почты джигиты действительно убили русского казака, попытавшись свалить это преступление на текинцев, он пришел в ярость и сам вызвался покарать предателей. Особенно его разозлило то, что один из них был его дальним родичем. Поэтому старик поклялся не знать покоя, пока не привезет Белому генералу головы негодяев.

– Прости меня, сердар, – глухо сказал он, представ перед Скобелевым. – Эти трусливые шакалы сбежали в Денгиль-Тепе[13], где укрылись от моего гнева. Я не привез тебе их головы.

Переводчик-киргиз тут же перетолмачил эту речь русским офицерам, постаравшись при этом разукрасить ее восточными пышностями, едва не похоронив смысл под нагромождениями слов. Так русский генерал стал величайшим сердаром, каких только видел свет, Нефес-Мерген – его нижайшим рабом, а текинская цитадель – сосредоточием напастей, посылаемых правоверным за грехи.

Впрочем, Михаил Дмитриевич имел достаточно опыта, чтобы понять главное:

– Не вини себя, храбрый старик. Если на то будет господня воля, то возмездие не минует предателей. Лучше скажи нам, что видел ты в своих странствиях. Велики ли силы текинцев? Кто их вожди? Поддержали ли их иные племена?

– Очень много, – отвечал тот. – К ним присоединились со своими отрядами Худеяр-хан, Нур-Верды-хан, а также сердары из Мерва и много других джигитов. Люди из всех окрестных аулов собрались в Денгиль-Тепе, чтобы сражаться вместе с ними.

– Хорошо, – кивнул неунывающий генерал. – Всех сразу и побьем!

– Если будет на то воля Аллаха, – с достоинством отвечал ему Нефес-Мерген.

– Что с источниками воды?

– Вода есть в Карызе, Келете, Егин-Батыре.

– Ну да. Мне про Арчман и Дурун тоже так говорили. Ну да ладно, можешь идти, старик.

Нефес-Мерген с непроницаемым видом выслушал Скобелева, после чего поклонился и вышел вон из дома, служившего русским штабом. Оказавшись снаружи, он дождался, когда наружу выйдет переводчик, после чего, не говоря худого слова, схватил нагайку и несколько раз огрел несчастного киргиза. Тот, видя такую немилость, и не подумал обороняться, а лишь умолял о пощаде, закрывая лицо руками.

– Зачем дерешься? – попытался урезонить туркмена командовавший часовыми Абадзиев.

– Зачем он переводил то, что я не говорил? – парировал хоть и на ломаном, но вполне понятном русском языке старик. – Я не называл этих шакалов величайшими воинами пустыни!

– Ты разве говоришь по-русски? – удивился осетин.

Однако суровый Нефес-Мерген не удостоил урядника ответом, а, расспросив о чем-то своем переводчика, вернулся к своим соплеменникам. Через минуту они вскочили в седла и умчались из аула прочь. Никто не знал, куда они направили бег своих неутомимых коней, пока через несколько часов по русскому лагерю не разнесся крик, больше похожий на стон:

– Вода!

– Где?! – встрепенулись даже самые флегматичные, поскольку за сотню верст вокруг не было ничего столь же ценного или более желанного, нежели глоток прохладной влаги.

Сбросив апатию, бежали они к старому арыку, по которому каким-то невероятным образом снова текла вода, казалось навсегда пропавшая в бесплодных песках. Как оказалось, джигиты Нефес-Мергена, узнав о затруднениях русских, нашли источник и сумели пустить воду в успевшее высохнуть русло.

Казалось, ликованию не будет конца. Обезумевшие от радости люди, смеясь, бросились к потоку мутной жидкости, некоторые стали плескать ею друг в друга, другие спешили наполнять ею манерки и котелки, но тут перед ними выросла фигура доктора Студитского. Худой, в потрепанном сюртуке и все еще с перевязанным ухом, он производил одновременно комическое и пугающее впечатление.

– Не сметь ее пить! – неожиданно тонким голосом, почти фальцетом, завопил он и выстрелил в воздух из револьвера.

– Как не пить?! – повис в воздухе немой вопрос.

– Не пить ее сырой, – поспешил исправиться врач. – Иначе эпидемии дизентерии или еще чего похуже не миновать!

– Именно так! – подтвердил его слова вышедший на шум Скобелев. – Приказываю господам офицерам проследить, чтобы нижние чины не пили грязной воды, иначе как подвергнув ее кипячению!

Авторитет у Белого генерала был таков, что, несмотря на мучившую людей жажду, никто и не подумал ослушаться его в высшей степени благоразумного распоряжения. Скоро по всему лагерю были разожжены костры, на которых кипятили воду, готовили пищу и даже грели ее для желающих помыться. Повсюду слышались веселые разговоры, шутки и смех, а ближе к ночи, под бескрайним туркестанским небом раздались песни. Кружившиеся вокруг Дуруна текинцы хорошо слышали, как поют эти непонятные пришельцы из далекой северной страны. Их песни были совершенно не похожи на местные, но от них веяло какой-то странной силой. Нельзя сказать, чтобы эти протяжные звуки внушили страх жителям пустыни. Вовсе нет. Но они ясно чувствовали беспокойство.

Русские люди вообще любят петь хором. Так они чувствуют себя единым целым. Только во время пения простой мужик от сохи, призванный на царскую службу из деревни, и офицер, воспитанный французским гувернером, могут мыслить одинаково, как будто они единый народ. Впрочем, пели в этот вечер далеко не все.

Дмитрий Будищев сидел у вырубленной в стене амбразуры, иногда настороженно поглядывая в окружающую их темноту. Вокруг аула горело множество огней. Ближние были кострами, горение в которых поддерживали назначенные в секрет солдаты и казаки. А дальние жгли текинцы, караулившие их и готовые при первой же оплошности «белых рубах» вцепиться им в горло.

Нельзя сказать, чтобы Дмитрия оставило равнодушным общее пение. Напротив, ему тоже хотелось петь вместе со всеми, но он не знал слов, да и не умел этого. Его максимумом была какая-нибудь шуточная или похабная частушка, но сейчас это прозвучало бы святотатством. Поэтому он сидел у пулемета и страстно желал, чтобы на них напали и вместо рвущего душу пения слышалась бесконечная пальба и взрывы, в клочья разорвавшие бы очарование ночи. Желал и одновременно боялся этого.

А на некотором расстоянии от него так же молча сидели Нефес-Мерген и его сородичи. Они тоже не знали русских песен, да те их и не интересовали. Они молча всматривались в ту сторону, где за темнотой пряталась их цель – Денгиль-Тепе.

Через шесть дней после выхода из Бами, проделав путь более ста верст в тяжелейших условиях пустыни, русский отряд оказался перед Геок-Тепе. Заняв без боя Егин-Батыр-Калу и Карры-Карыз, Скобелев оставил в первом маленький гарнизон из полуроты самурцев и одной картечницы, после чего повел свой отряд к вражеской цитадели.

Впереди, как обычно, шла кавалерия с горными пушками, затем пехота с фургонами Красного Креста, дальнобойной артиллерией и моряками. Со всех сторон их окружали небольшие разъезды текинцев, к которым иногда присоединялись целые толпы их соплеменников и делали вид, что собираются напасть. Обычно в таких случаях Скобелев приказывал стрелять по ним из пушек, после чего те бесследно рассеивались. Как правило, одного снаряда было достаточно, чтобы успокоить их пыл.

– Кажется, наши друзья совсем не ожидали такого увеличения дальности у ваших орудий? – с легкой усмешкой поинтересовался генерал у полковника Вержбицкого.

– Будут теперь знать, – отвечал ему начальник артиллерии, наблюдая за стрельбой.

Вержбицкому было почти семьдесят лет, и большую часть своей насыщенной военными приключениями жизни он провел на Кавказе, начав службу еще при Ермолове. Говорили, что за это время он участвовал не менее чем в сорока боях и сражениях. Так это или нет, никто толком не знал, а сам полковник только хитро улыбался, не говоря ни да, ни нет.

Между тем выпущенная из дальнобойного орудия граната прошелестела прямо над головами текинского разъезда, после чего упала за холмом и разорвалась.

– Перелет! – недовольно бросил полковник. – Исправить дистанцию…

– Не стоит, – покачал головой Михаил Дмитриевич. – Видите, как удирают?

– Если вражеские наездники прятались за этим холмом, – с надеждой в голосе предположил артиллерист, – их там знатно покрошило.

– Как знать, – пожал плечами генерал. – Впрочем, насчет ваших молодцов, любезный Антон Игнатьевич, я слишком спокоен, чтобы настаивать на способах употребления в бою. Скажу лишь, чтобы артиллерия сосредотачивала сильный огонь и в соответствующий момент выбирала снаряд. Последнее особенно важно в здешней местности, где глинобитные стенки строений делают картечные выстрелы недействительными. Так же советовал бы, чтобы офицеры полевой батареи держали в известности моряков об исправлении дистанции. И вообще, помогали бы им в этом отношении, зная, что действие митральез по заранее измеренным дистанциям является неодолимым[14].

– Слушаюсь!

Бой постепенно разгорался. Скоро все пространство вокруг русского отряда было заполнено туркменскими всадниками, пытающимися оттеснить своего врага к горам, не давая подойти к цитадели. Тот тут, то там слышалась трескотня одиночных выстрелов, время от времени прерываемая винтовочными или орудийными залпами. Главные события происходили, конечно же, в авангарде, на который текинцы особенно наседали, но и в арьергарде скучать никому не приходилось.

Перед боем Шеман хотел было оставить Будищева с одной из митральез в Егин-Батыр-Кале, но наткнувшись на выразительный взгляд кондуктора, передумал и заменил его на Майера. Так что теперь Дмитрий шел с батареей, внимательно следя за кружащимися вокруг кочевниками. Рядом с ним все время крутился Шматов с готовым к бою «шарпсом», но пока до винтовки очередь не дошла.

– Снять с передка, – внезапно скомандовал он матросам.

Приказ был исполнен мгновенно, после чего Будищев сам встал за пулемет.

– Дистанция?

– Двести саженей.

– Врешь! – с досадой отозвался Дмитрий, нажимая на гашетку.

Расстояние и впрямь оказалось несколько меньше, но, сделав пару коротких очередей, он пристрелялся и обрушил на одно из скоплений текинцев свинцовый ливень. Попавшие под обстрел всадники один за другим валились на землю. Раненые лошади в испуге взвивались на дыбы, выбрасывая из седел не ожидавших от них подобной подлости седоков. Но самое главное, никто не мог понять, что за напасть свалилась на их головы. Это не было похоже ни на артиллерию, ни на стрельбу из винтовок, с действием которых они были знакомы. Нет, это было что-то совершенно непривычное и оттого пугающее в своей безжалостности.

– Ну вот, кажется, отогнали, – хмыкнул окутанный клубами порохового дыма Будищев и прекратил стрельбу.

– Ловко, – похвалил Шеман. – Только в другой раз все же дождитесь команды.

– Слушаюсь, – не стал спорить Дмитрий, с беспокойством прислушиваясь к кипению воды в кожухе. После чего, развернувшись к матросам и ездовым, рявкнул: – Чего вылупились? Цепляйте агрегат и погнали дальше. Да новую ленту вставить не забудьте!

– Есть! – отозвались те и бросились к упряжке.

Морская батарея еще трижды открывала огонь, причем всякий раз из новой митральезы. На сей раз строгий кондуктор не стал стрелять сам, а проверял умения наводчиков и слаженность работы расчетов, лишь иногда подсказывая подчиненным. Оставшись в целом довольным, он все-таки на всякий случай посулил подчиненным при первой же оплошке спустить с них шкуру, после чего обернулся к лейтенанту.

– Правильно я говорю, вашбродь?

Но Шеман не слушал его, засмотревшись в другую сторону. Будищев также перевел взгляд вперед и увидел, что Скобелев вызвал ракетную батарею, и теперь она готовится дать залп по скопившимся впереди массам текинской конницы.

Казакам было не впервой использовать свои пороховые ракеты против необученного правильному строю противника. Шедшие в авангарде сотни расступились, давая установить станки. Вложить в них ракеты – дело нескольких секунд, после чего командовавший батареей офицер взмахнул саблей и… первая ракета разорвалась на месте, а вторая хоть и вылетела, но отчего-то развернулась и с неприятным шипением упала рядом с командиром. От неожиданности тот шарахнулся в сторону, едва не потеряв фуражку и саблю, на что тут же обратил внимание генерал.

– Поручик, надобно уметь умирать! – крикнул он и, неожиданно дав шенкеля своему белоснежному жеребцу, рванулся к продолжавшей шипеть ракете.

Из-за дальности расстояния моряки не смогли разобрать всех подробностей, но маневр начальника отряда не остался ими незамеченным.

– Куда его хрен понес? – недоуменно пробурчал Дмитрий, и в этот момент под конем Михаила Дмитриевича раздался взрыв.

– Скобелева убило! – прогремело над русским отрядом.

– Ездовые, в бога-душу-мать! – заорал что было мочи Будищев. – Марш вперед, чтобы стали перед нашими, а не то…

Не успев договорить, что же случится в таком пиковом случае, Дмитрий запрыгнул на ближайшую упряжку и вместе с ней понесся вперед. Счет шел на секунды…

Впоследствии злые языки не раз скажут, что Михаил Дмитриевич Скобелев нарочно лез на рожон, бравируя отвагой, носил щегольской белый мундир в бою, не жалел солдатской крови и, вообще, подвергал и себя, и своих подчиненных неоправданному риску. Надо сказать, что все это – чистая правда. Но правда так же и в том, что в подобных грехах можно было упрекнуть весьма многих генералов в сияющих мундирах, с одинаково равнодушным видом выслушивающих доклады об огромных потерях и свист вражеских снарядов. Но никого из этих, иной раз весьма прославленных полководцев так не любили солдаты, как самозабвенно и отчаянно любили они Белого генерала.

– Скобелева убило! – раздался панический возглас над маленьким русским отрядом, и тысячи голов синхронно обернулись вперед.

На месте, где только что гарцевал на горячем коне их вождь, прогремел взрыв, и поднялось целое облако густого дыма, заставив замереть в томительном ожидании одновременно более полутысячи сердец. Но что это? Дым развеялся, а Скобелев как ни в чем не бывало успокаивал своего скакуна, на белоснежном доселе брюхе которого показались кровавые пятна.

– Заговоренный! – выдохнули солдаты. – Ни пушки, ни пули его не берут!

– Что же вы, поручик? – с убийственным спокойствием обратился к командиру батареи генерал. – Командуйте!

– Да… то есть слушаюсь… ваше превосходительство, – растерянно пробормотал тот, то и дело поправляя фуражку на голове.

Впрочем, надобности в его участии не было никакой. Пока все вокруг в изумлении смотрели на чудом уцелевшего Белого генерала, казак-наводчик – единственный, кому удалось сохранить хладнокровие, продолжал свою работу. Перебрав несколько ракет в зарядном ящике, он выбрал наиболее на его взгляд исправную и, деловито заложив ее в станок, поджег фитиль. На сей раз все сработала штатно, и шипящий снаряд, оставляя за собой дымный след, влетел прямо в гущу текинской конницы.

– Що, не залюбыв? – захохотал каким-то совершенно инфернальным смехом кубанец и, не теряя ни секунды, принялся устанавливать следующую ракету.

Чем хорош этот вид оружия против азиатской конницы, так это внешним своим эффектом. Дым, шипение и грохот производят на неискушенных подобным зрелищем простодушных жителей пустыни просто неизгладимое впечатление. Вот и на этот раз, после нескольких удачных попаданий, большая часть туркменов развернула своих коней и в панике вернулась в аул. Обрадованный успехом, Скобелев обернулся, чтобы снова дать команду «вперед!», и тут ему на глаза попались мчащиеся во весь опор упряжки морской батареи.

«Откуда вас черт принес?!» – читалось в его изумленном взгляде.

То, что они опоздали, Будищев понял сразу. Генерал был жив и здоров, никакой паники вокруг не наблюдалось, напротив, маленький русский отряд продолжал наступать, тесня превосходящие силы противника. Каждый был на своем месте, выполняя свой долг, и только один непутевый кондуктор полез, куда его никто не просил, напрасно взбаламутив и себя, и своих товарищей.

Следом за ними примчался разъяренный Шеман. Лейтенант, как выяснилось, тоже не был великим наездником, отчего не сразу справился с лошадью и появился перед Скобелевым хоть и ненамного, но все же позже своих подчиненных.

– Стой! – запоздало заорал он, но тут же наткнулся глазами на вопросительный взгляд генерала. Быстро сориентировавшись, офицер отдал честь и отрапортовал: – Ваше превосходительство, батарея митральез к бою готова!

– Да неужели?! – недобро усмехнулся Скобелев, сурово сдвинув брови.

К счастью для моряков, далеко не все текинцы дали деру после ракетного обстрела. Довольно большая их группа все еще продолжала дефилировать на виду у всех, время от времени постреливая в сторону русских. Поняв, что дело – дрянь, Дмитрий бесцеремонно выпихнул с места наводчика и, повернув массивный кожух пулемета на противника, дал длинную, во всю ленту очередь.

– Да куда ты палишь, – раздраженно начал генерал, но переведя взор на противника, тут же переменился. – Однако!

Безжалостная свинцовая струя ударила в самый центр вражеской толпы, валя с ног одного за другим наездников и их лошадей. Наконец, немногие уцелевшие развернулись и поскакали прочь, оставив большинство своих товарищей на пропитанном кровью песке. Помимо Скобелева эту бойню увидели и казаки с солдатами, разразившиеся по этому поводу радостными криками.

– Ай, вовремя, ай да морячки! – не удержался от похвалы только что подъехавший Вержбицкий. – А ведь славно вышло!

– Вы находите?

– Конечно.

– В самом деле, – крутнул головой генерал. – Вот что, любезный Антон Игнатьевич, коли уж так все хорошо получилось, извольте вызвать и остальных своих подопечных. Для них есть работа.

– Слушаюсь, – вытянулся старый служака и, обернувшись к своему ординарцу, коротко велел: – Полковникова вместе с полубатареей сюда!

Скоро все четыре орудия были на позиции и открыли по окружающим их текинцам огонь. Шрапнель быстро разогнала окружавших русский отряд текинцев, а нескольким группкам, вздумавшим было укрыться в складках местности, не пожалели и гранат. Сделав всего двенадцать выстрелов, полубатарея совершенно очистила всю местность вокруг, после чего генерал дал своим войскам краткий отдых.

– Черт возьми, Будищев, какая нелегкая понесла вас вперед? – выговаривал тем временем своему подчиненному Шеман.

– Так получилось, – вздохнул тот.

– Полководцем себя возомнили? – не без яда в голосе осведомился лейтенант. – Тулон[15] почуяли?

– Что? – не понял сначала Дмитрий, но потом в памяти сам собой возник образ нелюбимой учительницы литературы, князь Болконский, лежащий на поле боя, и непонятная фраза этого самого князя: «Как же выразится мой Тулон?»

– Нет, вашбродь, испугался, что без Скобелева не выстоим.

– А вы его замените!

– Что я, а вот три пулемета с короткой дистанции по атакующей коннице, это безнадежно. Если расчеты, конечно, мух не ловят.

– Господи боже, дай мне сил! В общем, так. Если вы, милостивый государь, еще хоть раз ослушаетесь приказа, я вас сам застрелю!

– Это правильно!

– Не юродствуйте, черт бы вас побрал! – взвился Шеман, после чего мстительно добавил: – Кроме того, по возвращению в Бами, вы – Будищев, отправитесь на трое суток под арест.

– На неделю! – раздался за его спиной голос Скобелева.

– Есть! – вытянулся кондуктор.

– И вы, господин лейтенант, тоже.

– Есть!

Пока солдаты отдыхали, штатный топограф экспедиции – капитан Софронов, и некоторые офицеры из штаба начальника отряда занялись съемкой местности и набрасыванием кроков текинской крепости и прилегающей местности. Заметив это, большой отряд текинцев снова вышел из аула и, укрывшись в прилегающих садах, начал их обстреливать.

Скобелев, в свою очередь, приказал немедленно выбить их оттуда, для чего выделили роту Красноводского местного батальона, державшуюся до сих пор в арьергарде, и потому не принимавшую активного участия в перестрелке с противником. Увы, это было не лучшим решением. Дело в том, что рота была сборной и входившие в ее состав солдаты и офицеры занимались до сих пор в основном гарнизонной службой и не имели настоящего боевого опыта. Кроме того, она была единственной из всего отряда, все еще вооруженной винтовками Крнка[16].

Их противник, напротив, имел множество трофейных винтовок Бердана, куда более метких, скорострельных и дальнобойных. Поэтому нет ничего удивительного, что попав под огонь, непривычные к бою солдаты смешались и залегли в первом попавшемся арыке[17]. А когда командовавший ими поручик Владимиров попытался поднять их в атаку, они остались лежать.

– Поддержать бы их, – заметил наблюдавший за всем этим Будищев.

– Без приказа я и шагу не сделаю, – отрезал Шеман.

– Понятно.

– Вот и прекрасно!

Пока они спорили, на сложившуюся ситуацию обратил внимание и сам Скобелев. Не взяв с собой ни одного ординарца, он подскакал к месту боя и начал командовать:

– Встать! Смирно! На караул!

Ошалевшие солдаты вскочили и послушно проделали несколько ружейных приемов. Генерал все это время гарцевал перед ними, будучи превосходной мишенью для текинцев, но как ни странно, хотя вокруг него постоянно свистели пули, ни одна из них не задела ни самого Михаила Дмитриевича, ни его коня.

– Твою же мать, – только и мог сказать на это Будищев, одинаково сильно ненавидевший шагистику, атаки в плотном строю и винтовки системы Крнка в особенности.

– Эй, морячки, – окликнул их незаметно подъехавший полковник Арцышевский. – Ну-ка возьмите одну свою митральезу и поддержите красноводцев с фланга.

– Слушаюсь! – обрадованно гаркнул Дмитрий и хотел было кинуться выполнять, но задержался и вопросительно посмотрел на Шемана.

– Действуйте.

Засевшие в садах текинцы тем временем с немалым изумлением наблюдали за строевыми экзерцициями «белых рубах». Им, вольным детям пустыни, было трудно понять значение дисциплины, строя и тому подобных вещей. Они привыкли сражаться яростно, пылко, азартно, но при этом каждый сам за себя. И теперь крохотная горстка русских, состоящая из разных людей, но действующая при этом как единый организм, вызывала у них недоумение, переходящее в злость. Охваченные этим чувством туркмены усилили огонь, но странное дело. С тех пор как Скобелев поднял роту, ее как будто накрыл невидимый зонтик, и ни один из выполняющих строевые приемы солдат не был даже ранен. Пули летели все гуще, а эффект от этого становился все меньше.

К тому же занятые стрельбой текинцы не заметили, как несколько левее линии красноводцев на позицию встала митральеза. Прикинув расстояние, Будищев нежно, будто на плечи любимой женщины, положил ладони на рукояти и на выдохе вдавил большие пальцы в гашетку. Сложная машина в ответ послушно зарокотала, окутав своего создателя и одновременно стрелка клубами белого дыма.

Обрушившийся на текинских стрелков свинцовый ливень разом смел их с глинобитных стен, заставляя пригибаться, прячась от смертельной опасности. А на головы и плечи укрывшихся летели ошметки ветвей и листьев, покрывая их тела подобно савану.

– Ать-два, ать-два! – командовал приободрившимися солдатами Скобелев, и те несокрушимой стеной двинулись вперед.

– Стой! Заряжай! Целься! Пли! – махнул саблей генерал, и слитный залп шестилинейных винтовок влупил по притихшим жителям пустыни.

Не выдержав натиска и огня, те начали спешно ретироваться, не думая больше о продолжении перестрелки. Через несколько минут сады были совершенно очищены от неприятеля, и Красноводская рота с бравым видом и песнями вернулась к остальному отряду.

– Кто приказал? – тоном, не предвещавшим ничего доброго, поинтересовался Михаил Дмитриевич у моряков.

– Полковник Арцышевский! – отвечал ему вытянувшийся во фронт Будищев, преданно поедая начальство глазами.

– Ну-ну!

Наконец, рекогносцировка была окончена, и можно было возвращаться. Устроив напоследок артиллерийский налет на Денгиль-Тепе и его окрестности, русские построились в походную колонну и под звуки марша в исполнении оркестра дагестанского полка двинулись назад к Егин-Батыр-Кале.

Семьдесят гранат и сорок шрапнелей, обрушившихся на текинскую цитадель и ее окрестности, не смогли нанести значительных разрушений, однако вызвали немало жертв, в том числе среди женщин и детей, укрывшихся в безопасном, как им казалось, месте. Обозленные этими потерями туркмены тут же вышли из крепости и один за другим бросались на уходящий русский отряд. Однако с какой бы стороны ни нападали толпы текинцев, везде их встречали пушечные залпы и пулеметные очереди.

Постоянные взрывы, ружейная трескотня и музыка сливались временами в один непрерывный гул, отдававший какой-то фантасмагорией. Двигавшийся в арьергарде вместе со своим взводом Будищев успел потерять счет остановкам, во время которых он точным огнем отгонял наседавших врагов. Вода в кожухе постоянно кипела, механизм несколько раз заедал, но он, вертясь как белка в колесе, успевал доливать охлаждающую жидкость, чинить неисправности и стрелял, стрелял и стрелял.

Наконец, им удалось достичь лагеря и остановиться на отдых. Текинцы, только что буквально наступавшие русскому отряду на пятки, отошли за ближайшие возвышенности.

В Егин-Батыр-Кале Скобелевым был оставлен небольшой гарнизон во главе с войсковым старшиной Верещагиным[18]. Пока основные силы ходили на рекогносцировку, оставшиеся как могли укрепились в брошенном текинцами ауле, заготовили топлива для костров, разложили их на точно отмеренном расстоянии от лагеря и все это под постоянным наблюдением противника. Все время, пока продолжались работы, вокруг крутились небольшие группки вражеских всадников. Иногда они соединялись между собой и пытались напасть, но русские тоже не дремали и встречали джигитов картечью или слаженными ружейными залпами. Как правило, одного такого «вразумления» оказывалось вполне достаточно, и волна атакующих бессильно откатывалась назад, снова разбившись на несколько мелких кучек.

Все это время гардемарин Майер страстно желал только одного, чтобы текинцы подошли, наконец, к его огневому рубежу и дали ему возможность отличиться. Но, увы, их либо раньше рассеивал меткий огонь двух горных пушек, приданных их маленькому гарнизону, либо несносные жители пустынь нападали с другой стороны и отступали прежде, чем моряки успевали развернуть и приготовить к стрельбе массивную митральезу. Точнее массивным и неудобным был колесный станок, на котором вполне могло бы разместиться какое-нибудь более солидное орудие, скажем, трехфунтовка.

Все же ему удалось дать в сторону текинских всадников пару очередей, от которых, по словам крутившегося рядом вестового Абабкова, «самый что ни на есть, главный текинский князь скопытился». Все же столь скромный вклад в общее дело вовсе не показался гардемарину достаточным, и он с нетерпением ожидал возвращения товарищей, чтобы узнать подробности дела. Впрочем, подобное нетерпение сжигало не только его.

– Ну как там? – лихорадочно спрашивали они у возвратившихся в лагерь.

– Крепко жмет, текинец! – устало отвечали им «счастливчики». – Однако же и мы им всыпали!

– Это правильно!

– Все ли благополучно? – осведомился Майер у только что появившегося Шемана.

– Недурно, – отчего-то необычно сухо отвечал тот, спешиваясь со своего Буцефала. Затем, глядя на младшего товарища, немного смягчился и уже обычным тоном добавил: – Потерь почти нет, механизмы митральез работали вполне исправно, а об остальном можете осведомиться у своего приятеля.

Будищев вошел в лагерь последним, насвистывая какой-то легкомысленный мотив. Лицо его было необычайно чумазо от порохового дыма и пыли, но вместе с тем совершенно спокойно или, даже можно сказать, безмятежно. Рукав чекменя порван пулями, но сам он, судя по всему, невредим.

– О, Сашка! – ухмыльнулся он, сверкнув белоснежными на фоне испачканной физиономии зубами. – Небось, соскучился?

– Есть немного. Все ли целы?

– Наши все. Только Нечипоренко пуля на излете за щеку зацепила. Вон идет, репу морщит.

– Я смотрю, ты ему совсем не сочувствуешь?

– С хрена ли? Нечего было такую ряху наедать!

– Пить хочешь?

– И есть тоже. А еще хорошо бы баньку, да чтобы молодуха с веником попарила! Впрочем, можно обойтись и без веника…

– Эко ты хватил, брат.

– Ну, или хотя бы умыться.

– Вот это можно устроить, – улыбнулся гардемарин и кликнул вестового.

– Абабков! Приготовь воды для господина кондуктора.

– У них свой слуга имеется, – проворчал вполголоса матрос, но спорить не стал.

И скоро скинувший с себя верхнюю часть одежды Будищев, фыркая от удовольствия, умывался нагревшейся под горячим туркменским солнцем водой.

– А как тебе показалось в бою, Федя? – спросил у скромно сидящего в сторонке Шматова Майер.

– Как вам сказать, вашбродие, – пожал плечами бывший ефрейтор. – Стреляють, убивають… такого я ишо в Болгарии досыть насмотрелся.

– Но все же там были турки, а тут – туркмены.

– Башибузуки, они и есть башибузуки. Никакой разницы.

Тем временем суета, вызванная возвращением отряда, понемногу спала. Было очевидно, что раздосадованные большими потерями текинцы не оставят русских в покое и ночью непременно случится нападение, а потому уставшие за день люди, по-быстрому утолив голод и жажду, пытались хоть немного отдохнуть. Не были исключением и моряки, устроившиеся прямо у своих митральез. Впрочем, так повезло далеко не всем.

– Будищев! – поднял придремавшего кондуктора голос Шемана. – Возьмите троих матросов по вашему выбору и заступайте в секрет.

– Слушаю, ваше благородие, – отвечал тот, с трудом удержавшись от зевка.

– Займете место перед позициями. Правее от вас встанут казаки, а слева самурцы. В случае нападения подожжете костры. До них ровно пятьсот саженей, и они послужат нам ориентиром.

– Понятно.

– Очень надеюсь, – с непередаваемой интонацией отозвался лейтенант, но Дмитрий, знавший про секреты и засады больше, чем моряк мог себе представить, не стал разводить дискуссии, а просто повернулся к подчиненным и коротко спросил:

– Кто со мной?

– Я, – тут же подскочил вроде бы спавший без задних ног Шматов.

– Ты – не матрос!

– Все одно пойду! – набычился Федор.

– Кто еще?

– Я, – поднял руку Нечипоренко и страдальчески потрогал перевязанную щеку.

– Хороша компания, – покачал головой кондуктор, после чего пришел к выводу, что для демократии русский народ еще не созрел, и пальцем ткнул в двух матросов: – Ты и еще ты, за мной!

Вскоре темнота накрыла притихший лагерь своим покрывалом. Костры, разведенные для приготовления пищи, догорели, и только неполная луна продолжала освещать бивуак своим тусклым светом. Однако после полуночи закатилось и «волчье солнышко», оставив за себя лишь необычайно яркие звезды, равнодушно взирающие на землю из мрачных глубин космоса.

Будищев и подчиненные ему матросы расположились в небольшом природном углублении подле бархана, напряженно всматриваясь в темноту. Точнее, напрягали зрение только матросы, привыкшие к этому на кораблях, а Дмитрий со Шматовым, прекрасно знавшие, что если долго пялиться в темноту, в ней скоро черти померещатся, больше полагались на слух.

– Кажись, крадутся! – едва не подскочил молодой матросик, услышавший характерное шуршание.

– Тихо, мать твою! – придавил его к земле кондуктор и еле слышным шепотом добавил: – Сам чую.

В самом деле, к ним крадучись приближалась целая толпа спешившихся ради такого дела текинцев. Среди них были самые разные люди, от почтенных старцев, чей земной путь уже близился к завершению, до совсем еще безусых юнцов, даже не подозревающих, что могут остаться здесь навсегда. От вооруженных до зубов нукеров местных беев до бедных пастухов, единственным оружием которых был простой кинжал. Кто-то потерял своих близких при последнем артобстреле, а иной всю жизнь прожил разбоем на большой дороге. Объединяла их всех только ненависть к непонятным пришельцам с далекого севера, пришедшим в их дом и желающим теперь установить в нем свои порядки. Как тени скользили они в ночи, пока один из них не зацепил ногой за натянутую на невысоком колышке бечевку, к которой были привязаны консервные банки из-под сардин. Среди офицеров эта рыбка, затейливо приготовленная и упакованная французами, была излюбленным лакомством в походе. Жестяная тара потом выкидывалась, а рачительный Федька собирал ее для каких-то своих надобностей. Но нынешней ночью Будищев нашел для них новое применение.

Противное дребезжание прогремело в окружающей их тишине подобно грому среди ясного неба, а вслед за этим тут же раздалось несколько одиночных винтовочных выстрелов, которые тут же перекрыл знакомый жителям оазиса рокот митральезы.

Будищев успел осмотреть доставшуюся ему позицию еще вечером при свете заходящего солнца и тут же понял, как именно будет наступать их противник и где можно расположить пулемет на треногом станке. Следовало конечно же доложить эти соображения Шеману, а если тот не даст разрешения, то и полковнику Вержбицкому, а при необходимости дойти и до самого Белого генерала, но Дмитрий не любил беспокоить начальство по пустякам. Поэтому он просто приготовил позицию, а как только наступила темнота, добавил к получившейся картине маслом последние штрихи. И вот теперь оставалось только вести кинжальный огонь по противнику, имевшему неосторожность подойти слишком близко.

Разумеется, он знал, что рискует. Мог подвести сложный механизм, или случиться перекос ленты, или они могли тупо заснуть после тяжелого дня и проворонить нападение, и тогда могло случиться все что угодно, но… не случилось. Так что теперь установленная низко над землей адская машина снимала кровавую жатву, срезая подбегавших джигитов, как колосья спелой пшеницы, а превратившийся с ней в одно целое Дмитрий стрелял, успевая при этом понукать матросов и Федьку, чтобы они как можно скорее набивали опустевшие ленты патронами.

После первых же выстрелов, прозвучавших в ночи, пехота поднялась в ружье, а артиллеристы стали к пушкам, загодя заряженным картечью. Находившиеся в секретах караульные успели запалить костры, в неровном свете которых стали видны целые толпы наступающих врагов.

– Огонь! – раздалась команда офицеров, и слитный залп винтовок и пушек разорвал ночь напополам.

Выстрелы, взрывы, яростные крики атакующих и жалобные стоны умирающих на какое-то время слились в один протяжный вой. Текинцы наступали с трех сторон, но везде их встречали только пули и картечь, косившие храбрых воинов одного за другим. Вожди все время пытались ободрить своих джигитов и снова послать в бой, но их бешеный натиск так и не смог преодолеть непоколебимой стойкости русских.

Уже светало, когда текинцы пошли в третью самую отчаянную атаку. Расстояние между противоборствующими сторонами сокращалось иной раз до полусотни шагов, и уже казалось, что неудержимая волна вот-вот захлестнет маленькую кучку гяуров, дерзнувших бросить вызов храбрейшим витязям Средней Азии. Но всякий раз она разбивалась об них, как о гранитную скалу и тут же откатывалась назад, но лишь для того, чтобы через минуту собраться с силами и броситься снова.

Однако человеческим силам есть предел, и для текинцев он наступил раньше, чем для русских. Взошедшее солнце осветило поле битвы, и от увиденной картины даже в самом отчаянном сердце мог поселиться страх. Все пространство вокруг аула, сколько мог видеть глаз, было усеяно трупами туркмен, но особенно густо они лежали перед секретом моряков. Их было так много, что это зрелище тут же привлекло внимание самого Скобелева, немедленно подъехавшего туда.

– Чегт возьми! – только и смог вымолвить генерал, немного картавивший от волнения.

– Вот примерно так это и работает, ваше превосходительство, – устало доложил Будищев, отдавая честь.

– Невероятно!

– Рады стараться!

– Послушайте, кондуктор… каким образом ваша, э… митральеза, оказалась так далеко от позиций?

– В пылу боя, ваше превосходительство!

– Шутить изволите? – вскипел начальник отряда. – А если бы текинцы захватили вас вместе с ней?

– Осмелюсь напомнить, Михаил Дмитриевич, – поспешил вмешаться приехавший вместе с генералом Вержбицкий, – что ваше превосходительство дали полную свободу действий вверенной мне артиллерии.

– Я помню, но…

– Морская батарея подчинена мне и организационно входит в состав четвертой батареи двадцатой бригады, – почтительно, но вместе с тем твердо возразил ему престарелый полковник. – Если вам угодно знать мое мнение, то моряки действовали храбро и грамотно. Они лучше знают возможности своего оружия, и минувшей ночью кондуктор доказал это самым блестящим образом!

– Но ведь был риск, что текинцы смогут захватить их…

– Так точно! Как и весь наш отряд. Я, ваше превосходительство, грешным делом, думал уже, что всё. Отвоевался… Ан нет. Вывезла кривая!

Озадаченный неожиданным заступничеством Вержбицкого, Скобелев на секунду задумался. Как и всякий начальник, он не слишком-то любил, когда ему возражали. Однако, в отличие от многих иных, умел признавать свои ошибки. К тому же полковник был прав. Место для засады было выбрано идеально, и Будищев смог полностью использовать выгоды позиции. Да, он – странный, дерзкий, иной раз даже неприятный человек. Но с другой стороны, безусловно храбрый, умелый и чертовски хладнокровный воин. А если учесть, что эта митральеза, или как ее все чаще стали называть – пулемет, – его изобретение, то такие люди имеют право на некоторую эксцентричность в мышлении и поступках.

– Ладно, – кивнул генерал, – мы с этим позже разберемся. А теперь уходим, пока наши друзья-текинцы не очухались!

– Винтовки бы собрать, ваше превосходительство, – хмуро заметил Будищев, – не то они подберут и в следующий раз снова по нам стрелять станут.

– Кондуктор дело говорит! – тут же согласился артиллерист.

– Раз дело, так и распорядитесь, – кивнул генерал. – Только не слишком задерживайтесь. Уходить надобно, пока они не очухались!

– Слушаюсь!

В лагере уже заканчивали запрягать лошадей и навьючивать верблюдов, а выделенные для сбора трофеев солдаты, казаки и матросы еще продолжали поиски. Разумеется, предметом их забот были не только берданки, но и иные ценности, благо в последних не было недостатка. Богато украшенное холодное и огнестрельное оружие, упряжь и многое другое.

Назначенный старшим над «трофейщиками» Будищев, разумеется, не принимал личного участия в сборе, однако пристально следил за происходящим, не допуская даже намека на конфликты. Впрочем, Шматов неплохо справлялся за двоих, собрав целую охапку сабель и кинжалов в драгоценных ножнах, которую тут же отволок к обозу и навьючил на многострадального верблюда.

– Эко ровно вы их положили! – не то восхищаясь, не то порицая, пробурчал казачий урядник, переворачивая плотно лежащие тела в поисках ценностей.

К слову сказать, мягкие свинцовые пули, деформируясь при ударе, наносили страшные повреждения, разрывая иной раз человеческую плоть на куски. Однако столь малоаппетитное зрелище нисколько не смущало казака в его поисках. Наконец он, обнаружив на руке одного из павших перстень с крупным камнем, недолго думая, отхватил палец кинжалом и уже через секунду любовался своей добычей, разглядывая ее в лучах утреннего солнышка.

– Хорош! – восхищенно цокая языком, заявил он. – Чаю, маркитант за него не менее пяти рублев даст. Погуляем маленько с братами.

– Лучше сбереги, да продай в России, – равнодушно посоветовал Дмитрий. – Там не менее пятидесяти получишь, а то и больше. Всю станицу сможешь напоить.

– Так до нее еще дожить надо, до Рассеи-то, – рассудительно заметил кубанец. – Того и гляди подстрелят текинцы, что ж тогда?

– Как знаешь, – пожал плечами кондуктор, привлеченный каким-то неясным звуком из-под груды убитых.

– А то, может, офицер какой для своей мамзели купить похочет, – задумался над возможными перспективами урядник. – Не желаете, ваше благородие? Невесте подарите…

Будищева было трудно заподозрить в излишней брезгливости или чистоплюйстве, так что в другой раз он, возможно, и купил бы у казака его добычу, но сейчас внимание моряка было занято другим.

– Хорош базлать, помоги лучше, – пробурчал он, переворачивая один из трупов.

Казак тут же пришел ему на помощь, и через минуту они извлекли чудом выжившего текинца из-под кучи павших товарищей. Судя по наружности, ему было никак не более шестнадцати лет или около того. Во всяком случае, пухлые щеки молодого человека еще не знали бритвы. А еще, несмотря на плачевное из-за ранения состояние, молодой человек, точнее мальчик, даже сейчас на пороге смерти был очень хорош собой. Правильные черты лица, чистая кожа и чувственные, хоть и потрескавшиеся от жажды губы. Ко всему этому, под лохматой туркменской папахой обнаружились вьющиеся светло-русые волосы, делавшие его совсем уж не похожим на прочих обитателей оазиса.

– Ишь каков, – удивленно хмыкнул казак. – Девки таких любят.

– Может, он и не текинец вовсе?

– Кто его знает. Должно, мамку еще в девках в какой-нибудь станице захватили да в гарем продали.

– Ты думаешь?

– А чего, дело-то житейское!

– Вполне возможно, – согласился Будищев, более внимательно осмотрев свою находку. Испачканный кровью чекмень явно был сшит из дорогой ткани, драгоценный наборный пояс, похожий на тот, что он продал маркитанту-армянину, тоже указывал на человека высокого происхождения или, по крайней мере, небедного. – И что теперь с ним делать?

– На то ваша воля, – пожал плечами казак, алчно поглядывая на пояс раненого. – Хотите – прибейте. Хотите – так бросьте. Выживет или нет – одному Господу известно!

– Черта с два он выживет под таким солнцем…

– Э, нет, господин кондуктор. По магометанскому закону положено, стало быть, чтобы покойников до захода солнца прибрали. Генерал это знает, а потому торопится. Как мы уйдем, они еще немножко постреляют да поджигитуют, а потом сразу воротятся да будут павших погребать. Такая уж у них вера. Так что скоро они тут всех переворошат и тех, кто только ранен, сыщут.

Выслушав урядника, Дмитрий на минуту задумался. В божий промысел он не верил, а бросать мальчишку на произвол судьбы не хватало совести. С другой стороны, ему было очевидно, что этот юнец – враг, и случись им встретиться в открытом бою, тот бы его не пощадил.

– И что ты сам до сих пор не подох? – с досадой воскликнул он.

– Так может… – с готовностью предложил кубанец, выразительно положив руку на кинжал.

– Нет! – решительно остановил его Будищев. – Лучше помоги до госпитального обоза доставить.

– Так это, – скроил умильную улыбку казак.

– Пояс можешь забрать, – правильно понял его Дмитрий.

– Слушаю, ваше благородие, это мы мигом! Сейчас людей кликну, и в лучшем виде все устроим.

– Я не «благородие», – хмуро перебил его кондуктор.

– Так будете, какие ваши годы!

Как ни странно, пострадавших во время рекогносцировки среди русских было немного, а потому место на фургоне для раненого текинца нашлось. Правда, не обошлось без ругани с заведующим этими повозками фельдшером, но Будищев, с самым серьезным выражением лица, пообещал откусить «недоделанному эскулапу» ухо, если тот не прекратит кочевряжиться. Если бы странный моряк пригрозил дисциплинарным взысканием или даже перешел к рукоприкладству, фельдшер не уступил бы ему без приказа начальства, но вот лишиться слуха, защищая койко-место в передвижном госпитале, крепкий парень с явно семитскими чертами лица оказался не готов.

Надо сказать, что казак оказался прав. Текинцы преследовали отряд Скобелева еще несколько часов, но после полудня разом отстали и до самого конца экспедиции не беспокоили более своего противника. Михаил Дмитриевич все же приказал не ослаблять бдительности, и спешный марш продолжался с соблюдением всех необходимых предосторожностей. Тем не менее эти меры оказались напрасными, и дальнейшая часть пути прошла спокойно, и уже 11 июля их радостно встречали в Бами.

Накануне возвращения генерал устроил парад для своей хоть и маленькой, но победоносной армии, после которого раздал кресты наиболее отличившимся в походе. Но если на каждую роту или сотню для этого было выделено по одному знаку отличия военного ордена, то на полубатарею капитана Полковникова пришлось целых три, да еще один «Георгий» достался на долю моряков.

– Будищев, потрудитесь объяснить, что означает эта надпись над вашей палаткой? – удивленно поинтересовался Шеман у своего нерадивого подчиненного.

– Выполняю приказ начальника отряда, – расплывшись в улыбке, отозвался кондуктор.

– Какой? – озадачился лейтенант.

– Ну как же, Николай Николаевич, неужто не помните-с, как вы мне давеча под Денгиль-Тепе на трое суток арест объявили, а его превосходительство изволили добавить до недели. Вот, выполняю-с!

– Гхм, – едва не поперхнулся офицер под всеобщий смех.

Дело в том, что подобный инцидент и впрямь имел место. Более того, Скобелев приказал подвергнуть наказанию за неуемную инициативу не только Будищева, но и самого Шемана. Правда, в последующем их батарея так отличилась, что удостоилась похвалы генерала, а про взыскание он и вовсе позабыл, будучи погруженным в массу иных забот. Более того, прибыв с отрядом в Бами, Михаил Дмитриевич сразу же оставил все хозяйство на полковника Вержбицкого, а сам немедля отправился инспектировать Атрекскую линию снабжения.

Казалось бы, недоразумение всеми давно забыто, но несносный кондуктор зачем-то вывесил над своей палаткой транспарант, на котором написал крупными буквами «ГАУПТИЧЕСКАЯ ВАХТА», и спокойно отсыпался после трудного похода, изредка прерываясь на прием пищи. А сегодня его верный Санчо Панса, сиречь Федя Шматов, перестав изображать караульного, обошел знакомых своего «барина», чтобы передать им приглашение посетить его скромное жилище.

– Может, и мне прикажете отправиться под эдакий самодеятельный арест? – изумился Шеман.

– Места хватит, – с готовностью предложил «узник». – А то как-то скучно становится.

– Может, все же прекратите этот балаган? – осведомился лейтенант. – Право, шутка не так уж хороша, как это вам кажется.

– Никак не могу-с. Приказ генерала Скобелева. Только его величество могут отменить-с…

– Так вы, Дмитрий Николаевич, арестованы? – ухмыльнулся капитан Полковников, бывший среди приглашенных.

– Так точно! – под всеобщий смех доложил Будищев. – Но я очень рад, что вы – господа, нашли время навестить бедного узника и прервать его вынужденную самоизоляцию. Как говорится, милости прошу к нашему шалашу!

– Благодарю за приглашение, – махнул рукой офицер, присаживаясь на грубо сколоченный табурет. – Кстати, всем участникам похода и без того объявили трое суток отдыха, так что можно было не фанфаронить. И вообще, какое дурацкое выражение – самоизоляция! Где вы только такие находите?

– Виноват-с, вашбродь, – пожал плечами кондуктор, частенько в последнее время вставлявший в свою речь «с», отчего она звучала еще более издевательски.

– То-то, что виноваты. А надпись эту идиотскую зачем сделали? Чтоб вы знали, гауптвахта происходит от немецкого – hayptwache, что означает – главный караул!

– Я знаю.

– Тогда зачем?!

– А что, только армянам дурацкие вывески делать? – ухмыльнулся хозяин.

– Да ладно вам, господа, – жизнерадостно воскликнул прапорщик Панпушко. – Смешно ведь!

– Очень, – выразительно покачал головой капитан.

Отдохнув после возвращения из похода, Дмитрий пригласил к себе знакомых офицеров, прежде всего артиллеристов и моряков, чтобы пообщаться за «рюмкой чая». В последнее время кондуктор стал весьма известен среди участников экспедиции. Слава эта, вправду сказать, была довольно скандальная, но Будищева это нисколько не смущало.

Подавали на импровизированном рауте блюда местной кухни и конечно же шашлык. Причем, если последний был пожарен маркитантами-армянами, то плов, манты и запеченное в бараньем желудке мясо доставили местные туркмены. Каким образом не знающий местных наречий Будищев ухитрился с ними сговориться, никто не знал, но согласно всеобщему мнению, угощение было выше всяких похвал. Что еще более интересно, напитки, предложенные гостям, также оказались весьма хороши. То есть вино и впрямь было кахетинским с лучших виноградников Алазанской долины, а водка – настоящим хлебным полугаром, а не той гадостью, что под ее видом продавали торговцы.

Как водится на офицерских пирушках, разговор после первых тостов в честь гостеприимного хозяина вскоре перешел к минувшему делу, а также ожидаемым в связи с этим наградам. Несомненными героями рекогносцировки были артиллеристы, и собравшиеся не без удовольствия перебирали возможные варианты наград. К примеру, прапорщик Панпушко, прикрывавший отход, вполне мог рассчитывать на «клюкву»[19], а уже имевший ордена Святой Анны и Святого Станислава третьих степеней и Владимира с мечами и бантом Полковников вполне мог стать и георгиевским кавалером.

Придя к столь положительному выводу, собравшиеся дружно выпили за здоровье будущих кавалеров и не менее дружно закусили, чем бог послал, или точнее ухитрился раздобыть хитрец Будищев.

– А как ловко Дмитрий Николаевич с митральезами вперед выдвинулся, – с пьяным смехом вспомнил один из гостей, украшенный адъютантским аксельбантом на мундире. – Право слово, пойди все по-другому, быть бы ему кавалером!

– Сложись все по-другому, – запальчиво прервал его Майер, – мы вряд ли вернулись сюда живыми! Слава богу, с Михаилом Дмитриевичем ничего не случилось, а то я не берусь даже предположить, чем могло бы все обернуться.

– Давайте выпьем за его превосходительство, – немного заплетающимся голосом провозгласил поручик Берг, – за генерала Скобелева. Ура!

– Ура! Ура! Ура! – тут же подхватили это предложение все присутствующие.

– А как он с красноводцами, а? – снова встрял штабной. – Классически, господа. Под неприятельским огнем ружейные приемы! И правильно, доложу я вам. Ведь они – канальи, совсем воевать разучились! И строем, строем, чтобы себя не забывали. А вы, кондуктор, тогда, помнится, опять высунулись? Нет, я понимаю, что приказ, а вот не надо было! Пусть бы сами, в штыки!

– Что-то ты, брат, совсем зарапортовался, – добродушно прервал излияния адъютанта сосед.

– Эрдели больше не наливать, – криво усмехнулся Будищев.

– Что?! Я не позволю!

– Что, не согласны с господином штабным? – с легкой усмешкой поинтересовался у хозяина Полковников.

– Нет, – коротко отрезал Дмитрий.

– О чем ты? – удивленно переспросил услышавший их Майер.

– Да так, ни о чем, – отмахнулся тот, не желая ввязываться в спор.

– Но соображения у вас есть? – не отставал капитан.

Капитан Полковников был молод, высок и хорош собой, той особенной мужественной красотой, которая часто заставляет трепетать сердца дам в гарнизонных стоянках. Иными словами, артиллерист был заядлым сердцеедом, чтобы не сказать бабником. Другой его страстью были карты, и не без взаимности. Обычно говорят, что карты благоволят лишь тем, кому не везет в любви, но капитан был счастливым исключением из этого правила. Прекрасное знание математики давало ему возможность сделать верный расчет, а редкое хладнокровие и решительность позволяли воспользоваться им.

– Петр Васильевич, – прервал его Шеман. – А отчего вы так часто стреляли гранатами? Кажется, в открытом сражении шрапнель дает больше возможностей поразить неприятеля?

– Вы, несомненно, правы, Николай Николаевич, – развел руками капитан. – Но дело в том, что пушки у нас новые, снаряды к ним тоже новые. Не привыкли еще мои канониры к ним. Тем более что первые шрапнели у нас появились не так уж и давно. Не успели мы еще осознать их действенность.

– Понятно.

– Но зато ваши митральезы также выше всяких похвал, не так ли?

– Несомненно. Скажу, не кривя душой, я не ожидал подобного эффекта. Все же господин Будищев прекрасно знает сильные и слабые стороны своего изобретения и умеет использовать и те и другие с максимальной пользой.

– А вы довольны, Дмитрий Николаевич?

– Говоря по правде, нет, господа.

– Что так?

– На существующих лафетах у пулеметов слишком низкая подвижность. Мы часто просто не успевали прибыть в нужную точку, чтобы прижать противника огнем.

– И какой же вы видите выход?

– Необходимы более легкие станки, по типу экспериментальной треноги. В идеале, чтобы пулемет мог нести один номер.

– Что же делать остальным?

– Подносить патроны. Много патронов. Три тысячи на ствол, что мы брали в поход, на самом деле, ни о чем!

– Вы думаете?

– Уверен!

– Неужели вы полагаете, что руки солдат или в вашем случае матросов более подходят для переноски огнеприпасов, нежели зарядные ящики?

– Я полагаю, что в данном случае можно вообще обойтись без них. Нужны повозки, запряженные парой лошадей. В каждой пулемет и запасы патронов. Огонь вести прямо с повозки и, в случае надобности, быстро менять позицию.

– А в этом что-то есть, – задумался Полковников. – Вы докладывали свои соображения начальству?

– Кому, Пилкину или Макарову? У нас на флоте свои заморочки. Нам надо миноноски отражать да десанты поддерживать. Хотя для высадки легкие станки тоже лучше. Но теперь мы на берегу, точнее в пустыне. Генералы меня и вовсе слушать не станут.

– Ну не скажите, – улыбнулся в усы капитан. – Хотя, если до его превосходительства дойдут слухи о «гауптической вахте», он может сделать весьма далеко идущие выводы на ваш счет!

– Бог не выдаст, Скобелев не съест, – беззаботно махнул рукой Будищев.

– Ладно, завтра поговорю с полковником. Вержбицкий хоть и стар, но воробей стреляный. Выгоду от нового оружия сразу почуял. Недаром он вас так защищал перед его превосходительством.

– Вот как? Я не знал…

– Вы многого еще не знаете, кондуктор, но при этом обожаете, как говорят англичане, дергать тигра за усы!

– Да я не со зла. Само как-то получается.

– Бывает, – пожал плечами капитан и выразительно взглянул на бутылку.

– Господа, – начал разливать по стаканам правильно понявший его Будищев, – предлагаю тост, за бога войны – артиллерию![20]

– Хорошо сказано! – восхитились гости и принялись чокаться своей разнокалиберной посудой.

Пирушка удалась на славу и закончилась далеко за полночь, когда изрядно подвыпившие господа-офицеры начали, наконец, расходиться по своим палаткам, шаркая по песку заплетающимися ногами. Шеман, державшийся тверже других, проследил, чтобы совсем уж уставшим господам офицерам помогли добраться до палаток нижние чины, тоже откланялся, но перед уходом погрозил радушному хозяину пальцем и настоятельно порекомендовал:

– Друг мой, будьте так любезны, снимите этот дурацкий транспарант!

– Какой еще транспарант?

– Вот этот, – указал на «гауптическую вахту» лейтенант.

– Всенепременно! Вот просто сию секунду… Федор, сними немедленно эту дрянь!

Случившийся рядом Шматов, которому эта вывеска не нравилась с самого начала, с готовностью сорвал ее и остановился в нерешительности.

– А куды ее девать?

– В… – тут же уточнил адрес кондуктор, вызвав взрыв хохота у расходящихся гостей.

– Гусары, молчать! – покачал головой смеющийся Шеман.

Что касается несколько перебравшего гардемарина Майера, то он и вовсе решил никуда не идти, а на правах старого приятеля Будищева завалился спать прямо на его походное ложе.

– Можно я здесь прилягу? – запоздало поинтересовался он у Дмитрия.

– Валяй, – махнул рукой тот, прикидывая тем временем, где устроиться самому.

Однако на Майера, как это часто случается с подвыпившими людьми, нашел стих поговорить.

– Скажи, пожалуйста, ты ведь восхищаешься Скобелевым? – неожиданно спросил он.

– Очень! – хмыкнул Будищев.

– Мне кажется, ты что-то не договариваешь! Нет, серьезно, этот случай с красноводцами, он ведь… просто невероятен!

– Эх, Сашка-Сашка, – покачал головой кондуктор. – Михаил Дмитриевич, конечно, блин, гений. Солдаты тогда реально на измену подсели, и чтобы их из ступора вывести, наверное, можно и шагистикой позаниматься, благо из текинцев стрелки, как из дерьма пуля. Только вот вы-то ни фига не гении! Пройдет лет двадцать-тридцать, и его нынешние ординарцы станут точно так же перед немцами или еще кем-нибудь выделываться. И вот тогда наши кровью умоются… ты спишь, что ли? Ну и ладно, один хрен ничего не поймешь сейчас.

Договорив свой монолог, Будищев зевнул и, недолго думая, улегся рядом с приятелем, после чего, укрывшись буркой, мгновенно заснул. А вот хорошо слышавший его Шматов задумался. Несмотря на всю свою кажущуюся простоту, Федор дураком не был и прекрасно понял, о чем говорит его боевой товарищ. Не раз и не два ему приходилось видеть, как начальство посылает солдат на убой ради достижения непонятных ему целей. «Это верно, не берегут генералы нашего брата, – вздохнул он, но тут же поправился: – Однако же Скобелев не такой, он солдата любит!»

Как и многие другие офицеры, всю жизнь прослужившие на Кавказе, полковник Вержбицкий частенько сквозь пальцы смотрел на мелкие нарушения устава или формы одежды. А потому, когда ему доложили о вызывающей вывеске над палаткой Будищева, он не стал сразу принимать карательные меры, а позвал к себе капитана Полковникова, чтобы сначала выяснить все подробности. Тот, разумеется, не стал ничего скрывать и чистосердечно поведал обо всем своему командиру, не поскупившись на краски.

– Что, так и сказал, «только его величество может отменить»? – озорно блеснув глазами, переспросил он.

– Так точно, Антон Игнатьевич!

– Вот сукин сын, – захихикал начальник гарнизона.

– Так ведь он прав, – пожал плечами капитан.

– То-то, что прав. Ничего, я и без государя императора найду, как его прижучить.

– Осмелюсь заметить, кондуктор Будищев проявил себя в деле в высшей степени…

– Не нахваливай, Петр Васильевич. Сам знаю, что этот морячок – вояка, каких мало! Ну, а посему поступим так: кто везет, того и нагрузим! Хе-хе.

– Это уж как водится, – скупо улыбнулся артиллерист.

– Прикажи-ка ему явиться ко мне, скажем, после обеда.

– Да он и сейчас здесь. В приемной сидит.

– Вот как? И зачем же?

– Есть у него небольшой прожект по поводу использования митральез. Хочет предложить вашему благосклонному вниманию.

– Нашел время, – поморщился полковник, не любивший прожектеров. – Дело хоть предлагает, или так?

– Как вам сказать, Антон Игнатьевич. Задумка вроде неплохая, да и много не потребует, а пользу может при удаче принести немалую.

– Зови, коли так. Послушаем.

Капитан кивнул, и через минуту перед Вержбицким предстал Будищев, одетый против обыкновения в мундир и благоухающий вежеталем.

– Здравия желаю вашему высокоблагородию!

– Проходи-проходи, голубчик, – хитро улыбаясь, пригласил его полковник. – Экий ты сегодня, право слово, нарядный, посмотреть приятно. А то ведь обычно, прости господи, абрек абреком! Ну-ка расскажи нам с Петром Васильевичем, что ты там надумал?

– Благодарю, ваше высокоблагородие, – почтительно отозвался Дмитрий и выложил на стол небольшой эскиз.

На нем была изображена повозка, на которой был установлен пулемет на треноге и пунктиром указаны места для ящиков с пулеметными лентами. Рядом вид сверху с указанием сектора обстрела, а внизу указан вес повозки, как пустой, так и с грузом, ясно показывающий, что пары лошадей для перевозки будет вполне достаточно.

– Любопытно, – подслеповато прищурился начальник гарнизона, затем извлек из кармана пенсне и немного конфузливо водрузил его себе на переносицу.

– И давно ты это придумал?

– Давно, господин полковник.

– Что же раньше молчал?

– Никак нет. Я с самого начала именно такой вариант и предлагал, вот только армейские генералы меня и слушать не захотели, а на флоте такие телеги без надобности.

– Не захотели слушать, говоришь?

– Так точно. Для них митральеза это что-то вроде пушки, а стало быть, нужен лафет.

– А для тебя это, значит, не пушка?

– Нет!

– А что?

– Средство поддержки пехоты в бою.

– И для этого ты хочешь, чтобы она была подвижной?

– Так точно!

– А эти, как их, треноги есть?

– Только одна. Но по ее образцу можно изготовить еще хотя бы три штуки. Тогда половина морской батареи будет стоять на стационарных позициях, а вторая сможет маневрировать во время боя, затыкая своим огнем в случае надобности прорехи в обороне или наоборот, прижимая обороняющегося врага к земле, давая нашей пехоте подобраться к нему поближе перед атакой.

– Дельно, – согласился Вержбицкий. – А что делать, если у противника такие штуки появятся?

– У текинцев вряд ли, – покачал головой Дмитрий, – а вот если у немцев или еще кого, тогда кровью умоемся!

– И что тогда?

– Тут либо хороший стрелок нужен, чтобы не давать расчету вести огонь, либо давить артиллерией. Если огневая точка открыта, то шрапнелью, а если под крышей из бревен и грунта, только гранатами ковырять.

– Это же сколько снарядов понадобится, чтобы с четырех верст расковырять? – нахмурился полковник.

– Если с четырех верст – эшелон. Только надо не палить в белый свет как в копеечку, а подкатить в упор на прямую наводку и влупить так, чтобы только ошметки в разные стороны полетели!

– Куда же ты ее подкатишь, дурень! – возмутился Вержбицкий. – Твой же пулемет всю прислугу на тот свет отправит, пока они катить будут!

– А вот для этого, – ничуть не смутился Будищев, – на пушках для прикрытия расчета должны быть щиты!

С этими словами он выложил на стол еще один эскиз с дальнобойным орудием образца 1877 года, на котором был закреплен склепанный из листовой стали щит. Причем рисунок был настолько подробным, что на нем выделялись даже нарисованные заклепки, прорези для прицельных приспособлений и тому подобные детали.

– И это давно придумал? – испытующе прищурился начальник гарнизона.

– Давно!

– И генералом показывал?

– Так точно!

– Что сказали?

– Что не годится русскому солдату от врага прятаться!

Судя по всему, иного ответа полковник и не ожидал, отчего на его лице появилась горькая усмешка. Во время Кавказской войны Вержбицкий со своими подчиненными не раз и не два подвергался обстрелу, когда они выкатывали свои медные единороги на позицию, чтобы разрушить вражеские укрепления. Среди горцев было немало хороших стрелков, буквально расстреливавших из своих штуцеров русских артиллеристов, но они, невзирая ни на что, продолжали катить тяжелые пушки, теряя одного товарища за другим. А ведь оказывается, выход есть!

– Ладно, – нахмурился старый артиллерист. – Слава богу, у текинцев этих твоих митральез нет и не будет, так что со щитами пока погодим.

– Ваше высокоблагородие, – заглянул к ним капитан Мельницкий, выполнявший обязанности начальника штаба отряда.

– Что еще?

– Прибыли туркменские парламентеры… ну я вам докладывал!

– Вот оно что. Пусть подождут, невелики птицы, а вы, голубчик, тем временем кликните ко мне подполковника Щербину.

– Слушаюсь!

– Эх, не вовремя Михаил Дмитриевич уехал. Тут такое можно… – сокрушенно вздохнул Вержбицкий, после чего, как бы спохватившись, отпустил своих посетителей: – Можете быть свободными, господа.

Выйдя из штабной кибитки, Полковников с Будищевым заметили целый караван. Несколько тяжелогруженых верблюдов, очевидно, навьюченных чем-то ценным, окруженные до зубов вооруженными всадниками. Особенно выделялся один из них, весьма живописно одетый, с горделивым выражением лица. Надменно взглянув на русских офицеров, он вскоре отвел глаза в сторону, ясно давая понять, что гяуры его не интересуют.

– Ты посмотри, какие клоуны, – подумал вслух Дмитрий, вызвав удивление у своего спутника.

– Кто, простите?

– Рот, хоть завязочки пришей… не обращайте внимания, Петр Васильевич. Кстати, а вы случайно не знаете, где этот мой «спасенный» обитает?

– Случайно знаю. В госпитале, разумеется. Его врачует ваш приятель Студитский. Забавно, не правда ли?

– Что именно?

– Ну как же. И доктор, и пациент обязаны вам жизнью.

– Действительно.

– Вот что, кондуктор, – перешел на официальный тон капитан. – Если желаете посетить госпиталь, то у вас есть час. Затем жду вас в расположении.

– Слушаюсь!

Как это ни прискорбно, но организация медицинской службы никогда не была сильной стороной Русской императорской армии. Причин тому было множество, но главное, пожалуй, в казенном отношении к делу военных властей. Заведовать медиками часто назначались генералы или чиновники, положение которых лучше всего объясняла пословица про «чемодан без ручки». Иными словами, выгнать их было не за что, но и доверить серьезного дела тоже нельзя. Закаспийский отряд до недавнего времени не был исключением, отчего потери от болезней и дурного ухода за больными и ранеными в несколько раз превысили таковые полученные от неприятеля. Достаточно сказать, что во время печально знаменитой экспедиции генерала Ломакина в обозе имелось место только для сорока лежачих, при том, что реальное число больных и раненых превысило две с половиной сотни.

Однако с назначением генерала Скобелева ситуация медленно, но верно начала улучшаться. Во-первых, во всех постах на Атрекской линии были организованы фельдшерские околотки. Во-вторых, резко увеличено количество врачебного персонала, от врачей до санитаров. В-третьих, в Дуз-Олуме и Бами открыты самые настоящие госпитали. Исправляющим должность начальника последнего был назначен доктор Студитский, имевший помимо всего прочего чин коллежского асессора.

Ранение в ухо в ходе знаменитого дела у Бендессен несколько умерило его пыл, так что теперь он не мотался по передовым отрядам в поисках приключений, а занимался своими прямыми обязанностями, то есть врачевал больных и раненых, благо недостатка ни в тех, ни в других не было.

– Рад вас видеть, любезный Дмитрий Николаевич, – поприветствовал он моряка. – Какими судьбами, неужто решили справиться о здоровье спасенного вами мальчика?

– Угадали, Владимир Андреевич. Как он?

– Как вам сказать, друг мой. Нельзя сказать, чтобы совсем уж плохо, однако и обнадежить мне вас нечем. Впрочем, организм молодой и здоровый, даст бог, поправится.

– Ну да, если пациент хочет жить – медицина бессильна! – схохмил по привычке Будищев.

– Но-но-но! – шутливо погрозил ему пальцем врач. – Попадете ко мне, я вам эти слова припомню!

– Все, сдаюсь! – поднял обе руки вверх кондуктор.

Как оказалось, юный текинец расположился в госпитале с определенным комфортом. Народу в просторной кибитке, приспособленной под палату, было совсем немного, жесткая солдатская постель его застелена мягким матрасом, пожертвованным самим доктором Студитским, а уж белые простыни и чистая рубаха с кальсонами и вовсе могли считаться по нынешним временам невообразимой роскошью.

Завидев Будищева, мальчик вздрогнул и попытался принять независимый и гордый вид, но у него плохо получилось. Похоже, что он не знал, что обязан своему спасению этому человеку и потому не чувствовал в себе ни признательности, ни благодарности. Впрочем, Дмитрий тоже не испытывал к пленнику каких-либо добрых чувств, и если бы кто из знакомых вздумал было поинтересоваться, для чего тот спас мальчишку, он вряд ли нашел вразумительный ответ.

– Вот что, любезный, – обратился к служителю из старослужащих солдат доктор. – Нельзя ли перевести мальчику, что его спас от смерти этот господин?

Худощавый санитар неопределенного возраста, прослуживший много лет в Азии и научившийся кое-как говорить на местных наречиях, охотно выполнил приказ и на жуткой смеси туземных и русских слов сказал пациенту что-то в стиле «твоя моя понимай, этот сердар тебя, сукина сына, спас, а ты, падлюка, лежишь и не поклонишься». Во всяком случае, Будищеву послышалось именно так.

Как ни странно, молодой человек, очевидно, понял, что именно ему пытался донести служитель, и, приложив руку к сердцу, пролопотал нечто вроде благодарности. Правда, взгляд его при этом оставался хмурым и нелюбезным, хотя возможно, дело было в болезни.

– Все еще дичится, – добродушно пояснил доктор, оказывавший покровительство пациенту. – Кстати, а вы знаете, что он не из Текинского оазиса, а из Мерва?

– И какая разница? – хмыкнул кондуктор.

– Собственно, никакой, – согласился врач.

– Может, ему фруктов каких или еще чего?

– Хуже от этого точно не будет.

– А я смотрю, персонала у вас немного?

– Это точно. Только санитары да немного фельдшеров. Впрочем, ожидается прибытие нескольких сестер милосердия из общин Красного Креста. Тогда станет легче.

– Угу. И господам-офицерам повеселее, а то им бедолагам пока, кроме охоты да пьянки, и заняться больше нечем.

– А вот это вы напрасно. Правила там весьма строгие и соблюдаются неукоснительно. Я имел честь быть знакомым со многими дамами, избравшими для себя подобную стезю, и могу засвидетельствовать, что у большинства из них – безукоризненная репутация.

– А я разве про дам? – ухмыльнулся Будищев, но не стал дальше спорить, а поспешил откланяться, подмигнув на прощание раненому мальчишке, отчего тот едва не спрятался под шинель, служащую ему вместо одеяла.

Однако не успел он сделать и пары шагов, как пред госпиталем появились новые действующие лица: полковник Вержбицкий в сопровождении своего начальника штаба капитана Мельницкого и подполковника Щербины, а также тот самый знатный туркмен с гордым выражением на лице, прибывший вместе с караваном. Обычно Дмитрий придерживался солдатской мудрости – «держаться подальше от начальства, поближе к кухне», но эта картина пробудила в нем любопытство, и он, устроившись в тени от чудом уцелевшего от участи быть вырубленным на дрова дерева, с интересом наблюдал за происходящим. Доктор Студитский, по всей видимости, немало удивленный подобным визитом, встретил нежданных гостей докладом, затем произошел оживленный разговор через подполковника с туркменом, после чего они дружно проследовали в кибитку, где лежал тот самый мальчик.

– Фига себе, – хмыкнул Будищев, прикидывая про себя, что это все может означать.

– Так точно, вашбродь, – поддакнул незаметно подошедший санитар, недавно игравший роль переводчика.

Надо сказать, лингвистические способности госпитального служителя нисколько не впечатлили кондуктора, но никакого другого толмача рядом не наблюдалось, и Дмитрий все же решил спросить:

– Ты хоть что-то понял?

– Так ить понять-то немудрено, ваше благородие. Ентонт мальчонка, что вы в санитарный обоз приволочь изволили, сын мервского сердара Махмуда-кулихана. Вот, значит, и прислали человека с дарами, чтобы из плена выкупить.

– Выкупить? – сразу же вычленил главное из развернутой речи санитара Будищев.

– Уж как водится. Только господин доктур толкуют, что мальца нельзя пока из госпиталя отпускать, а их высокоблагородие господин полковник и вовсе Скобелева подождали бы. Дескать, пусть он решает.

– Восток – дело тонкое, – подытожил кондуктор. – Хотя постой, он же вроде погиб?

– Кто?! – изумился собеседник.

– Ну этот, Кули-хан, мать его!

– Как есть погиб, – согласно кивнул солдат.

– Кто же тогда выкуп прислал?

– Да кто их разберет, ваше благородие, одно слово, басурмане!

– Я еще не благородие.

– Какие ваши годы, еще будете.

Неожиданная информация заставила Будищева крепко задуматься. Непонятно зачем спасенный мальчишка на глазах из обузы переквалифицировался в потенциально ценный актив. Только непонятно, как его перевести в звонкую монету? Тем более что начальство, судя по всему, имеет на мальчонку свои виды. Если его покойный папаша был и впрямь большой шишкой в Мерве, возможно, осталась еще не менее влиятельная родня. И если на нее надавить…

– К черту, – махнул рукой Дмитрий, – я на этом матче все равно – центральный отпадающий!

Впрочем, события только начинали разворачиваться. Уже наступил вечер, когда в палатку к Будищеву неожиданно заявились подполковник Щербина вместе все с тем же давешним знатным туркменом. Следом за последним тащился слуга с небольшим свертком.

– Здравия желаю вашему высокоблагородию! – вытянулся ошарашенный Шматов, по привычке относящийся к любому начальству с невообразимым почтением.

– Здорово, братец, – с покровительственной улыбкой отвечал ему офицер. – А что, господин подпрапорщик[21] у себя?

– Здравствуйте, господа, – вышел из палатки Будищев и, окинув быстрым взглядом незваных гостей, распорядился: – Феденька, сообрази нам чаю!

Стульев у него, разумеется, не было, более того, во всем Бами они нашлись бы только в штабе отряда, да в импровизированном клубе, устроенном в большом сарае, где вечерами собирались господа-офицеры поиграть в карты или бильярд. Но гости оказались нетребовательными и с удовольствием разместились на постеленных на полу коврах, а слуга-туркмен застыл чуть поодаль на корточках.

По счастливому стечению обстоятельств чайник уже стоял на углях, и верному денщику оставалось лишь бросить в него заварку, после чего подавать гостям. Те приняли угощение как должное и охотно выдули по нескольку местных чашек, именуемых пиалами и представлявших собой что-то вроде глубоких блюдец. Знатный туркмен по обычаям своего племени пил чай соленым и с молоком, русские напротив предпочли сахар, но в любом случае все гости остались довольными проявленным к ним вниманием.

– Господин Будищев, – перешел к делу подполковник, – позвольте представить вам Ибрагим-бека. Он родом из Мерва и служил покойному Махмуд-Кули-хану, а к нам прибыл с одной деликатной миссией.

– Выкупить из плена мальчишку, – проявил осведомленность Дмитрий.

– Совершенно верно, – кивнул Щербина.

– И много предлагает?

– Достаточно, – тонко улыбнулся офицер.

Иван Григорьевич Щербина был в Закаспийском крае человеком известным. Долго прослужив в этих местах, он был одним из немногих армейских офицеров постаравшихся изучить быт и обычаи местных племен, выучил их язык и завел среди аборигенов множество друзей. Стоит ли удивляться, что вскоре он стал незаменимым в деле переговоров о закупке верблюдов, найме погонщиков и тому подобных вещах.

К тому же, в отличие от чиновников военного ведомства, считавших местных киргизов и туркмен чем-то вроде своей законной добычи, он никогда не обманывал простодушных жителей пустыни, отчего те в свою очередь желали иметь дело только с ним. Все это, разумеется, вызывало ненависть интендантов, распускавших слухи о нечистоплотности подполковника, якобы завышавшего закупочные цены и клавшего разницу себе в карман.

Обо всех этих подробностях и слухах Будищев был прекрасно осведомлен и теперь с интересом наблюдал за офицером, пытаясь понять, зачем тот пришел и чего хочет добиться.

– Повезло же кому-то, – ухмыльнулся Дмитрий. – Выкуп получат. Или наше начальство чем другим возьмет?

– Вы правы, – не стал спорить офицер. – Командование надеется, что открывшиеся обстоятельства помогут удержать жителей Мерва от помощи текинцам, ослабив таким образом последних. И будьте покойны, если все получится, один беспокойный моряк, проявивший столько человеколюбия, не останется без награды.

– Медаль на шею дадут? За спасение утопающих…

– Ха-ха-ха, – жизнерадостно рассмеялся Щербина. – Вы неподражаемы! Впрочем, если говорить по совести, то от начальства поощрения можно ждать довольно долго, однако совсем без вознаграждения ваш милосердный поступок не останется в любом случае. Дело в том, что как только Ибрагим-бек узнал, кому юный Али обязан жизнью, он немедля пожелал вознаградить спасителя. Собственно, мы здесь как раз по этому поводу.

Окончив свою речь, подполковник что-то сказал по-туркменски своему спутнику, и тот разразился длинной речью, которую Щербина в общих чертах перевел. Дмитрий внимательно выслушал все, что ему сказали, после чего, с интересом взглянув на сверток в руках слуги, сказал:

– Передайте своему другу, что я проникся.

Судя по всему, посланник и без перевода понял, что именно сказал моряк, потому что немедля хлопнул в ладоши, после чего слуга с поклоном передал ему свою ношу. Будищев принял дар со всей возможной учтивостью, тут же развернул, едва при этом удержавшись от того, чтобы присвистнуть. Внутри свертка находились явно изготовленные одним мастером сабля и кинжал, но… бог мой, что это было за оружие! И рукояти и ножны были целиком украшены причудливыми золотыми узорами, кое-где перемежавшимися довольно крупными драгоценными камнями. Дмитрий не слишком разбирался в холодном оружии вообще и в ювелирном искусстве в частности, но даже ему было очевидно, что подарок поистине царский!

– Скажите Ибрагим-беку, что я в восторге! – изобразил улыбку на лице кондуктор, одновременно прикидывая, сколько может стоить этот набор у столичного антиквара.

Улыбающийся подполковник охотно перевел его слава туркмену, после чего они дружно поднялись и стали прощаться.

– Сейчас нам пора, уважаемый Дмитрий Николаевич, однако я уверен, что мы еще не раз встретимся.

– Непременно, Николай Аристархович, непременно, – отозвался Будищев, провожая гостей.

– Ишь, какая красота! – благоговейно прошептал Шматов, разглядывая подаренное «барину» оружие. – Генералу не зазорно носить…

– Вот-вот, – усмехнулся Будищев, – а поскольку нам с тобой генеральство не светит, прибери эту красоту подальше. Потом подумаем, как ее в Россию отправить.

– Это верно, – охотно согласился Федька, заворачивая сверток. – Не ровён час украдут, или еще какая беда приключится.

– Покаркай мне тут, – отмахнулся Дмитрий, одергивая мундир.

Сегодня он собирался зайти в офицерский клуб, а потому следовало хотя бы минимально привести себя в порядок. Где-нибудь в центральной России, флотскому кондуктору или армейскому подпрапорщику путь в подобные заведения был заказан, но в Закаспийском крае нравы были куда свободнее. К тому же Будищев слыл человеком храбрым, небедным и при том хорошим товарищем. И судя по всему, куда более известным, чем он сам до сих пор о себе думал. Обычно подполковники в гости к унтерам не ходят…

Вы никогда не обращали внимания, что выражения лиц погонщиков неуловимо напоминают выражение морд их верблюдов? Они так же величаво безмятежны, так же полны презрительного равнодушия к окружающим видам и людям. Отличие, по сути, только одно. Животное может безнаказанно плюнуть в проходящего мимо солдата, а вот его вожатый на это вряд ли решится. Потому как верблюд – скотина хоть и неразумная, но все одно божья, а вот погонщику за такое дело тут же по мордасам прилетит от всей широты рязанской или псковской души.

Впрочем, конфликты между русскими военными и киргизами – редкость. Каждый из них делает в походе свое дело, а в иное время они почти не соприкасаются. Вот и сейчас на привале солдаты развели костерок, на котором артельно варят кашу. Погонщики собрались в свой кружок и тоже что-то там соображают на обед. Офицерам готовят денщики, и только две сестры милосердия, не принадлежа ни к какому сообществу, предоставлены сами себе. Цель их путешествия – Бами, где развернут госпиталь, в котором они будут служить, а вот зачем они непременно желали попасть в действующую армию, вопрос не просто интересный, но и весьма деликатный. В самом деле, зачем двум девицам дворянского сословия с образованием ехать в забытые богом и цивилизацией места, преодолевая множество трудностей, не говоря уж об опасностях?

– Люси, ты скоро? – нетерпеливо позвала свою товарку Катя Сутолмина – миловидная барышня двадцати двух лет от роду.

– Уже иду, – отозвалась вторая, выходя из своего укрытия.

Да простит меня читатель за такую подробность, но женский быт в походе очень не устроен. Если солдату придет нужда, так он просто выйдет из строя, да и расстегнет ширинку. А вот что делать барышням, восседающим на верблюдах? Только терпеть да надеяться, что на привале найдется какое-нибудь укромное местечко, где их девичья стыдливость не пострадает.

Внешне барышни полная противоположность друг другу. Светловолосая Екатерина невысока ростом и несколько, что называется, широка в кости. Нет, назвать ее толстухой, не погрешив при этом против истины, пока что нельзя, но вот что будет лет через пять, кто знает? При этом она была весьма жизнерадостна и любопытна, отчего иной раз попадала в забавные и не очень ситуации, из которых, впрочем, выпутывалась без каких-либо потерь, благодаря природной смекалке и живости характера. Родители ее умерли, когда она была еще в довольно нежном возрасте. Родственники не захотели слишком уж обременять себя заботой о сироте и отдали в провинциальный пансион, где она получила воспитание и образование. При всех этих обстоятельствах выросла юная барышня весьма здравомыслящей и рассудительной, а потому идти в приживалки или гувернантки, а скорее всего в содержанки, не пожелала и неожиданно для всех окончила сестринские курсы, после чего поспешила отправиться в Закаспийский край.

Жгучая брюнетка Люсия Штиглиц, напротив, телом была суха, а ростом несколько выше среднего. Отец ее был все еще жив и к тому же весьма и весьма не беден, хотя отношения в их семье было трудно назвать сердечными. Еще у нее был нежно любимый брат Людвиг, служивший раньше в гвардейской артиллерии, а теперь переведшийся в Ташкент. Образование баронесса получила в самом блестящем из женских учебных заведений империи, а именно в Смольном институте, слывя среди ее воспитанниц барышней замкнутой и несколько меланхоличной.

Несмотря на несходство характеров, девушки быстро сошлись между собой, а когда стало известно, что в ближайшем к передовой госпитале требуются сестры милосердия, без колебаний вызвались отправиться туда.

– Люсия Александровна, Екатерина Михайловна, идите сюда, – позвал их начальник каравана подполковник Мамацев. – Мои архаровцы тут немножко приготовили, не угодно ли?

– Право, Дмитрий Осипович, нам так неловко утруждать вас, – жалобным голосом отозвалась Катя.

– Отказа я не приму! – решительно заявил офицер и подкрутил пышные по кавказской моде усы.

Надобно сказать, что происходил подполковник из старинного грузинского рода Мамацашвили, а имя и фамилию на русский лад переиначил его отец – генерал-майор русской армии Осико Хойхосрович, став таким образом Осипом Христофоровичем. На вид ему было около сорока лет, участник войн с горцами, турками и Хивинского похода. Георгиевский кавалер за осаду Карса. Была ли у него семья, история умалчивает, но сестры милосердия, в особенности мадемуазель Сутолмина, пользовались его неизменным вниманием и покровительством. С одной стороны, из-за кавказского темперамента господина Мамацева это было несколько утомительно, но с другой, служило надежной защитой от назойливого внимания других офицеров, забывших после долгого отсутствия общения с женским полом, что такое рыцарское отношение к дамам.

– Благодарю за приглашение, Дмитрий Осипович, – вежливо поблагодарила подполковника баронесса Штиглиц, – вы очень любезны. Но скажите, скоро ли окончится наше путешествие?

– Вах, совсем чуть-чуть осталось!

– Помнится, третьего дня вы говорили то же самое, – не удержалась от колкости мадемуазель Сутолмина.

Мамацев обычно не лез за словом в карман, но не успел он открыть рот, как подбежавший к нему солдат неуклюже приложил к кепи руку и начал докладывать:

– Ваше высокоблагородие, так что, их благородие господин подпоручик докладают, что хтось едет!

– Ничего не понял, – выпучил глаза сбитый с толку офицер. – Кто едет, куда едет?

– Как кто? – изумился посланец. – Едут конные в нашу сторону.

– Какие конные?

– Да кто же их разберет, мабуть, текинцы!

– Тьфу, дурак! Так бы сразу и сказал, – разозлился подполковник не то на бестолковость нижнего чина, не то на невозможность допустить более сильные выражения при дамах.

– Прошу прощения, служба! – извинился он перед спутницами, после чего вскочил в седло и, не забыв галантно козырнуть барышням на прощание, дал своей лошади шенкеля.

– А я как сказал? – пожал плечами солдат и побежал следом за начальством, не слишком, впрочем, торопясь.

– Мы вас подождем, Дмитрий Осипович! – запоздало крикнула вслед бравому офицеру Катя, после чего вздохнула и, выбрав на подносе самый большой шампур, унизанный хорошо прожаренными, но сочными кусочками мяса, вонзила в крайний из них свои перламутровые зубки.

– Подождем? – вопросительно подняла брови Люсия.

– Вот еще, – пробурчала с набитым ртом подруга, – эдак, чего доброго, мясо совсем остынет.

– Что же, в этом есть свой резон, – одними уголками губ улыбнулась баронесса.

– Бесподобно! – промурлыкала Сутолмина, покончив с первым куском. – Право, шашлык у Мамацева куда лучше, чем у маркитантов, не говоря уже о том, что готовят для офицеров их денщики. Люси, ты почему не ешь, остынет же?

Словами сестра милосердия не ограничилась, и перед ее спутницей тут же материализовался еще один шампур. Сопротивляться подобному напору не было никакой возможности, а потом мадемуазель Штиглиц сняла с него вилкой мясо на тарелку и, отрезав от него небольшой кусочек, отправила в рот.

– Действительно, очень вкусно!

– А я тебе что говорила? – пробурчала с набитым ртом Катя, продолжая безжалостно расправляться с угощением.

– Ты вся вымазалась, – заметила Люсия, впрочем, без тени осуждения в голосе.

– Умоюсь, – хладнокровно отвечала ей товарка.

И впрямь, когда Мамацев вернулся в сопровождении двух людей, одетых более чем живописно, мадемуазель Сутолмина вполне успела привести себя в порядок и сидела теперь с постным видом перед блюдом с овощами и зеленью, отщипывая то от одного, то от другого маленькие кусочки.

– Наконец-то вы вернулись, Дмитрий Осипович, – проворковала она. – А мы вас так ждали…

– Прошу прощения за вынужденное отсутствие, милые дамы, – извинился подполковник. – Служба! Но позвольте представить вам настоящих героев-охотников. Барон фон Левенштерн и кондуктор Будищев. Баронесса Штиглиц и мадемуазель Сутолмина.

– Здравствуйте, Дмитрий Николаевич, – любезно улыбнулась сестра милосердия.

– Вы знакомы? – изумилось большинство присутствующих.

– Добрый день, Люсия Александровна, – поклонился в ответ Будищев. – Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно?

– Благодарю, все хорошо.

– Как сказала Елизавета Дмитриевна, как только вы оставили нас, закончились и приключения, отчего стало невыносимо скучно, – немного томным голосом произнесла Катя, едва заметно стрельнув глазами в сторону Мамацева.

– Могу вас успокоить, Екатерина Михайловна, – пожал плечами Дмитрий, едва вспомнивший, как зовут эту сестру милосердия, – тут вам скучать не придется.

– Так значит, ви знакомы, – еще раз повторил подполковник, в речи которого от волнения стал еще заметнее грузинский акцент.

– Я имел честь сопровождать ее сиятельство графиню Милютину и ее очаровательных спутниц до Астрахани, – пояснил Будищев.

– И у вас там были приключения?

– Да так, – неопределенно пожал плечами кондуктор. – Пустяки.

– Ну да, – обрадованно проворковала Катя. – Просто когда мы ехали на поезде, он всего лишь сошел с рельсов, а когда плыли на пароходе, там всего лишь поймали шулера.

– Вот как?

– Было дело, – развел руками Дмитрий.

– Могу сказать, что здесь жизнь не менее увлекательна. Если вам приходилось слышать о славном деле у Бендессен, то вот его герои! – немного напыщенно провозгласил совершенно успокоившийся Мамацев. – И барон, и господин Будищев участвовали в этом знаменитом бою.

В ответ на это плохо говоривший по-русски фон Левенштерн поклонился, а его товарищ скромно заметил:

– Да так, постреляли немножко.

– Но об этом позже, – продолжал подполковник. – А теперь, господа, самое время подкрепиться. Столов тут нет, так что прошу к нашему достархану.

– Зер гут, – обрадованно буркнул барон.

Будищев тоже охотно воспользовался приглашением, но тут возникла небольшая заминка. Взглянув на поднос с шашлыком, Мамацев немного удивился. Мяса, впрочем, хватило на всех. К тому же у подполковника, как у истинного сына гор, нашлась при себе бутылочка прекрасного вина, так что обед удался на славу. После чего новые и старые знакомые тепло простились.

Потом караван быстро собрался и тронулся в путь, благо Бами и впрямь был уже не так далеко. К вечеру они достигли цели своего путешествия, и барышни впервые за много дней смогли помыться и переночевать не под открытым небом, а в отведенной для них кибитке.

– Странное название, кибитка, – задумчиво заметила Люсия, расчесывая перед сном волосы. – Я когда впервые услышала его, вообразила, что речь идет о какой-то повозке вроде дормеза, только без колес.

– Я тоже, – легко согласилась Катя, – но если ты хочешь знать, кого я полагаю странным, так это давешнего нашего попутчика.

– Будищева? – удивилась баронесса. – Но отчего ты так решила?

– Ну как тебе сказать. Я слышала об этом деле у Бендессен, он ведь и впрямь – герой, в отличие, к слову сказать, от барона. И любой офицер на его месте распушил бы хвост и принялся вещать о своих подвигах, безбожно привирая при этом. А этот – «немножко постреляли», – неожиданно зло передразнила она. – Мужлан!

– Видишь ли, Катя, господину Будищеву нет никакой надобности кого-либо разыгрывать передо мной. Даже если он в одиночку захватит Денгиль-Тепе, Дмитрий Николаевич не станет в моих глазах более храбрым и благородным человеком, чем сейчас. Ведь он спас Людвига.

– Твоего брата? – изумилась Сутолмина, видевшая у Люсии фотографическую карточку с изображением брата и сестры и находившая молодого человека весьма привлекательным.

– Да.

– Но как это случилось?

– Он накрыл его своим телом при взрыве и был ранен.

– Невероятно!

Несмотря на свой авантюрный характер, не раз уже толкавший хозяина на поиски приключений, доктор Студитский оказался неплохим организатором. В приспособленных под палаты кибитках было чисто, имелись вполне сносные кровати и даже невероятная роскошь – свежее белье. Больные и раненые вполне обеспечены как лечением, так и полноценным питанием, отчего быстро из состояния лежачих переходили в разряд выздоравливающих, а затем и вовсе возвращались в части отдохнувшие и полные сил. Все это не осталось незамеченным как начальством, так и нижними чинами, отчего о Владимире Андреевиче вскоре стали слагать легенды.

С появлением же сестер милосердия в этом «оазисе благочиния и порядка» стало просто волшебно. По крайней мере, именно так думали многие молодые офицеры, изнывающие в походе от отсутствия дамского общества. Первым это заметил сам Студитский, у которого резко прибавилось работы. Даже совсем еще юные прапорщики и подпоручики внезапно вспомнили о многочисленных болячках, мучивших их с детства и особенно обострившихся в песках Закаспийского края. Беда была лишь в том, что при виде барышень страждущие нередко начисто забывали о симптомах своих хронических заболеваний и принимались расточать им комплименты, по большей части весьма затасканные.

Впрочем, выход нашелся быстро. В одно прекрасное утро, когда доктору ассистировала не мадемуазель Сутолмина, имевшая обыкновение глупо хихикать и строить глазки господам офицерам, а куда более строгая в общении баронесса Штиглиц. Выслушав печальный рассказ «смертельно больного» прапорщика Панпушко о непонятном дрожании в левой пятке, она мило улыбнулась и ангельским голосом заявила, что при подобных признаках весьма полезны клизмы.

– Что, простите? – не понял поначалу врач.

– Клизмы, Владимир Андреевич, – хладнокровно повторила выпускница Смольного института.

– И в самом деле, – воодушевился доктор. – Это средство вполне может спасти эту молодую жизнь!

– Э… вы знаете, господин Студитский, – смутился пациент, – мне кажется, что я чувствую себя гораздо лучше…

– Внезапное облегчение – явный признак грядущего кризиса! – наставительно заметил начальник госпиталя. – Но не беспокойтесь, Николай Васильевич, наш фельдшер Марк прекрасно делает эту процедуру. Даже если необходим объем в полведра, он справляется просто мастерски.

– Нет-нет, – решительно отказался прапорщик. – Я тут вспомнил, что мне пора… заступать в караул… а то текинцы кругом так и рыщут… а пушки не готовы.

– Вот как? Весьма досадно. Впрочем, если передумаете, то Марк всегда к вашим услугам.

– Честь имею! – щелкнул каблуками прапорщик и поспешно ретировался.

Доктор проводил незадачливого донжуана смеющимся взглядом, после чего обернулся к сестре милосердия и не без восхищения в голосе заявил:

– У вас, сударыня, несомненный талант к медицине!

– Благодарю, – скромно улыбнулась барышня.

– Пожалуй, таким образом мы скоро излечим всех наших «мнимых больных», впрочем, мне кажется, нужна еще одна деталь.

– Какая?

– Люсия Александровна, будьте так любезны, позовите ко мне фельдшера Барнеса.

– Это тот самый Марк?

– Точно так-с.

– И ему, вероятно, надобно прихватить с собой необходимые принадлежности?

– Всенепременно!

В самом скором времени весть об изуверских методах лечения, практикуемых доктором Студитским, разнеслась по гарнизону, вызвав легкую панику среди заинтересованных лиц. Впрочем, процедура оказалась сколь радикальной, столь и действенной, потому что количество больных быстро сократилось, не иначе как по милости высших сил, не оставляющих своим заступничеством русское воинство.

Из частых гостей госпиталя остался лишь прибывший вместе с сестрами милосердия подполковник Мамацев, оказывавший недвусмысленные знаки внимания мадемуазель Сутолминой. Надо сказать, что Екатерина Михайловна весьма благосклонно принимала его несколько неуклюжие ухаживания. Однако видеться слишком часто они не могли, по причине занятости. Дело в том, что у сестер милосердия всегда есть работа, а бравый подполковник был назначен командиром четвертой батареи, сменив на этом посту исправляющего обязанности капитана Полковникова, в свою очередь, вернувшегося к себе в полубатарею. Так что у Дмитрия Осиповича теперь тоже хватало различных дел и забот.

Не обошли перемены и морскую батарею. Как это водится в русской армии, ее раздергали на отдельные взводы и разослали их по разным постам для усиления обороны последних. Лейтенант Шеман и сам стал на время комендантом одного из постов, прихватив с собой гардемарина Майера, а также его митральезу с подчиненными. Будищев тоже получил назначение, но, оказавшись без непосредственного надзора начальства, не теряя ни секунды, свалил всю рутину на своего унтера. Сам же Дмитрий большую часть времени проводил вместе с охотниками из местной команды. Ходил с ними в поиски, участвовал в засадах с перестрелками и прочих столь же увлекательных занятиях. Узнай об этом высокое начальство, бравый кондуктор вряд ли получил бы поощрение, но в здешних диких местах умение ловко стрелять ценилось куда больше субординации.

Иногда он наведывался в Бами, чтобы закупить необходимые припасы, и тогда непременно навещал госпиталь. Студитский всегда был рад ему, тем паче что кондуктор являлся не с пустыми руками, а с какой-нибудь добычей. Иной раз это был откормившийся к концу лета жирный фазан, в другой – сладости, выменянные у местных, а нынче это оказалась кабанья нога.

– Да вы меня балуете, – усмехнулся доктор.

– Ну вы же не в одну ха… в смысле не сами все съедите, – вовремя поправившись, отвечал ему Дмитрий Николаевич. – Глядишь, с больными поделитесь или сестричек угостите.

– Отчего бы вам самому не презентовать им свое угощение? – тонко улыбнулся начальник госпиталя.

– Не-не-не, – замотал головой георгиевский кавалер. – Чтобы Сутолмина потом смотрела на меня глазами давно не доенной коровы и глупо хихикала?

– Как вы сказали? – засмеялся Студитский от услышанного сравнения. – Ей-богу, убийственно точно! И верите ли, я иногда ума не приложу, что с ней делать? Вроде бы и дело свое знает, и не ленива, но вокруг нее постоянно кружится какой-то рой из наших офицеров, который меня уже весьма утомил.

– Да ладно вам. Девушка хочет замуж, что же в том странного?

– Но разве здесь место для этого? Ведь кругом…

– Жизнь, Владимир Андреевич – перебил его Будищев. – Всего лишь жизнь. И прожить ее надо так, чтобы… как это… не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы.

– Однако какая красивая фраза. Право, не ожидал от вас.

– А вот это было обидно, – ухмыльнулся кондуктор.

– Коли так, то, во-первых, прошу прощения, во-вторых, в качестве компенсации предлагаю вам сегодня отужинать у нас. В конце концов, это ведь вы добыли эту славную хрюшку, стало быть, вполне заслуживаете возможности ее отведать.

– Спасибо за приглашение, но мне некогда. К тому же остальные части этого несчастного кабанчика, имевшего неосторожность встретиться нам на пути, находятся у нас на посту. Вряд ли мои товарищи успели покончить с ними.

– Разрешите? – заглянула в кибитку доктора Люсия, но увидев Дмитрия, заметно удивилась: – Вы?

– Увы.

– Отчего же увы? Я очень рада вас видеть.

– Это радует, – улыбнулся Будищев.

– Полюбуйтесь, сударыня, – поспешил вмешаться Студитский. – Наш друг презентовал нам весьма изрядный кусок мяса, но категорически не желает разделить с нами трапезу.

– Вот как, – удивилась сестра милосердия, – неужели наше общество столь неприятно для вас?

– Да нет, что вы, – смешался Дмитрий, никак не ожидавший такого упрека.

– Тогда я повторяю приглашение Владимира Андреевича.

– Да-да, мой друг, – поддержал барышню доктор, – сделайте одолжение, составьте нам компанию за ужином.

– Ну хорошо, – сдался Будищев, не выдержав двойного напора.

– Как все-таки бывают красивы места, еще не тронутые цивилизацией, – задумчиво заметил командовавший охотниками штабс-капитан Слуцкий, озирая окрестности в бинокль. – Чувствуется в них какая-то первобытная прелесть. А воздух какой? Нет, ей-богу, не знаю даже как выразить словами, но очень хорош. Не находите?

– Это пока солнце не поднялось, – хмуро отозвался Будищев, не отрываясь от оптического прицела. – Вот начнет припекать, тогда посмотрим.

– Эх, Дмитрий Николаевич, – вздохнул офицер. – Нет в вас поэтической жилки. Не умеете вы ценить истинную красоту…

– Где уж нам, сиволапым, – буркнул про себя Будищев, хорошо знавший, что Слуцкий прежде служил на Кавказе, где не было ни малейшего недостатка ни в живописных видах, ни в чистом горном воздухе.

В иное время он, возможно, тоже оценил бы скалы, отливавшие в лучах восходящего солнца невероятным красноватым оттенком, прозрачную синеву неба или журчащий ручей, берега которого поросли изумрудной зеленью, но сейчас ему было не до красот. Дело в том, что нынче их команда должна была сопровождать большой транспорт, следующий с различными припасами в Бами. Помимо охотников, составивших авангард, за фургонами и тяжело навьюченными верблюдами их каравана следовала еще и полурота солдат, лишь недавно прибывших в Закаспийский край. С таким конвоем можно было не опасаться встречи со сколь угодно большой шайкой текинцев, давно не рисковавших нападать на значительные отряды русских войск. Так что когда впереди послышались выстрелы, Слуцкий совершенно не обеспокоился. Впрочем, проверить, что там впереди, все равно следовало, и штабс-капитан, недолго думая разделив своих подчиненных на две партии, одной приказал остаться с караваном, вместе со второй кинулся вперед.

Его подчиненные, успевшие заскучать в столь непривычной для них миссии, оживились и охотно последовали за своим командиром по узкой тропе, лишь по какому-то недоразумению именуемой дорогой. Поиски оказались недолгими. Не проскакав и двух верст, бородатый таманец с погонами приказного по фамилии Долбня внезапно резко осадил своего мерина и замахал спутникам нагайкой, дескать, стойте.

– Что такое?! – требовательно спросил Слуцкий, успокаивая горячащуюся лошадь.

– Здеся это случилось, вашбродь, – коротко отозвался казак, указывая на незаметные на первый взгляд следы крови на камнях.

– Пожалуй, – согласился офицер, в который раз подивившийся зоркости подчиненного.

Мгновенно спешившиеся охотники тут же бросились осматривать местность более детально и вскоре нашли и другие следы недавнего происшествия: клочки ткани, оставшиеся на острых камнях и стреляные гильзы, остро пахнувшие недавно сгоревшим порохом.

– Должно, убили человека анчихристы[22], а потом услышали, что мы едем, вот и отволокли с дороги, чтобы сразу не сыскали, – зло процедил таманец.

– Куда оттащили? – удивился Слуцкий.

– Должно, вон туды, вашбродь, – показал нагайкой приказный. – Тама провал и спуск крутой, да все в больших камнях. Черта, прости меня господи, спрятать можно.

– Вот что, – принял решение штабс-капитан, – лошадей отдать коноводам, остальным разбиться в цепь и искать следы. Оружие держать наготове… Будищев, что вы там разглядываете?

– Да так, – неопределенно пожал плечами кондуктор и показал командиру только что найденную гильзу от бердановского патрона.

– И что? – удивился офицер.

– Не берите в голову, ваше благородие, показалось, – покачал головой кондуктор и передал свою находку вертящемуся рядом Шматову.

– Новенькая какая, – простодушно воскликнул Федька, – а чего с ней?

– Вот именно, что новенькая, – непонятно отозвался Дмитрий и, вытащив из футляра свою уже успевшую стать знаменитой винтовку, взял ее на изготовку.

Достигнув провала, охотники остановились в нерешительности. Спуск был очень крут и неудобен, к тому же внизу вполне могла ожидать засада. Пара-тройка хороших стрелков с берданками, засевшие в складках местности, без особого труда могли их перестрелять. «Но где же они могут быть?» – напряженно размышлял Будищев, не отрываясь от прицела, пока Слуцкий любовался окружающими видами в одолженный у него же бинокль.

– Полагаете, они там? – поинтересовался штабс-капитан, закончив любоваться природой.

– Черт знает, – пожал плечами Будищев. – Если из этого котлована нет другого выхода, то туда легче спуститься, чем выбраться, а значит, хрен бы они туда полезли.

– Верно, – согласился командир. – Скорее всего, убили какого-то неудачливого джигита, но, услышав шум нашего транспорта, ограбить не успели, вот и кинули свою жертву в провал, чтобы закончить начатое позже.

– Найн, – покачал головой только что присоединившийся к ним барон фон Левенштерн. – Кровь на дороге не успела высохнуть, значит, время прошло совсем мало. Спрятаться тут больше негде, следовательно, они спускаться в провал!

– В таком случае они сами загнали себя в мышеловку, – ухмыльнулся Слуцкий и, повернувшись к подчиненным, скомандовал: – Становись!

Устроившиеся было передохнуть солдаты и казаки тут же вскочили, стали надевать шинельные скатки и поправлять амуницию, после чего построились в неровную шеренгу, ожидая распоряжений начальства.

– Братцы, – начал свою речь Слуцкий. – Сейчас мы спустимся в эту яму. Дело это, сами видите, непростое, однако таким как вы молодцам это нипочем! Там, на дне, скорее всего притаились текинцы, разбойничавшие на этой дороге, так что смотрите не оплошайте. Глядите в оба. Близко к себе неприятеля не подпускайте, уж больно они, шельмы, ловко на шашках дерутся. Однако же без команды не стрелять и пленных не брать. Слышите, ребята?

– Так точно, ваше благородие, – дружно рявкнули в ответ охотники.

– Штыки отомкнуть! Товсь!

Говоря по совести, Будищев не очень понял, каким образом солдаты должны не подпускать к себе врага, если им нельзя стрелять без команды, но от замечаний по этому поводу воздержался. Пока солдаты, щелкая затворами, заряжали винтовки, он обернулся к Шматову и негромко поинтересовался:

– Ты воды набрал?

– Обижаешь, – так же тихо шепнул ему товарищ, тряхнув для убедительности баклагой.

Закончив приготовления, маленький отряд приступил к спуску. Впереди Слуцкий послал двух солдат во главе с Долбней. Затем пошел сам, а следом за ним трубач и остальные солдаты с казаками. Замыкали это шествие Будищев с фон Левенштерном и их слуги. Причем, если груз Федора ограничивался солдатским ранцем, большую часть которого занимали снаряженные патроны для «шарпса», а также немного сухарей, то Ян Зандерс оказался навьючен сверх всякой меры. Флегматичный латыш тащил на себе скатанную в рулон бурку хозяина, мешок с продуктами и еще множество других вещей, от смены белья до весьма внушительного чайника.

Сказать, что дорога оказалось трудной – значит, не сказать ничего. Крутые, почти отвесные стены, под ногами узенькая тропка, усеянная валунами, через которые нужно было пробираться со всей возможной аккуратностью. Малейшая неосторожность на этом непростом пути могла кончиться фатально – на дне провала. Тем не менее спуск прошел вполне благополучно, разве что фон Левенштерн ухитрился немного зашибиться и теперь громко выражал свою досаду, перемежая жалобные стоны отборными немецкими ругательствами.

– Что с вами, барон? – поинтересовался Слуцкий, впрочем, без особого участия в голосе.

– Доннерветтер, – простонал в ответ доблестный потомок крестоносцев, показывая на свою ногу, обутую в тонкий кавалерийский сапог, весьма слабо подходящий для путешествия по гористой местности.

– Идти сможете?

– Я-я.

– Прекрасно, – кивнул в ответ штабс-капитан и, обернувшись к подчиненным, скомандовал: – Рассыпаться в цепь и обыскать тут все!

Дно провала, укрытое от палящего солнца скалами и обильно питаемое водой спускающегося сюда ручья, оказалось заросшим густой травой и высоким в человеческий рост тростником. Тем не менее поиски оказались недолгими, не прошло и десяти минут, как один из молодых солдат привлек к себе внимание товарищей, тем, что отшатнулся в сторону и, скрючившись, согнулся в приступе рвоты.

– Что здесь? – строго спросил кинувшийся к месту происшествия фельдфебель, но увидев страшную находку, остановился и перекрестил лоб, позабыв от волнения снять кепи.

На изумрудно-зеленом травяном ковре лежало нечто, совсем еще недавно бывшее человеком. Голова трупа была совершенно раздроблена, все тело покрыто синяками и ссадинами, обломанные ребра торчали наружу, а одна рука держалась лишь на лоскуте кожи.

– Однако, – покрутил головой Слуцкий, которого было трудно смутить видом покойника.

– Как вы думаете, кто это? – тихо спросил подошедший следом за ним Будищев.

– Трухменец, вашбродь, – авторитетно заявил Долбня.

– Отчего ты так думаешь?

– Так ить скрозь черномазый, – равнодушно пожал плечами казак, разъясняя, по его мнению, и без того очевидную вещь.

– Полагаю, они убили этого бедолагу, затем спустились сами и обобрали его, – решил штабс-капитан. – Падая, он разбился об вон тот большой камень, после чего отскочил сюда.

– Значит, текинцы где-то здесь, – нервно дернулся барон. – Наверняка они готовят нам, как это… хинтерхальт[23].

– Нет, – мотнул головой Дмитрий. – Хотели бы устроить засаду, постреляли бы нас, пока мы спускались. Наверняка они уже свалили отсюда.

– Вы думаете, проход все-таки есть?

– Вон видите ручей, – пояснил свою догадку кондуктор. – Если бы у него не было выхода, тут кругом было сплошное болото.

– А ведь вы правы, – неожиданно согласился с ним командир. – И, кажется, я знаю, куда отправились эти господа.

– Вот как? – высоко поднял брови фон Левенштерн.

– Да, мой друг. Но сейчас мы все-таки закончим осмотр здешней местности, а вот ночью, пожалуй что, нанесем визит нашим друзьям. Будищев, поскольку господин барон так не вовремя захромал, берите половину людей и хорошенько обшарьте здесь все слева. Я, в свою очередь, возьму на себя правую часть. Встретимся у ручья. Да, чуть не забыл, прикажете тем солдатам, у кого есть линнемановские лопаты, закопать беднягу.

– Слушаюсь, – козырнул в ответ кондуктор и принялся отдавать приказания.

Вскоре тело так и оставшегося безвестным туркмена упокоилось под грудой камней и земли, обретя таким образом последнее пристанище.

Покончив с погребением, охотники двинулись вперед, внимательно осматривая все заросли, кочки и ямы, какие только встретились им на пути. Пока они шли, трава становилась все гуще, тростник все выше, отчего люди иной раз теряли друг друга из виду. Однако все было напрасно, ни текинцы, ни следы их пребывания не обнаруживались. Тем не менее охотники настойчиво продолжали поиски, тревожно вглядываясь в окружающие их заросли и внимательно прислушиваясь к малейшему шороху.

В этот и без того напряженный момент и раздался первый выстрел. Судя по всему, стреляли с той стороны, куда ушел со своими людьми Слуцкий, но отраженный от окружающих их скал многократным эхом, он показался едва ли не перестрелкой.

– Взвод, примкнуть штыки, – скомандовал Будищев, снимая с плеча «шарпс», после чего взвел курок и добавил: – Товсь!

Встревоженные солдаты тут же ощетинились оружием, готовые немедля открыть огонь по неведомому противнику. Где-то совсем рядом в окружающих их зарослях зашумело так, как будто бежала целая толпа народа. Кто-то, не выдержав напряжения, выстрелил наудачу, но основная масса охотников сохраняла спокойствие, ожидая появления врага. Однако чем ближе тот приближался, тем больше производимый им звук стал походить на грохот копыт.

– Кавалерия, – охнул стоящий рядом с приятелем Шматов. – Ей-ей, кавалерия!

– Этого только не хватало, – скрипнул зубами Дмитрий, машинально беря прицел повыше.

Звук наступающих был все ближе, а потом густые заросли тростника раздвинулись и перед строем готовых к смертельной схватке солдат и казаков выскочило семь или восемь взъерошенных кабанов. Увидев новое препятствие, животные не без труда остановились и огласили окрестности злобным хрюканьем. Не ожидавшие подобной встречи охотники застыли в нерешительности, явно не зная, как поступить в подобной ситуации, пока не услышали приказ Будищева.

– Огонь! – скомандовал он, одновременно спуская курок.

Последовавшие вслед за этим выстрелы слились в нестройный залп, а когда дым рассеялся, стало видно, что животные, дружно развернувшись влево, отступают в полном порядке, оставив на поле боя одного пострадавшего товарища. Впрочем, неудачливый кабанчик не собирался сдаваться. Лежа на боку он злобно хрюкал, бешено вращая своими маленькими глазками, рыл землю копытами и клыками, роняя на землю пену из пасти. Наконец, тяжело раненному, но не сломленному представителю поросячьего племени каким-то невероятным образом удалось подняться, и он припустил к спасительной стене зелени, неуклюже подпрыгивая на трех ногах.

– Куды?! – заполошно крикнул Федька и бросился за уходящей добычей в погоню.

– Стой, твою дивизию! – запоздало крикнул ему вдогонку успевший перезарядиться Дмитрий, но было поздно. Широкая спина товарища надежно заслонила цель, и кондуктор с досадой опустил ствол «шарпса».

Через секунду преследователь и его жертва скрылись в кустах, оставив наблюдавших за этой драмой солдат и казаков в состоянии легкого обалдения. Некоторое время они переглядывались, как бы пытаясь понять, что же все-таки случилось на их глазах? Затем в кустах послышался шум, сдавленный хрип, невнятная ругань и, наконец, тонкий, полный отчаяния предсмертный визг кабана.

Бросившиеся на эти звуки охотники обнаружили в кустах растрепанного и перемазанного кровью Шматова, рядом со все еще трепыхающимся, но уже поверженным животным. В руках у денщика был устрашающего вида окровавленный кинжал, изрядно погнутый в последней схватке, правая штанина располосована, и на голом теле виднелось несколько царапин.

– Это он тебя так? – ошарашенно спросил Будищев.

– Ён, – закивал головой приятель. – Свинья. Я на его с ножом, а ён как развернется, да зубами за енто вот место.

– А револьвер тебе на хрена?

– Забыл, – простодушно развел руками Федя, вызвав тем самым ехидные смешки товарищей.

– Эх ты, – сокрушенно вздохнул Дмитрий, после чего махнул рукой и с выражением проговорил: – Кавалерия!

Как оказалось, этот крик Шматова слышали многие, а кое-кто и был вполне с ним согласен, и теперь все дружно заржали, отгоняя от себя давешний страх.

– Ну, чего вы? – удивленно спросил денщик, вызвав еще большой приступ веселья.

– Кавалерия! – только и смог повторить уже икающий от хохота Будищев, хлопая себя по ляжкам.

– Да ну вас! – обиженно махнул рукой парень, но не выдержал и присоединился к всеобщему смеху.

– Что тут у вас происходит? – поинтересовался подошедший тем временем из зарослей Слуцкий.

– Ваше благородие, – безуспешно попытался успокоиться и доложить по уставу кондуктор. – За время вашего отсутствия происшествий не случилось, за исключением… атаки свинской кавалерии!

Последние слова доклада покрыл новый приступ хохота, к которому с удовольствием присоединились штабс-капитан и его спутники.

На войне часто происходит много разных происшествий, как веселых, так и трагических, причем последние гораздо чаще. Об одних пишут пышные реляции, про другие складывают легенды, о третьих забывают на другой день. Но как бы то ни было, кличка «Федька-кавалерия» прилепилась к Шматову как репей.

– Привал! – все еще смеясь, скомандовал Слуцкий. – Уж коли у нас есть добыча, то грех будет ее не отведать. Расставьте часовых и отправьте людей собрать хворост.

– Есть! – козырнул в ответ тот и принялся отдавать распоряжения.

– Пойду и я дровец поискать, – заявил Федя, но был остановлен Дмитрием, протянувшим ему небольшую фляжку.

– Погоди, страдалец. Лучше возьми это и где-нибудь в кустах обработай свои царапины. А то мало ли…

– Спирт? – изумился денщик. – На эдакое дело! Да я лучше землицей пополам с порохом присыплю, и все как рукой снимет.

– Я тебе присыплю! – разозлился Будищев. – Вроде взрослый, а иной раз такую хрень несешь. Ну-ка марш выполнять. Да гляди, проверю!

Делать было нечего, и тяжко вздыхающий Шматов отправился выполнять распоряжение «барина». Оставшись один, он с сомнением посмотрел на фляжку, припомнив, с каким трудом они раздобыли ее содержимое. Все-таки чистый спирт это не хлебное вино, им маркитанты не торгуют. Намочив тряпицу водой из ручья, он тщательно вытер кровь на ногах, потом воровато оглянулся и, вместо того чтобы обработать рану, приложился к горлышку. Кадык на худой шее пару раз дернулся, и он едва не поперхнулся от «огненной воды», после чего парень занюхал выпитое рукавом.

– Шило оно и есть шило! – довольно крякнул Федька и, почувствовав, как запекло в желудке, расплылся в широкой улыбке.

Привал после нелегкого перехода сам по себе приятен, а уж когда есть возможность не просто отдохнуть, но и подкрепить силы куском жареной свинины и глотком кахетинского, он и вовсе превращается в праздник. Вино, впрочем, было только у господ офицеров, но вот кабанчика поделили поровну на всех участников экспедиции.

– Зер гут, – одобрительно отозвался все еще хромающий фон Левенштерн, взгрызаясь в сочный кусок мякоти.

Рядом с ним лежали парочка только что открытых банок сардин, испеченные по кавказскому обычаю в углях чуреки соседствовали с английским печеньем, и все это вперемежку с сушеным инжиром и тому подобными восточными сладостями. Иными словами, стол был весьма обилен, а ставший по воле судьбы казачьим урядником немец все это активно поглощал. Причем нельзя сказать, чтобы господин барон был жаден и желал, по образному выражению Будищева, «заточить все в одну харю». Как раз напротив, он сразу же пригласил своих товарищей разделить с ним трапезу, но вот поспеть за курляндским аристократом было совсем не просто.

– К сожалению, подстреленный вами кабанчик не слишком велик, – с усмешкой заметил Слуцкий, обращаясь к сидящему рядом моряку. – Отнести презент вашим знакомым в Бами на сей раз не получится.

– Не-не-не, – помотал головой Дмитрий. – На меня в гарнизоне и без того косо смотрят.

– А что случилось?

– Да ничего особенного. Доктор Студитский накануне всех господ офицеров от госпиталя отвадил, причем так, что даже самые голодные старались его десятой дорогой обходить. И тут прихожу я весь в белом!

– В лазарет?

– На обед. Под навесом. На виду у всего офицерского сообщества!

– Воображаю, – едва не поперхнулся от смеха штабс-капитан, – какими глазами они на вас глядели.

– Да у меня спина дымилась!

– А так ли хороши эти барышни, как они толкуют?

– Для здешних забытых богом краев просто богини! А если учесть, что одна из них дочь бывшего царского банкира, то…

– Так вы остановили свой выбор на юной баронессе?

– Господь с вами, Александр Иванович. Я себе не враг!

– Отчего же вы так категоричны?

– А зачем мне конфликт с моим компаньоном и основным кредитором?

– Что?! Однако я не думал, что вы так близко знакомы с этим семейством.

– Я бы не сказал, что близко. Так, пускали пару раз дальше передней.

– Не прибедняйтесь. Вы же почти граф! Уверен, после нынешней экспедиции вы сможете вернуть титул и положение в обществе.

– Если мои пулеметы хорошо себя покажут, и я получу заказ от военного ведомства, то мне будет плевать и на титул, и на общество.

– Вы есть не правы, – вмешался внимательно слушавший их фон Левенштерн. – Титул есть принадлежность к высшему обществу! Деньги значат многое, но без происхождения, без связей они ничто. Так было, так есть и так будет!

– Может, и так, – легко согласился с ним Дмитрий, потом подмигнул командиру и продолжил шутливым тоном: – Барон, а если начистоту, то за каким лешим вы забрались в эти дебри? У вас, если не ошибаюсь, двадцать тысяч годового дохода. Женились бы, да и жили себе спокойно в своем замке.

– О, найн, – немного печально покачал головой курляндец. – Я есть привык к… как это… бродяжнической жизни. К свободе. Найн, успею еще и жениться, и наплодить маленький киндер…

– Боже упаси вас жениться, – неожиданно с жаром возразил ему Слуцкий, – лучше уж камень на шею да в воду, чем посадить себе бабу на шею да связать себя на всю жизнь! Заведешь семью, да поневоле трусом станешь, будешь дорожить жизнью ради нее.

Разгорячившись еще более, штабс-капитан привстал и, отбивая такт рукой, продекламировал:

Нет, братцы, нет:

Полусолдат – тот, у кого есть печь с лежанкой

Жена, полдюжины ребят,

Да щи, да чарка с запеканкой![24]

Дальше он, видимо, стихов не помнил, но продолжал с прежним огнем:

– Нет, господа, не женитесь! Ни одна женщина не даст вам столько, сколько сможет дать свободная, привольная жизнь. А если дадите себя окольцевать перед аналоем, то пойдут неприятности, ревность и всякая подобная дрянь!

– Стало быть, вы не верите в любовь? – усмехнувшись, поинтересовался Будищев.

– А вы?

– Хм, – задумался кондуктор. – Верю. Наверное.

– Просто еще не встретили? – ехидным тоном, будто кого-то передразнивая, продолжил нападать Слуцкий.

– Да нет, встретил, просто… сложно все у нас… тьфу! Ну вас к черту, Александр Иванович, я уже почти уговорил барона посвататься к мадемуазель Штиглиц, а вы мне всю малину обо… поломали!

– Я?! – ужаснулся курляндец, едва не подавившись последней сардинкой. – Посвататься к еврейке?!

– Вот видите, – усмехнулся штабс-капитан, – наш барон вовсе не помышляет о женитьбе и правильно делает.

– Ну и пусть холостякует, – махнул рукой кондуктор. – Лучше расскажите, что вы задумали?

– По какому поводу?

– По поводу духов, убивших джигита. Вы, кажется, сказали, что знаете, где они притаились?

– Ах вот вы о чем. Ну слушайте. Текинцы, или, как вы их называете – духи, частенько озоруют в здешних местах, но потом как сквозь землю проваливаются.

В этом распадке следов их стоянки нет, стало быть, они делают это в другом месте, но все же неподалеку.

– И где же?

– Мы тут нашли узкое ущелье, по дну которого и протекает ручей. Хотели обследовать, да наткнулись на кабанов, которых ваш денщик принял за кавалерию.

– Походу, не только он, – ухмыльнулся Дмитрий.

– Да уж, когда вы залпом отражали их атаку, пули над нашими головами так и свистели. Ну да ладно. Я почти уверен, что этим ущельем можно пройти в Беурму.

– Да, но там же наши!

– Верно, но совсем рядом есть весьма премилая впадина в горах с узким входом и родником. Если текинцы в нем, то их никаким чертом не обнаружишь.

– И вы предлагаете…

– Именно. Вот только пробираться придется по горам и путь этот будет совсем не легким.

– Я с вами, – решительно заявил фон Левенштерн.

– Но, барон, как же ваша нога?

– К черту нога! Уже все хорошо.

– Воля ваша, но учтите, если что… поедете верхом на своем Яне!

– Согласен.

Говоря о трудностях перехода, штабс-капитан нисколько не преувеличил. Весь вечер и половину ночи они сначала карабкались по отвесным склонам, затем шли узкими тропками, по которым не то что нога человека, но и копыто горного козла давно не ступало. Наконец, после полуночи миновав заброшенный аул, охотники услышали журчание ручейка, ясно показавшее, что ущелье, которое они ищут, совсем рядом.

Поминутно охающего барона пришлось оставить у входа вместе с большей частью солдат, а Слуцкий, Будищев и казаки продолжили движение, удвоив предосторожности. Будь на месте охотников кубанские пластуны или кавказцы, они бы, вероятно, сумели подобраться к текинцам вплотную и взять их в шашки. Но простые казаки, не говоря уж о солдатах, как бы ни старались, но производили шуму столько, что и глухой услышит.

Противник был уже совсем близко. В отблесках костра явно виднелись косматые шапки и халаты текинцев. Доносился запах табака и пекущихся в золе чуреков, да слышно было, как тревожно похрапывают кони. Слыша их, текинцы несколько раз поднимались, чтобы проверить, но на счастье русских охотников коней пугал какой-то зверь с другой стороны лагеря, отвлекая на себя внимание часовых. Наконец штабс-капитан счел дальнейшее движение излишним и приказал своим подчиненным целиться по скудно освещенному противнику.

– Где Будищев? – спохватившись, спросил он у Долбни.

– Не могу знать, вашбродь, – так же тихо отвечал ему приказный. – Только что тут был.

– Черт с ним, – досадливо поморщился офицер и, одновременно нажав на курок, скомандовал: – Пли!

Дружный залп из берданок разорвал окружающую темноту в клочья. Те из текинцев, кто был лучше прочих освещен костром, дернулись и тут же свалились, где лежали, нашпигованные свинцом. Особенно неудачно упал почтенного вида старик с роскошной седой бородой, угодивший лицом прямо в костер, отчего вокруг скоро распространился отвратительный запах горящей человеческой плоти.

Однако не менее четырех человек, державшихся до сих пор в тени, остались невредимыми и, не теряя ни мгновения, вскочили и бросились к лошадям. Все это произошло так быстро, что перед глазами охотников просто мелькнули неясные тени и тут же исчезли в окружающей темноте. Казалось, еще секунда-другая и удальцы выскользнут из западни, но не тут-то было. Между ними и коновязью внезапно возникла еще одна фигура, и раздалось несколько револьверных выстрелов подряд. Причем следовали они друг за другом так быстро, что казалось, будто огонь ведется не из обычного «смит-вессона», а из новомодной митральезы.

Не успело стихнуть заметавшееся между скалами эхо, как все было кончено. Тела погибших еще бились в конвульсиях, а победители уже заняли их лагерь. Тело горящего в костре старика оттащили за ноги в сторону, прочих просто спихнули с войлочных кошм, чтобы не мешали. Некоторые тут же выхватывали из углей недопеченный чурек и с жадностью поедали, нисколько не заботясь, что тот может быть обагрен кровью их врагов. Другие по-хозяйски осматривали захваченные вещи и оружие убитых. Третьи в изнеможении просто присели у огня, не в силах радоваться удаче.

– Будищев, это вы? – на всякий случай спросил Слуцкий у скрывавшегося в темноте стрелка.

– Я, Александр Иванович, – устало отозвался тот, выходя на свет.

– Как вам только пришло в голову эдакое безумие?

– О чем вы?

– Ну ведь свои же могли подстрелить… или текинцы зарубить, они ведь на саблях просто черти.

– Да ладно! Башибузуки как башибузуки. Ловки, конечно, сукины дети, но против этого шашка не пляшет.

С этими словами Дмитрий крутнул на пальце револьвер, как будто был шерифом на Диком Западе.

– А если бы не хватило патронов? – прищурившись, спросил штабс-капитан, но Будищев, не отвечая ему, выхватил второй «смит-вессон».

– Убедили, – махнул рукой командир.

Вместе они вернулись к костру и присели рядом с подвинувшимися охотниками.

– Эй, казачки, – обратился к шарящим по сумкам текинцев охотникам Будищев, – патроны там есть?

– А как же, вашбродь.

– Покажите.

Получив целую россыпь маслянистых цилиндров, Дмитрий принялся разглядывать их в отблесках гаснувшего костра, но вскоре был вынужден отложить в сторону.

– Ни хрена не видно, – с досадой буркнул он.

– Что вы хотите найти? – лениво спросил штабс-капитан.

– Да так, – пожал плечами кондуктор. – Не берите в голову.

– Вот и правильно. Посмотрите лучше, какая прекрасная ночь. Звезды мерцают, ветерок прохладный. Если бы не вонь от этого несчастного старика, лучшего бы и желать невозможно. Не находите?

– Нет, – мотнул головой Будищев и добавил вычитанную где-то фразу: – Труп врага всегда пахнет хорошо[25].

– Да вы философ, – засмеялся штабс-капитан. – Скажите, Дмитрий Николаевич, а не приходило ли вам в голову, что эти текинцы, или, как вы их называете, духи, в сущности, борются за свободу своей страны? Да-да, а мы с вами не более чем колонизаторы.

– Бремя белых – нести свет цивилизации, – зевнул в ответ кондуктор.

– А может, к черту такую цивилизацию, если ее надо насаждать штыками и картечью? К тому же, помяните мое слово, весь прогресс ограничится становым приставом и кабаком!

– А бордель будет? – заинтересованно спросил Будищев. – Если да, то все нормально.

– Нет, с вами решительно нельзя говорить ни о чем серьезном, – поморщился Слуцкий. – Вы непременно все сведете либо к похабщине, либо к чему похуже.

– А если серьезно, господин штабс-капитан, – грубо прервал его Дмитрий, – то подберите сопли и припомните того джигита, которого ваши «защитники отечества» давеча убили и ограбили. Мы его еще камнями закидали. Да, кабак, да, городовой, да, чиновник-взяточник. Но вот грабить, убивать и продавать в рабство ваши «патриоты» точно не смогут. По крайней мере, пока снова не станут независимыми.

– О чем вы? – удивился немного сконфуженный офицер, не ожидавший от грубоватого и не слишком хорошо образованного моряка такой отповеди.

Однако не склонный к пустопорожней рефлексии Будищев не стал ему отвечать, а поплотнее запахнулся в свой ватный халат и попытался заснуть.

«Гарнизонная стоянка». Только офицер, много лет прослуживший в армии, может понимать, сколько безнадежной тоски в этой фразе. Приличного общества нет, дам, хотя бы и неприличных, тоже. Все книги зачитаны до дыр, а газеты приходят с таким опозданием, что сведения о криминальных происшествиях во время святочных гуляний становятся известны посреди июльской жары. Что может быть хуже этого? Разве что гарнизонная стоянка в Закаспийском крае. Умножьте все вышеперечисленное на три, и вы получите хоть какое-то представление о жизни в Бами.

Жара. Скука. Из развлечений лишь редкие вечера в офицерском собрании да рассказы о стычках с воинственными туземцами. Последних, впрочем, тоже приструнили. Так что известия о нападениях на транспорты и отдаленные посты не приходили уже целую неделю.

И вдруг как гром среди ясного неба грянуло:

– Едет!

– Как? Уже? Слава тебе, Господи! – раздавалось со всех сторон, и сонная апатия мгновенно сменилась лихорадочным возбуждением.

– Да кто едет-то? – спросит непонятливый, и ответом ему будет гордое имя: – Скобелев!

Да, Белый генерал наконец-то закончил инспектировать линии снабжения и теперь возвращался к своей заскучавшей в диких песках армии.

Не успели нарочные принести эту весть, как только что сонный русский лагерь превратился в разворошенный палкой муравейник. Все куда-то бежали, всем сразу же нашлось дело. Военные приводили в порядок амуницию, интенданты документацию, маркитанты и те постарались прибраться у своих лавок и спрятать подальше залежалый и некачественный товар.

Не остался в стороне от всеобщего возбуждения и госпиталь. Хотя при докторе Студитском там и без того царили чистота и порядок, но все же у больных поменяли белье, а в кибитках лишний раз прибрались и проветрили. На первый взгляд все выглядело если не идеально, то максимально близко к этому, а стало быть, начальник госпиталя мог облегченно вздохнуть и присесть.

– Добрый день, Владимир Андреевич, – поприветствовал его непонятно откуда взявшийся Будищев.

– Добрый, Дмитрий Николаевич, – устало отозвался врач. – Вы к нам какими судьбами?

– Да вот, зашел моего обормота проведать.

– Кого, простите? Ах, вы, верно, про денщика. Шматов, кажется?

– Да-да, про него родимого. Как он?

– Как сказать. Раны все еще не хороши, но уже заживают.

– Да разве же это раны? Так царапины.

– Если бы сразу обработали, были бы царапины. Удивляюсь вам, Будищев. Вы вроде бы человек неглупый и нельзя сказать, чтобы безграмотный. Неужели у вас не нашлось никакого антисептика?

– Нашлось, – пожал плечами кондуктор. – Спирт.

– И что же вам помешало?

– Ничего не помешало. Взял и вылакал, подлец.

– Выпил, что ли?

– Ага. Решил изнутри обработать.

– Понятно. Что тут скажешь, бывает. Ладно, парень он у вас, слава богу, здоровый, крепкий, но на будущее заведите что-то более действенное и менее пригодное к употреблению внутрь. Да хоть настойку йода!

– Вы полагаете, если бы он выпил йод, было бы лучше? – ухмыльнулся Дмитрий.

– А что, мог?

– Да как два пальца… об песок.

– Однако! Ну что же поделаешь в таком случае. Будем лечить, тем более что мадемуазель Штиглиц окружила вашего денщика такой заботой, что лучшего и желать нельзя.

– Вот как?

– Говоря по чести, я поначалу и сам удивился. Но потом Люсия Александровна поведала мне о его поведении во время крушения поезда и прочих обстоятельствах, так что…

– Ладно, доктор, если вы не против, я проведаю этого засранца да побегу дальше. Дел невпроворот.

– Вы поэтому такой нарядный? – иронически изогнул бровь Студитский.

– Что, нравится? – улыбнулся в ответ Будищев, одетый, против обыкновения, в тщательно вычищенный мундир и сапоги, а чехол на кепи просто пугал своей первозданной белизной.

– Очень! Если бы мы не ожидали приезда Михаила Дмитриевича, я бы подумал, что вы собрались свататься к одной из моих подопечных.

– Боже избави! – засмеялся в ответ Дмитрий и пошел к знакомой кибитке.

Внутри импровизированной больничной палаты было чисто и по утреннему времени почти прохладно. Немного похудевший Шматов лежал на деревянной кровати, накрытый вместо одеяла простыней. Завидев товарища, он широко распахнул глаза и сделал попытку приподняться, но тот его остановил.

– Ну как ты?

– Живой покуда, – с постным видом отозвался Федор.

– И кто тебе виноват?

– Простите, Митрий Николаевич. Видать, наказал меня Бог за грехи. Верите ли, спасу нет, как захотелось этого самого, как его… антистрессу, вот.

– Тьфу, блин! Тебе что, кто-то запрещал? Промыл бы раны, а после того лакай во все три горла, пока обратно не польется…

– Не ругайтесь. Я, может, вот-вот богу душу отдам…

– Это вряд ли, – покачал головой Будищев. – Доктор сказал, что ногу тебе оттяпает, и тогда будешь жить… наверное.

– Как это ногу оттяпает? – выпучил глаза Шматов.

– По самые яйца, – охотно пояснил кондуктор, – а может, и вместе с ними. Потому как таким бестолковым лучше не плодиться!

– Да как же это! – резко понялся на кровати Шматов. – Я не согласный без ноги, а особливо без этого… я лучше сбегу!

– Гляди-ка, ожил!

– Чего?!

– Ничего-ничего, лежи. Скоро за тобой придут.

– Шуткуешь? – сообразил, наконец, Шматов, от волнения переставший выкать. – Вот злой ты человек, Граф!

– Ну, раз тебе голову до сих пор не отбил, значит, добрый!

– Напугал, проклятый, – продолжал бурчать Федя, опускаясь на свое ложе. – А я и поверил…

– Другой раз головой будешь думать, паразит. А то пристроился тут в госпитале. Тепло, светло и мухи не кусают.

– Кусают, – печально вздохнул парень. – А еще скучно, даже поговорить не с кем. Карим, ну тот парнишка, что мы в плен взяли, по-русски ни бельмеса. Санитар разве зайдет или госпожа Штиглиц.

– Проведывает, значит?

– Ага. Добрая барышня. Письмо помогла мне написать для Аннушки.

– Письмо? – удивился Дмитрий.

– Ну да. Почта-то работает. Чего же не написать, коли есть кому?

– Вот же, – чертыхнулся про себя Будищев, которому и в голову не пришло написать Гесе или Стеше хоть строчку.

– Не беспокойся, – поспешил успокоить его Шматов. – Я просил отписать, что ты, дескать, службой сильно занят, но просил всем кланяться. И госпоже Берг, и Степаниде Филипповне, и Семке.

– Спасибо, – досадливо буркнул Дмитрий.

– Так не за что, – развел руками Федя.

– А где твой сосед? – поспешил перевести разговор на другую тему Будищев.

– Карим-то? Да кто его знает, – пожал плечами денщик. – Небось, опять пошел за сестрами милосердия следом ходить.

– В смысле?

– А без смысла! Ходит за барышнями ровно телок, только глаза злые, как у волчонка.

– А они что?

– Да ничего. Госпожа Штиглиц жалеет его, а Сутолмина, бывает, подшучивает над мальцом. Он когда поймет, ажно зубами скрипит, а она хохочет… дурочка.

В этот момент в кибитку вошел фельдшер в чистом переднике поверх формы и почтительно обратился к Будищеву.

– Прошу прощения, господин морской подпрапорщик, только вашему денщику пора делать перевязку.

– Я уже ухожу, – кивнул Дмитрий, затем вытащил из кармана несколько монет и, не считая, протянул солдату: – Он мне не только денщик, так что заботься о нем хорошенько!

– И охота деньги тратить, – пробурчал при виде такого расточительства экономный Федор.

– Ой вэй, – всплеснул руками фельдшер, – можно подумать, что он из Бердичева, а не я. Большое спасибо, господин морской подпрапорщик, мы и так ухаживали за вашим другом, как за родной мамой, а теперь и вовсе будем носить на руках!

– Так ты из Бердичева? – заинтересовался Будищев.

– Конечно! А вы там бывали?

– Случалось. Поганый городишко.

– Оно так, – вздохнул солдат. – Но только там моя родина, и я что угодно отдал бы, чтобы хоть одним глазком увидеть его грязные улочки. Услышать родных людей: маму, сестренку, живших по соседству тетю Риву с ее ребятишками, которые наверняка уже совсем большие, дядю Изю с его ревматизмом и даже поляка Яцека, с которым мы постоянно дрались…

– За тетю Риву не скажу, а улочки там по-прежнему грязные, – усмехнулся Будищев. – Как тебя зовут, служивый?

– Марк, ваше благородие.

– Я не «благородие».

– Так будете!

– Твои слова бы, да богу в уши, Марк…

– Барнес, господин морской подпрапорщик.

– Как ты сказал?

– Марк Барнес, ваше благородие.

– Охренеть! Так вот ты какой… северный олень!

– Что, простите?

– Ничего. Делай перевязку.

– Слушаюсь, – растерянно отозвался вслед уходящему Будищеву фельдшер. Потом повернулся к ничего не понимающему Феде и спросил: – Что это с ним?

– Да кто его знает, – пожал плечами Шматов, всем видом показывая, что барин он и есть барин.

Как ни готовились к приезду Скобелева, но появился он все же внезапно. Вроде только что просигналили с вышки, что видят генеральскую кавалькаду, как она вихрем промчалась по кривым улочкам Бами, подняв при этом тучи пыли. Первым делом Михаил Дмитриевич посетил церковь, но полностью стоять службу не стал, а, получив отпуст от батюшки, направился в госпиталь. Найдя его в полном порядке, он тепло поприветствовал Студитского, приложился к ручкам сестер милосердия, едва не доведя этим мадемуазель Сутолмину до обморока, и проведал юного Карима, оказавшегося таким важным заложником.

Закончив дела в госпитале, генерал в сопровождении свиты отправился в штаб, где его с трепетом ожидало все местное начальство. Впрочем, находившийся в добром расположении духа Скобелев выслушал их доклады вполне благожелательно и разносить, против обыкновения, никого не стал. Во всяком случае, пока. Вообще, Михаил Дмитриевич был одинаково скор на расправу и щедр на награды. Бывало даже, что он, не разобравшись хорошенько, наказывал не тех, кого следовало, а потом гордость не позволяла ему признать ошибку. Впрочем, подчиненные никогда на него не обижались, ибо стоило проявить должное усердие и храбрость, как за взысканием следовала заслуженная награда.

Вдобавок ко всему вместе со Скобелевым прибыла почта, а в ней, помимо всего прочего, императорский рескрипт о награждении отличившихся во время ставшей уже знаменитой рекогносцировки Денгиль-Тепе. Каковы будут эти награды, доподлинно никто не знал, но слухи ходили самые разнообразные, так что теперь все заинтересованные лица с нетерпением ожидали оглашения царской воли. И государь не поскупился…

Помимо монаршего благоволения на верные войска пролился дождь наград. Особенно щедро наградили артиллеристов. Полковник Вержбицкий стал георгиевским кавалером, капитан Полковников получил орден Святого Владимира с мечами и бантом. Не забыли и моряков, лейтенант Шеман получил разрешение добавить мечи к имевшемуся у него ордену Святой Анны, а гардемарин Майер неожиданно стал кавалером знака отличия военного ордена. Фамилии Будищева в списках награжденных не было…

Впрочем, совсем без монаршей милости он не остался. Уже поздним вечером, когда поток посетителей к Белому генералу иссяк, выглянувший из штабной кибитки адъютант поманил изрядно заскучавшего и проголодавшегося кондуктора.

Изнутри штабная кибитка освещалась двумя пятилинейными керосиновыми лампами, одна из которых висела под потолком, а вторая стояла на походном столе. В углу стояли два кресла, на одном из которых сидел вымотанный за день Вержбицкий, а расхаживающий по кибитке Скобелев вполголоса что-то ему рассказывал. Престарелый полковник честно пытался слушать своего командующего, но у него плохо получалось. Тем более что в это время два благообразных денщика накрывали для них ужин, уставляя стол умопомрачительно пахнущими блюдами и закусками.

– Кажется, вы меня совсем не слышите? – усмехнулся генерал, заметив это.

Несмотря на долгую дорогу, проделанную в седле, на его лице не было и тени усталости. Напротив, Михаил Дмитриевич выглядел собранным и энергичным.

– Не ругайте старика, – развел руками Вержбицкий. – Умотался…

– Полноте, Антон Игнатьевич, – усмехнулся Скобелев, – уж поругать-то я найду кого и без вас.

Договорив, он резко развернулся на каблуках в сторону только что вошедшего моряка и грозно нахмурил брови.

– Ваше превосходительство, кондуктор Будищев по вашему приказанию прибыл!

– Вижу, что прибыли, – хмыкнул командующий. – Только не знаю, что с вами делать!

На языке Дмитрия, не знавшего, что ему ожидать, так и вертелось «понять и простить», но невероятным усилием воли он смог удержаться от ерничанья и продолжал стоять перед генералом навытяжку, всем своим видом демонстрируя усердие и непоколебимость.

– Вы должны были вместе со своим взводом усиливать пост на Бендессенском перевале, а сами вместо того изволили шляться с охотниками.

Лицо Будищева в ответ на эту претензию осталось бесстрастным. Во-первых, такое нарушение на отдаленных постах не считалось чем-то выходящим из ряда, а во-вторых, во время этих поисков было уничтожено несколько партий текинцев, а победителей, как известно, не судят.

– Во время последнего дела вы и ваша команда оставили вверенный ее попечению транспорт и, вместо того чтобы охранять его, погнались за текинцами, убившими местного джигита, – продолжал Скобелев, внимательно наблюдая за выражением лица Дмитрия. – Правда, тут больше «заслуга» капитана Слуцкого, но уверен, что и без вас не обошлось.

– Так точно! – гаркнул Будищев, не выдержав совсем уж несправедливого наезда начальства.

– Что так точно? – удивился генерал.

– Не обошлось, ваше превосходительство, – уже более спокойным тоном отвечал кондуктор. – Нужно было кое-что проверить.

– И что же? – не предвещавшим ничего доброго голосом поинтересовался Скобелев.

В ответ Дмитрий сунул руку в карман и, вытащив на свет какой-то сверток, высыпал его содержимое на генеральский стол. К изумлению присутствующих, в нем оказались обычные бердановские патроны – точно такие же, как в сумках любого пехотинца.

– Как прикажете это понимать? – раздувая ноздри от гнева, спросил командующий.

– Эти патроны, ваше превосходительство, я нашел у перебитых нами текинцев, во время крайнего дела.

– Послушайте, кондуктор, – едва сдерживая себя, процедил генерал, – если вы хотите поведать мне о том, что масса текинцев вооружена нашими винтовками, ставшими их трофеями после неудач прошлогодней экспедиции, я прекрасно осведомлен и без вас!

– Эти патроны не могли быть захвачены во время экспедиции генерала Ломакина, – почтительно, но твердо возразил Будищев. – Они изготовлены в этом году и только что доставлены в Закаспийский край.

– Что?!!

– Посмотрите на маркировку.

Некоторое время Михаил Дмитриевич яростно смотрел на наглого моряка, как будто хотел прожечь в нем дыру, но встретившись с не менее упрямым взглядом, нервно дернул плечом и протянул руку к все еще лежащим на столе огнеприпасам. Причем сделал это так резко, что большая часть их раскатилась в разные стороны и попадала на земляной пол.

– А ведь верно, – озадаченно хмыкнул он, разглядев на донце гильзы цифры 80. – Может, в этом году захватили?

– Может, – не стал спорить Будищев, – вот только я уже у третьей банды нахожу новенькие патроны. Даже латунь не успела потемнеть.

– Разгромов наших транспортов давно не случалось, – поспешил вмешаться заметивший, что генеральский гнев миновал, Вержбицкий. – Разве что с убитого часового могли снять или посыльного казака.

– Нет, ваше высокоблагородие, больно много патронов для того, чтобы с одного часового снять. Ладно, внутри шайки поделились, но чтобы с тремя другими…

– Полковник, распорядитесь провести следствие, – решительно приказал Скобелев, прекращая дискуссию.

– Слушаюсь!

– Теперь с вами, господин изобретатель. Как выяснилось, у вас немало доброжелателей и заступников в Петербурге. Один из них, небезызвестный господин Путилов, любезно переслал мне копию именного указа о награждении вас орденом Святого равноапостольного Владимира четвертого класса. Как сказано в указе – «за изобретение беспроволочного телеграфа и прочую деятельность, послужившую к вящей славе Отечества».

– Ох… – удивился Дмитрий, но затем пришел в себя и внезапно охрипшим голосом ответил по уставу: – Покорно благодарю, ваше превосходительство!

– Меня не за что, – ухмыльнулся в густые бакенбарды генерал. – Это награждение произошло, когда вы уже находились в Закаспийском крае, и породило некоторые, скажем так, обстоятельства.

Договорив, Скобелев пытливо и даже с какой-то лукавой смешинкой в глазах посмотрел на растерянного кондуктора, как будто ожидая от него чего-то необычного.

– Простите, но я вас не понимаю, – искренне признался тот.

– Да что же тут непонятного, – не выдержал Вержбицкий, с тоской поглядывавший на уже накрытый стол. – Ты теперь дворянин и офицер!

– Как?!

– В Российской империи, – наставительным тоном начал объяснять полковник, неожиданно для себя перешедший с моряком на «вы», – есть два ордена, любая степень которых возводит кавалера в потомственное дворянство. Святого Георгия и Святого Владимира. Жаль, конечно, орден ваш без мечей, однако же, как ни крути, вы – дворянин и кавалер, а посему можете быть произведены в офицеры. Радуйтесь, кондуктор, вы стали человеком!

– Человеком? – нахмурившись, переспросил Будищев.

– Конечно!

– К копии указа приложен приказ по морскому ведомству временного управляющего вице-адмирала Пещурова о допуске кондуктора Будищева к экзамену на чин гардемарина, – добавил улыбающийся Скобелев. – Жаль только, сдавать его тут негде. Разве что оставите свою батарею и вернетесь на флотилию…

– Никак нет, ваше превосходительство, – мотнул головой свежеиспеченный «кавалер». – Я пулеметы не брошу.

– А вот за это хвалю! – по-своему истолковал отказ Дмитрия генерал. – Тогда сделаем так. Я как главнокомандующий имею право произвести унтера в обер-офицерский чин. Взаправду сказать, правом этим со времен Отечественной войны никто не пользовался, но тут – дело верное. Как-никак, кавалер и бантист. Это производство государь утвердит. Приказ будет готов завтра с утра, а пока поздравляю вас офицером, господин прапорщик!

С этими словами Скобелев протянул Будищеву руку, как бы показывая, что они теперь ровня. Почтительно пожавший ее Дмитрий не без удивления отметил, что генеральская ладонь оказалась мозолистой и крепкой, а рукопожатие получилось по-настоящему мужским, а не как обычно, когда начальник снисходительно протягивал подчиненному три вялых пальца.

– За такое грех не выпить, – подал голос поднявшийся со своего кресла полковник.

– И то верно, – охотно согласился генерал. – Шампанского, правда, нет, но кахетинское весьма недурно…

– Если можно водки, – охрипшим голосом попросил новоиспеченный офицер, отчего-то поморщившийся, когда услышал про «кахетинское».

Денщик, уловив пожелание господ, с видом заправского метрдотеля разлил прозрачную жидкость из графинчика по серебряным стопкам, после чего те дружно чокнулись и выпили по-гвардейски, не закусывая.

– Отдельная благодарность, – доверительно склонившись к Будищеву, продолжил Михаил Дмитриевич, – за пленного мальчишку. Ваше благородство разом уменьшило текинское войско на несколько тысяч человек, так как его родственники согласились держать нейтралитет. Я во всех подробностях написал об этих обстоятельствах его величеству, так что можете ожидать награду и за это.

– За Богом молитва, а за царем служба не пропадают, – вставил с усмешкой Вержбицкий.

– Что скажете об этом молодце? – поинтересовался Скобелев, когда новоиспеченный прапорщик вышел из кибитки, и они с начальником артиллерии смогли, наконец, поужинать.

– Странный молодой человек, – пожал плечами умудренный жизнью полковник, поддевая кусок жаркого вилкой.

– Чем же?

– Да как вам сказать, ваше превосходительство. Не трус, но в пекло дуриком, как это часто бывает с господами-офицерами, не полезет. Осторожен и ничуть этого не стыдится, однако если угодит в передрягу, то дерется отчаянно, а уж стреляет и вовсе так, будто ему черт ворожит. Еще очень внимателен к разным мелочам. Взять хоть эти патроны, будь они неладны! Никто ведь не приметил, а он углядел. При всем при этом еще и хитер, как десять маркитантов. Они, кстати, уже на него жаловались.

– Даже так?

– Случалось, – скупо усмехнулся Вержбицкий.

– И говорит странно, – припомнил Скобелев. – «Крайнее дело»…

– Точно. С его легкой руки теперь все охотники говорят не «последнее», а «крайнее».

– Но почему?

– Даже не знаю, Михаил Дмитриевич. Вроде как примета плохая.

– Стало быть, суеверен?

– В том то и дело, что нет.

– И впрямь странно. Ладно, поживем – увидим. Впереди поход, а вояка он знатный и офицер из него получится толковый.

Выйдя от командующего, Дмитрий с трудом перевел дух. За время ожидания он успел изрядно проголодаться, а поднесенная генералом теплая водка, оказавшись в желудке, настоятельно рекомендовала закусить и… выпить еще! Делать было нечего, и новоиспеченный прапорщик отправился к маркитанту.

После того как Шматов угодил в госпиталь, быт его пришел в полное расстройство. Денщика, или, как говорили на флоте, вестового, ему как унтеру не полагалось. Поэтому готовить и следить за платьем теперь приходилось самому, на что категорически не хватало времени. Хорошо хоть в Бами вернулся Майер, и его верный Абабков за скромное вознаграждение привел в порядок мундир к приезду Скобелева.

– Чего изволите? – скривился как от зубной боли при виде Будищева торговец, совсем недавно имевший неосторожность пожаловаться начальнику гарнизона на бравого моряка.

Конфликт, в сущности, был пустяковым. Карапет Арутюнов, так звали незадачливого коммерсанта, случайно продал кондуктору бутылку уксуса, по недоразумению назвав оную кахетинским вином. Дмитрий хотя и не был большим знатоком вин вообще и кавказских в частности, все же сумел по достоинству оценить вкус и букет, после чего вылил столь изысканный напиток в глотку маркитанта, а в качестве штрафа забрал из лавки две бутылки водки. Казалось бы, зачем поднимать шум? Увы, унтер-офицерские погоны Будищева ввели в заблуждение несчастного торговца, и он пошел искать правду к начальнику гарнизона. На его несчастье, Вержбицкий в тот день отлучился и жалобу принял замещавший его полковник Арцышевский, славящийся своей свирепостью к жульничающим маркитантам. В общем, дело кончилось тем, что Будищева попросили более не шалить, а Арутюнова выпороли.

– Как здоровье? – участливо поинтересовался Дмитрий у пошедшего пятнами торговца.

– Спасибо, хорошо, – прошипел тот.

– Что-то ты бледный, давай, может, присядем?

– Мэст нэт! – с явным удовольствием в голосе процедил маркитант, ни разу не садившийся со времени экзекуции, даже спавший исключительно на животе.

– Будищев, это вы? – неожиданно позвал моряка сидевший в компании артиллеристов прапорщик Панпушко. – Идите к нам!

– Почту за честь, – охотно согласился тот.

Большинство из присутствующих офицеров хорошо знали Дмитрия, а потому возражений с их стороны не последовало. Напротив, они дружно сдвинулись, освободив боевому товарищу место. Еще через секунду перед ним оказалась глиняная тарелка с немудреной закуской и сделанный из бутылки стакан.

– Выпьете? – поинтересовался поручик Хомиченко, бывший старшим за их столом.

– Запросто, – кивнул Будищев. – Тем более есть за что.

– О, у вас повод! И какой же, позвольте полюбопытствовать?

– Я только что был в штабе и получил известие, что уже почти два месяца являюсь кавалером ордена Святого Владимира.

– Каково! Да точно ли это?

– Не знаю, но вряд ли бы Скобелев стал так шутить.

– Вы были у его превосходительства?!

– Ага. И он произвел меня в прапорщики. Завтра будет приказ. Давайте и вправду выпьем, что ли?

– Погодите, Дмитрий Николаевич! – решительно возразил Хомиченко. – Нет, мы, разумеется, выпьем, но сделать это надобно с выполнением всех положенных ритуалов. Господа, у кого есть звездочки?

– Возьмите мои, – со смехом заявил Панпушко и, скинув сюртук, быстро выковырнул звезду из погона, после чего бросил ее в стакан Будищева. – Теперь выпей до дна и представься нам уже как офицер!

– Смелее! – поддержали его остальные.

Дмитрий в ответ пожал плечами, затем, взяв двумя пальцами довольно-таки немаленькую чарку, одним махом опрокинул в рот вторую за сегодняшний вечер порцию водки натощак.

– Господа, – заявил он немного заплетающимся языком, – позвольте представиться вам по поводу получения, ик, чина. Ура!

– Нашего полку прибыло, господа, – поддержал его Хомиченко. – Ура!

– Ура! Ура! – закричали присутствующие и принялись чокаться и поздравлять своего товарища.

Пока они обнимались и выпивали, к ним подошли несколько казачьих офицеров в форме Таманского полка.

– Я смотрю, тут весело! – насмешливо сказал один из них – молодой хорунжий с неприятным выражением лица.

– Празднуем производство в офицеры, – пояснил ему подпоручик Артамонов, недавно прибывший с Кавказа и не знавший еще толком местных обстоятельств.

– О, повод более чем достойный, господа артиллеристы! Не могу не присоединиться к поздравлениям…

– И вам, добрый вечер, господин Бриллинг, – скривился в усмешке Будищев. – Хотите со мной выпить?

– Вы?! – округлил глаза офицер, сообразивший, кого именно он только что поздравил, но потом собрался и с вызовом в голосе ответил: – А почему бы и нет!

– Тогда добро пожаловать, – ухмыльнулся Дмитрий и, развернувшись в сторону маркитанта, крикнул: – Эй, Карапетка! Подай водки и закуски господам офицерам. Да снаряди кого-нибудь в лагерь, позвать моряков. А то они обидятся, чего доброго, что все пропустили.

Шаловливый солнечный зайчик проскользнул сквозь прореху на парусиновом пологе и остановился на лице мирно спящего Будищева. Не желая просыпаться, новоиспеченный прапорщик попытался прикрыться рукой, но несносное порождение солнца продолжало экзекуцию, настырно проникая сквозь пальцы. Оставался только один выход – перевернуться на другой бок, что наш герой и сделал, но… счастье окончательно отвернулось от него, и молодое красивое тело сверзилось с походной койки на покрытый кошмами земляной пол.

– Твою же мать! – простонал он.

– Дмитрий Николаевич, вы проснумшись? – раздался совсем рядом омерзительно трезвый голос Абабкова.

– Вроде того, – пробурчал Дмитрий, присаживаясь на кровать.

– Тады извольте умываться и завтракать!

– Ну его, – малодушно попытался отказаться офицер, но строгий вестовой мгновенно пресек ослабление дисциплины.

– Никак не можно-с! А ежели вам дурственно, так похмелитесь и вся недолга.

– Похмелиться? – переспросил Будищев, попытавшись сфокусировать взгляд на матросе.

– Конечно! – убежденно ответил тот.

– А есть? – в глазах прапорщика загорелась надежда.

– А как же-с, – жестокосердно ухмыльнулся Абабков. – На столе у прочих господ-офицеров стоит. Только чтобы туда пройти, прежде надобно умыться и в порядок себя привести. Ить ваше благородие теперича не кондуктор какой-нибудь. Понимать надо!

– А что, они уже встали?

– Давно уж, – пожал плечами матрос. – Их благородия господа Майер и Шеман уже чай пьют. Вы бы поторопились, а то у них все кончится.

– Ладно, – сдался Дмитрий, – давай умываться.

Ведро холодной воды, вылитое на неразумную голову, вернуло ей способность соображать, а телу двигаться. Закончив с умыванием, Будищев надел чистую рубашку и, накинув сверху мундир, решил, что он готов явить себя миру.

– Доброе утро, – иронически поприветствовал его сидящий за столом Шеман.

Надо сказать, что хотя командир морской батареи был по происхождению финном, выпить мог ничуть не меньше любого русского, что с успехом вчера продемонстрировал. Но при этом он никогда не страдал похмельем, чем приводил своих православных товарищей в совершенно искреннее недоумение. Находившийся рядом с ним Сашка Майер, даром что был немцем, такой счастливой способностью не обладал, но, судя по всему, успел подлечиться и встретил товарища довольной улыбкой.

– Здравия желаю, – буркнул в ответ Будищев.

– Не угодно ли чаю?

– Чай не водка – много не выпьешь! – отрезал прапорщик, вызвав радостный смешок у гардемарина.

– Справедливое суждение, – согласился с ним лейтенант, – но все же до адмиральского часа еще далеко, так что попрошу чрезмерно не налегать.

Договорив, он кивнул своему вестовому, и тот немедля наполнил стоящие перед молодыми офицерами чарки.

– А вы, Николай Николаевич?

– Воздержусь.

– Ну тогда, не пьянства для, но здоровья ради! – провозгласил Дмитрий и, чокнувшись с Майером, опрокинул в себя стопку.

Хлебное вино мгновенно впиталось в стенки желудка, как вода в иссушенную долгим зноем землю, но жизнь сразу же заиграла свежими красками, кровь быстрее побежала по жилам, а воздух из сухого и затхлого тут же стал свежим и прохладным. С таким самочувствием грех было не позавтракать, и Будищев, с удовольствием взялся за немудреную закуску. Стол был, вправду сказать, небогат, но лепешки еще горячими, овечий сыр мягким, а жизнь прекрасной.

– Не угодно ли чаю? – еще раз предложил Шеман.

– С удовольствием, – не стал на сей раз отказываться Будищев.

– А может еще?.. – вопросительно изогнул бровь гардемарин, но к его удивлению, приятель отказался.

– Не так быстро, Саша. Дел много.

– Да какие же у тебя могут быть дела?

– Ну мало ли… кстати, что-то я не помню, когда Бриллинг с нашей вечеринки ушел?

– Может быть, ты еще не помнишь, как пил с ним на брудершафт?

– Что?!

– Было-было, – с легкой усмешкой подтвердил лейтенант. – Вы ему постоянно подливали, потом стали демонстрировать стрельбу по бутылкам, потом кинулись его обнимать, так что мы боялись, что вы его задушите…

– Вы сейчас серьезно? – недоверчиво переспросил Дмитрий, в памяти которого сохранилась только стрельба и растерянное лицо хорунжего.

– Ну да, – радостно, будто сообщая о награждении или производстве в следующий чин, воскликнул Майер. – Ты потом предложил тост за содружество родов войск, и после этого я Бриллинга тоже не видел.

– После этого он поспешил ретироваться, – с непроницаемым лицом заметил Шеман.

– Полагаете, его смутила моя стрельба? – повернулся к командиру Будищев.

– Скорее, то, что вы стали кавалером ордена Святого Владимира.

– И что в этом такого?

– Для вас, может, и ничего, а для людей сведущих очень много. Вам известно, что в Российской империи у награждений существует строгая очередность?

– Что-то слышал.

– Что-то?! – сарказм в голосе лейтенанта стал настолько явным, что его услышал даже пьяненький Сашка Майер, не говоря уж о начавшем трезветь Будищеве. – Так вот, да будет вам известно, что прежде всего награждают орденами Святого Станислава и Святой Анны третьего и второго класса, а только потом очередь доходит до Владимира. Бывало, конечно, что награждения перепрыгивали через какую-то ступень, но никак не через пять кряду! Да еще и лицу, не в обиду будь сказано, не имеющему никакого чина!

– Полно вам, Николай Николаевич, – вяло возразил гардемарин. – Государь волен жаловать ордена в любом порядке, на то он и государь. А то ведь род графов Блудовых того и гляди пресечется…

– А это тут при чем?! – недобро сверкнул глазами Будищев.

– Прости, друг, – тут же пошел на попятный Майер. – Но ведь всем известно твое происхождение и сложные отношения с родственниками.

– Не со всеми, – задумался про себя прапорщик, вспомнив графиню Антонину Дмитриевну, относившуюся к нему с искренней привязанностью и все еще имевшую немалый вес при дворе.

– В другое время, – продолжал тем временем Шеман, – Бриллинг не обратил бы на эти обстоятельства никакого внимания, тем паче что на дуэли нет надобности отбивать горлышки у бутылок, достаточно просто попасть в грудь противнику, а уж это он сумеет. Но сейчас ему надо заслужить возвращение в гвардию, и посему скандалы, как с вами, так и с вашими покровителями при дворе, совершенно излишни.

– При малом дворе, – хихикнул гардемарин.

– При каком? – не понял Дмитрий.

– При том, которым безраздельно правит светлейшая княгиня Юрьевская, – пояснил лейтенант, бросив на Майера недовольный взгляд. – Вы, кажется, какие-то гальванические игрушки делали для ее старшего сына?

– Пока еще княгиня, – заговорщически подмигивая, шепнул Сашка, сделав акцент на слове «пока».

– А вот это уже не наше с вами дело! – строго прервал подчиненного Шеман. – Кроме того, считаю своим долгом напомнить, что вокруг война, и мы с вами, господа, в походе. И если кто-то наивно полагает, что у него нет служебных обязанностей, то я берусь разубедить его в этом пагубном заблуждении! Всем ясно?

– Так точно! – подскочив, четко ответил командиру Будищев, пока Майер честно попытался изобразить раскаяние на лице, но так и не преуспел.

– Полно, Дмитрий Николаевич, – смягчился лейтенант. – Я весьма рад и вашему производству, и кавалерству. Более того, я уверен, что вы как никто заслужили эти награды, но по-приятельски хочу предостеречь на будущее. У вас есть не только друзья, но и враги, а теперь к недоброжелателям добавятся еще и завистники. Будьте осторожнее.

– Благодарю за совет, – кивнул прапорщик.

– А еще поберегитесь Бриллинга, – добавил вполголоса Шеман, наклонившись к нему. – Я встречал людей такого сорта. Если он не сможет действовать открыто, то непременно что-нибудь предпримет исподтишка.

Считается, что доля обер-офицера не в пример легче и приятнее унтерской. Во всяком случае, раньше Дмитрий именно так и думал, но действительность, как водится, оказалась куда более прозаичной. «Благородием» его величали и раньше, а вот обязанностей меньше не стало. Дело в том, что митральезы системы Барановского – Будищева имели достаточно сложные и капризные механизмы. И во всем Закаспийском крае, а может быть и во всей России, никто не разбирался в них лучше своего изобретателя. Более того, никто толком не знал, как их применять на поле боя, хотя о последнем мало кто догадывался.

В общем, когда батарея снова собралась вместе в Бами, выяснилось, что личный состав и в особенности унтера следили за пулеметами весьма условно, чистка проводилась без должного энтузиазма и вообще расчеты, оказавшиеся вдалеке от своего «любимого кондуктора», нюх потеряли. Сложившаяся ситуация была сочтена совершенно нетерпимой, и новоиспеченный прапорщик, рыкая аки лютая тигра, взялся за ее исправление. Ежедневная чистка, смазка и последующая проверка стали обязательным ритуалом. За ними следовали индивидуальные занятия с наводчиками, потом стрельбы, после них тактические занятия, затем… наступала ночь, и все валились с ног от усталости, чтобы утром снова взяться за дело.

Особенно доставалось «тачаночникам». Никто доподлинно не знал, где и как Будищеву удалось раздобыть пару рессорных пролеток, но именно на них он установил две картечницы на треногах. Таким образом, получились две высокомобильные огневые точки, вполне могущие следовать в походе и бою за кавалерией и в случае надобности поддержать их атаку или, наоборот, отразить внезапное нападение. Происхождение названия – «тачанка» тоже было неясным, но оно неожиданно всем понравилось и скоро вошло в обиход, точно так же, как и понятный даже самому неграмотному солдату термин «пулемет» стал вытеснять тяжеловесную заморскую «митральезу». После недолгих тренировок Будищев продемонстрировал их работу Скобелеву.

Обычно Белый генерал передвигался, окруженный лишь маленькой свитой, состоявшей из пары ординарцев, однако на испытания неожиданно заявился вместе со всем штабом. Более того, среди штаб-офицерских мундиров, увешанных орденами и аксельбантами, мелькало два женских платья. Как оказалось, обе сестры милосердия сочли возможным украсить своим присутствием предстоящее действо. Причем дамы, к удивлению Дмитрия, были верхом на двух ладных кобылках местной породы. Впрочем, разглядывать наряды и выезд барышень у него не было времени…

– Начинайте! – махнул рукой Михаил Дмитриевич.

– Трогай, – велел вознице прапорщик, и тот послушно взмахнул кнутом.

Влекомая четверкой лошадей, запряженных по-тавричански[26], пролетка вихрем вылетела на невысокий пригорок, и не успела она еще толком остановиться, как с нее хлестко ударила короткая очередь. Горсть тяжелых свинцовых пуль, угодив в мишени, буквально распотрошила их, а тачанка уже мчалась дальше к новой цели. Лихой возница по пути несколько раз разворачивал свой экипаж, демонстрируя маневренность, да так, что Будищев едва не вылетел на одном из особенно крутых пируэтов. Ускорял и замедлял бег запряжки, показывая слаженность работы коней, потом резко останавливался, и в очередную мишень летела новая порция пуль. Последние были изготовлены из тростника в виде ростовых фигур и одеты в драные халаты и шапки, отчего выглядели очень реалистично.

Сначала зрители смотрели на «циркачество» новоиспеченного прапорщика с легким пренебрежением, но затем оживились и всякий раз, когда Дмитрию удавалось попасть в очередное чучело, разражались приветственными криками. Наконец, все цели были поражены, и четверка взмыленных лошадей остановилась перед генералом и его свитой.

– Ваше превосходительство, – доложил изобретатель, отдавая честь, – все мишени уничтожены!

– Да уж вижу, – усмехнулся Скобелев. – Ничего не скажешь, лихо!

– Вам бы у Чинизелли[27] выступать, – презрительно выдал кто-то из штабных, но под строгим взглядом генерала стушевался и замолк.

Будищев же этот возглас и вовсе проигнорировал, продолжая преданно есть глазами начальство.

– А что скажете вы, мадемуазель, – обернулся в сторону сестер милосердия командующий, – вам понравилось?

Несмотря на то, что вопрос явно был адресован баронессе Штиглиц, отвечать бросилась Сутолмина.

– Очень, ваше превосходительство! – прощебетала она тонким и беззащитным голоском, что способен поразить даже самое черствое мужское сердце. – Эти ужасные текинцы так и валились с ног от стрельбы мосье Будищева. А они что, уже не живые?

Ответом на этот наивный вопрос был всеобщий хохот присутствующих офицеров. Причем, если находившиеся рядом с барышнями старались хоть как-то сдерживаться, то остальные едва не перепугали лошадей своим ржанием. Сам Скобелев, впрочем, сумел удержаться от смеха, едва заметно ухмыльнувшись в свои роскошные бакенбарды. Дмитрий тоже хранил молчание.

– Хорошо, мне нравится ваше усовершенствование, – решил генерал и натянул было поводья, но потом остановился и, наклонившись в сторону Будищева, негромко поинтересовался: – А где вы раздобыли пролетки?

– Нашел, ваше превосходительство! – доложил в ответ прапорщик, сделав самые честные глаза, какие только смог.

– Надеюсь, интенданты не придут ко мне с жалобой? – хмыкнул в ответ командующий, правильно истолковав взгляд своего подчиненного.

– Не должны, – пожал плечами «рационализатор», но пришпоривший коня генерал уже его не слышал.

Следом за Скобелевым устремилась и вся его свита, оставив пулеметный расчет, или вернее экипаж тачанки, одних. Точнее, почти одних, поскольку мадемуазель Штиглиц неожиданно пожелала задержаться.

– У меня не было случая поздравить вас с производством, – немного отстраненно сказала она, успокаивая свою лошадку, явно желающую ускакать вместе со всей кавалькадой.

– Благодарю, – изобразил нечто вроде поклона Дмитрий.

– Вы совсем перестали нас навещать, – продолжила Люсия все тем же тоном. – А в последний раз ушли так быстро, что не нашли время даже поздороваться.

– Виноват, – развел руками прапорщик и, желая перевести разговор на менее щекотливую тему, сказал: – У вас прекрасная лошадь!

– Вам нравится?

– Очень!

– Это подарок мервского сердара – дедушки нашего Карима. Он пожелал вознаградить нас за заботу о его внуке. Седла по нашей просьбе изготовили здешние мастера, а амазонки[28] мы с Катей сшили сами.

– Шикарно смотритесь! – искренне похвалил Будищев.

– Благодарю, – благосклонно кивнула баронесса. – Миледи, так я ее назвала, и впрямь очень славная! Я прежде не очень любила верховую езду, но теперь от нее в полном восторге.

– А я держусь в седле, как собака на заборе, – неожиданно даже для самого себя признался Дмитрий. – Не то что казаки, но даже мои матросы иногда смеются.

– Очень жаль, – вздохнула барышня. Лицо ее было почти скрыто вуалью, но Будищев почему-то был уверен, что она в досаде поджала губы. – Но быть может, вы все же найдете время, чтобы навестить нас в госпитале?

– Постараюсь, – ляпнул в ответ моряк.

– Всего доброго, – еще более сухим и отстраненным тоном попрощалась мадемуазель Штиглиц и вихрем помчалась догонять генеральскую свиту.

Все время, пока они говорили, Егорыч – коренастый старослужащий солдат из артиллерийских ездовых, исправно делал вид, что его рядом нет. Но когда баронесса ускакала, громко хмыкнул, сокрушенно покачав головой при этом.

– Ты чего? – удивился Дмитрий.

– Да как тебе сказать, господин прапорщик, ты хоша и выбился в благородия, а все такой же дурень!

– Чего?!

– Я говорю, лошадки наши подустали, надо бы отдохнуть!

– Я так и понял.

– Что же тут непонятного! Конечно, понятно, что ента вот кобылка, что ускакала, так и хочет, чтобы ее объездили…

– Егорыч, блин! – разозлился офицер. – Ты хоть знаешь, чья это дочь?

– Евина, ваше благородие?

– Тьфу на тебя!

В тот же день, примерно около четырех часов пополудни, когда зной уже спал, но до вечера все еще было далеко, Будищев направился в госпиталь. Официально, навестить все еще болеющего Шматова, а на самом деле извиниться перед барышнями за проявленную невнимательность. Ибо в прошлый раз и впрямь получилось как-то не хорошо. Найти цветы в забытом богом и людьми Бами не было никакой возможности. Впрочем, может, оно и к лучшему, потому как Люсия или, что еще более вероятно, Катя при виде букета могли запросто вообразить себе невесть что. Так что в качестве презента прапорщик приобрел у маркитанта коробку английского печенья и бутылку вина. Насчет последнего, правда, были некоторые сомнения.

– Точно не бутор? – подозрительно посмотрел он на гордого сына армянского народа.

– Дмитрий-джан, я тебя когда-нибудь обманывал? – сделал оскорбленное лицо торговец, но нарвавшись на выразительный взгляд моряка, немного смутился.

– Напомнить?

– Слушай, дорогой, зачем так говоришь? Карапет для тебя все сделает, все достанет.

– Ашот тоже так говорил…

– Вах! Зачем ты вспомнил про этого облезлого ишака?! В тот раз, кстати, это его вино было, зачем я только его товар согласился взять…

– А в этот раз чье?

– Мамой клянусь, настоящая «марсала»![29]

– Точно?!

– Слушай, не хочешь брать – не бери! Такое вино долго не залежится. Его больше ни у кого нет.

– Ладно, – махнул рукой прапорщик и, прихватив сверток с подарками, отправился дальше.

Оказалось, в госпитале он появился как нельзя вовремя. Доктор Студитский и находившиеся под его опекой сестры милосердия собирались отобедать. Для этого был уже накрыт круглый стол под полотняным навесом, а чуть поодаль тщедушный санитар колдовал над полуведерным самоваром.

– Добрый день, – почтительно поздоровался Будищев, снимая кепи.

– Проходите, садитесь, – радушно отозвался врач. – Будете чай?

– С удовольствием. Если, конечно, барышни не против.

– Ну что вы, Дмитрий Николаевич, – защебетала мадемуазель Сутолмина. – Мы всегда рады видеть вас. Правда, Люси?

– Разумеется, – немного холодно отозвалась баронесса, – мы очень рады, что вы нашли время нас навестить. Или вы на самом деле собирались проведать кого-то другого?

– Нет-нет, – немного смешался прапорщик, выкладывая на стол свой сверток.

– Ах, какая прелесть! – обрадованно воскликнула Катя, увидев жестяную коробку. – Нам с Люси ужасно нравится это печенье!

– А это что? – взялся за бутылку Студитский. – Марсала в наших краях? Однако!

– Это тоже вам.

– А я уж думала, что вы принесли ее своему денщику, – все так же равнодушно заметила мадемуазель Штиглиц.

– У моего Феди от вина изжога, – усмехнулся Будищев. – Кстати, как он там?

– Все в порядке с вашим Шматовым, – поспешил успокоить посетителя врач. – Через неделю танцевать сможет.

– Ну, вот и славно.

– Не прикажете ли подавать, Владимир Андреевич? – спросил санитар в чистом переднике, очевидно, исполнявший обязанности официанта.

– Погоди еще немного, Тихон.

– Слушаюсь!

– Вы еще кого-то ждете? – удивился Дмитрий, но доктор не успел ему ответить.

– А вот и я! – появился перед ними в полном великолепии кавказской формы подполковник Мамацев.

На его наряде следует остановиться подробнее. Бравый артиллерист красовался в длиннополой белой чохе или, как ее обычно называют в России, черкеске с серебряными газырями. Узкий пояс подчеркивал стройность стана, а богато изукрашенные кинжал и шашка, вкупе с орденами, придавали своему обладателю торжественный вид.

Идущий следом за офицером денщик тащил целую корзину с угощениями.

– Здравия желаю, господин полковник! – вытянулся прапорщик.

– Будищев, а что вы здесь делаете? – нахмурился Мамацев.

– Дмитрий Николаевич – мой гость, – поспешил вмешаться доктор.

– Гость в дом – радость в дом! – расплылся в фальшивой улыбке подполковник, но затем, улучив минутку, вкрадчиво поинтересовался у подчиненного: – А что, в морской батарее совсем заняться нечем?

– Так подавать? – с надеждой в голосе спросил санитар.

– Подавай, Тихон! – кивнул начальник госпиталя.

За столом диспозиция прояснилась. Бравый подполковник устроился рядом с мадемуазель Сутолминой и на протяжении всего обеда настойчиво опекал ее. Екатерина Михайловна принимала его ухаживания более чем благосклонно, но при этом вела себя с большим достоинством. Перестала жеманиться и бросать кокетливые взгляды по сторонам, глупо хихикать и вообще вела себя паинькой. Студитский занял место между двумя барышнями, а Будищев, таким образом, оказался между Люсией и Каримом – шестым участником их трапезы. Как выяснилось, молодой человек успел вполне освоиться и чувствовал себя в обществе как рыба в воде.

Слава богу, никаких заумных приборов, вроде вилки для рыбы или щипчиков для омаров, на столе не оказалось, иначе бы Дмитрий непременно опозорился перед барышнями. Впрочем, особых разносолов тоже не наблюдалось. Просто утомившийся уже от ожидания Тихон брякнул на столешницу большую супницу и, утерев со счастливым видом рукавом гимнастической рубахи лоб, спросил:

– Кому влить?

Внутри посудины неожиданно оказался вполне приличный суп-харчо. Не слишком густой, в меру острый, с кусочками хорошо разваренного мяса. Даже Мамацев, обычно не упускавший случая заметить, что настоящие харчо, шашлыки и прочие хачапури бывают только в Грузии, на сей раз обошелся без кулинарного шовинизма. За супом последовал шашлык под вино.

Все застолье мужчины старательно развлекали своих соседок. Мамацев провозглашал витиеватые тосты за их красоту. Студитский рассказывал смешные случаи из своей студенческой жизни. И только Карим с Будищевым отмалчивались, первый по незнанию русского языка, а второй старался держать язык за зубами, чтобы не брякнуть чего-нибудь неприличного.

– А отчего вы ничего не рассказываете, Дмитрий Николаевич? – обратила внимание на его скромность Сутолмина. – Неужели жизнь охотников так скучна?

– Вовсе нет, любезная Екатерина Михайловна, – замялся прапорщик, – просто наши поиски…

– Полны подробностей, не предназначенных для дамских ушей, – пришел ему на помощь доктор.

– Именно так, – с облегчением согласился моряк.

– Экий вы бука, – надула губки барышня. – Неужели у вас нет никаких развлечений, не связанных с кровопролитием?

– Я полагаю, речь идет о чем-то другом, – ровным голосом заметила молчавшая до сих пор Люсия. – Согласись, сестер милосердия трудно испугать видом крови и человеческих страданий.

– Вы – настоящие героини, – поспешил вмешаться подполковник. – Наперсницы Афины Паллады…

– Скорее уж Асклепия[30], – улыбнулся Студитский, но его мало кто услышал.

– Вы держитесь в седле, как настоящие амазонки, – продолжал расточать комплименты галантный сын грузинского народа. – При этом красивы, как цветы, выросшие под жарким солнцем Кавказа!

– Полно, Дмитрий Осипович, – зарделась Катя, – вы нас смущаете.

– Вах! Разве я сказал хоть слово неправды, господа? – горячо воскликнул Мамацев, призывая в свидетели всех присутствующих.

Мужчины поспешили согласиться с ним, и даже ничего не понимающий Карим важно кивнул и что-то буркнул на своем гортанном языке.

– Но может быть, вы расскажете что-то про обычную охоту? – продолжала гнуть свою линию Сутолмина. – Помнится, вы привозили нам мясо кабана и антилопы. Или вы купили его у маркитантов?

– Нет, любезная Екатерина Михайловна, – смеясь вместе со всеми, возразил доктор, – господин Будищев – прекрасный стрелок и удачливый охотник.

– Кстати, господа, а почему бы нам не съездить на охоту? – неожиданно предложил Мамацев. – И сами развеемся, и развлечем наших прекрасных барышень. Я слышал от казаков, что окрестности Бами просто кишат дичью, но самому как-то не было случая убедиться.

– В самом деле, – согласился Студитский. – Я сам слышал, как войсковой старшина Верещагин давеча говорил, что его таманцы встретили целое стадо этих самых, как вы сказали, джейранов?

– Мы согласны! – тут же воскликнула Катя, умоляюще смотря при этом на подругу, как бы опасаясь, что та не захочет.

– Почему бы и нет, – пожала плечами баронесса.

– В таком случае я прикажу тотчас седлать коней, – радостно воскликнул легкий на подъем начальник госпиталя. – В самом деле, почему бы нам немного не поохотиться. Будищев, вы с нами?

– Хорошо, но мне нужно заскочить к себе, чтобы взять лошадь и оружие.

– Не стоит беспокоиться, – остановил его Студитский, – в моем арсенале довольно ружей всех сортов, да и конюшня при госпитале не пустует. Давайте не будем терять времени.

– У вас есть свой арсенал? – удивился Будищев.

– Да так, – скромно улыбнулся врач, – накопил кое-что за время странствий.

Как оказалось, странствия обогатили Владимира Андреевича на полдесятка стреляющих приспособлений самого различного калибра и фасона. Среди них были бельгийский дульнозарядный штуцер, ремингтон с крановым затвором, переломная двустволка под шпилечный патрон, даже пара американских многозарядных винтовок: револьверный карабин Кольта и хорошо знакомый Дмитрию винчестер 1874 года.

– Ё… лки-палки! – не смог удержаться от восхищения прапорщик.

– Нравится?

– Очень. Правда, есть один вопрос.

– И какой же?

– Просто не понятно, почему, несмотря на все это великолепие, вас понесло к Бендессенам с одним револьвером?

– Во-первых, багаж задержался, – лучезарно улыбнулся в ответ Студитский.

– А во-вторых?

– Не люблю таскать лишнюю тяжесть.

– Ну-ну, – хмыкнул Будищев, подкидывая на руках винчестер. – Если хозяин не против, я возьму это.

– Сделайте такое одолжение. Я же возьму, пожалуй, двустволку. Давно из нее не стрелял.

– А патроны найдутся?

– Кажется, где-то тут… а вы полагаете, придется много стрелять?

– Честно говоря, я вообще не уверен, что нам попадется хоть какая-нибудь дичь. Так что придется развлекать наших сестер милосердия чем-то другим. Почему бы не стрельбой по мишеням?

– И то верно, – согласился доктор, нашедший, наконец, картонную коробку с боеприпасами. – Пары десятков вам хватит?

– Конечно, – ухмыльнулся прапорщик, рассовывая по карманам содержимое коробки.

Владимир Андреевич на секунду опешил от такого самоуправства, но возражать не стал. Тем более что манеры моряка были ему хорошо известны. Выйдя из кибитки, они застали уже оседланных и готовых лошадей, чего никак нельзя было сказать о прочих участниках экспедиции. Первым со сборами справился Мамацев. Сопровождавший его денщик мухой слетал в расположение и так же быстро вернулся верхом, ведя в поводу каракового мерина подполковника, с притороченными к седлу карабином и буркой. Дольше всех провозились барышни, которым пришлось переодеваться в амазонки, но скоро явились и они, почему-то в сопровождении улыбающегося как именинник Карима.

– А этот куда? – нахмурился Дмитрий, увидев, как юный туркмен вскакивает в седло.

– Он будет сопровождать нас, – безапелляционным тоном ответила Катя, вероятно вообразив, что мальчик будет ее пажом.

– Вообще-то этот молодой человек, если вы не в курсе, очень ценный заложник.

– И что с того?

– Ничего. Сейчас выедет за пределы лагеря, и только мы его и видели, – остался непреклонным Будищев.

– Полно вам, Карим – очень милый мальчик и никогда себе такого не позволит!

– В самом деле, может, не стоит? – задумался Студитский и вопросительно посмотрел на Мамацева.

Подполковник остановился в нерешительности. С одной стороны, ему не хотелось навлечь на себя неудовольствие мадемуазель Сутолминой, за которой он всерьез ухаживал. С другой, он здесь старший в чине и отвечать в случае чего придется именно ему.

– Право, что за фантазии? – звонко воскликнула Люсия, вскакивая в седло. – Кругом наши войска и пустыня. Разве можно предположить в подобных обстоятельствах побег?

– Я тоже так думаю, – поспешил согласиться с барышнями Мамацев и недовольно посмотрел на прапорщика.

– Скобелев за такое шкуру спустит! – покачал головой Дмитрий, заметив, как злорадно блеснули глаза Карима, но спорить больше не стал, тем более что его внимание отвлек бегущий к ним Шматов.

– Дмитрий Николаевич, – почти кричал запыхавшийся денщик, – вы куда?

– Ты глянь, какой резвый! – покачал головой Будищев. – Неужели выздоровел?

– С божьей помощью, – кивнул запыхавшийся Федор. – А вы никак на охоту?

– Типа того.

– Я с вами!

– Извини, дружище, нет времени. Хотя…

С этими словами Дмитрий наклонился к приятелю и что-то прошептал ему на ухо. Простецкая физиономия Шматова на мгновение застыла как маска, после чего он с явной неохотой отступил.

– Будищев, вы едете?

– Теперь-то я вас уж точно одних не отпущу, – проворчал прапорщик, пришпоривая доставшуюся ему лошадь.

Перед выездом из лагеря случилась небольшая заминка. Путь их маленькой кавалькаде преградил караул из недавно прибывших с Кавказа солдат, еще не знавших местных раскладов.

– Осмелюсь спросить о цели путешествия, ваше высокоблагородие? – почти выкрикнул юный подпоручик, попытавшись придать себе ка можно больше внушительности при виде подполковника.

– Небольшая прогулка, милейший, – с видом владетельного князя перед камердинером отвечал ему Мамацев.

– Но лагерь запрещено покидать без конвоя! – попытался остаться непреклонным молодой человек, но тут в дело вступила тяжелая артиллерия…

– Господин капитан, – очаровательно улыбнувшись, обратилась к нему Екатерина Михайловна. – Дело в том, что моя лошадка немного застоялась и ей просто необходима маленькая прогулка. Вы же не станете возражать против такой малости?

– Но я не капитан, – пролепетал совершенно обескураженный юноша.

– Ах, простите меня, глупую, – тут же повинилась барышня, – я должна была догадаться, что такой бравый военный должен быть не менее как майором! Но я, к сожалению, совершенно не разбираюсь в эполетах…

– Ну что вы, – окончательно смешался подпоручик, покраснев при этом как вареный рак.

– Но вы же не станете наказывать всех нас за мою оплошность?

– Конечно же нет! – горячо воскликнул раненный в самое сердце офицер, и кривая жердь, игравшая роль шлагбаума, поползла вверх.

Получив разрешение, их маленький отряд чинно продефилировал мимо, причем если сестры милосердия подарили начальнику караула благосклонные улыбки, то взгляд Мамацева выглядел менее дружелюбным.

– Не извольте беспокоиться, господин поручик[31], – счел нужным сказать на прощание молодому человеку Студитский. – Мы недалеко, да к тому же все вооружены и с нами солдат.

– Конечно-конечно, – с мечтательной истомой во взгляде отвечала ему жертва стрел Амура.

– Драть тебя некому и мне некогда, – буркнул вполголоса все еще хмурившийся Будищев.

– Что вы сказали? – попытался вернуться в реальность офицер.

– Погоды, говорю… великолепные! – с трудно передаваемым выражением на лице ответил прапорщик и дал коню шенкеля.

Увы, но Дмитрий оказался прав, и порядочной дичи нашим «охотникам» так и не встретилось. Даже у пересохшего солончака, на который и была основная надежда, не нашлось ничего, кроме старых следов и кучек отходов жизнедеятельности. Тем не менее верховая прогулка удалась на славу. Окрестности Бами не изобиловали красивыми видами, между тем в их первозданной дикости была своя прелесть. Во всяком случае, раскрасневшиеся от скачки барышни именно так и заявили своим спутникам. Мамацев и Студитский поспешили с ними согласиться, Будищев хмыкнул, неопределенно пожав плечами, а тонко улыбающийся Карим продолжал хранить загадочное молчание.

– Скажите, а он точно не понимает по-русски? – поинтересовался, улучив минуту, у доктора Дмитрий.

– Определенно. Хотя парень весьма смышленый, этого не отнять. А почему вы спрашиваете?

– Да так, мне показалось, что он прекрасно понял, когда я возражал против его участия в прогулке.

– Что вы хотите, дитя природы, – поспешил успокоить его врач. – Интуиция развита просто невероятно. Я неоднократно замечал этот феномен среди представителей диких племен.

– Ну-ну, – недоверчиво покачал головой моряк.

Вскоре на их пути оказался небольшой аул, явно брошенный жителями. Надо сказать, что очень многие здешние обитатели были вынуждены оставить свои дома и хозяйство при приближении русских войск. Одни сами снялись с насиженных мест, не желая жить рядом с гяурами, которых не без основания считали захватчиками. Других, менее патриотичных, вынудили уйти текинцы, угрожая расправой. Во всяком случае, пустые аулы и заброшенные сады и поля встречались русским военным повсеместно.

– Давайте посмотрим, что там? – предложила Люсия.

– Ты полагаешь, там может быть что-нибудь интересное? – недоверчиво протянула успевшая утомиться Катя.

– Конечно. Ведь я ни разу не была в туркменской деревне. Кроме тех, конечно, что заняты нашими войсками, но это ведь совсем другое дело, не так ли?

– Поверьте, отличий не так уж много, – мрачно усмехнулся Будищев. – Грязь, нищета и запустение везде одинаковы.

– Какой вы, право! В конце концов, там должна быть вода. Я хочу пить!

Высказанное мадемуазель Штиглиц пожелание внезапно оказалось очень актуальным. Дело в том, что о воде и вообще припасах никто из присутствующих толком не позаботился. Мамацев и его денщик взяли с собой только вино и легкую закуску. Доктор тоже проявил свойственное ему иной раз легкомыслие, и лишь у Дмитрия оказалась при себе фляга.

– Держите, – протянул он ее барышне.

– Благодарю, – немного виновато отозвалась баронесса, сделав несколько глотков и передав емкость подруге.

– Я думаю, мы осмотрим эти печальные развалины в другой раз, – решительно заявил Студитский, – а сейчас нам пора возвращаться.

– Если только вон те ребята не будут против, – мрачно покачал головой Будищев, перехватывая винчестер поудобнее.

– О ком вы? – недоуменно закрутил головой врач.

– Спокойнее, Владимир Андреевич, не стоит показывать, что мы их заметили.

– Да кому же, черт вас раздери?!

– Видите, вон за тем барханом виднеется черная точка? Минуту назад их было две. За нами наблюдают, и вряд ли из любопытства.

– Что-нибудь случилось, господа? – громко осведомился Мамацев, заметив перешептывание доктора с моряком.

– Типа того, – кивнул в ответ Дмитрий.

– И что же?

– Две новости, ваше высокоблагородие, одна плохая, другая хорошая. С какой прикажете начать?

– Отчего вы говорите загадками? – забеспокоилась мадемуазель Штиглиц.

– Давайте сначала хорошую! – жизнерадостно перебила ее Сутолмина. – Я ужасно люблю хорошие новости.

– Охота, на которую нас приглашал господин подполковник, все-таки состоится.

– А плохая? – насторожился Мамацев.

– Дичью будем мы!

– Что вы имеете в виду? – сверкнула глазами из-под вуали Люсия, но Будищев не слушал ее.

Ударив каблуками по бокам своего мерина, он подскакал к Кариму и, уперев в него ствол винчестера, без тени улыбки в голосе сказал:

– Стоять, Мухтар!

Мальчишка поначалу попытался изобразить непонимание, но долго притворяться не смог и, раздувая от ярости ноздри, прошипел:

– Я прикажу содрать с тебя шкуру с живого, грязный шакал!

– Ты сначала доживи, – спокойно ответил ему Дмитрий и, сделав неуловимое движение прикладом, выбил из седла.

Не ожидавший такой подлости Карим растянулся на песке, широко разевая рот, будто рыба, вытащенная из привычной среды обитания.

– Что происходит?! – едва не завизжали от увиденной картины барышни, но их уже никто не слушал.

Со всех сторон из-за окрестных барханов показались спешащие к ним вооруженные верховые в косматых шапках. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы опознать в них текинцев. И хотя их было всего десятка полтора, для маленького отряда из четырех мужчин и двух женщин и этого было слишком много.

– Вот что, господа, – глухо сказал Будищев, поднимая за шиворот оглушенного мальчишку. – Хватайте этого обормота и скачите во весь опор к кишлаку. Там какое-никакое укрытие, может и отсидитесь. Главное, дайте понять духам, что убьете его, если те пойдут в атаку!

– Вы полагаете, они пришли за ним? – быстро уловил суть Мамацев.

– Не знаю, но это ваш единственный шанс. Быстрее!

– А вы? – ахнула Люсия.

– Я следом за вами, – поспешил успокоить ее прапорщик.

Будь при нем привычный «шарпс» с оптикой, был неплохой шанс ополовинить нападавших, прежде чем те сумеют доскакать до них. Но, к сожалению, имевшийся под руками винчестер под револьверный патрон не отличался дальнобойностью, да к тому же не был пристрелян. Впрочем, имелись у американского карабина и достоинства…

Как ни хороши текинские скакуны, но русским до брошенного кишлака было намного ближе, чем туркменам. Поэтому они добрались до спасительных стен немного раньше своих преследователей. Забежав в первый попавшийся дом, подполковник со своим денщиком и доктором заняли позиции у окон, а барышни вместе с все еще пребывающим в беспамятстве Каримом укрылись в соседней комнате. И только Будищев не стал заходить внутрь, а прямо с седла запрыгнул на плоскую крышу и затих, пытаясь восстановить дыхание.

Но как только гнавшиеся за ним всадники появились рядом, привстал и, быстро дергая скобу Генри, стал посылать в них пулю за пулей. Как оказалось, доктор держал оружие в полном порядке. Механизм был вычищен и смазан, прицел выверен и точен, а теперь к этому великолепному оружию добавился такой же хороший стрелок.

Трое первых текинцев вылетели из седел, даже не успев сообразить, что происходит. Впрочем, остальных это не остановило, и через несколько секунд двор заполнился толпой визжащих от ярости басмачей. Однако сразу ворваться внутрь у них не получилось, а через окна почти одновременно ударили две берданки и двустволка Студитского. Судя по всему, именно картечь последнего поразила нападавших настолько, что они поспешили ретироваться. Укрывшись за забором, сложенным из небольших камней, туркмены стали обстреливать оборонявшихся, не замечая поначалу, что являются прекрасной мишенью для засевшего на крыше русского снайпера.

Увы, долго это продолжаться не могло. Скоро осаждавшие заметили, что над домом то и дело появляется дым от выстрелов, и сделали соответствующие выводы. Наверху сразу стало жарче, и дело было вовсе не в лучах заходящего солнца. Нужно было срочно менять позицию, и Дмитрий, не поднимая головы, отполз к заднему краю крыши и легко спрыгнул на землю.

Тут пока что было спокойно, и прапорщик принялся пополнять подствольный магазин своего винчестера.

Покончив с этим, он осторожно перелез через ближайший забор в соседский сад и, прикрываясь деревьями, двинулся дальше, рассчитывая зайти нападавшим во фланг. Но как оказалось, Будищев был не единственным, кому пришла в голову такая светлая мысль. Какой-то сообразительный джигит уже крался ему навстречу, сжимая в руках ружье. Встреча была неожиданной для обоих, но первым выстрелил по своему противнику моряк. Тот на свою беду попытался пригнуться, и тяжелая свинцовая пуля, вместо того чтобы ударить в грудь, вырвала ему челюсть. Причем удар был настолько сильным, что обливающийся кровью джигит покатился по земле, воя от нестерпимой боли.

Звук этот показался Дмитрию настолько отвратительным, что он, машинально дернув за скобу, тут же добил раненого.

На его счастье, остальные текинцы были заняты перестрелкой и просто не обратили внимания на крики умирающего и выстрелы, после которых они прекратились. Будищев же через несколько минут оказался почти у них за спиной. Всего их оставалось семеро, и действовали они, на взгляд моряка, вполне грамотно. Четверо из них, вооруженные берданками, рассредоточившись, активно палили по окнам, мешая осажденным отстреливаться, а трое под их прикрытием подбирались все ближе к дому. У одного из них был в руках факел.

– Хорошо хоть не граната, – вздохнул прапорщик, целясь в пиромана.

Грянул выстрел, и дернувшийся от боли джигит, уронив средство поджога себе под ноги, повалился на него сверху. Ватный халат его немедленно загорелся, а еще через пару минут получившийся костер уже отвратительно смердел на всю округу. Однако обнаружившему себя Дмитрию пока что было не до этого.

Впоследствии недоброжелатели Скобелева будут не раз говорить, что Белый генерал победил только потому, что у его врагов были лишь фитильные ружья против современных винтовок Бердана. Бог им судья! Но пока что Будищеву не встретилось ни одного фитильного карамультука. Иногда, конечно, попадались богато изукрашенные кремневые ружья, служившие статусным оружием у их владельцев, но сейчас большинство его врагов были вооружены не хуже русских солдат. И даже если стреляли они не столь хорошо, как он, промахнуться с такого расстояния было затруднительно.

На сей раз вражеские стрелки сразу же поняли, что им зашли в тыл, и тут же перенесли огонь на Будищева. Тяжелые пули то и дело шмякались в стены рядом с ним, выбивая фонтанчики пыли из глинобитных стен. Он же, стиснув зубы и беспрерывно дергая за скобу, безостановочно палил в ответ. Во время Балканской войны нечто подобное произошло под Плевной, когда спешенные турецкие кавалеристы расстреливали из своих винчестеров наступавших русских солдат.

Двоих он застрелил сразу, третьего подловил, когда тот высунулся из укрытия, четвертого… четвертый неожиданно для всех присутствующих попытался вступить в переговоры:

– Эй, русские! Отпустите Карим-хана, и мы не будем вас убивать! – прокричал он.

– Ты охренел?! – изумился от подобной наглости Дмитрий.

– Это тебя зовут Гару Мерген?[32] – спросил все тот же голос. – Напрасно ты думаешь, что убил всех моих воинов. Сейчас придут остальные, и ты пожалеешь, что до сих пор жив. Если, конечно, не одумаешься.

– Мели, Емеля, твоя неделя, – пробурчал прапорщик, пытаясь понять, откуда слышится голос переговорщика.

– Сегодня ты не так меток, как обычно! – продолжал невидимый текинец.

– День нынче постный! – посетовал Будищев. – Но ты подойди ближе, я исправлюсь.

– Да ты шутник, гяур! Я уважаю твою храбрость, а потому предлагаю еще раз, отдай нам Карим-хана, и мы уйдем.

– Уходи прямо сейчас, я по пятницам не подаю!

– Я не прошу у тебя милостыню, а предлагаю жизнь тебе и твоим друзьям!

– Маловато предлагаешь.

– А что ты хочешь еще? – в голосе невидимого собеседника прозвучало искреннее удивление.

– Ну не знаю, – пожал плечами Дмитрий. – Мешок золота, к примеру… или, на худой конец, имя того урода, кто продает вам патроны!

– Прапорщик, что вы себе позволяете?! – не выдержал Мамацев и высунулся из окна.

– А что, – ухмыльнулся моряк. – Я человек не богатый, да и жалованье одни слезы…

– Хорошо, – согласился, подумав, текинец. – Я заплачу тебе тысячу золотых дирхемов!

– Жмот ты! – вполголоса констатировал Будищев, осторожно перебираясь в соседний двор. – И дети у тебя будут жмотами!

– Что ты молчишь, Гару Мерген?

Пока Дмитрий думал, как бы пообиднее обматерить невидимого переговорщика, подал голос некстати очнувшийся Карим, что-то прокричавший на своем языке.

– Да закройте же вы ему пасть! – выругался Будищев.

Очевидно, Мамацев с доктором сами пришли к такой же мысли, потому что больше криков заложника слышно не было.

Как впоследствии выяснилось, говоривший по-русски предводитель текинцев не совсем врал. У него еще были люди, просто они немного опоздали и подошли позже к месту стычки. И пока он тянул время, они успели подтянуться и теперь окружали оказавшуюся столь зубастой добычу, в надежде решить вопрос радикально. И хотя Дмитрий с самого начала допускал нечто подобное, встреча лицом к лицу с двумя туркменами оказалась для него не слишком приятным сюрпризом. К счастью, первый из них – молодой парень с берданкой в руках, на секунду замешкался, и эта оплошность стала для него роковой. Прапорщик ловко отбил ствол винтовки в сторону от себя и обратным движением впечатал приклад в нос противника. Затем отшатнулся от второго – кривоногого бородатого крепыша, яростно напавшего на него с саблей, и несколько раз выстрелил тому в живот и грудь. Однако, несмотря на то что мягкие пули в клочья рвали его тело, текинец продолжал по инерции двигаться, пока не упал у ног своего убийцы, обливаясь кровью.

– Чтоб тебя! – замысловато выругался Будищев, разом припомнив все, что довелось слышать от боцманов на флоте и унтеров в армии.

В этот момент до него донесся женский визг, исходивший из дома, где засели Мамацев и Студитский с барышнями и заложником, а следом за ним несколько револьверных выстрелов. Прокляв все на свете, он бросился назад, холодея от мысли, что не успеет. Ворвавшись внутрь, Дмитрий, к своему изумлению, не застал там никого, кроме своих друзей. К счастью, никто из них до сих пор серьезно не пострадал, разве что Мамацев был легко ранен в предплечье, а мадемуазель Сутолмина имела несчастье встретиться с мышью и теперь орала как резаная. Несчастное животное, ставшее причиной столь бурной реакции, давно улизнуло в свою норку, но истерика все не прекращалась. Наконец, барышня провалилась в спасительный обморок и непременно упала бы на земляной пол, но галантный подполковник успел подхватить ее на руки.

– Я худею, дорогая редакция! – шумно выдохнул прапорщик, в изнеможении прислонившись к стене, опустился на корточки.

– Что с вами, вы ранены? – бросилась к нему Люсия.

– Вроде бы нет, – пожал он плечами.

– Но у вас весь мундир в крови!

– Это не моя… пока что.

– Господа! – отвлек их восторженный возглас Студитского. – Вы не поверите, но там наши!

– Наконец-то, – равнодушно отозвался Будищев.

– Погодите, вы что же, знали, что должна прийти помощь? – изумился врач.

– Конечно. Я сам послал Федора к капитану Слуцкому.

– Но как вы догадались?

– Как вам сказать, – вздохнул моряк. – Есть такая примета, если хрень может произойти в принципе, она случится обязательно! А ваш маленький мерзавец с такой довольной мордой ухватился за эту дурацкую охоту, что ничего иного я и не ждал.

– Шакал! – прошипел мальчишка, с трудом вытолкнув изо рта кляп.

– Выпороть бы тебя, – мечтательно отозвался Дмитрий, – да Женевская конвенция[33] не позволяет.

– Я как лечащий врач этого молодого человека, – вмешался Студитский, – нахожу его вполне выздоровевшим и не подпадающим под защиту международных договоров!

– Что? – переспросил Карим, мало что понявший из сказанного.

– Сейчас узнаешь, – посулил пленному Будищев и, попытавшись встать, пошатнулся.

– Что с вами? – испугалась сестра милосердия, видя, как он чуть не упал.

– Все в порядке, – поспешил успокоить он ее. – Просто ногу судорогой свело.

– Давайте я вам помогу, – решительно заявила Люсия, беря его за руку.

Наружу они так и вышли, сначала доктор, затем Мамацев с Сутолминой на руках, за ними денщик, тащивший за шиворот Карима, и последним Будищев, все еще опирающийся на руку мадемуазель Штиглиц. Казаки и охотники уже успели покончить с нападавшими. Пожелавшим сдаться вязали руки, остальных стаскивали в кучу, предварительно обобрав. Командовавший ими Слуцкий встретил спасенных с максимальной любезностью, а вот оказавшийся рядом с ним казачий офицер при виде прапорщика и баронессы совершенно не обрадовался.

– Бриллинг, вы знакомы с баронессой? – осведомился капитан.

– Прежде я имел такую честь, – скрипнул зубами хорунжий.

– А у господина подполковника охота явно удалась, – с усмешкой продолжал офицер, глядя, как тот хлопочет над своей подопечной.

– И не только у него!

– Вы про будущего графа Блудова? Пожалуй, вы правы.

– Этому не бывать! – прошептал Бриллинг и поспешил отвернуться, чтобы никто не видел злобной гримасы, исказившей черты его лица.

Сказать, что Скобелев был просто взбешен, значило серьезно погрешить против истины. Нет, прославленный Белый генерал находился в состоянии первобытной ярости, и только присутствие барышень, одна из которых была дочерью личного банкира императора, немного сдерживало его.

– Как прикажете это понимать? – растягивая каждое слово, процедил он.

– Виноваты, – с явным раскаянием в голосе, но вместе с тем твердо отвечал ему Мамацев.

– То-то, что виноваты! Да только не вы один.

– Никак нет, ваше превосходительство! Я был старшим в чине, мне и отвечать за случившееся.

– Не беспокойтесь, за этим дело не станет, – раздувая ноздри от гнева, посулил ему командующий.

– Прошу прощения у вашего превосходительства, – поспешил вставить свои пять копеек Студитский, – но как начальник госпиталя, именно я несу ответственность за персонал и находящегося на излечении Каримхана Мервского.

На лице Скобелева было ясно написано «Ты-то куда лезешь!», но выгораживать друзей было не в его правилах.

– Будьте покойны, господин доктор, ваша деятельность получит должную оценку!

– Ваше превосходительство, господин генерал, Михаил Дмитриевич, миленький, – внезапно затараторила Катя Сутолмина, прижав руки к пышной груди. – Это я во всем виновата, я уговорила Дмитрия Осиповича, то есть господина полковника Мамацева, устроить нам прогулку. А он так любит меня, что просто не смог отказать. Не надо его наказывать, прошу вас! Ведь нас спасли и никто не пострадал… то есть мой Димочка, конечно, ранен, но ведь не сильно?

Все это было сказано так быстро и таким умоляющим голосом, что генерал-адъютант на секунду смешался. Скобелев, конечно, интересовался дамами и не чурался их общества, но… никогда не понимал. Он вообще считал, что военному не должно заводить семьи, поскольку все мысли настоящего солдата должны быть заняты службой, а разве так бывает, когда рядом с тобой такое ветреное, непостоянное, иной раз даже неразумное, но при этом столь прекрасное существо?!

– Мадемуазель, – начал он, прочистив предварительно горло и тщательно подбирая слова, – вы себе не представляете, как я рад, что текинцам не удалось захватить вас с баронессой, с тем, дабы продать в гарем какому-нибудь местному сердару, или как их там называют!

– Вы правы, Михаил Дмитриевич, – мягко заметила мадемуазель Штиглиц, – это было непростительное ребячество с нашей стороны, и нам очень стыдно являться причиной вашего беспокойства.

– Что, вы тоже хотите объявить себя виновницей этого происшествия? – не без яда в голосе поинтересовался генерал. – Может, кто-нибудь еще готов взять на себя ответственность?

С этими словами его взгляд остановился на Будищеве. Дмитрий все это время стоял немного в стороне, вытянувшись во фрунт, или же, говоря более привычным ему языком – по стойке смирно. Скобелев некоторое время давил непонятного прапорщика взглядом, но тот, казалось, не чувствовал ни малейшего неудобства. Это было непривычно, даже можно сказать раздражало. Но, как ни крути, именно он вовремя вызвал на подмогу охотников, да и сам отличился. Кстати, не в первый раз.

– Теперь с вами, милостивый государь. Раз уж вы догадались послать денщика к Слуцкому, отчего не направили его прямо ко мне?

– И кто бы к вам пустил моего Федора? – вопросом на вопрос ответил моряк.

– Тоже верно, – вынужден был согласиться командующий. – Но как вы догадались, что текинцы попытаются освободить мальчишку?

– Случайно, ваше превосходительство. Уж больно у него вид был хитрый. Сразу видно, что-то затевает.

Бледный как смерть Карим при этих словах попытался было принять независимый и гордый вид, но у него плохо получилось.

– Кстати, а отчего Карим такой квелый? – озаботился здоровьем заложника генерал. – Не помяли, часом?

– Не могу знать, ваше превосходительство! – пожал плечами прапорщик. – Может, съел чего несвежего?

– А синяки?

На языке Будищева просто крутилось сакраментальное «есть не хотел», но он все же заставил себя сдержаться и лишь недоуменно пожал плечами, мол, на все воля божья!

– Мальчик неловко упал, – пришел к нему на помощь Студитский, видя, как юный туркмен начинает багроветь от стыда или гнева.

– Бывает, – хмыкнул начавший отходить от гнева Скобелев. – Главное, что дедушке не удалось его отбить.

– Дедушка тут, может, и ни при чем, – вполголоса заметил Дмитрий, но командующий его все равно услышал.

– Тогда кто?

– Текинцы, ваше превосходительство. Им наверняка поперек… седла, что мервский сердар не хочет послать помощь в Геок-Тепе, так что они вполне могли сами взять его в заложники. А парню через местных или маркитантов наплели, мол, освободим.

– Вы полагаете, это возможно?

– Возможно всякое, господин генерал, но главарь нападавших очень неплохо говорил по-русски. Если его вдумчиво допросить, то он наверняка расскажет много интересного. И где они взяли столько патронов – тоже.

– Вы опять за свое? – нахмурил брови Скобелев.

– Так спросить-то можно, – пожал плечами Будищев, приняв как можно более простодушный вид.

– Спросить все можно. На охоту ездить без должного эскорта не нужно.

– Все так делают, – горестно вздохнул прапорщик. – Никакой дисциплины!

– Черт бы вас побрал! – снова вызверился командующий. – Убирайтесь прочь с моих глаз, господа офицеры, и помните: при следующем вашем проступке я вспомню и об этом. Что же до вас, милые барышни, то я в самое ближайшее время намерен отправить вас в Красноводск. Вам там будет безопаснее, да и мне спокойнее.

– Но, ваше превосходительство!

– Ничего не желаю слышать!

Покинув штабную кибитку, участники столь необычного происшествия на минуту остановились в нерешительности. После всего пережитого следовало что-то сказать друг другу, но нужные слова отчего-то не находились. Мамацев с немым обожанием смотрел на даму сердца, а та, в ужасе от предстоящей разлуки, на него. Будищев искоса поглядывал на внешне равнодушную Люсию, а та, скрывая волнение, нервно теребила шаль. Студитский взирал на все это добродушно, немного грустно улыбаясь при этом, и только Карим не мог скрывать своих чувств, более всего напоминая волчонка, из зубов которого выдернули кость.

– Нам, кажется, пора, – первым нарушил молчание доктор.

– Вы правы, Владимир Андреевич, – тут же согласилась баронесса. – В госпитале много дел.

– Прощайте, Екатерина Михайловна, – выдавил из себя бравый подполковник и горячо поцеловал руку мадемуазель Сутолминой.

– Я буду ждать вас, Дмитрий Осипович, – всхлипнула та. – Хоть всю жизнь!

– Честь имею, господа! – обернулся к остальным Мамацев и, сделав общий поклон, вскочил на подведенную ему денщиком лошадь.

Дмитрий хотел было последовать его примеру, но затем спохватился и, сняв притороченный к седлу винчестер, отнес его владельцу.

– Классный девайс! – сказал он непонятную фразу, протягивая оружие Студитскому.

– Оставьте себе, Дмитрий Николаевич, – мягко улыбнулся доктор и, видя удивление в глазах приятеля, добавил: – Вам он нужнее, да и стреляете вы из него лучше. Нет-нет, отказа я не приму, это подарок!

– Спасибо, – искренне поблагодарил его моряк, после чего, повернувшись к баронессе, сделал попытку пошутить: – Интересная у нас вышла прогулка, Люсия Александровна, не находите?

– Я бы сказала, страшная, – напряженным голосом ответила ему барышня. – Мы все чуть не погибли из-за этой глупой затеи.

– С вами бы ничего не случилось, – неожиданно подал голос молчавший до сих пор Карим. – Я бы не позволил!

– Кто бы тебя спрашивал, – отмахнулся Будищев.

– Госпожа Люся, – не унимался мальчишка. – Не выходите замуж за Гару Мергена. Я уже взрослый мужчина и сам могу на вас жениться!

Услышав столь неожиданное предложение руки и сердца, мадемуазель Штиглиц слегка оторопела. Студитский из деликатности удержался от смеха, ограничившись улыбкой, а Сутолмина, до сих пор полагавшая юного джигита своим поклонником, просто ахнула.

– Какой пассаж, господа! – изумленно воскликнула она, широко распахнув все еще заплаканные глаза.

– Ты выйдешь замуж за сердара Мамаца, – снисходительно пояснил ей Карим. – А я возьму в жены госпожу Люсю. И всем будет хорошо!

– Выйдешь тут. Вот отправят нас в Красноводск, и кукуй там в одиночестве, – огорченно вздохнула сестра милосердия, после чего, как будто спохватившись, обернулась к Будищеву: – А что вы думаете об этом, Дмитрий Николаевич?

– Я думаю, любезная Екатерина Михайловна, – без тени улыбки заметил прапорщик, – если Мамацев на вас не женится, то он – совершеннейшая свинья!

– Вы полагаете?! – округлила глаза барышня.

– Уверен. Тем более что священников в Бами хватает. Обвенчаетесь, и никакой Скобелев не сможет вас разлучить.

– Какая прекрасная идея! – радостно воскликнул Студитский, не в силах больше сдерживать веселье.

– Да вы просто Купидон! – укоризненно покачала головой баронесса.

– Люсия Александровна, – начал Будищев, немного помявшись. – Мы так и не смогли толком поговорить. Быть может, сегодня вечером…

– У нас еще будет время, Дмитрий Николаевич, – равнодушно прервала она его.

– Но вас же отправляют в Красноводск!

– Так не сегодня же, – отозвалась баронесса, после чего подошла к своей лошади и почти приказала: – Да помогите же мне!

Немного сбитый с толку переменой настроения барышни, Дмитрий помог ей взобраться в седло, пока Студитский оказывал ту же любезность Кате. Потом они все вместе уехали, а оставшийся в одиночестве прапорщик немого недоуменно смотрел им вслед.

«А может, прав Скобелев? – подумал он. – Без них реально спокойнее будет. И вообще, скорее бы уже в поход. Разобраться с этим Геок-Тепе, будь он неладен, да возвращаться в Питер. Офицерский чин уже есть, орден Святого Владимира, дающий право на дворянство, тоже… Какого черта я вообще тут делаю?»

В конце ноября в Закаспийский край прибыли последние подкрепления для предстоящей экспедиции Скобелева. Наконец-то все войска были в наличии, а необходимые припасы собраны. Откладывать поход далее не имело смысла. На смену иссушающей летней жаре давно пришла мягкая среднеазиатская осень. Вершины Копетдага уже пару раз покрывались снегом, правда, ненадолго. Листва в низинах пожухла и осыпалась, а по ночам случались заморозки. И такая погода как нельзя лучше подходила для суровых пришельцев с далекого севера.

Первой в путь, как всегда, двинулась кавалерия. Четыре сотни Таманского полка, во главе с самим Белым генералом, довольно большой отряд местных туркмен, имевших давние счеты с текинцами, полубатарея дальнобойных пушек под началом капитана Полковникова и морской взвод на тачанках, под доблестным командованием прапорщика Будищева.

Следом шли более медленные пехотные отряды, сопровождавшие обозы. Бесконечной вереницей тянулся караван тяжело нагруженных верблюдов и почти такая же длинная колонна повозок. Некоторые из них выделялись большими эмблемами Красного Креста на парусиновых пологах. В одном из таких фургонов путешествовали две сестры милосердия: баронесса Люсия Александровна Штиглиц и ее подруга Екатерина Михайловна Мамацева, урожденная Сутолмина.

Судя по всему, скоропалительная женитьба командира четвертой батареи и была той причиной, по которой генерал не выполнил свою угрозу и не отослал барышень в глубокий тыл. Венчал их иеромонах отец Афанасий – невысокий, но при этом довольно кряжистый человек лет примерно сорока от роду с весьма интересной судьбой. По какой-то причине он не смог ужиться в монастыре и потому записался в Закаспийский край санитаром в один из отрядов Красного Креста. В отличие от многих других представителей священства, отец Афанасий никогда не чурался никакой, даже самой грязной работы, не забывая, впрочем, и о своем сане. Закончив перевязки, он шел утешать страждущих, причащать умирающих и отпевать покойников, сочетая таким образом заботу о душах и телах своей паствы.

Единственным недостатком сего достойного пастыря было некоторое пристрастие к чарке. Не то чтобы он был запойным пьяницей, вовсе нет, но выпив, батюшка иной раз становился оживленным, начинал напевать какие-то гимны, слегка при этом гнусавя, и проявлял редкое рвение к служению. Собственно, благодаря именно этой слабости отец Афанасий и согласился окрутить наших молодоженов, дав себя уговорить все тому же Будищеву. К чести батюшки следует заметить, что деньги за венчание он не взял, но при том постарался провести таинство в максимальном соответствии с правилами, что было совсем не просто в его положении[34].

Теперь батюшка правил одним из санитарных фургонов, изредка перебрасываясь словом с сидящей подле него баронессой.

– Не холодно вам? – участливо поинтересовался священник.

– Немного, – односложно отвечала та.

– Ничего, – поспешил утешить ее тот. – Прибудем на место, разведем огонь, согреемся.

– Скорее бы.

– До Батыр-Калы[35] всего ничего осталось. Даст бог, к полудню будем. Правда, говорят, текинцы намереваются в нем обороняться.

– Вы полагаете, будет бой? – встревожилась барышня.

– Ничего этому антихристу не сделается! – сердито отрезал отец Афанасий, подразумевая, очевидно, Будищева.

– Отчего вы так его называете? – прекрасно поняла, о ком речь, Люсия.

– А кто же он еще? Атеист, насмешник и безбожник, стало быть, антихрист и есть!

– Не сердитесь на него, батюшка. Он действовал из благих побуждений.

– Да разве я за то венчание в обиде, – усмехнулся иеромонах. – Соединить любящие сердца перед лицом Господа – дело богоугодное!

– Тогда что же?

– Ничего. Побереглись бы вы от него, барышня.

– О чем вы, батюшка?

– О вас, дочь моя!

– Но у меня нет и не может быть никаких отношений с этим человеком!

– А вот врать отцу своему духовному нехорошо!

– Святой отец, во-первых, я лютеранка! – вспыхнула Люсия.

– Разве же это препятствие для греха-то? – вздохнул отец Афанасий.

– А во-вторых, он – женат!

– Ишь ты, – озадачился поп, – откуда сие ведомо?

– Денщик проболтался.

– Вот оно как, – задумался иеромонах.

– Батюшка, я вас прошу, не надо никому об этом говорить, – после недолгого молчания попросила сестра милосердия.

– Мое дело сторона, – после недолгого раздумья ответил священник.

При подходе к Егин-Батыр-Кале выяснилось, что текинцы не стали обороняться в ауле, очевидно, решив сосредоточить свои силы непосредственно в Денгиль-Тепе. Узнав об этом, Скобелев немедленно приказал занять аул, выбрав его в качестве базы для дальнейших действий, но вместе с тем, подозревая возможность засады, одновременно послал две сотни таманцев, обыскать окрестности. Казаки с энтузиазмом взялись за дело и скоро пригнали большую отару овец, брошенную прежними владельцами.

– По крайней мере, с голоду мы не умрем, – хмыкнул Будищев, наблюдая за результатом поисков.

– Надо бы и нам чего пошерстить, – хмуро заметил с высоты седла Полковников. – Наверняка в ауле остались какие-нибудь припасы.

Заботы командира полубатареи были понятны. Интенданты с провиантом и фуражом подтянутся еще не скоро, а кормить людей и особенно лошадей надо каждый день. Да-да, лошадей в первую очередь, потому как русский мужик, пусть и одетый в солдатскую шинель, терпелив и неприхотлив, а кони от бескормицы быстро копыта протянут. И тогда будет плохо всем!

– Так пошлите после боя кого из нестроевых, – пожал плечами прапорщик.

– Дмитрий Николаевич, – в голосе капитана послышалось раздражение от необходимости объяснять очевидные вещи. – Найти мало, надобно уберечь от прочих соискателей!

– Так пошлите с ними Панпушко, – прикинулся шлангом Будищев.

– Чтобы казаки у нас опять из-под носа целую сотню пудов фуража увели? – хмыкнул Полковников. – Благодарю покорно!

– Ну, во-первых, не сотню, – рассмеялся моряк, припомнив ту историю, а вот что «во-вторых», сказать не успел, поскольку к ним мчался ординарец от Скобелева.

– Их превосходительство приказали артиллерии занять вон ту высоту и обстрелять Денгиль-Тепе! – прокричал им офицер в косматой кавказской папахе.

– Однако! – покачал головой капитан, глядя на возвышающийся над местностью курган с очень крутыми склонами, потом обернулся к прапорщику и почти умоляющим тоном попросил: – Дмитрий Николаевич, голубчик, вы все одно постоянно находитесь в резерве. Позицию вам оборудовать – тьфу и растереть, – не то что нам, многогрешным. Приглядите за фуражирами, а?

– Ладно, – нехотя согласился Будищев, не отрываясь при этом от бинокля.

– Так я на вас надеюсь! – повеселел Полковников и приказал подчиненным выдвигаться.

В одном капитан был прав. Пока их отряд шел к Денгиль-Тепе, противник старался держаться подальше от русских колонн, и лишь иногда небольшие партии степных наездников маячили на горизонте, не решаясь приблизиться на расстояние верного выстрела к «белым рубахам». Пару раз по ним все же выстрелили шрапнелью, совершенно отбив таким образом охоту подходить ближе. Так что случая отличиться у морской батареи пока что не было, и ее все время держали в резерве.

Как только конные артиллерийские упряжки оказались у подножия кургана, выяснилось, что его склоны куда более отвесны, чем показалось издали. О том, чтобы втащить на его вершину всю полубатарею, нечего было и думать, а потому Полковников решил ограничиться одним орудием. Но даже его доставить на место оказалось совсем непросто. Лошади для этой цели не годились совершенно, так что надежда оставалась только на людей.

С огромным трудом, буквально на руках, артиллеристам удалось доставить свою пушку на вершину. Пару раз стальная махина едва не сорвалась вниз, грозя передавить следовавших за ней подносчиков снарядов, но, к счастью, все обошлось. Полковников, видя, как трясутся руки у смертельно уставших наводчиков и фейерверкеров, сам встал к прицелу и произвел первый выстрел в сторону вражеской цитадели. Пролетев примерно половину расстояния до Денгиль-Тепе, граната врезалась в землю и бессильно разорвалась, подняв лишь кучу песка. Исправив прицел, русские артиллеристы выпалили еще несколько раз, но так и не достали до противника.

– Куда же вы палите? – с досадой прокомментировал их стрельбу Будищев. – Там расстояние километров восемь, а то и больше!

– Чего? – встрепенулся, услышав очередное непонятное слово, Шматов.

– Того, – отмахнулся прапорщик. – Мужики корячились, а все без толку!

– Такая доля у нашего брата-мужика, – философски заметил Федя.

Между тем кое-какие последствия у столь неудачного обстрела все же были. Как оказалось, у текинцев тоже была артиллерия, и их канониры решили ответить ударом на удар. Сначала над их цитаделью вспухли клубы белого дыма, потом донесся звук выстрела, и поблизости от одного из казачьих разъездов звучно шлепнулся вражеский снаряд. Впрочем, действие последнего оказалось еще меньшим, чем у русского. То ли это было ядро, то ли никто не удосужился снарядить бомбу порохом, но, немного покрутившись, вражеский гостинец затих, так и не произведя никакого эффекта. Впоследствии выяснилось, что все снаряды текинцев таковы, и вскоре на них вообще перестали обращать внимание.

Между тем вокруг крепости стали появляться все новые и новые группы наездников. Сначала они вели себя довольно пассивно, но затем стали объединяться, как соединяются между собой капли ртути, и вскоре образовавшаяся таким образом толпа двинулась на немногочисленный еще русский отряд. Казаки не стали рисковать и, обстреляв противника из берданок, поспешили отойти. Оказавшаяся на вершине пушка несколько раз довольно удачно ударила по текинцам шрапнелью, но поскольку таких снарядов к ней доставили немного, Полковников был вынужден перейти на не столь действенные гранаты.

Положение сложилось если не критическое, то довольно близкое к тому. Передовая пехотная колонна только подошла к Егин-Батыр-Кале и не могла поддержать зашедший далеко авангард. Казачьи сотни оказались слишком рассеяны и вряд ли сумели бы выстоять против одновременной атаки нескольких тысяч текинских всадников, а стоящие у подножия артиллеристы оказались без командования, поскольку оба офицера находились сейчас на вершине кургана.

– Богачев, какого лешего ты сопли жуешь? – заорал на растерявшегося фельдфебеля Будищев. – Снимай пушки с передков и жарь по басмачам!

– Уходить надо, вашбродь, – глухо пробормотал тот, – не ровён час, прорвутся и захватят пушки!

– Я тебе, твою мать, уйду! – вызверился прапорщик. – А ну снимайте с передков и заряжайте.

– Чем заряжать? – с надеждой в голосе спросил отчаянный фейерверкер с говорящей фамилией Анчуткин[36].

Вопрос был не праздным. В снарядных ящиках имелись чугунные гранаты, новомодные диафрагменные шрапнели[37] и немного старинной картечи. Самой действенной против открытой живой силы противника была, разумеется, шрапнель. Но для ее применения нужно было рассчитать угол возвышения орудия, определить расстояние и выставить трубку, чтобы она обрушилась на врага сверху и выкосила его подобно тому, как коса-литовка срезает сочную зелень на заливном лугу.

Проблема была лишь в том, что ничего из вышеперечисленного Дмитрий не умел, а времени на эксперименты не было.

Гранаты были хороши против строений и иных не слишком прочных укрытий, но в пустыне они часто зарывались в рыхлый песок и потому теряли в эффективности. Оставалась…

– Заряжай картечью! – приказал Будищев.

– Слушаюсь! – одновременно отозвались Анчуткин и мысленно простившийся с жизнью Богачев.

Получив приказание, артиллеристы действовали как автоматы. Сняли орудия с передков, ездовые за неимением иного укрытия отвели коней в сторону и взялись за винтовки, а канониры тем временем зарядили пушки и навели их на приближающуюся кавалерийскую лаву.

– Как только подойдут, бейте в упор! – отдал свое последнее приказание прапорщик и, обернувшись к Егорычу, заорал: – Вперед!

Старый солдат понял его с полуслова и щелкнул кнутом. Получив порцию лошадиного допинга, упряжки вихрем полетели навстречу врагам и судьбе. Дмитрий не зря так придирчиво выбирал ездовых для своих тачанок, а затем нещадно их муштровал. Оказавшись перед противником, они мигом развернулись и так же лихо помчали назад, а руки стрелков тем временем легли на рукояти и большие пальцы вжали гашетки. Почти одновременно зарокотавшие пулеметы плеснули свинцовые струи в догонявших их текинцев, и те принялись рвать их тела, сбивать с ног лошадей, вызывая хаос и неразбериху в атакующей лаве. А когда боевые колесницы покинули сектор обстрела русских пушек, в дело вступила картечь.

Тяжелые чугунные пули, заботливо уложенные рядками на жестяные поддоны, вырвались из пушечных жерл и проделали три широких просеки в атакующей коннице, смешав остатки всех, кому не посчастливилось попасть под удар, с землей и друг с другом. Несколько сотен только что еще живых и чувствующих существ мгновенно превратились в кровавое и грязное месиво, а те немногие, кому посчастливилось уцелеть, бросились прочь, в панике нахлестывая своих знаменитых скакунов. Но мало кому из них удалось спасти свою жизнь в тот день, ибо вслед отступающим хлестнули очереди пулеметов, а к артиллеристам наконец-то прибежал запыхавшийся Полковников.

– Полубатарея, слушай мою команду, – срывающимся голосом закричал офицер. – Трубка – девять, прицел восемьдесят…

– Бац-бац и мимо, – устало отозвался Будищев, вытирая пот с взмокшего лба.

– И ничего не мимо! – восторженно заорал Шматов, глядя, как шрапнель накрыла бегущих с поля боя всадников, а в большую группу текинцев на левом фланге врубились сотни таманцев во главе со Скобелевым.

– Ты посмотри, Граф, – радостно вопил Федор, – Белый генерал в бой пошел!

– Хрен его понес, а не сам он пошел, – буркнул Дмитрий, но его никто не слушал.

Как ни хороши были текинские джигиты в рубке, выдержать атаку казаков Скобелева у них не получилось. Возможно, они были слишком шокированы погромом, случившимся с их собратьями, а быть может, таково было изначальное намерение их вожаков, но туркменские всадники мгновенно развернули своих быстроногих коней, и те легко оторвались от преследовавших их таманцев. Белый генерал, против обыкновения, не стал долго гнаться за ними и также развернул свои сотни назад.

– Молодцы, артиллеристы! – гаркнул Михаил Дмитриевич во всю мощь генеральской глотки, появившись перед позицией батареи. – Славно всыпали халатникам!

– Рады стараться, ваше превосходительство! – дружно отвечали ему солдаты, а вскочивший в седло Полковников лихо отсалютовал саблей и отрапортовал, так, мол, и так, супостата разбили, потерь не понесли и вообще все в ажуре.

– Конечно артиллеристы, кто же еще? – вздохнул Будищев и тоже направился к генералу, чтобы не пропустить ненароком раздачу плюшек.

– Четыре креста на полубатарею! – расщедрился командующий, не скрывая восторга при виде побитых текинцев. – И господ офицеров в приказе отметим с занесением в формуляр.

– Осмелюсь доложить вашему превосходительству, о геройском поведении моряков во главе прапорщиком Будищевым, – попытался остаться честным человеком капитан, но Скобелев его не слушал.

– А теперь отходите к аулу, – приказал он, – Таманцы вас прикроют.

– Слушаюсь! – отозвался Полковников уже вслед умчавшемуся как вихрь начальству.

В Егин-Батыр-Кале полубатарее досталась восточная стенка, обращенная к Геок-Тепе. Получив место, солдаты и матросы под руководством офицеров тут же взялись за оборудование позиций. Прорубали амбразуры в стенках, насыпали полукруглые земляные барбеты, срубили несколько тутовых деревьев, закрывавших линию огня. Рядом с артиллеристами располагались только что подошедшие вместе с очередной колонной апшеронцы и саперы, а несколько дворов в тылу позиции досталось санитарному обозу.

Заведующим этим, как иногда в шутку называл его сам командующий, «богоугодным заведением» был доктор Щербак. Прекрасный врач и опытный администратор, он еще до начала похода успел объехать все посты и гарнизоны в Закаспийском крае, проверить, хорошо ли устроены в них санитарные околотки, и принять необходимые меры к улучшению положения там, где это требовалось. Покончив с инспекцией, Александр Викторович в последний момент прибыл в Бами, где и присоединился к русскому авангарду в качестве отрядного врача. Формальный начальник медслужбы статский советник Гейдельфер, отнюдь не рвущийся в первые ряды, нисколько этому не возражал.

Злые языки говорили, что Скобелев сначала хотел назначить на этот пост своего приятеля Студитского, но в последний момент отчего-то передумал. Сам же Владимир Андреевич, когда его спросили о причинах подобной немилости, не без юмора отвечал, что доктор Щербак, де, не любит охоту. Что это означало, мало кто понял, а сам он никогда не пояснял. Впрочем, что бы об этом ни толковали отрядные кумушки, оба русских врача скоро сработались и никогда не интриговали друг против друга, чего никак нельзя сказать об их начальнике господине Гейдельфере.

– Братцы, скорее разгружайте фургоны! – приказал санитарам доктор Щербак, закончив осматривать выделенные ему помещения. – Здесь мы устроим перевязочную, а там поставим кибитку под операционную. Да быстрее, что же вы как квелые мухи!

– Слушаемся, вашбродь, – дружно отвечали ему солдаты, сами желавшие как можно скорее покончить с обустройством и хоть немного отдохнуть.

– Какие будут распоряжения, господин доктор? – спросила подошедшая тем временем баронесса Штиглиц.

– Как хорошо, что вы подошли, сестра, – обрадовался врач. – Проследите, чтобы как следует убрали перевязочную. Идет бой, и к нам наверняка скоро доставят раненых, а еще ничего не готово. Поторопитесь, голубушка. Я на вас надеюсь.

– Сию секунду, – отозвалась Люсия и хотела уже отправляться выполнять приказ, но тут перед ними появилось новое действующее лицо.

– Здравствуйте, господа! – весело крикнул им офицер в морской шинели, в котором они тут же признали Будищева.

– Мое почтение, Дмитрий Николаевич, давно не виделись, – улыбнулся доктор. – Наслышан о ваших подвигах.

– Да какие подвиги, – отмахнулся прапорщик, – так, пара перестрелок. Вот артиллеристы, те да, Скобелев так и сказал, молодцы! А мы так, рядом стояли.

– Не скромничайте, молодой человек.

– Как поживаете, Люсия Александровна? – обратился к застывшей у забора барышне Дмитрий.

– Благодарю, хорошо, – приветливо, но вместе с тем несколько обеспокоенно отозвалась та. – Я слышала сильную перестрелку и пушечные залпы, вероятно, шел сильный бой?

– Точно так, – с улыбкой отвечал ей Будищев, но глаза его оставались серьезными и смотрели так, будто пронизывали девушку насквозь.

– Большие потери? – ахнула Люсия, покрывшись от столь явного внимания слабым румянцем.

– За казаков не скажу, а у артиллеристов двое легкораненых.

– А у вас?

– Бог миловал. Федьке, правда, чуть нос не отстрелили, а так все благополучно.

– И вовсе мне ничего не отстрелили, – показался из-за забора Шматов с почему-то вымазанным пылью лицом. – Доброго здоровьичка, барышня, и вам, господин доктор.

– Здравствуй, Федя, – мягко улыбнулась Люсия. – Как твоя нога?

– Вашими молитвами, – расплылся в улыбке денщик и хотел было сказать еще что-то любезное столь приятным и участливым людям, но подошедший Будищев бесцеремонно прервал этот поток красноречия.

– Хорош базлать! – тихо шепнул он ему.

– А чего? – искренне удивился парень. – Мы же закончили…

– Вы знаете, – спохватился Дмитрий, как будто вспомнил что-то очень важное, – нам уже пора. Служба. Уж извините.

– Да-да, конечно, у нас тоже масса дел, – охотно согласился Щербак, но тут к нему подскочил ефрейтор Барнес и принялся что-то шептать на ухо.

– Какую яму разрыли солдаты? – не понял доктор. – Мешки грузят?

– Что-нибудь случилось? – с невинным видом поинтересовался Будищев.

– Да вот Марк говорит, что на заднем дворе разрыты ямы, в которых были мешки, по всей вероятности, с чем-то ценным. И какие-то солдаты их утащили. Вы ничего не знаете об этом?

– Я?!! – искренне удивился прапорщик. – Ни сном, ни духом!

– Хм, а может, это были какие-то припасы, спрятанные местными жителями? – продолжал размышлять вслух доктор. – Нам бы они очень пригодились.

– Точно! – убежденно подтвердил его догадку Будищев. – А казаки нашли, да и уперли по своему обыкновению. Вот разбойники!

– Вы думаете, это казаки?

– Да кто же еще? – уже из-за забора отвечал им уходящий Дмитрий.

– Таки вы думаете, что я перепутаю казаков с артиллеристами! – возмутился молчавший до сих пор Барнес, убедившись, что прапорщик уже ушел и его не слышит.

– А почему ты сразу не сказал, что это были артиллеристы? – нахмурился Щербак.

– Разве?! – сделал честное лицо Марк.

– Ладно, бог с ними всеми, не до того сейчас, живо за работу, – отмахнулся Щербак, после чего обратил внимание на поскучневшую баронессу, – Люсия Александровна, голубушка, вам нехорошо?

– Нет-нет, Александр Викторович, – поспешно отозвалась сестра милосердия. – Я, наверное, пойду убирать в перевязочной.

– Конечно.

– Госпожа баронесса, да зачем же вам самой убирать, прикажите, и я все мигом сделаю, – услужливо затараторил Барнес, но расстроенная девушка не обратила на него внимания.

Когда Будищев появился в расположении своей части, позиции были уже готовы. Солдаты и офицеры, порядком уморившиеся за выдавшийся столь насыщенным день, отдыхали. Артельщики заканчивали приготовление пищи, и по лагерю разносился специфический запах вареной баранины. Чуть поодаль устроились моряки и ездовые тачанок, к которым и направился Дмитрий.

– А вот и вы, вашбродь, – встретил командира Егорыч, хлопотавший у самовара. – Чаю будете?

– С пряниками? – ухмыльнулся прапорщик.

– А то!

– Тогда наливай.

Пряников у ездового, конечно, не было, зато нашлось несколько не совсем еще черствых туркменских лепешек, купленных перед самым началом похода. Получив одну из них, Будищев по-братски отломил половину Шматову. Затем положил на свою часть кусок колбасы и с аппетитом вгрызся в полученный бутерброд, время от времени отхлебывая маленькими глотками ароматный чай.

– Ништяк! – похвалил он, утолив первый голод.

– На здоровье, вашбродь, – правильно понял его ездовой.

– Федя, а ты чего куксишься? – повернулся Будищев к денщику, отставившему лепешку в сторону и без энтузиазма мусолившему сухарь.

– Да не хочу я, – вяло ответил тот.

– С чего это?

– Не нравятся мне эти лепешки.

– Фигасе, – хмыкнул прапорщик, – в Бами хомячил за милую душу, а тут корчишь из себя не пойми чего!

– Так ён узнал, как здешние женки тесто месят, – хохотнул Егорыч.

– В смысле? – удивился Дмитрий.

– Да ладно вам! – пошел пятнами Федька.

– Ну-ка подробнее с этого момента!

– На чреслах они хлеба замешивают! – с отчаянием в голосе ответил денщик, поняв, что от него не отстанут.

– Где?

– Ну вот тута, – охотно показал на себе ездовой.

– На ляжках, что ли?[38]

– Ну да.

– И в чем проблема? – пожал плечами прапорщик, делая себе очередной бутерброд.

– Ой, – схватился за рот молодой матрос и бросился прочь, под смешки более опытных товарищей.

– Ладно вам! – прервал неуместное веселье командир. – Те, у кого желудок слабый, пусть сухари едят. Их-то хоть нормально выдали?

– А как же, – охотно ответил Егорыч. – Интенданты расщедрились ажно по фунту в рыло. И круп двадцать четыре золотника[39]. Ешь, не хочу! Хорошо хоть казачуры овечек пригнали. С мясным приварком, глядишь, ноги-то не протянем.

– Н-да, началась осада, – мотнул головой Дмитрий. – Ну ничего, мы тут несколько мешков пшеницы надыбали. Надо мельницу поискать, глядишь, с мукой будем.

– Лучше ее коням. А то им всего по гарнцу[40] овса выделили. Хорошо хоть саману[41] тут вволю, можно подмешивать.

Судя по убежденности Егорыча, он и впрямь считал, что лошадям корм нужнее, а люди и так перебьются. Стоит ли удивляться, что высокое начальство думало точно так же. Это была одна из тех вещей, к которым Будищев так и не смог привыкнуть в этом времени, несмотря на весь свой цинизм. Впрочем, сейчас ему было не до этого. Подкрепившись и обогревшись, он вышел наружу, чтобы проверить, все ли в порядке.

Пройдясь по позициям и убедившись, что пулеметы вычищены и смазаны, огневые точки оборудованы, лошади накормлены и убраны от греха и шальных пуль подальше, Дмитрий остановился рядом с вышедшим покурить солдатом из Самурского полка. Тот, заметив офицера, вытянулся и хотел было рапортовать, но прапорщик остановил его.

– Не мельтеши!

– Слушаюсь, вашбродь.

– Как там текинцы?

– Скачут ироды вокруг лагеря, но близко не подходят, – словоохотливо отвечал солдат, обрадовавшийся возможности почесать языком. – Бывает, стрельнут издали и назад. Боятся, значит.

– Чего боятся?

– Как чего? Известное дело, чичас антиллеристы пушку развернут да и вдарят. Только шерсть в разные стороны и полетит!

– А это что за писк? – прислушался Будищев.

– Из-под сарая-то? Там сука с кутями[42] сховалась, потом или убежала, или прибили. Вот он и пищит, мамку зовет.

– Ничего себе, – заинтересовался Дмитрий и полез посмотреть.

Под глинобитным сараем и впрямь оказалась нора, из которой остро пахло псиной. Похоже, там и было логово неведомой собаки, так не вовремя разродившейся. Хотя сейчас в нем оставался только один щенок, наивно смотревший на человека одним глазом. Второй у него, судя по всему, залип от слизи. Бедолага был очень худ и дрожал от холода, но не решался подползти к офицеру и только обреченно поскуливал.

– Пропадет животинка, – довольно равнодушно заявил самурец. – Придавить бы его, чтобы не мучилась.

– Сейчас я тебя самого придавлю! – неожиданно сам для себя вызверился Будищев.

– Так точно, ваше благородие! – гаркнул солдат и застыл с тем тупым деревянным выражением лица, какое бывает у нижних чинов при виде высокого начальства, от которого они не знают, что ожидать.

Однако кое в чем вчерашний крестьянин был прав, и в глубине души Дмитрий это понимал. Если мать не сыщется, а она, скорее всего, погибла, то щенку не выжить. Разве что найдется добрая душа, у которой достанет терпения и времени ухаживать за ним. В противном случае эта едва теплящаяся жизнь скоро покинет тщедушное тельце, поставив точку в недолгом существовании. Надо было что-то делать, и Будищев решился. Подхватив маленький дрожащий комочек шерсти на руки, он сунул его за пазуху и решительно направился в лагерь.

Люсия Штиглиц сидела рядом с Катей Мамацевой в отведенной им кибитке и горько плакалась товарке.

– Ты не представляешь себе, какой он негодяй, – всхлипывала она.

– Поверь мне, милая, вполне представляю, – сокрушенно вздохнула молодая женщина, гладя подругу по волосам.

– Нет! – нелогично возразила уязвленная до глубины души баронесса. – Он пришел, весь такой любезный, и смотрит, будто я ему небезразлична, а его люди тем временем мешки воруют… подлец!

– Все они таковы, – вздохнула двадцатилетняя сестра милосердия с видом познавшей жизнь матроны и матери многочисленного семейства.

– Да что он вообще о себе думает? Бастард, невежа, мужик!

– Вот и забудь о нем. Есть масса прекрасных молодых офицеров хорошего рода, которые были бы счастливы, обрати ты на них хоть толику своего внимания. Взять хотя бы этого милого хорунжего, как его?

– Бриллинга? – переспросила Люсия, мгновенно перестав плакать. – Благодарю покорно!

– А что? – удивилась подруга. – Он хорошего рода, отнюдь не беден, со связями в обществе. Да, он был вынужден выйти из гвардии, но что с того? Вот отличится в бою и вернется в свой полк в сиянии славы…

– Негодяй еще хуже Будищева! – отрезала девушка.

– Откуда ты знаешь? – насторожилась мадам Мамацева.

– Он ухаживал за мной в Петербурге и даже был принят в нашем доме.

– Ты мне раньше об этом не рассказывала, – в голосе Кати явно прозвучала нотка обиды.

– Мне было стыдно, – призналась Люсия. – Брат говорил мне, что Бриллинг человек пустой и с дурной репутацией, но я тогда никого не слушала.

– И чем же все кончилось?

– Ничем. Мой отец узнал о его некоторых неблаговидных поступках и отказал ему от дома. Тогда он стал злословить в обществе на мой счет. К счастью, брат в то время уже был переведен в Туркестан, иначе непременно случилась бы дуэль!

– Ах, как это романтично! – зажмурила глаза от удовольствия сестра милосердия. – Мужчина вступился за честь дамы…

– Что ты такое говоришь?! – возмутилась Люсия. – Не хватало еще, чтобы этот негодяй убил моего Людвига!

– Да, такое тоже бывает, – вынуждена была согласиться Катя.

В этот момент из-за полога кибитки кто-то громко спросил подозрительно знакомым голосом:

– Милые дамы, к вам можно?

– Это он! – сразу же узнала его Мамацева, и лицо ее расплылось в слащавой улыбке.

– Кто он? – не поняла Люсия.

– Будищев конечно же, – хмыкнула подруга. – Вероятно, он пришел объясниться с тобой.

– Сейчас я ему все скажу! – взвилась баронесса и хотела было выйти, с тем, чтобы немедля выполнить свою угрозу, но на пути ее несокрушимой стеной встала мадам Мамацева.

– Ты не можешь…

– Еще как могу!

– Ты не можешь выйти к нему в таком виде! Посмотри на себя, волосы растрепаны, глаза заплаканы… Нет, это решительно невозможно! Сначала ты умоешься и приведешь себя в порядок, а уж затем можешь высказывать ему все, что тебе заблагорассудится!

– Пожалуй, ты права, – вынуждена была согласиться барышня.

– Отправляйся за занавеску, а я тем временем займу нашего гостя.

– Дамы, вы вообще живы? – с некоторым сомнением переспросил Будищев, не зная как истолковать упорное молчание, соединенное с непонятной суетой.

– Одну секундочку, Дмитрий Николаевич, – проворковала Катя медоточивым голосом. – Мы немного не одеты. А вы что-то хотели?

– Прошу прощения, – смутился прапорщик. – Я не стал бы тревожить вас, но у меня срочное дело к Люсии Александровне.

– Вы знаете, мадемуазель Штиглиц очень устала. И я даже не знаю, сможет ли она вас принять… или это вопрос жизни и смерти?

– Можно сказать и так, – хмыкнул Дмитрий. – Мне можно зайти?

– Да-да, конечно, то есть нет, мы не… ну вот вы уже зашли!

– Добрый вечер, Екатерина Михайловна, – почтительно поклонился вошедший к ним Будищев.

– Ах, какой вы все-таки коварный мужчина, всегда умеете застать нас, слабых женщин, врасплох!

– И в мыслях не было, – улыбнулся моряк, разглядывая внутреннее убранство, пытаясь при этом понять, куда делась Люсия.

– Что вам угодно? – появилась из-за занавеси баронесса.

Волосы ее покрывал белый сестринский платок с красным крестом, лицо умыто, а горевшие яростным огнем глаза были готовы испепелить негодяя, имевшего наглость заявиться к ней, будто имел на это право.

– Как я и сказал госпоже Мамацевой, вопрос жизни и смерти, – ничуть не смутился Дмитрий.

– И чьей же? – не предвещавшим ничего доброго тоном поинтересовалась мадемуазель Штиглиц, явно давая понять, что коли речь о самом Будищеве, то уж она и пальцем о палец не ударит для его спасения.

– Вот, – просто ответил прапорщик и достал из-за пазухи спасенного им щенка.

Бедняга тут же проснулся и заскулил, протестуя против того, что его вытащили из тепла.

– Что это, – едва не взвизгнула Катя, – крыса?

– Сами вы… – едва не сорвался на грубость Дмитрий, но тут же спохватился и самым любезным тоном поведал историю найденыша: – Это щенок алабая – местной породы собак. У него погибли мать и все братья, и теперь он остался совсем один. Видит бог, я взял бы его себе, но он очень слаб, и я не смогу о нем позаботиться.

– И что же вы хотите? – пролепетала Люсия, никак не ожидавшая такого поворота событий.

– Вы добрая и нежная! – убежденно заявил ей Будищев. – И если кто-то и может спасти это невинное существо от неминуемой гибели, то только вы!

– Я?!

– Конечно!

– Но я даже не знаю, что с ним делать!

– То же, что и с прочими страждущими. Заботиться. Ухаживать. Кормить. И если получится, любить.

– Боже, какой он маленький и слабый, – воскликнула растроганная Люсия, взяв маленькое существо на руки.

– И наверняка блохастый, – не преминула заметить Катя.

– А еще голодный, – добавил Дмитрий. – У вас есть молоко?

– Есть, правда, совсем чуть-чуть.

– Ему много не надо, – мягко улыбнулся Дмитрий. – А завтра я обязуюсь с лихвой возместить все ваши потери.

– Интересно, где вы его возьмете? – не смогла удержаться от возражения мадам подполковница.

– Для такого дела я всех верблюдиц в отряде выдою, – ухмыльнулся прапорщик, после чего подмигнул и добавил вполголоса: – А если понадобится, то и верблюдов!

После первой кровопролитной стычки под стенами Геок-Тепе между противоборствующими сторонами наступило затишье. Текинцы подсчитывали потери и хоронили убитых, а русские ждали подхода основных сил, и потому активных действий не предпринимала ни одна сторона. Лишь изредка вспыхивающие перестрелки между аванпостами напоминали, что война продолжается. Однако долго так продолжаться не могло, и на четвертый день, когда все части Закаспийского отряда достигли лагеря и соединились, Скобелев предпринял очередную рекогносцировку.

В пять часов утра из Егин-Батыр-Калы выступили два батальона пехоты, рота саперов, команда охотников, три сотни казаков и две артиллерийские батареи: четвертая «легкая» подполковника Мамацева и третья «подвижная» штабс-капитана Михайлова. Подвижные батареи появились в отряде перед самым походом и заслуживают отдельного небольшого описания. Вооружены они были устаревшими пушками, снятыми с вооружения, и предназначались для непосредственной поддержки войск. Офицеров и фейерверкеров собирали, что называется, «с бору по сосенке» где только можно, от запасных бригад до крепостной артиллерии. Рядовые канониры были под стать им, зарядные ящики и прочее изготовляли на месте. В результате получилось серьезно усилить артиллерийскую составляющую отряда, как это было принято говорить, «без особого убытка для казны». Ну а то, что орудия были старыми, так у текинцев не было и таких.

Будищев с митральезами на сей раз оказался в резерве и теперь мирно сидел в своей пролетке, морщась от звуков марша. Генерал Скобелев был верен себе и выступил в поход под звуки оркестра. Трубачи первое время играли вполне сносно, выдувая из своих медных инструментов одну мелодию за другой, но вскоре устали, и бодрый полковой марш стал больше походить на непонятную какофонию.

– Когда же вы, блин, замолкнете? – беззлобно ругнулся он в сторону музыкантов.

– А чего? – удивился неразлучный со своим хозяином Шматов. – Красиво ж играют…

– Очень, – буркнул в ответ прапорщик и отвернулся, чтобы не поддерживать разговор.

– Ага, – продолжал как ни в чем не бывало денщик. – Я страсть люблю музыку. Чтобы, значит, барабаны и трубы, и…

– И бабалайки с гармошками, – сердито перебил его Дмитрий, поняв, что Федька не уймется. – Ты молока в санчасть отнес?

– Куды?

– На кудыкину гору, блин!

– Госпоже Штиглицевой? – сообразил парень. – А как же, все чин по чину, в лучшем виде. Они еще велели поблагодарить, а госпожа Сутолмина, то есть Мамацева, изволили сказать, мол, ходят тут всякие, я то есть, а потом…

Что было потом, Шматов рассказать не успел, поскольку на горизонте то и дело стали появляться текинские всадники. Видимо, в Геок-Тепе заметили выход русской колонны из лагеря и послали разведчиков выяснить, какого рожна надобно гяурам с утра пораньше.

– Гляньте-ка, вашбродие, сколь басурман, – указал на вражеские разъезды сидящий на козлах Егорыч.

– Да и хрен бы с ними, – зевнул не выспавшийся Будищев.

– А ну как соберутся большой толпой да налетят? – опасливо поежился мгновенно сменивший тему Федька.

– Нет, не станут они собираться, – не согласился с ним ездовой. – Научены уже пушкарями. Будут опаску иметь, иначе их враз накроют этой, как ее, шрапнелей!

– Одни стратеги кругом, – страдальчески поморщился Дмитрий. – Даже послать некого.

– Что? – переспросил не расслышавший его Шматов.

– Боже, куда я попал, где мои шмотки?!

Часам к одиннадцати утра русская колонна добралась до укрепленного аула Янги-Кала, лежащего в двух верстах от самого Геок-Тепе и служившего для крепости форпостом. В обширных садах, окружавших аул со всех сторон, засело множество текинцев, время от времени постреливавших в нашу сторону. Заметив это, Скобелев немедленно приказал отправить против них охотничью команду и спешенную сотню оренбургских казаков, поддержанную двумя орудиями подвижной батареи. Между противоборствующими сторонами тут же завязалась ожесточенная перестрелка, изредка прерываемая пушечными залпами.

Еще больше текинцев тем временем собрались рядом с самим Геок-Тепе. Было видно, как к гарцующим на своих горячих конях всадникам с крепостных стен обращаются муллы, а те время от времени восторженно кричат, потрясая оружием и стреляя в воздух.

– Ишь ты! – озадачился Шматов, наблюдавший все это в бинокль. – Чего это они?

– Небось, клянутся постоять за веру, – пожал плечами рассудительный Егорыч. – А те их, значит, подзуживают, дескать, не подведите, не то в рай не попадете.

– А у них и рай есть? – изумился Федька.

– Спрашиваешь, – отвечал ему ездовой. – Конечно, есть, да еще не чета нашему. Там у них шахидов ихних, ну, тех, кто за веру погиб, специальные девки привечают, гурии называются, кажному по десятку, а то, может, и поболее!

– Чего? – раззявил рот денщик. – Что это за рай такой с бабами? Ты еще скажи, что там им всем наливают!

– Может, и наливают, я не бывал, врать не стану…

– Эй вы, богословы доморощенные, мать вашу, хорош базлать! Не то плюну на свои святые принципы и сдам вас с потрохами отцу Афанасию! Пусть разбирается, где вы этой ереси набрались?

– Да ладно тебе, Граф, – виновато забубнил Шматов, – я же просто поинтересовался…

– Вон лучше поинтересуйся, как Полковников свои пушки разворачивает. Сейчас шахидов до хрена будет.

– И что, им всем девок выдадут, ну этих, гурий?

– Тьфу на тебя, придурок озабоченный!

Пока они обсуждали особенности мусульманского рая, на четвертой батарее и впрямь сняли орудия с передков и стали наводить их на Геок-Тепе. Затем последовал приказ, и из пушечных жерл вырвались клубы белого дыма, а затем донеслись раскаты выстрелов. Над собравшимися под стенами крепости всадниками вспухло несколько шрапнельных разрывов, и начался ад. Рои чугунных пуль косили защитников целыми рядами, разбивали им головы, вырывали куски мяса из коней и их всадников. Крики ужаса и стоны раненых, пронзительное ржание лошадей и все новые и новые взрывы. Те же, кому посчастливилось уцелеть, бросились прочь в попытке спасти свои жизни.

Отогнав противника под прикрытие укреплений, русская колонна двинулась дальше, а артиллерия перенесла огонь в глубь крепости, чередуя шрапнель с гранатами. Судя по поднявшимся над Геок-Тепе дымам, там начались пожары. Текинцы безуспешно пытались отвечать их своих древних пушек, но их ядра не были снаряжены взрывчаткой и потому не наносили никакого урона, лишь бессильно зарываясь в песок у ног осаждающих.

Пока батарея Мамацева обстреливала попеременно то крепость, то Янги-Калу, за дело принялись топографы, производившие съемку местности и вражеских укреплений. Осажденные, занятые перестрелкой, не обращали на одиноких офицеров никакого внимания, и лишь когда Скобелев приказал пехоте отойти во избежание ненужных потерь, несколько раз выпалили и в их сторону.

Так продолжалось весь день. Скобелев со своим отрядом обошел Геок-Тепе по кругу, время от времени останавливаясь. Топографы занимались съемкой, артиллерия вела огонь по текинцам, держа их в почтительном отдалении. Иногда генерал приказывал ротам делать навесные залпы по крепости, и солдаты дружно палили по невидимому врагу. У Будищева были большие сомнения по поводу эффективности подобного огня, но прочие офицеры были уверены, что таким образом осажденным причинены немалые потери. Сам же он пока что не сделал ни одного выстрела по противнику. Сегодня генерал решил держать морские митральезы в резерве и так ни разу и не переменил своего мнения. И лишь когда русская колонна двинулась в обратный путь, тачанки сами собой оказались в арьергарде.

Заметив, что «белые рубахи» отступают, а губительный огонь русских пушек прекратился, обитатели крепости покинули свою цитадель и бросились в погоню. Одни желали отомстить за погибших при обстреле друзей и близких, другие, возможно, увидели в отходе врага случай отличиться, но то с одной, то с другой стороны от рекогносцировочного отряда стали появляться многочисленные группы всадников. Некоторые из них, держась на порядочном расстоянии, обстреливали врага из винтовок, другие старались подойти поближе, чтобы броситься в отчаянную сабельную рубку. Но и те и другие на свою беду оказались в досягаемости пулемета Будищева.

– Его превосходительство приказал вашему взводу рассеять вражеских стрелков! – прохрипел прискакавший ординарец с запыленным лицом.

– Слушаюсь! – сразу же оживившись, отозвался Дмитрий и, плотоядно усмехнувшись, велел вознице: – Егорыч, трогай!

– Есть! – мрачно отозвался тот и свистнул кнутом.

Обе запряжки пустились с места в галоп, и тачанки, почти синхронно выйдя из колонны, повернули к текинцам. Обходя по широкой дуге русский арьергард, они поливали огнем всех, кто имел неосторожность приблизиться, а затем мчались дальше. Быстро осознавшие опасность, исходившую от необычных повозок, уже получивших название шайтан-арба, преследователи принялись палить по ним, но те двигались слишком быстро, а в ответ прилетали все новые и новые порции свинца.

Артиллеристы также не остались в стороне и несколько раз делали остановки, чтобы обстрелять наседавшего противника. Шрапнель быстро вразумляла самых непонятливых, и отход продолжался. Так, чередуя пушечные залпы и пулеметные очереди, русская колонна к вечеру добралась до Егин-Батыр-Калы.

Будищев вместе с расчетом тачанки все еще прикрывал заходящие в лагерь войска, когда к ним подскакал какой-то джигит из числа поддерживающих русских туркмен, в котором Дмитрий признал своего давнего знакомца Нефес-Мергена. С уважением посмотрев на дымящуюся митральезу, он что-то сказал на своем наречии, приложив руку к сердцу, затем повернулся в сторону Геок-Тепе и прокричал с неожиданной яростью:

– Теке yok boldy![43]

После чего так же круто развернул своего скакуна и умчался.

– Чего это он? – хрипло спросил Федька, вытирая чумазое от пороховой гари лицо.

– Колдун это местный, – как можно более равнодушным голосом поведал ему прапорщик. – Должно, узнал, что вы тут про ихний рай толковали, вот и проклял.

– Да неужто?! – перепугался Шматов и растерянно повернулся к ездовому, как будто ища защиты. – Егорыч, как же это?

– Ох, Федя, как же ты до своих годов-то дожил! – еле проговорил тот, корчась от смеха. – А еще Егориевский кавалер!

Следующие несколько дней прошли в относительном затишье. Русские укреплялись в своем лагере в Егин-Батыр-Кале, лишь изредка выходя из него небольшими партиями для фуражировки или разведки. По обыкновению, царившему в Русской императорской армии, эти отряды составлялись из трех родов войск. Обычно роту-две пехоты, сотня казаков и взвод артиллерии[44]. В одну из таких экспедиций вместо пушек были включены митральезы.

Уже потом выяснилось, что диктуя приказ о формировании отряда, Скобелев имел в виду морские скорострельные орудия, но отвлекся и нечетко выяснил свою мысль, но адъютант его не понял, а потому, не мудрствуя лукаво, написал: «взвод морской батареи». Между тем две десантные пушки системы Барановского[45] только что заняли свое место в редуте перед лагерем, и заменить их было не то чтобы совсем нечем… просто Шеману это и в голову не пришло.

– Гардемарин Майер! – громко позвал он, получив бумагу из штаба.

– Слушаю, – высунулся тот из соседней кибитки.

– Берите свой взвод и отправляйтесь в распоряжение войскового старшины Верещагина.

– Есть!

– Что за шум, а драки нет? – поинтересовался подошедший к ним Будищев.

– Надеюсь, скоро будет! – весело отозвался гардемарин, которому хуже горькой редьки надоело томиться в резерве.

– На фуражировку, что ли? – догадался Дмитрий.

– На нее!

– Хорошее дело.

– Я тоже так думаю, – улыбнулся во все тридцать два зуба моряк.

– Главное, не забудь, что не все добытое тяжким трудом надо отдавать интендантам.

– Господин прапорщик, – строго прервал «инструктаж» лейтенант. – Считаю своим долгом заметить, что ваше поведение роняет тень на всех офицеров флота.

– В смысле? – искренне удивился подобному наезду Будищев.

– Я говорю о вашем постоянном сборе трофеев!

– Моем?!

– Прекратите балаган! – разозлился Шеман. – Стоит поблизости оказаться убитому текинцу, как на него коршуном бросается ваш денщик и тут же обдирает до нитки. Даже наши казаки, которые, по совести говоря, сами далеко не безупречны в этом вопросе, уже злословят на этот счет.

– Все казаки или один наш общий знакомый в чине хорунжего? – хладнокровно поинтересовался Дмитрий.

– Увы, но уже не только он, – отозвался лейтенант, правильно понявший, о каком именно знакомом идет речь.

– Кажется, я знаю, что делать, – задумался прапорщик.

– Никаких дуэлей до окончания похода! – попытался перебить его лейтенант.

– Надо поднять руку кверху, – продолжал Будищев, – потом резко ее опустить и сказать: «Хрен с ним!»

– Какой чудесный рецепт! – захохотал внимательно прислушивавшийся к их разговору Майер.

– Попросил бы вас! – вспыхнул Шеман.

– Вот что, братцы-кролики, – прервал их Дмитрий, – во-первых, трофеи мой Федька таскает не для меня!

– А для кого же, позвольте спросить?

– Для себя, естественно! Ну, хочет человек добиться успеха в жизни и стать купцом. Кто я такой, чтобы судить его?

– Допустим на минуту, что это так. Но он возит добытое с вашими вещами!

– Да где же ему их еще возить? Кстати, пока мы спорим, Верещагин уйдет один. Кстати, может, мне тоже прогуляться?

– Ну уж нет, – горячо возразил гардемарин. – Ты и без того из боев не вылезаешь, а я все в резерве да в резерве.

– Как знаешь, – не стал спорить Дмитрий. – Главное держи пулеметы наготове, чтобы прикрыть артиллеристов, пока они будут пушки разворачивать.

– Пушек не будет.

– То есть как? – нахмурился Будищев.

– В приказе об этом ни слова. Идут вторая рота самурцев, третья сотня таманцев и мы, многогрешные.

– Странно.

– Приказы не обсуждают, – пожал плечами лейтенант.

– Ну-ну, – неопределенно хмыкнул прапорщик, но спорить больше не стал и отправился по каким-то своим делам.

– Александр Александрович, – спохватился Шеман, когда тот ушел, – а вы случайно не знаете, отчего Будищев назвал нас братцами-кроликами?[46]

– Нет, Николай Николаевич, – отозвался Майер, – но мне это обращение обидным не показалось.

– Да мне тоже, просто никогда не знаешь, что нашему «изобретателю» может прийти на ум. Может ведь даже гадость какую сочинить, а мы и знать не будем, отчего над нами смеются!

– Да уж, с него станется.

Поначалу, когда русский отряд покидал свой лагерь, его тут же замечали текинские разведчики, после чего старались если не напасть на них, то хотя бы обстрелять, но нарываясь на ответный огонь артиллерии, в панике отходили назад. Особенно угнетающе на вольных сынов пустыни действовала шрапнель. В самих пушках для них не было ничего удивительного, более того, пушкари Геок-Тепе замечательно метко стреляли из своих древних орудий, но вот исправно разрывающиеся в воздухе снаряды, причем всякий раз непосредственно над скоплениями живой силы, вызывали у защитников крепости просто суеверный ужас.

Вероятно, именно по этой причине текинцы на сей раз не стали лезть на рожон, а следовали за маленькой русской колонной, стараясь держаться на почтительном расстоянии. Так что мечта Майера оказаться в гуще сражения пока что оставалась неосуществленной.

– Черт знает что! – сокрушенно вздохнул гардемарин. – Неужели мы и сегодня ни разу не выстрелим по неприятелю?

– Скучаете? – немного насмешливо спросил хорунжий Бриллинг, покачивающийся в седле рядом с ним.

– Вам ведь тоже надоело числиться штабным? – пожал плечами моряк, намекая, что его собеседник не так давно потерял должность адъютанта командира полка.

– Ваша правда, – и не подумал обидеться таманец. – Служить с Арцышевским, конечно, весело, но воевать приходится только с маркитантами да интендантскими чиновниками. А хочется иногда, знаете ли, забыться в горячей сабельной рубке. Настоящая война, либо ты – либо тебя! Не то что эти вот, железные штуковины… простите великодушно, я вовсе не хотел вас обидеть.

– Не стоит. Я, говоря по чести, иной раз думаю так же. Увы, у нас на флоте тоже наступил век машин, оставляющий все меньше места доблести и геройству! Ни тебе свалок с абордажами, ни артиллерийских дуэлей борт в борт. Все решают броня и пар, да еще вот мины.

Молодые офицеры разговорились и скоро стали чувствовать себя почти что друзьями. В конце концов, они были близки по возрасту, происходили из одного круга и даже, как оказалось, имели общих знакомых в Петербурге. К тому же им просто было скучно.

– Куда это нас нелегкая занесла? – поинтересовался Майер некоторое время спустя.

– Кажется, мы уже возле Кара-Ниаза, – ответил, оглядевшись, Бриллинг.

– И чем знамениты эти места?

– Тут совсем рядом колодцы…

– И чертова прорва наших друзей из Геок-Тепе, – закончил за него гардемарин, указывая на заметно увеличившиеся толпы текинских всадников.

– В таком случае ваша мечта пострелять скоро осуществится!

Командовавший отрядом войсковой старшина Верещагин тоже заметил, что противник накапливается для атаки, и незамедлительно принял необходимые меры для ее отражения. Будь при нем артиллерия, он бы просто приказал рассеять неприятеля несколькими залпами, но для картечниц расстояние было великовато. Поэтому он приказал пехоте и спешенным казакам построиться в каре, поставив митральезы на флангах, и стал ждать развития событий.

Долго ждать ему не пришлось. Последние солдаты и казаки еще продолжали занимать свои места в строю, а коноводы отводить лошадей под защиту, как текинская конница пошла в атаку. Храбрые степные джигиты, подбадривая себя криками и размахивая шашками, дружно рванули вперед. Казалось, что их масса вот-вот накроет тонкую линию «белых рубах», после чего истопчет ее копытами коней и иссечет клинками, но подполковник махнул саблей, и две сотни винтовок дали слитный залп, после чего на поле боя воцарился ад. Мягкие свинцовые пули рвали тела, укрытые лишь халатами, калечили и убивали людей и животных. Масса атакующих была настолько плотной, что промахнуться было практически невозможно, а через секунду к стрелкам присоединились пулеметы.

Ни один текинец так и не смог приблизиться к своим врагам на расстояние сабельного удара, а те, кому посчастливилось уцелеть под убийственным огнем, развернулись и попытались уйти, нахлестывая своих быстроногих коней.

– Так вам! – в восторге воскликнул Майер, жадно втянув в себя воздух, пропитанный пороховой гарью.

Молодой моряк неоднократно ходил в поиск вместе с охотниками и не раз смотрел смерти в глаза, но такой горячий бой, такое беспощадное избиение видел впервые. Надо сказать, что не все текинцы бросились в сечу, размахивая саблями. Многие из них поддерживали атаку, обстреливая ненавистного врага из винтовок, стараясь расстроить его ряды и прежде всего вывести из строя расчеты митральез. Их пули не раз и не два свистели совсем рядом с гардемарином и даже ранили одного из подносчиков в руку, но разве могла эта жалкая пальба сравниться с безжалостными залпами русской пехоты и очередями картечниц?

– А ведь случись им преодолеть эти несколько саженей, и нам пришлось бы худо, – прокричал ему Бриллинг, перезаряжая револьвер.

– Пожалуй, – внутренне поежившись, согласился с ним гардемарин.

– Что же вы сами не стреляли? – спросил хорунжий, защелкивая свое оружие.

Майер с легким недоумением посмотрел на собеседника и пожал плечами.

– Кажется, пулеметов было достаточно.

– Верно. Но вот я, признаться, не смог устоять перед искушением и опустошил барабан.

– Удачно?

– Черт его знает! Но ужасно весело.

Пока они так болтали, текинцы успели перестроиться и попытались атаковать русский отряд с другой стороны. Однако откуда бы они ни появлялись, их всегда встречали сомкнутый строй и дружные залпы. Пулеметы тоже добавляли свой стрекот в общую какофонию звуков, но их тяжелые лафеты было трудно перекатывать с места на место. Впрочем, пехотинцы и казаки, заметившие действенность данного вида оружия, в таких случая охотно бросались на помощь морякам, и на врага снова обрушивались очереди.

– Вон их командир! – прокричал Бриллинг, указывая на бородатого всадника в богатом кафтане, гарцующего в окружении нукеров на одной из ближайших возвышенностей. – Сможете достать его?

– Далеко, – с сожалением в голосе отвечал Майер, – на таком расстоянии разве только Будищев попал бы.

– Неужели он и впрямь столь меток? – нервно дернул щекой бывший гвардеец, но собеседник не слышал его.

– Почему прекратили огонь? – подскочил гардемарин к наводчику.

– Перегрелись, вашбродь, – виновато отвечал тот. – Вода кипит!

– Черт бы тебя побрал, скотина! – возмутился хорунжий. – Пусть себе кипит…

– Попрошу не вмешиваться, – одернул его моряк и снова повернулся к расчету. – Так, долейте скорее.

– Сей секунд, ваше благородие! – отозвался подносчик с бурдюком в руках, открывая горловину на кожухе.

Из горловины наружу вырвался целый гейзер кипящей воды и раскаленного пара, но ловкому матросу удалось увернуться от новой напасти и не пострадать.

– Готово! – доложил он, защелкивая крышку. – Можно стрелять.

Митральеза тут же загрохотала, а подносчик, с сожалением посмотрев на опустевшую емкость, вздохнул:

– А водицы-то больше нет.

– Почему? – довольно равнодушно поинтересовался Майер, не успев осознать масштаб проблемы.

– Дык прострелили текинцы прочие бурдюки.

– Что?! – завопил гардемарин, сообразив, наконец, что случилось.

– Не могу знать, вашбродие! – вытянулся во фрунт матрос.

– А на втором передке?

– Не могу знать! – повторил как заведенный подносчик, таращась на разъяренного офицера оловянным взглядом.

– Так проверь! – простонал Майер, борясь с желанием залепить бестолковому по физиономии.

– Это так серьезно? – обеспокоенно спросил Бриллинг.

– Более чем. С перегревшимся стволом митральеза будет не стрелять, а плеваться. Нужна вода… постойте, вы, кажется, говорили, что тут поблизости есть колодцы?

– Точно. Только вряд ли наши друзья позволят нам прогуляться к ним. По крайней мере, пока мы не отразим их нападение.

Тем временем текинцы несколько ослабили натиск. Те из них, у кого были винтовки, спешились и, обступив русское каре со всех сторон, принялись обстреливать своего врага. Прочие же продолжали гарцевать вокруг, держась, однако, на почтительном расстоянии. Лишь иногда изображая притворную атаку, они бросались с разных сторон на строй «белых рубах», заставляя тех перестраиваться, затем разворачивались и мчались прочь. Так продолжалось раз за разом. Было понятно, что рано или поздно кто-то не выдержит. Либо одна сторона устанет от постоянного напряжения и сломается, либо другой надоест играть со смертью и они вернутся в крепость, оставив на сей раз своих врагов в покое. Но поскольку сил у защитников Геок-Тепе было много больше, гораздо вероятнее был первый вариант.

– Жарко! – облизав пересохшие губы, вздохнул Майер.

– Испейте, вашбродь, – предложил ему кто-то из матросов, но офицер отказался, упрямо покачав головой.

– Всю воду в пулеметы! – прохрипел он.

Шинель гардемарина была расстегнута, фуражку не то сбило пулей, не то она просто потерялась в горячке боя, а лицо перемазано пороховой гарью. Давно растеряв напускное спокойствие, он подхватил винтовку раненого солдата и посылал в кружившихся вокруг текинцев пулю за пулей. Державшийся поначалу рядом Бриллинг куда-то пропал вместе со своими казаками. Одна из митральез уже замолчала из-за какой-то поломки, но вторая упрямо огрызалась короткими очередями, заставляя противника сохранять благоразумие.

– Вашбродь, ленты снаряженные заканчиваются, – тревожным голосом доложил один из подносчиков.

Это было плохо. Во всей батарее было только одно приспособление для снаряжения холщовых лент патронами, которое Будищев почему-то упорно называл «машинкой Ракова». Кто был этот Раков и почему Дмитрий так ее называл, никто доподлинно не знал, хотя всем было известно, что именно он ее и придумал. Но сейчас это было совершенно не важно, ибо высокое начальство сочло это приспособление излишним и на вооружение не приняло. А потому единственный экземпляр был у автора и вместе с ним находился в паре десятков верст от места боя.

– Не робей, братцы! – попытался ободрить своих подчиненных гардемарин. – Скоро наши подойдут на выручку, так всыплем халатникам!

Матросы, как это и положено было по уставу, громко выразили усердие, но судя по скептическому выражению на их лицах, не слишком поверили в подобную возможность.

– А чего? – попробовал поддержать офицера Нечипоренко. – Сейчас примчится Будищев на тачанке и разгонит всех на хрен!

– С него станется, – устало заулыбались шутке унтера матросы.

Майер на секунду почувствовал себя уязвленным, но поспешил прогнать это чувство. Он и сам нередко ощущал на себе превосходство Дмитрия, несмотря на его туманное происхождение. Пусть тот не имел систематического образования и начинал службу с нижних чинов, но это не помешало ему стать изобретателем и выбиться в офицеры. А еще он, помимо безусловной храбрости, был чрезвычайно ловок и предприимчив, отчего у его подчиненных всегда был приварок в котле и лишняя чарка в адмиральский час. Неудивительно, что матросы и солдаты ценили такую заботу и относились к прапорщику с искренней симпатией.

– Набивайте ленты, – хриплым голосом велел морякам гардемарин.

– Есть! – тут же вытянулся Нечипоренко и рявкнул, обернувшись к матросам: – Чего застыли, оглоеды? Не слышали, что их благородие велел? Так я враз ухи прочищу!

Между тем положение маленького русского отряда осложнялось с каждой минутой все больше. Вражеский командир заметил, что одна из адских машин гяуров замолчала, а вторая стреляет все реже, и решил, что пробил его час. Мелкие группы всадников все еще кружились вокруг каре, стреляя на ходу и подбадривая себя криками, но за ними уже маячили целые толпы текинцев, готовые разом навалиться на пришельцев с далекого севера и покончить с ними решительным ударом. Казалось, еще минута, и они сомнут, растопчут своего противника, но в этот момент до них донесся звук пушечного залпа, и над скоплениями защитников Геок-Тепе вспухли два шрапнельных разрыва.

В один момент все переменилось. Только что готовые к схватке не на жизнь, а на смерть джигиты малодушно бросились прочь, нахлестывая своих легконогих коней, охваченные почти суеверным ужасом. В самом деле, откуда мог взяться здесь еще один отряд «белых рубах», да еще с артиллерией? Тут явно не обошлось без вмешательства иблиса[47], слугой которого, несомненно, был Белый генерал, посланный правоверным за их грехи.

– Я же говорили, что нас выручат! – облегченно вздохнул Майер, глядя вслед бегущему противнику.

– Вот только сикурс пришел к нам не из лагеря! – весело воскликнул непонятно откуда взявшийся Бриллинг.

– А откуда? – удивленно спросил гардемарин.

– Насколько я могу судить, прямиком из пустыни, – пожал плечами хорунжий.

– Но как это может быть?

– Терпение, мой друг, скоро мы все узнаем. Кстати, мои казаки раздобыли для вашей «адской машины» немного воды.

– Не знаю даже как вас благодарить!

– Пустое. Готов поставить об заклад, что больше нам стрелять не придется. Уж больно хорошо причесали наших друзей неведомые артиллеристы. Будь я проклят, если не угощу их хорошенько при первой же возможности!

Бриллинг оказался прав, так вовремя появившийся русский отряд, пришел к Кара-Ниазу прямиком из пустыни, по старому руслу Амударьи и состоял из сводного батальона туркестанских стрелков, дивизиона кавалерии и двух горных орудий, так славно накрывших текинскую конницу. Впрочем, все это они узнали позже, а пока с волнением смотрели на встречу двух командиров. Бородатый войсковой старшина в зимней черкеске и молодцеватый полковник в шинели встретились на полпути между отрядами и отдали друг другу честь. Затем Верещагин, как младший в чине, сделал доклад, после чего два офицера, не сходя с коней, обнялись под восторженные крики подчиненных.

– Кажется, я знаю, кто это, – прищурившись, заметил Бриллинг.

– И кто же? – поинтересовался Майер.

– Полковник Генерального штаба Куропаткин[48], – охотно пояснил хорунжий. – В прошлую войну служил вместе со Скобелевым.

– Откуда же он взялся? – продолжал недоумевать моряк.

– Очевидно, совершил марш из Туркестана.

– Очень вовремя!

– Не могу не согласиться, – хохотнул бывший гвардеец.

Встреча двух русских отрядов получилась весьма теплой, даже можно сказать сердечной, но долго радоваться не было времени. Вскоре объединенная колонна двинулась к Егин-Батыр-Кале, и как-то так получилось, что запряжки митральез двигались рядом с орудийными. Командовал ими коренастый штабс-капитан по фамилии Грек, а субалтерном у него был стройный молодой подпоручик с аристократическими чертами лица, показавшийся Майеру смутно знакомым. Он все никак не мог вспомнить, где же он мог видеть этого офицера, а потому хотел было обратиться к оказавшемуся столь осведомленным Бриллингу, но тот, против обыкновения, держался подчеркнуто сухо и, кажется, совсем позабыл о своем обещании напоить незнакомых артиллеристов.

«Да ведь они знакомы! – осенило гардемарина. – И, похоже, меж ними в свое время пробежала черная кошка…»

– Вы очень вовремя появились, господа! – воскликнул он, пытаясь завязать разговор. – У меня не было времени поблагодарить вас лично, но…

– Полноте, мой друг, – добродушно ответил штабс-капитан. – У вас еще будет случай. Кстати, откуда здесь посреди пустыни моряки?

– О, у Михаила Дмитриевича и не такое можно встретить, – рассмеялся молодой человек и тут же представился: – Командир взвода морской батареи гардемарин Майер!

– Очень приятно, – кивнул Грек. – Как меня зовут, вы уже знаете, а это барон Штиглиц. Прошу любить и жаловать. Он, вправду сказать, молчун, но, ей-богу, славный малый.

Подпоручик, нимало не смутившись от подобной рекомендации, учтиво приложил ладонь к козырьку кепи и одарил моряка самой любезной улыбкой. Судя по всему, он и впрямь был недурным человеком и… черт возьми, это ведь родной брат этой холодной красавицы Люсии!

Зачем Будищев пошел провожать взвод Майера, он, наверное, и сам себе не смог бы объяснить. Предчувствие было нехорошее, но что хуже всего, ничего исправить уже нельзя. Уж коли Скобелев утвердил состав отряда, стало быть, так он и пойдет. У Белого генерала не забалуешь! Присоединиться самому? Во-первых, без приказа это верный способ нажить себе неприятностей на ровном месте, а Михаил Дмитриевич, не говоря уж о начальстве поменьше, и так иной раз косо поглядывал на недавнего кондуктора. Дескать, не поспешил ли я? Во-вторых, если уж идти – так со своим взводом, потому как один в поле не воин, особенно без тачанок. А это еще хуже, чем свалить самому. К тому же Майер был не так уж не прав, говоря, что Дмитрий и его подчиненные не вылезают из боев. А ведь солдаты с матросами тоже люди, им и отдохнуть когда-то надо. Выспаться, обмундирование заштопать, к маркитанту сходить…

А тут еще пока он неторопливо размышлял над несовершенством земного бытия, наконец-то появился Шматов.

– Добыл! – счастливо улыбнулся денщик, прижимая к себе увесистый кувшин с непонятным содержимым.

– Самогона? – на всякий случай уточнил прапорщик.

– Да ну тебя, Граф, – отмахнулся Федька. – Молока же!

Как ни странно, но гордость парня была вполне понятна. Найти молоко в военном лагере оказалось не самой простой задачей. Проще всего, конечно, было купить его у маркитантов. Но! Во-первых, пронырливые торговцы могли под его видом продать любую дрянь, бог знает от кого надоенную и чем разведенную. А во-вторых, стоила бы эта непонятная субстанция столько, как будто получена как минимум от самки единорога, а доили оную по меньшей мере представительницы царствующего дома.

Приобрести у местных жителей тоже было проблематично, хотя бы в силу того, что они все сбежали в Геок-Тепе под прикрытие крепостных стен. Те же немногие, кто не захотел или не успел это сделать, стали добычей воюющих за русских туркмен-йомудов. Что джигиты с ними сделали, никто доподлинно не знал. Скорее всего, увели в плен, а там как получится. Выкупят родственники – хорошо, а нет, так рабочие руки в хозяйстве всегда нужны. Хотя могли и перебить по-тихому, уж больно много накопилось претензий к текинцам у обитателей Каспийского побережья.

Оставались только овцы и верблюдицы, коих в лагере было предостаточно, но… молоко они дают далеко не все и не всегда, да и доить их было не самым простым делом. Федя, к примеру, не умел.

– Надо козу добывать, – вынес вердикт Будищев, дослушав рассказ денщика о поисках.

– Надо, – охотно согласился тот, – только вот где?

– Где-нибудь найдем, – пожал плечами Дмитрий. – А сейчас пошли в госпиталь, отнесем твою добычу.

– Да я сам мигом обернусь, – попытался возразить Шматов, но приятель не стал его слушать.

Пришлось денщику шагать вслед за хозяином, держа под мышкой драгоценную бутыль и что-то ворча про себя.

В госпитале, точнее в санитарном околотке, царило затишье. Осада Геок-Тепе еще толком не началась, раненых и больных было относительно немного, а потому медперсонал занимался чем бог на душу положит. Отец Афанасий, втихомолку чертыхаясь, колол на дрова ветки саксаула. Барнес пристроился за углом с неведомо откуда взявшейся книжкой, Катя отправилась проведать мужа, а Люсия вынесла своего подопечного во двор. Щенок за прошедшие несколько дней разительно изменился. Его отмыли, избавили от насекомых и, самое главное, хорошо кормили, отчего он более всего напоминал раздутый шарик на ножках.

– Здравствуйте, а вот и мы! – громко поздоровался Будищев. – Скучали?

– Очень, – ответила мадемуазель Штиглиц, без особого, впрочем, восторга в голосе.

– Вы прекрасно выглядите сегодня! – попытался изобразить галантность прапорщик.

– Это вы мне или этому маленькому обжоре? – улыбнулась уголками губ сестра милосердия.

– Вам, конечно!

– Благодарю.

– Как себя чувствует этот крепыш?

Как будто сообразив, что Будищев спрашивает про него, щенок заскулил и несколько раз дернул хвостиком.

– Если судить по аппетиту, то превосходно, – отозвалась Люсия. – Давеча вылакал все молоко, что вы принесли в прошлый раз, и мне пришлось жевать ему мякиш.

– Вот паразит! – усмехнулся Дмитрий. – Мы, кстати, еще немного достали.

– Держите, барышня, – выступил вперед Шматов со своей ношей. – Покормите песика!

– Спасибо, Федя, – поблагодарила баронесса. – Не знаю, чтобы я без вас делала.

– Ну что вы, – смутился парень, – нам это вовсе даже не трудно. Все ж божья тварь.

– Кстати, Люсия Александровна, – вспомнил Будищев, – а как вы назвали будущего волкодава?

– Увы, я никак не могу придумать ему имя. Катя предлагала назвать его Полкан, но такая кличка не кажется мне подходящей. А вы как думаете?

– Точно нет, – покачал головой прапорщик. – Полкан – хорошо для деревенского кабысдоха, а это будет настоящая служебная собака. Телохранитель и друг.

– Вы всерьез думаете, что из него вырастет большой пес? Мне, право, не верится, ведь он такой кроха.

– Конечно. Вот посмотрите, – взялся Дмитрий за ногу щенка. – У маленьких собачек и лапки такие же, а вот тут смотрите какие лапищи.

Будущий волкодав немного удивился подобной фамильярности и попытался тяпнуть зарвавшегося человека за руку. К счастью, челюсти у малыша были слабоваты, и ничего кроме довольной улыбки прапорщика эта попытка не вызвала.

– Так вам и надо, – не смогла удержаться барышня от смешка.

– Так, а что у нас с нёбом? – продолжил осмотр Будищев. – Как и следовало ожидать, темное. Стало быть, песель у нас злой. Хотя это и так видно. Вон как скалится, зверюга!

– Вот еще! – с ноткой ревности в голосе возразила Люсия, забрав щенка себе на руки. – Он непременно вырастет доброй и воспитанной собакой. Мы поедем с ним в Петербург и…

– Могу себе представить, – ухмыльнулся прапорщик. – Вы видели местных псов? Вот он вырастет еще больше.

– Вы так думаете? Если честно, не хотелось бы, чтобы он походил на здешних собак. Они все какие-то… даже не знаю как сказать. Неприятные, что ли.

– Просто они не доверяют людям. Дело в том, что для мусульман собака – нечистое животное, и они не очень их любят, а дети и вовсе шпыняют почем зря. А вот наши солдаты, напротив, к собакам относятся хорошо и, помяните мое слово, скоро местные гавчики станут нашими союзниками.

– Как вы сказали, гавчики? – засмеялась барышня. – Право, вы такой забавный, когда придумываете эти странные словечки! Может, и впрямь назовем малыша Гавчиком?

«Это ты еще не слышала, как я своим взводом командую», – с усмешкой подумал про себя Дмитрий, но вслух ответил:

– Не слишком подходящее для «воспитанной и доброй собаки» имя, не находите?

– Пожалуй, – задумалась Люсия. – Знаете, у одного из друзей моего отца был дог по прозвищу Лорд. Как вы думаете, подойдет такая кличка малышу?

– Ну, не знаю. Мы все-таки в Азии. Интересно, как будет лорд по-туркменски, сердар?

– Сер-дар, – по слогам произнесла баронесса, как будто пробуя слово на вкус. – А мне нравится!

– Что вам нравится? – добродушно поинтересовался незаметно подошедший к ним Щербак.

– Да вот, Дмитрий Николаевич придумал имя для моего подопечного. Сердар. Как вам?

– Почему бы и нет, – согласно кивнул доктор. – Весьма подходящее имя для собаки. Вот только, чует мое сердце, дражайшая Люсия Александровна, избалуете вы его паче всякой меры.

– Это почему еще? – возмутилась барышня.

– Сердце у вас мягкое, голубушка, – улыбнулся Александр Викторович. – Он еще так мал, а уже сел вам на шею и хвостом виляет.

– Полно вам смущать девушку, – заступился Будищев, вызвав недоуменный взгляд доктора и сестры милосердия. – Это она его, пока он маленький, жалеет. Вот подрастет песель немного, так сразу станет по струнке ходить и честь лапой отдавать. Лучше расскажите, что новенького в мире и его окрестностях?

– Боюсь, – с усмешкой отозвался Щербак, – мои новости уже давно стали старостями. Если хотите узнать что-то свежее, то вам лучше обратиться к капитану Недоманскому. Помните такого?

– Он здесь? – высоко поднял брови прапорщик, как-то выручивший генштабиста в одной щекотливой ситуации.

– Да. Остановился вместе с надворным советником Костроминым.

– Интендантом? – заинтересовался Дмитрий.

– Именно. У них какие-то совместные дела. Один закупает припасы, другой делает вид, что контролирует этот увлекательный процесс.

– А вы хорошего его знаете?

– Недоманского?

– Нет, интенданта.

– Не то чтобы слишком. Так, встречались пару раз по делам службы.

– И что за человек?

– Как вам сказать, – задумался доктор. – Может, помните, Александр Васильевич Суворов говаривал, что чиновника, прослужившего по интендантству десять лет, можно расстрелять без суда и следствия? Это вот как раз про таких, как он.

– Сурово.

– Что поделаешь, граф Рымникский был скор на расправу.

– А что наш друг Недоманский, не играет больше?

– Какое там. Говорят, что до возвращения Скобелева у них каждый день понтировали. Теперь, конечно, этот клуб прикрыт, но, сами понимаете, если что-то делать категорически нельзя, но при этом очень хочется, то…

– Горбатого могила исправит, – усмехнулся прапорщик.

Пока они беседовали, на лице баронессы сменилась целая гамма чувств. Сначала она прислушалась вполне заинтересованно, потом ее хорошенькое личико слегка поскучнело, затем на нем просто появилось выражение досады.

– Господа, если позволите, я оставлю вас, – сказала она, поднимаясь со скамьи.

– Конечно-конечно, голубушка, – с готовностью позволил ей уйти Щербак. – Вы, верно, устали. Ступайте, отдохните.

– Если позволите, я вас провожу, – вызвался Будищев, но порыв его не был оценен.

– Не стоит, мне совсем не далеко, – холодно отказалась баронесса, – разве что Федор пусть доставит этот кувшин.

– Как прикажете, барышня, – с готовностью согласился Шматов. – Нам это пара пустяков.

– Она что, обиделась? – недоуменно спросил Дмитрий ей вслед.

– Весьма вероятно, – отозвался доктор. – Люсия Александровна, как и всякая иная девица в ее возрасте, не слишком любит разговоры, предметом которых не является.

– Неужели? – искренне удивился моряк.

– А вы как думали! Да, она отнюдь не глупа и весьма целеустремленна, но при всем при этом всего лишь женщина и хочет внимания. Странно, конечно, что интерес привлекли именно вы, но тут уж ничего не поделаешь. Чужая душа – потемки, а уж если она еще и дамская…

– О чем вы, Александр Викторович, – поморщился Будищев, – в конце концов, кто она и кто я?

– В том то и дело, друг мой. Здесь в лагере множество блестящих и не очень кавалеров, имеющих чины, благородное происхождение и связи в обществе. С состоянием, правда, за редким исключением, дела обстоят не столь хорошо, но тем привлекательней в их глазах дочь придворного банкира. Любой из этих господ стал бы счастлив, если бы мадемуазель Штиглиц обратила на него хотя бы чуточку своего благосклонного внимания, но бедная девочка отчего-то смотрит только на вас. Какая ирония, не находите?

– Вы это серьезно?

– Нет, что вы! – рассердился Щербак. – Я на старости лет решил податься в скоморохи. Конечно, серьезно. Ведь я вижу, как у нее горят глаза, когда она слышит рассказы о ваших подвигах. Как она ждет вашего прихода. Как рада вашим презентам, наконец!

– Но я, кажется, не давал повода.

– В том-то и дело, черт бы вас побрал! Все господа офицеры смотрят на нее с немым обожанием во взоре, выражая им горячую готовность носить на руках, ну и конечно же распоряжаться богатым приданым. И только вы ведете себя так, будто вам нет до этого всего дела!

– Так оно и есть…

– Дмитрий, умоляю, не лгите мне. Я уже не молод, знаете ли, и кое-что в жизни повидал, так что мне совершенно очевидно, что она вам нравится.

– Ну не без этого, – признал прапорщик.

– Дмитрий Николаевич, голубчик, – с жаром продолжил доктор. – Я знаю, что, несмотря на грубоватые манеры, вы отнюдь не чужды благородства. Прошу вас, оставьте ее. Ведь вы погубите бедную девочку!

Дальнейший их разговор прервало возвращение заметно повеселевшего Федора. Хотя денщик остановился в почтительном отдалении от хозяина, было видно, что его уши напряженно ловят обрывки их разговора, и прапорщик воспользовался моментом, чтобы откланяться.

– Ну, мы, пожалуй, пойдем.

– Всего хорошего.

В расположение морской батареи они возвращались молча. Будищев размышлял над словами Щербака, а Шматов просто шел позади него с довольным видом, как будто только что нашел на дороге червонец.

– Что ты лыбишься, как пришибленный? – обратил на него внимание Дмитрий.

– Я-то? Ничего! – загадочно улыбнулся парень.

– Колись, обормот!

– Да ничего не случилось, – продолжал упорствовать Федька. Однако надолго его не хватило, и он радостно поведал: – От Аннушки письмо получил!

– Только что?

– Нет, еще утром. Просто вспомнил вот.

– Поздравляю!

– Пишет, что все хорошо и у нее, и у Семки со Стешей, они просили тебе кланяться, и госпожа Берг так же.

– Спасибо, – мрачно буркнул в ответ Будищев, очередной раз вспомнивший, что письмо Гесе так и валяется недописанным.

– Хорошая она женщина! – закончил свое повествование Шматов.

– Кто?

– Как кто? – искренне удивился парень. – Гедвига Генриховна, конечно, жена твоя! Даром что из образованных, а добрая и обходительная.

– Феденька, – даже остановился Дмитрий от пришедшей ему в голову мысли, – а кому ты еще про мое семейное положение рассказал?

– Чаво? – перепросил денщик, не осознавший, о чем именно спрашивает его товарищ.

– Я говорю, – терпеливо продолжал прапорщик вкрадчивым голосом, – кому ты, конь педальный, говорил, что мы с Гесей сожительствуем?

– Дык никому вроде бы…

– А точнее?

– Барышня Штиглицова интересовались, – вынужден был признаться парень.

– Так-с! А вот с этого места поподробнее. Говори конкретно, что ты ей наплел?

– Ничего я ей не наплел. Я все по совести рассказал, что живете в Гедвигой Генриховной ровно муж и жена! – возмущенно отвечал Шматов, потом немного подумал и добавил: – Хоть и не венчаны…

– Понятно.

– Чего тебе понятно, Граф? – обиженно забубнил Федор. – Гедвига Генриховна она хорошая, любит тебя опять же. Ждет. Хозяйство у вас, мастерские. Вернешься, обвенчаетесь и будете жить как люди. Там, глядишь, и детишки пойдут…

– А ты, значит, в крестные метишь? – хмыкнул прапорщик.

– А чего? Позовете, так и не откажусь!

– Вот только на хрена ты все это баронессе натрепал?

– А чего она на тебя смотрит, будто голодный на кусок сала! Нет, она тоже барышня добрая и приданое за ей справное дадут, только не пара она тебе.

– А не пошли бы вы все! – задумчиво заметил Будищев, которому только что доктор Щербак сказал почти то же самое.

В самом деле, какого черта все кому не лень лезут в его личную жизнь? Тут, может, убьют завтра… С другой стороны, его действительно ждет в Петербурге Геся, с которой они через многое прошли. Войну, гибель друзей, долгую разлуку. Разборки с террористами. Он попытался вызвать в памяти ее образ, но почему-то не получалось. В памяти мелькали модные наряды, шляпки с вуалями и без, но вместо лица возникало почему-то мутное пятно. Потом в воображении появился госпиталь в Болгарии, где она служила. Там лечились после ранения Федька и Алексей Лиховцев, да и ему пришлось поваляться после одного дела… Вот она принесла ему собственноручно сшитую форму. На ней строгое коричневое платье, когда-то ослепительно белый, а ставший потом почти серым от бесконечных стирок передник, косынка с красным крестом и лицо… Люсии Штиглиц.

– Тьфу ты, мать твою через коромысло! – замысловато выругался Дмитрий.

– Чаво? – опасливо поинтересовался Шматов.

– Да так, мысли дурные в голову лезут!

– От дурных мыслей надобно выпить! – убежденно заявил Федя. – Тогда как рукой снимет!

– Угу, – буркнул в ответ прапорщик. – Или по бабам сходить.

– Известное дело, – охотно согласился денщик. – Сперва выпить, а потом по бабам!

Если в Закаспийском крае зима практически не ощущалась, то в Петербурге декабрь выдался на редкость холодным. Пронзительный ветер с Финского залива кружил вдоль широких проспектов поземку, заставляя немногочисленных прохожих прятать лица за меховыми воротниками. Тех, разумеется, у кого они были. У худощавой барышни, осторожно ступающей по обледенелой брусчатке, такового не было. Да и вообще одета была она, мягко говоря, несколько не по сезону. По внешнему виду ее можно было принять за курсистку или молодую учительницу из народной школы.

Иными словами, одета она была скромно, чтобы не сказать бедно. Потертая шляпка без полей, длинное, скорее осеннее, нежели зимнее пальто, из-под которого выглядывал лишенный каких-либо украшений подол платья и немного стоптанные высокие ботинки со шнуровкой совершенно ясно указывали на крайне небогатое состояние. Тем не менее одинокая путница направлялась не куда-нибудь, а в модный салон, ставший с недавнего времени весьма популярным среди петербургской публики.

Добравшись, наконец, до своей цели, она проигнорировала кнопку новомодного электрического звонка и со всей силы налегла на дверь, после чего оказалась в прихожей. После лютого холода и ветра, царящего снаружи, там было так тихо, спокойно и тепло, что даже не верилось.

– Что вам угодно? – с характерным ярославским выговором поинтересовалась хорошо одетая девица за стойкой, оскалив все тридцать два зуба в профессиональной улыбке.

– Добрый день, – тихо ответила барышня. – Мне очень нужно повидать госпожу Берг.

– Прошу прощения, мадам, – с легким пренебрежением в голосе ответила работница, – но Гедвига Генриховна очень заняты. Боюсь, они не смогут принять вас. Но, быть может, я вам чем помогу?

Лицо посетительницы мгновенно вспыхнуло. Разумеется, ее внешний вид не позволял думать, что она будет завидной клиенткой в этом заведении, но терпеть откровенное хамство от провинциальной хабалки было выше всяких сил.

– Во-первых, мадемуазель, – ледяным голосом отчеканила барышня, причем по произношению сразу стало понятно, что в отличие от девицы за стойкой, ей этот язык знаком. – Во-вторых, я не нуждаюсь в вашей помощи. Мне нужна госпожа Берг. Извольте сообщить ей о моем приходе!

– Как прикажете о вас доложить? – поджала губы девушка.

– Скажите, что пришла… Искра.

– Кто, простите?

– Искра, – повторила странная посетительница. – Госпожа Берг хорошо меня знает.

– Как прикажете-с, – холодно ответила работница и чинно выплыла вон.

Но каково же было ее удивление, когда строгая хозяйка не просто приняла эту странную курсистку, но сама вышла к ней.

– Господи боже мой, как же я рада тебя видеть, – радушно поприветствовала она барышню, раскрывая объятья. – Сколько же мы не виделись?

– Немало, – скупо улыбнулась Искра.

– Да ты совсем замерзла! – всплеснула руками Геся.

– Не стоит беспокойства. Скажи, мы можем поговорить?

– Конечно! Пойдем ко мне в кабинет, – радушно предложила владелица мастерской, потом обернулась к девице за стойкой и приказала: – Линда, будьте любезны, подайте нам кофе и булочек с корицей.

– Сию секунду, – отозвалась девушка и почти бегом отправилась выполнять распоряжение.

– Линда? – не без удивления в голосе спросила Искра.

– А что поделать? – лукаво усмехнулась модистка. – Не встречать же клиентов Лукерье!

– Да, действительно, – вынуждена была признать посетительница.

– Вообще-то, обычно клиентов встречают другие девушки, но сегодня их нет, а я слишком занята. Вот и пришлось поставить ее, глупа, конечно, и не слишком отесана, но что поделать?

– Я заметила.

– Бог с ней, лучше рассказывай, как дела. Хотя погоди, быть может, ты голодна? Я распоряжусь…

– Нет-нет, я не хочу есть. Продрогла, это верно, но не более. Что же до прочего, то боюсь, мне похвастаться нечем. Это ты пошла в гору.

– Не говори так, – помрачнела Геся. – То есть, конечно, мне не на что жаловаться. Моя мастерская процветает и приносит недурной доход.

– А где твой муж?

– Ну, какой муж, мы ведь так и не обвенчались.

– Разве? Я слышала, вы уезжали для этого в его имение.

– О, не напоминай мне. Этот ужасный отец Питирим был так ревностен и придирчив в своих наставлениях, что даже Будищев не выдержал и поспешил покинуть эту несносную деревню.

– Вот уж не думала, что сельские батюшки столь щепетильны.

– Представь себе!

– Значит, до венца дело не дошло?

– Увы. Сначала было не до того, а потом Дмитрий и сам охладел к этой затее. Нет, он, конечно, не отказывался прямо, но всякий раз возникали какие-то новые обстоятельства. А потом он вернулся на службу и отправился на Каспий. В общем, все так сложно…

– Все мужчины одинаковы!

– Это уж точно. Но, знаешь, я совсем не жалею, что не стояла у алтаря с дурацким букетом. Поверь мне, в положении свободной женщины есть свои плюсы! Хотя что мы все обо мне, лучше скажи, ты как?

– Ты хорошо знаешь, какую жизнь я веду. В этом смысле мало что изменилось.

– А знаешь, – неожиданно заявила Геся, – я тебе даже немного завидую. Нет, модная мастерская, богатые клиентки, обеспеченная жизнь, это все, конечно, прекрасно, но иногда хочется чего-то большего. Какого-то дела. Ты меня понимаешь?

– Более чем. Собственно, я именно поэтому к тебе и пришла.

– Вот как? Ну-ка, рассказывай.

– Гедвига, ты прекрасно знаешь, что я с уважением отнеслась к твоему выбору, – издалека начала Искра. – И клянусь, никогда бы не потревожила твой покой, если бы не экстраординарные обстоятельства.

– Да что же случилось?

– Жандармы в последнее время просто лютуют. Нужно спрятать одного человека. Да, я понимаю, что ты отошла от дел, но никакого другого выхода у нас нет! А у тебя и твоего гражданского мужа мастерские, большая квартира. В конце концов, твой Будищев почти офицер флота и потому практически вне подозрений. Прости, но нам очень нужна твоя помощь!

– Этому человеку угрожает опасность? – прикусила губу модистка.

– И очень большая!

– Хорошо, я спрячу его.

– Ты себе не представляешь, насколько выручишь нас этим!

Как ни скучна была гарнизонная жизнь в Бами, в лагере Егин-Батыр-Кале развлечений не случалось вообще, если не считать, конечно, за таковые перестрелки с текинцами. Между тем люди есть люди и им иной раз требуется отдых от повседневной суеты. Поэтому господам офицерам ничего не оставалось, как посещать лавки маркитантов, чтобы иметь возможность занять себя и своих знакомых интересной беседой за рюмкой чая. С последним, к слову, следовало не переусердствовать, поскольку время было военное и всякое излишество могло вызвать известные репрессии со стороны славящегося своей строгостью Скобелева. Но когда это русского человека пугали последствия? Поэтому торговля процветала.

Капитан Недоманский и надворный советник Костромин всегда обедали вместе. Бог знает, как сошлись блестящий офицер-генштабист и интендантский чиновник, но с недавних пор они были почти неразлучны. Вот и сейчас эта странная парочка сидела за столом, поглощая шашлык. Единственной разницей было, что капитан, как человек русский и истинно верующий, делал это под водочку, а интендант с брезгливым видом цедил из глиняной кружки вино.

– Добрый день, господа, – учтиво поздоровался с ними только что вошедший в импровизированный духан[49] Будищев.

Чиновник если и удивился поведению прапорщика, то не подал виду и лишь сухо кивнул в ответ. Зато генштабист широко распахнул уже изрядно залитые хлебным вином глаза и громко икнул.

– Что вам угодно? – слегка заплетающимся голосом поинтересовался он.

– Только поприветствовать вас, многоуважаемый Михаил Аркадьевич!

– Будищев, вы? – соизволил узнать его капитан, рассмотрев хорошенько погоны.

– Так точно-с, – скупо усмехнулся Дмитрий.

– Присаживайтесь, друг мой, – покровительственно улыбнулся Недоманский, после чего повернулся к своему соседу и небрежно бросил: – Это некоторым образом мой давний знакомый. Весьма решительный молодой человек!

На лице чиновника промелькнула тень неудовольствия, но тут же исчезла, сменившись выражением вежливого равнодушия.

– А это, – продолжал церемонию представления капитан, – наш кормилец и поилец, надворный советник Костромин. Главный интендант отряда!

– Порфирий Полиевктович, – буркнул тот, протягивая новому знакомцу три вялых пальца.

– Дмитрий Николаевич.

– Очень рад, – отозвался Костромин, потом спохватился и добавил более любезно: – Наслышаны о ваших подвигах!

– Ой, да какие там подвиги, – проявил похвальную скромность моряк. – Так, постреляли немного.

– Это да, – немного оживился чиновник, – патронов на вас, любезнейший, не напасешься!

– А что, уже есть трудности?

– Трудности? – едва не вскипел интендант. – Да что вы, любезнейший, знаете о трудностях? Воевать-то всякий может-с, а много ли людей, разбирающихся в хозяйстве? Нет, я вас спрашиваю!

– Да где уж нам…

– Вот именно-с!

– Что, крепко прижали? – почти сочувственно поинтересовался Будищев у расходившегося Костромина.

– Служить невозможно! – с надрывом выдал тот. – За всякое дело придираются, каждую мелочь проверяют, как будто это не тюк с нижними рубахами, а бог знает что из золотой парчи. И ведь никто по-настоящему дела не знает, а только суются, вроде у них иных занятий нет.

– И часто проверяют?

– Да постоянно!

– Не то слово, – пьяно поддакнул Недоманский. – Скобелев перед походом как с цепи сорвался. Сам в Александровске все погрузки проверял, а караванами отправлял своих ординарцев, благо у него их не меньше, чем нукеров у мервского сердара.

– А вы видели этих ординарцев? – подхватил надворный советник, видимо, имевший «удовольствие» пообщаться с осетинами, служащими в конвое Белого генерала. – Это ведь сущие абреки!

– Что будете кушать, господин прапорщик? – почтительно спросил хозяин духана – коренастый кривоногий армянин с приветливым выражением лица.

В отличие от большинства своих соплеменников, этот торговец говорил по-русски почти без акцента и держался с редким достоинством. Звали его, кажется, Варданом, но прежде Будищев с ним не сталкивался.

– Шашлыка и, пожалуй, вина. Только хорошего!

– Другого не держим.

Получив заказ, Дмитрий принялся за еду, внимательно прислушиваясь к разговору Недоманского и его соседа. Впрочем, интендант больше отмалчивался, лишь иногда односложно отвечая своему собеседнику. Зато генштабист, явно обрадовавшийся появлению свободных ушей, разливался соловьем. За весьма короткий промежуток времени он успел рассказать моряку обо всех сплетнях, услышанных им со времени приезда. Похвастался знакомствами в штабе командующего, дав при этом всем упомянутым лицам краткую и не всегда приличную характеристику. В перерывах он провозгласил пару тостов, под которые тут же с удовольствием выпил.

– А что, правда ли, будто верблюдов не хватает для перевозки припасов? – поинтересовался с набитым ртом Будищев.

– Пустое! – благодушно отмахнулся капитан. – То есть их, конечно, закупили меньше, чем ожидалось, а только все одно много.

– Вот давайте за это и выпьем, – предложил Дмитрий. – Мы будем воевать, господа интенданты снабжать, и всем будет хорошо.

– А вы, как я посмотрю, весьма разумный молодой человек! – одобрительно заметил Костромин, пригубливая из своей кружки.

– И к тому же умеющий хранить тайны! – добавил Недоманский после того, как опустошил свой стакан и с громким стуком поставил его на место.

– Даже так? – заинтересованно приподнял бровь чиновник.

– Именно так, – мотнул головой генштабист. – Я имел возможность убедиться в способностях и… м-м… как бишь тебя?

– Дмитрий Николаевич.

В этот момент в духан зашел еще один офицер, в котором присутствующие сразу же узнали подполковника Щербину. Однако если Будищев учтиво поздоровался с давним знакомым, то Недоманский с Костроминым ограничились сухими кивками. Тот, в свою очередь, тоже не проявил радушия при встрече с интендантом и его товарищем, а лишь с недоумением посмотрел на Дмитрия, мол, ты-то как в эту компанию угодил?

– Вы знакомы? – небрежно поинтересовался интендант, глядя на демонстративно расположившегося в другом конце духана подполковника.

– Встречались, – равнодушно отозвался прапорщик, – а что?

– Да так, – неопределенно пожал плечами чиновник. – Вот вам у кого про верблюдов следует поинтересоваться. Все закупки под себя подмял.

– Делиться не хочет? – сообразил Будищев.

Надворный советник в ответ смерил его взглядом, но потом, видимо согласившись с подобной формулировкой, кивнул. После чего аккуратно промокнул губы салфеткой и почти приказным тоном сказал капитану: – Нам пора!

Тот, и не подумав возражать, сразу засобирался, пожал на прощание руку Дмитрию и, сунув хозяину скомканную ассигнацию, вышел вслед за интендантом. Проводив их взглядом, прапорщик вылил в кружку остатки вина и медленно выпил, смакуя каждый глоток. Вино и впрямь оказалось недурным, в этом маркитант не соврал. А еще под него хорошо думалось. Генштабист и интендант – странная парочка! Один пьет горькую, как будто желает забыться в пьяном угаре, второй, напротив, корчит из себя недалекого, забитого службой чиновника, до икоты боящегося гнева начальства.

За последние несколько недель Будищев успел свести знакомство с большинством интендантов отряда. Людьми они были простыми и падкими на подарки. Одному трофейный кинжал с серебряной насечкой, другому толстый ковер, третьему еще что-нибудь, благо в трофеях недостатка не было. Все это помогало получать без лишних проволочек любые припасы, от нижнего белья для солдат и матросов до продуктов и фуража. Но никто из них не имел в своем заведовании столько огнеприпасов, чтобы незаметно продавать их на сторону…

– Не ожидал вас здесь встретить, господин прапорщик, – отвлек его от размышлений голос Щербины.

– Сам удивляюсь, как забрел, – ухмыльнулся Дмитрий. – Тут все больше штабные да высокие чины столуются.

– Это верно. А позвольте спросить, давно ли вы знаете господ, с которыми имели честь обедать?

– С Недоманским мы вместе путешествовали из Петербурга до самой Астрахани. С Костроминым только сегодня познакомился. А что?

– Да так, ничего. Просто держитесь от них подальше. Скользкие они люди, особенно интендант.

– Вот как? – насторожился Будищев. – А мне капитан показался недурным человеком. Правда, раньше он столько не пил.

– Вероятно, прежде он столько не проигрывал, – желчно усмехнулся подполковник.

– Что, опять? – понимающе протянул прапорщик, знавший за генштабистом такой грех.

– В пух и прах, – подтвердил его догадку Щербина.

– И много?

– О точной сумме, простите великодушно, не осведомлен. Однако, зная не понаслышке людей, с коими господин Недоманский оказался за ломберным столом, полагаю, что она более чем значительна.

– А выручил его из этой передряги надворный советник Костромин?

– Вы слишком догадливы для простого прапорщика.

– А что за человек этот Костромин?

– Как вам сказать, – глаза подполковника сверкнули, как будто хотел употребить выражение покрепче, но в последний момент передумал и обошелся без ругани. – За последние пару лет несколько человек, служивших с ним, потеряли место, а один и вовсе по этапу в Сибирь отправился. Сам же Порфирий Полиевктович всякий раз отделывался переводом с повышением.

– Мохнатая рука наверху, – понимающе хмыкнул Будищев.

– Весьма образно, но при этом верно.

– Иван Григорьевич, – решил перевести разговор на другую тему. – Не подскажете ли, что за шум был на улице перед вашим приходом?

– Отчего же не подсказать. В лагерь прибыл отряд полковника Куропаткина из Туркестана. Говорят, по пути у них была жаркая схватка с текинцами.

– Куропаткина? – задумчиво пробормотал Дмитрий, где-то слышавший эту фамилию.

– Встречались прежде?

– Нет, не доводилось.

– Весьма известный в здешних местах офицер. Участвовал в походах на Хиву, потом служил у Скобелева в последнюю войну с турками.

– Буду знать, – улыбнулся на прощание Будищев и, приложив два пальца к козырьку кепи, откланялся.

– Ступайте, – благодушно махнул ему рукой подполковник.

Неторопливо возвращаясь в расположение, Дмитрий обдумывал полученную информацию. То, что Щербина имел свой гешефт на закупке верблюдов, было известно наверняка. Но при этом он, что называется, берегов не терял и брал по чину. К тому же при нем русские войска не имели проблем с вьючной скотиной и погонщиками. Однако охотников на столь лакомый кусок хватало, и кто-то из них конечно же донес Скобелеву. Белый генерал, по своему обыкновению, долго разбираться не стал и отстранил подполковника от дел, передав закупку интендантам. Те, в свою очередь, едва не угробили экспедицию. По отчетам, как водится, у них все гладко, а вот на деле караваны отправлять не на чем. Так что Михаилу Дмитриевичу, действительно, пришлось лично вникать во все частности закупок и отправлять с транспортами доверенных людей.

Так что причины вражды Костромина со Щербиной были понятны. Непонятно лишь, имел ли интендант возможность толкать налево патроны? Тут бы документы посмотреть, но кто же их простому прапорщику, да еще и моряку, покажет!

Возвращение в лагерь показалось Майеру праздником. От врага они отбились, потери понесли самые незначительные, да еще и встретили подкрепление, ухитрившееся пройти через самое сердце пустыни Каракум. Скобелев, узнав о прибытии Куропаткина, не поленился лично выехать навстречу своему любимцу. Похвалив за молодцеватый внешний вид солдат и казаков, он на глазах у всех по русскому обычаю обнял и расцеловал его, как самого дорогого гостя. С присоединением туркестанцев сосредоточение войск благополучно завершилось, и можно было приступать к тесной осаде Геок-Тепе. Затем будет штурм, победа и слава…

– Какие интересные у вас митральезы, – отвлек молодого человека от сладостных грез вопрос Штиглица. – В походе не случилось времени разглядеть их хорошенько. Какой они системы?

– Будищева – Барановского, – охотно пояснил гардемарин, которому польстило внимание к его «орудию».

– Не знал, что их уже приняли на вооружение.

– Новинка.

– И как показали себя в деле?

– О, выше всяких похвал! Правда, механизмы у них довольно нежные и требуют постоянного ухода. Но когда исправны, врагам лучше не попадать в их прицел.

– Часто ломаются?

– Нет, что вы. Но, говоря по совести, я полагаю это исключительной заслугой их изобретателя – прапорщика Будищева. Он буквально не отходит от своего детища и требует от матросов полной безупречности в работе.

– Будищев стал офицером? – удивился Штиглиц.

– Совсем недавно. А вы с ним знакомы, барон?

– Имел такое удовольствие, – дипломатично ответил подпоручик.

– Очень интересный человек, не правда ли?

Некоторое время они с увлечением обсуждали новинки военной техники, до которых оба оказались большими охотниками. Потом перешли на предстоящую осаду, в которой оба надеялись проявить себя наилучшим образом. Затем их разговор коснулся общих знакомых, коих оказалось довольно много. В общем, как это часто бывает с молодыми людьми, их краткое знакомство быстро переросло во взаимную симпатию, и скоро они почувствовали себя если не друзьями, то уж хорошими приятелями точно. Но в этот момент их прервали.

– Ludwig, неужели это ты?! – раздался совсем рядом взволнованный девичий голос, от которого у бедняги гардемарина мгновенно пересохло в горле.

– Lucia! – ошарашенно воскликнул Штиглиц, перейдя от неожиданности на французский, и, вытянув руки, бросился ей на встречу. – Бог мой, я знал, что ты отправилась в этот дикий край сестрой милосердия, но не мог и предположить, что найду тебя в действующей армии! Как это возможно?

Говорят, что у двойняшек одна душа на двоих, а потому они эмоционально очень связаны друг с другом. Не знаю, как в прочих случаях, но для Люсии и Людвига это утверждение являлось как нельзя более справедливым. Трудно было вообразить себе что-то более трогательное, чем эту встречу любящих брата и сестры после долгой разлуки. Глаза их блестели подобно бриллиантам самой чистой воды, а румянец на щеках придавал обоим совершенно невообразимое очарование. Он одет в запыленную после долгого перехода шинель, она не успела накинуть поверх платья даже пыльника, но в этот миг они выглядели оба прекрасно!

«Что же я не догадался сказать, что здесь его сестра?» – с досадой размышлял Майер, откровенно любуясь Люсией. Раньше ему не приходилось видеть барышню в столь непринужденной обстановке. Обычно она вела себя очень сдержанно, можно даже сказать строго. Нет, она вовсе не была чопорна или высокомерна, но те из молодых офицеров, кто решался подкатиться к ней с комплиментами или еще какими-нибудь глупостями, встречали такой холодный прием, что от него, казалось, может замерзнуть окружающая их пустыня. «Но кто же сказал ей?» – задумался гардемарин, и тут ему на глаза попался Бриллинг.

Хорунжий держался в стороне, старательно делая вид, что ему совершенно безразлична встреча давно не видевшихся родственников, но иногда на его лице мелькало что-то вроде иронии. Будь Майер хоть немного проницательнее, его бы это удивило, но после сегодняшних событий он считал казачьего хорунжего славным малым и хорошим товарищем.

На самом деле, едва объединенный отряд вошел в лагерь, Бриллинг попросил у сотенного командира разрешения отлучиться и, получив его, не теряя ни минуты, бросился в госпиталь. Разыскав там баронессу, он подошел к ней, попытавшись придать себе вид почтительной робости.

– Что вам угодно? – холодно осведомилась барышня, ни на секунду не обманувшаяся его притворством.

– Люси, молю вас, не прогоняйте меня! – с видом опереточного героя-любовника попросил бывший гвардеец.

– У меня нет такой власти, иначе я, разумеется, сделала бы это немедленно.

– Не будьте так жестоки, ведь у меня для вас хорошие новости!

– Вы смертельно больны? Если нет, то не представляю, что меня могло бы обрадовать.

– О да, я болен! Я ранен в самое сердце…

– В таком случае вам надобно к врачам. Возможно, они сумеют спасти вас, ампутировав какой-нибудь ненужный орган. К примеру, голову!

– О, лучше бы мне и в самом деле лишиться головы, ибо причина моей болезни – вы!

– Прекратите этот водевиль! – поморщилась сестра милосердия. – Если вам есть что сказать, так говорите уж наконец. У меня много работы.

– Клянусь честью, как только вы узнаете, какую новость я вам принес, вы немедля оставите эти занятия!

– Еще минута подобного вздора и я позову доктора Щербака!

– Ваш брат…

– Что с моим братом? – насторожилась баронесса.

– Он здесь!

– Но каким образом?

– Он прибыл с отрядом полковника Куропаткина из Туркестана. Я видел его своими глазами!

– Господи, что же вы сразу не сказали?! – ахнула барышня. – Но где же он теперь?

– Уверен, что он в расположении морской батареи, и если вы позволите проводить мне вас, то…

Впрочем, узнавшая о появлении любимого брата Люсия так и не успела дослушать, что же будет, если она «позволит». В самом деле, до того ли ей было? Бросив все, барышня вихрем полетела навстречу Людвигу, забыв обо всем на свете и более всего о бывшем гвардейце с томным взором.

Судя по всему, Бриллинг не ожидал от нее такой прыти и некоторое время удивленно смотрел вслед.

– Потеряли чего, ваше благородие? – кротко поинтересовался идущий мимо отец Афанасий.

– Нет, батюшка, ничего, – с досадой отозвался хорунжий и направился к своей лошади.

Вернулся он как раз вовремя. Брат с сестрой встретились, и, когда Людвиг спросил, как она узнала о его прибытии, Люсии ничего не оставалось, как показать на Бриллинга.

– Прошу прощения, барон, – повинился хорунжий. – Мне следовало сразу сказать вам о присутствии мадемуазель Штиглиц в лагере, но после тех давних недоразумений, случившихся между нами, я счел это не совсем удобным. Только поэтому я взял на себя смелость принести эту весть вашей сестре. Надеюсь, вы не в претензии на меня за эту маленькую вольность?

– Вовсе нет, – с явной досадой ответил ему Людвиг. – Напротив, я благодарен вам за эту услугу.

– Что вы, это я благодарен вам, равно как и всему вашему отряду. Ведь вы нас крепко выручили у Кара-Ниаза.

Я еще во время боя поклялся хорошенько угостить наших спасителей, если судьба позволит вернуться нам в лагерь невредимыми!

– Свидетельствую, так оно и было! – подтвердил его слова Майер.

– Тогда, быть может, сегодня вечером?

– Право, я не знаю, – смешался подпоручик.

– Если вы откажетесь, я пойму, – тихо сказал ему Бриллинг, – но, быть может, война – достаточной повод, чтобы забыть о прежних разногласиях?

– Пожалуй, – не смог не согласиться с ним Штиглиц.

– Тогда мир? – протянул ему руку бывший гвардеец.

– Мир!

– Но сейчас ты пойдешь со мной! – решительно заявила брату Люсия. – У вас еще будет время для пирушки, а пока мне нужно о многом тебе рассказать. Познакомить тебя с Сердаром, и вообще, мы не виделись почти год!

– Хорошо-хорошо, – смеясь, отвечал ей Людвиг. – Конечно же я с удовольствием познакомлюсь с господином Сердаром… кстати, а кто это?

– Тогда до вечера? – с надеждой в голосе спросил хорунжий.

– Непременно, – заверил его барон, уходя вместе с сестрой.

Бриллинг, проводив их взглядом, тоже засобирался. Все же ему следовало сговориться с маркитантами, заказать у них напитки и закуску, а также оповестить прочих знакомых из числа тех, кого неудобно обойти приглашением.

После его ухода гардемарин Майер остался один. То есть вокруг суетились люди, главным образом солдаты и матросы, занимавшиеся своими обязанностями, но вот поговорить было не с кем, а обсудить хотелось многое.

Прошедший бой, встречу с отрядом Куропаткина, работу механизмов митральез… а более всего прекрасные глаза мадемуазель Штиглиц!

– Как дела? – хмуро поинтересовался подошедший откуда-то сзади Будищев.

– Лучше и быть не может! – мечтательно вздохнул Майер.

– Пулеметы не подвели?

– Что ты! Прекрасно отработали… один, правда, заклинил посреди боя, а второй кипел, как самовар в духане у Карапета, но в остальном все просто великолепно!

– Ты что, гашиша хапнул? – удивился его состоянию Дмитрий.

– Нет.

– Тогда что с тобой? Ну-ка рассказывай, что там с нашими машинками приключилось?

– Ах, Дмитрий, какой ты все-таки приземленный человек! Я, может быть, только что видел ангела, а ты меня отвлекаешь какими-то пустяками от возвышенного…

– Баронесса мимо проходила? – сообразил, в чем причина его настроения, прапорщик.

– А как ты догадался?

– За ангелов в лагере могут сойти только наши сестры милосердия, – охотно пояснил свою догадку Будищев. – Но от Катьки, то есть мадам подполковницы, тебя бы вряд ли так торкнуло, так что остается Люся.

– Боже, и этого человека я называю своим другом! – страдальчески заломил руки молодой человек, потом не выдержал и засмеялся. – А ты, похоже, уже заложил капельку за воротник?

– Ну и что ты ржешь? – укоризненно покачал головой Дмитрий. – Сломал машинку и радуешься. Эх, Сашка-Сашка, не выйдет из тебя путевого пенсионера! Ну, выпил твой боевой товарищ немного винца, и что с того? Сам знаешь, с водой здесь плохо, вот и приходится глотать всякую дрянь!

– Знаешь, а в отряде Куропаткина оказался брат мадемуазель Люсии. Он сказал, что знаком с тобой.

– Еще бы, – ухмыльнулся приятель, открывая крышку пулемета и внимательно присматриваясь к содержимому.

– Вечером по поводу его прибытия состоится небольшая пирушка. Ты пойдешь?

– Нет, – отказался Будищев. – Ты лучше посмотри, что тут творится, до утра бы управиться.

– А что там?

– Ничего хорошего, – буркнул прапорщик. – Руки бы твоим архаровцам оторвать за такую чистку!

– Жаль, что не пойдешь. Этот Людвиг – славный малый, да и Бриллинг оказался совсем не таков, как я думал прежде.

– А он-то тут при чем?

– Так ведь это он нас всех собирает!

– Тогда точно не пойду.

– Но почему?!

– Да по кочану! Чего я не видел на ваших пьянках?

– Ну, как знаешь.

Если бы Дмитрий знал заранее, чем может закончиться эта пирушка, он, по всей вероятности, ни за что не пропустил бы ее. Но, увы, ему и в голову не могло прийти подобное развитие событий. Однако поздно вечером, когда он уже закончил наладку пулеметов и отмывал испачканные руки от смазки, перед ним возник качающийся подпоручик барон Штиглиц.

– Господин Будищев? – громко спросил он.

– И вам здравствуйте, Людвиг Александрович, – мрачно поприветствовал его моряк.

– Господин прапорщик, я имею сообщить вам, что вы подлец!

Сказать, что Дмитрия удивило подобное заявление – не сказать ничего! Отложив в сторону ветошь, он с интересом уставился на явно перебравшего офицера и не без юмора в голосе поинтересовался:

– Чем мотивируете?

– Вы негодяй! – последовал исчерпывающий ответ.

– Очень добрый день! А можно подробнее?

– Вы, милостивый государь, своими действиями компрометируете мою сестру!

– В смысле?!

– Как вы смеете ухаживать за ней и преподносить подарки?! Я требую, чтобы вы немедленно прекратили это безобразие!

– А то что? – не удержался от вопроса начинающий понимать, откуда ветер дует, Будищев.

– Будем стреляться! С двадцати… нет, с пятнадцати шагов!

Закончив свой спич, подпоручик четким строевым шагом подошел к Дмитрию и, коротко размахнувшись, попытался залепить ему пощечину. Однако попасть по физиономии прапорщика оказалось не так просто. Сообразив, к чему идет дело, он в последний момент просто отошел в сторону, и не рассчитавший сил бедняга Штиглиц плашмя грохнулся оземь.

– Что раззявились? – строго посмотрел на застывших от удивления матросов Будищев. – Не видите, человеку плохо? Взяли аккуратнышко и понесли.

– Кудыть, вашбродь?

– Лучше всего в госпиталь, – решил после недолгого раздумья Дмитрий. – Там ему и сопли вытрут, и клизму вставят, а отец Афанасий, в случае чего, и причастит!

Один мудрец, который, возможно, еще не родился, сказал, что утро добрым не бывает, и именно сегодня Будищев в очередной раз имел возможность убедиться в правоте доморощенного философа.

– Граф, вставай, – нудел над ухом Федька, одновременно тряся Дмитрия за плечо.

– Иди на хрен! – отозвался тот, пытаясь перевернуться на другой бок.

– Вставай, – проигнорировал всем известный адрес денщик.

– Ну какого черта? – обреченно вздохнул прапорщик.

– Их благородие господин лейтенант Шеман просили прийти, – почтительно пояснил свое рвение Федор.

– Твою ж дивизию, ни днем, ни ночью покоя нет! – чертыхнулся окончательно проснувшийся Будищев. – Какого рожна ему надо?

– Не могу знать, – строго по уставу гаркнул Шматов, но тут же расслабился и уже обычным тоном спросил: – Умываться будешь?

– Давай, – едва не вывихнул челюсть в зевке Дмитрий.

С гигиеническими процедурами в лагере имелись проблемы. Все-таки декабрь он и в Средней Азии декабрь, а потому вода была не просто холодная, а почти ледяная, в чем Дмитрий немедленно убедился.

– Ох ты ж мать… – охнул он, опустив руки в тазик и ополоснув заросшую небольшой бородкой физиономию.

Ощущения оказались просто непередаваемыми, особенно если учесть, что прочим офицерам денщики воду грели. Кто на огне костра, кто на спиртовках из походных наборов. Но, увы и ах, Шматов в число этих добрых волшебников не входил.

– Бриться будешь? – с невинным видом поинтересовался злодей.

– Издеваешься? – вздохнул Будищев, вытирая лицо вафельным полотенцем, которое все почему-то называли турецким[50].

– Почему? – искренне удивился приятель.

– Вода холодная! – попытался объяснить, как ему показалось, очевидную вещь Дмитрий.

– Так я нагрел…

Шеман, в отличие от своего подчиненного, выглядел почти безупречно. Почти, потому что даже у него форма в условиях похода успела порядком износиться, но при этом его бачки аккуратно подстрижены, а подбородок и нижняя губа тщательно выбриты.

– Наконец-то! – с явным облегчением встретил он прапорщика.

– А что за пожар? – спросил тот, с трудом удержавшись от зевка.

– Нас ждет командующий.

– Нас? – в голосе Будищева прозвучал явный скепсис.

– Представьте себе!

Перед штабом Скобелева, как водится, толпилось много людей, среди которых были офицеры и чиновники, ожидающие распоряжений, коммерсанты, прибывшие в чаянии подрядов, и много иной непонятно откуда взявшейся публики, но прежде всего в глаза бросались осетины из личного конвоя Михаила Дмитриевича. Их лохматые папахи и бурки, грозно нахмуренные брови и воинственный вид производили незабываемое впечатление на всех присутствующих.

– Гэнерал вас ждет! – внушительно объявил им носатый урядник, всем своим видом показывая, какой великой чести они удостоились.

В прихожей они, как ни странно, тоже не задержались, а сразу прошли в тесную комнату, почти целиком занятые большим столом. Вокруг этого стола на грубо оструганных скамьях, прикрытых для сбережения начальственных задов чем-то вроде попон, восседали высшие чины экспедиции. Большую часть присутствующих Будищев знал, хотя нельзя сказать, чтобы лично. Все-таки прапорщик – невелика птица, тем более недавно произведенный из унтеров. Только лицо молодого полковника Генерального штаба, сидевшего между Петрусевичем[51] и Вержбицким, показалось ему незнакомым. «Наверное, это и есть Куропаткин», – успел подумать Дмитрий.

– Ваше превосходительство! – попытался начать доклад Шеман, но нетерпеливый Скобелев остановил его.

– Проходите, господа, – сделал он приглашающий жест.

Поскольку места в комнате практически не оставалось и никто из присутствующих не сделал попытки подвинуться, моряки остались стоять у входа, продолжая есть руководство глазами.

– Завтра мы предпримем штурм Янги-Калы, – продолжал Белый генерал. – Ваша батарея, лейтенант, будет распределена между тремя отрядами. Ваша задача поддерживать огнем атакующие колонны. Вам все ясно?

В принципе, задача была понятна. Маленькая крепостца Янги-Кала и еще несколько кишлаков оставались последними пунктами перед Геок-Тепе, еще не занятыми русскими войсками. Во всех них укрепились довольно крупные силы текинцев, пользовавшихся каждым удобным случаем, чтобы угрожать нашим отрядам. Жаркие перестрелки рядом с ними случались так регулярно, что на них уже не обращали особого внимания.

– Так точно! – вытянулся Шеман.

– А вам? – устремил на Будищева испытующий взгляд генерал.

– Поддерживать атаку будем только мы? – недолго думая, спросил тот.

Видимо, ситуация, когда прапорщики задают вопросы генералам, показалась присутствующим несколько необычной, отчего те заметно оживились.

– Не только, – усмехнулся в бакенбарды командующий. – С колоннами пойдут подвижные батареи. Кроме того, перед началом общего наступления Янги-Калу обстреляют орудия двадцатой батареи.

Дмитрий знал, что так называемые «подвижные батареи» оснащены снятыми с вооружения устаревшими пушками. Тем не менее в опытных руках они являлись еще достаточно грозным оружием, тем более что у текинцев не имелось и таких. Главным их недостатком была крайне низкая скорострельность. Пока собранные с бору по сосенке расчеты будут перезаряжать свои медные орудия, вражеские стрелки успеют перебить их. Но под прикрытием митральез канониры смогут работать спокойно, и тогда у обороняющихся нет шансов.

– Вот это хорошо, ваше превосходительство! – под всеобщие смешки с чувством сказал Будищев.

– Придерживаюсь того же мнения, – не без иронии отозвался Скобелев, но тут же согнал улыбку с лица и продолжил: – Однако у вас, господин прапорщик, будет несколько иная задача. Вы со своими боевыми колесницами будете приданы сотне Таманского полка подъесаула Коханюка. Задача – не допустить подхода подкреплений к противнику из Геок-Тепе, а равно и отхода текинцев из Янги-Калы. Это понятно?

– Так точно!

– Умрите, а не пропустите текинцев!

– Никак нет, ваше превосходительство!

– Что никак нет? – не понял Скобелев.

– Врага не пущу. Умирать не стану, – пояснил свою позицию Дмитрий.

Если до этого ответы Будищева вызывали у начальства сдержанные смешки, то последнее высказывание вызвало просто дикий хохот.

– Вы только на него посмотрите, – вытирал слезы Петрусевич. – Умирать он не станет!

– Каков нахал! – вторили ему остальные, и только сам Белый генерал, да еще, пожалуй, Куропаткин оставались серьезными.

– Ступайте, прапорщик, – велел Скобелев, когда все немного успокоились.

Получив разрешение, моряки дружно отдали честь и, повернувшись через левое плечо, вышли вон.

– Стоило ли доводить приказ каждому прапорщику? – тихо спросил у генерала Куропаткин.

– Будищев не каждый, – криво усмехнулся Михаил Дмитриевич. – Кабы его митральезы были музыкальными инструментами, этот сукин сын затмил бы самого Паганини! Он по-своему весьма дельный офицер, но не слишком дисциплинированный. Однако получив приказ от меня лично, в лепешку расшибется, а выполнит. Я таких людей знаю!

– Что же, поживем – увидим, – пожал плечами полковник, потом немного подумал и добавил с улыбкой: – На войне такие люди необходимы, но вот в мирное время…

– Это точно! – согласился с ним командующий.

Дорогу назад моряки проделали, не сказав друг другу и пары слов. Оставшийся без завтрака Будищев размышлял на тему горячего чая с хорошим бутербродом, а Шеман просто молчал, скорбно поджав губы. Вокруг царила суета, бегали то туда, то сюда ординарцы, гарцевали казаки, унтера учили уму-разуму солдат, где-то вдалеке время от времени гремели выстрелы, то есть шла обычная лагерная жизнь.

– А пушки? – внезапно остановился Дмитрий.

– Какие пушки? – не понял вопроса лейтенант.

– Да наши, системы Барановского!

– И что с ними не так?

– Как раз с ними все так, – охотно пояснил прапорщик. – Они гораздо легче медных орудий в подвижных батареях, а стреляют не в пример быстрее. Все-таки унитарное заряжание это вещь!

– И что? – удивился командир морской батареи ходу мыслей своего подчиненного.

– Как что? Их и надо взять на штурм Янги-Калы!

– Но зачем?

– Да затем, что текинцев придется выкуривать из каждого дома, сарая или сада!

– У нас снаряд не слишком мощный, – возразил наконец-то понявший его мысль Шеман.

– Глинобитные халупы разбить хватит, – отмахнулся Будищев, – а не хватит, так можно добавить, скорострельность позволяет. Эх, говорил я Барановскому, что на пушки и пулеметы надо щиты ставить. Тогда вообще можно в упор подкатить и раздолбать начисто!

– Как вы еще со Скобелевым этой идеей не поделились? – не без ехидства в голосе поинтересовался лейтенант.

– А зачем занятого человека такими мелочами отвлекать? – пожал в ответ плечами Дмитрий. – Батареей вы командуете, стало быть, вам и решать.

– Да, но без приказа это… – смешался Шеман.

– Разумная инициатива, – закончил за него прапорщик.

– Все-таки хорошо, что мы с вами будем в разных отрядах. Кстати, раз уж зашла речь о пушках и митральезах. Как давно вы писали отчеты о работе их механизмов?

– Вообще не писал!

– Позвольте полюбопытствовать, почему? – нахмурился командир.

– Почерк у меня некрасивый, – скорбно вздохнул Будищев, вызвав яростный взгляд Шемана.

Дело, скорее всего, закончилось бы выволочкой, или говоря, как это принято у моряков – фитилем, на выдачу которых лейтенант был мастером, но, видимо, судьба хранила Дмитрия, потому что неизбежную расправу прервало появление мадемуазель Штиглиц.

– Дмитрий Николаевич, нам надобно срочно переговорить! – почти взмолилась баронесса.

Выглядела при этом сестра милосердия крайне взволнованно. Лицо горело лихорадочным румянцем, глаза заплаканы, руки то и дело теребили концы платка, да и вообще весь вид ее говорил о крайнем возбуждении. Лейтенант, будучи человеком вежливым и деликатным, не желая еще более смутить барышню, хотел было незаметно ретироваться, но при следующих же ее словах насторожился и счел необходимым остаться.

– Дмитрий, молю вас, не убивайте моего несчастного брата!

– Люся, что вы такое говорите? – широко распахнул глаза никак не ожидавший подобного наезда Будищев.

– Да, я знаю, он оскорбил вас, но ради бога пощадите его! Вы ведь хороший, добрый, вы уже однажды спасли его. Я на все готова ради этого, вы слышите меня?

Речь ее показалась Дмитрию несколько сумбурной, но главное он все же понял и, подождав, когда девушка выдохнется, спросил:

– С чего вы взяли, будто я собираюсь убить его?

– Но ведь у вас будет дуэль!

– С какого перепуга?!

– Прошу прощения, мадемуазель, – не выдержал Шеман, – о какой дуэли идет речь?

– Ах, это вы, – узнала его, наконец, Люсия. – Николай Николаевич, какое счастье, что вы здесь! Умоляю, отговорите их от этого безрассудства! Вы же умный, добрый, они вас послушают!

– Да что за нахрен вокруг творится?! – едва не взбеленился ничего не понимающий Будищев.

– Между вами и подпоручиком Штиглицем была ссора? – быстро спросил лейтенант.

– Какая еще, к черту, ссора?! – удивился прапорщик.

– Но вы встречались?

– Вообще-то да, – поразмыслив, ответил Дмитрий, – он вчера заявился в изрядном подпитии и плел какую-то чушь.

– Дмитрий Николаевич, пожалуйста, – снова начала баронесса, но Шеман деликатно, но вместе с тем решительно прервал ее.

– Мадемуазель Штиглиц, великодушно прошу простить меня, но теперь вам лучше уйти. Клянусь честью, я разберусь в этом деле и сделаю все от меня зависящее, чтобы все разрешилось наилучшим образом!

– Вы обещаете? – в глазах барышни вспыхнула надежда.

– Самым твердым образом!

– Благодарю вас.

– Пока не за что, но умоляю, идите к себе, чтобы не вызывать лишних пересудов.

– Мне нет дела до людской молвы! – едва не зарыдала она, но все же нашла в себе силы послушать доброго совета и устало побрела к госпиталю.

– Твою ж дивизию! – только и смог сказать Будищев, глядя ей вслед.

– А теперь отвечайте на мои вопросы быстро и по возможности точно, – вернул его в реальность лейтенант. – Имело ли место оскорбление действием?

– Что?! – изумленно протянул Дмитрий.

– Он вас ударил? – переформулировал вопрос Шеман.

– Николай Николаевич, – даже опешил прапорщик, – я похож на человека, которому можно просто так набить морду?

– А вы его? – невозмутимо продолжал командир батареи.

– Не было такого! То есть он, конечно, махал клешнями, но так ловко, что сам брякнулся наземь. Ну, я и велел матросам отнести его баиньки.

– Это нехорошо, – нахмурился лейтенант. – Нижние чины уже наверняка разнесли эту историю, приукрасив такими подробностями, что здравому человеку даже в голову не придут.

– Я им приказал не трепаться, – не слишком уверенно возразил Дмитрий.

– Конечно-конечно, – хмыкнул Шеман, а затем, как будто вспомнив про что-то важное, осторожно спросил: – Из-за чего была ссора?

– Да не было никакой ссоры, – отмахнулся Будищев. – Ну, он сказал, типа, я его сестру, то есть Люсю, скомпрометировал или вроде того.

– Этого следовало ожидать.

– Да с чего бы?!

– С того, что ваши отношения с баронессой и впрямь довольно странные. И какой-нибудь ловкий, но при этом злонамеренный человек вполне может представить как нечто неприличное.

– Я, кажется, знаю, кто этот «злонамеренный человек», – пробурчал Дмитрий.

– Я тоже догадываюсь, а потому настоятельно рекомендую воздерживаться от необдуманных действий.

– Вы о чем? – состроил невинную физиономию прапорщик.

– Ни о чем, Дмитрий Николаевич, – тяжко вздохнул лейтенант. – Просто я видел, какое у вас лицо, когда вы целитесь.

– И что?

– Когда вы говорите о нашем общем знакомом Бриллинге, оно у вас как раз такое.

– Кстати, а вы не помните, в чьей сотне служит этот бывший гвардеец?

– Нет, а что?

– А я помню, – расплылся в улыбке Дмитрий.

Всякое большое дело в русской армии традиционно начиналось с молебна. Штурм Янги-Калы не стал в этом смысле исключением. Войска, выделенные для боя, были построены посреди лагеря, после чего началась служба. Будищев, в отличие от большинства своих подчиненных, прослушал напутствие священника без особого интереса. В положенных местах он широко осенял себя крестным знамением, клал поклоны, и со стороны могло даже показаться, что прапорщик истово молится, но на самом деле мысли его были целиком и полностью заняты стоящими рядом с моряками таманцами. Дело в том, что рядом с кривоногим крепышом Коханюком находился его субалтерн[52] – хорунжий Бриллинг, отчего-то все время косившийся в сторону своих соседей.

Наконец служба закончилась, и войска стали сниматься с места. Первым выступила колонна полковника Куропаткина, за ней пошли солдаты и казаки генерала Анненкова и только после них главные силы под командованием самого Скобелева. Дмитрий все время ждал, что тот не удержится от ободряющей речи перед выступлением, но обошлось. Генерал-адъютант ограничился инструкцией, содержание которой офицерам довели накануне. Особенно ему запомнились слова, что «артиллерия в решающий час должна беззаветно лечь вся, если это нужно для успеха атаки»[53].

– Ну что, морячки, тронулись? – осклабился Коханюк, поигрывая нагайкой.

– Только после вас, – хмыкнул в ответ Будищев, забираясь в тачанку.

– Глядите, не отставайте, – ухмылка таманца стала жесткой, как наждак.

– Не отстанем, – пообещал прапорщик, устраиваясь поудобнее рядом со Шматовым.

Федька сегодня выглядел особенно импозантно. На перепоясанной крест-накрест пулеметными лентами груди георгиевский крест, из воротника выглядывает ворот чистой рубахи, на поясе револьвер, а в руках винчестер, подаренный в свое время доктором Студитским. Дмитрий даже хотел одолжить у какого-нибудь матроса бескозырку для полноты образа, но денщик, никогда не видевший фильмов о Гражданской войне, решительно воспротивился этому.

– Ну что, махновцы, погнали? – усмехнулся Будищев, обведя взглядом свое воинство.

– Слушаю, ваше благородие, – равнодушно воспринял новую кличку Егорыч, давно привыкший к закидонам своего прапорщика, и легонько тронул вожжи.

Двигаться позади шедшей на рысях казачьей сотни было удовольствием ниже среднего, уж больно много пыли поднимали копыта коней. В другое время Дмитрий, недолго думая, приказал бы выйти вперед, но сегодня он отчего-то скромничал. Их маленький отряд уже обошел Янги-Калу, когда забухала русская артиллерия и раздался противный вой падающих снарядов.

Сегодня четвертую батарею против обыкновения не раздергали на отдельные взводы, а дали работать в полном составе, и подчиненные подполковника Мамацева не подвели. Причесав для начала всю территорию текинской крепости шрапнелью, они вскоре стали сосредотачивать огонь на отдельных участках, быстро превращая их в груды развалин. Покончив с одним опорным пунктом, артиллеристы тут же брались за другой, смешивая и его с землей.

– Красота! – подкрутил усы наблюдавший за этим Коханюк.

– Не случилось бы перелета, – поежился Бриллинг. – Как раз по нам прилетит!

– Было бы неприятственно, – согласился с ним есаул, с хитринкой посмотрев на своего субалтерна.

Два этих офицера являли собой две крайние противоположности, и только такое предприятие, как война, могло свести их вместе. Уроженец Тамани Артемий Семенович Коханюк начинал службу рядовым казаком, затем поступил в Ставропольское юнкерское училище, которое окончил по первому разряду. Как и большинству выслужившихся из нижних чинов, ему приходилось долго и упорно карабкаться на каждую новую ступень служебной лестницы.

Его подчиненный, напротив, вырос, что называется, с серебряной ложкой во рту. Не слишком усердствуя в учебе, прошел курс военной гимназии и Николаевского училища. Благодаря фамильному состоянию смог поступить в один из самых блестящих лейб-гвардейских полков[54]. Был непременным участником всех веселых пирушек и других проказ золотой молодежи, за что, в конце концов, и поплатился, вылетев из гвардии на войну.

– Как располагаете, прапорщик, могут артиллеристы взять неверный прицел, да и накрыть нас? – поинтересовался есаул у моряка.

– Снаряд как пуля, виноватого найдет, – с философским видом ответил ему Будищев из тачанки.

– Отож, – перешел на кубанский диалект Коханюк, при этом хищно раздув ноздри, как почуявший добычу хищник.

Надо сказать, что ему как природному казаку претили люди, отправляющиеся в бой не верхом, а на коляске. Но увидев своими глазами действие картечниц по текинской коннице, сотенный командир проникся нешуточным уважением к новому виду оружия и его изобретателю. К тому же Дмитрий, как и он, начинал службу нижним чином, да еще заслужив при этом полный бант знаков отличия военного ордена. Рядовых за просто так не награждают, это таманец знал по себе.

– Что-то текинцев не видно, – буркнул заметно нервничающий Бриллинг, снова против своей воли покосившийся на тачанку.

– Вон они, – усмехнулся Будищев и показал рукой в сторону ближайшего бархана. – Шапки сняли, оттого не так заметны!

– От бисовы диты! – выругался есаул и хотел было отдать приказ казакам отогнать соглядатаев, но остановился, заметив, как Дмитрий достает из футляра свою винтовку.

– Дивись, якая цаца! – восторженно воскликнул сотенный, разглядывая диковинное оружие.

Прапорщик тем временем сноровисто зарядил «шарпс», затем по колебанию флажка на пике казака определил направление ветра и, тщательно прицелившись, спустил курок. Крупнокалиберная винтовка гулко ухнула, после чего прячущийся за барханом текинец подскочил как ужаленный и тут же рухнул на песок.

– Етить! – едва ахнул от подобной меткости казак. – Я вже думав, що обмишулиться, а воно он як!

Будищев тем временем, не отвлекаясь на чужие восторги, скупым движением опустил рычаг, одновременно ухитрившись на лету подхватить вылетевшую из патронника гильзу. Быстро перезарядив винтовку с ловкостью заправского фокусника, он снова прицелился и выстрелил по второму лазутчику.

– Попав, ей-богу, попав! – загомонили внимательно наблюдавшие за офицером казаки.

– Минус два! – каким-то будничным тоном заметил Будищев, возвращая свое оружие в футляр.

– Нет вы подивитесь, яка гарна арихметика! – хлопнул себя по ляжке Коханюк.

– Впечатляет, – нервно сглотнув, согласился с ним хорунжий.

В это время артподготовка закончилась, и русские колонны с трех разных сторон ворвались в Янги-Калу. Засевшие в домах, садах и прочих укрытиях текинцы ответили им ожесточенной пальбой, но так и не смогли выдержать напора атакующих. Все-таки ружья слабые противники пушкам и картечницам.

Наибольшего успеха добился отряд полковника Куропаткина, на долю которого помимо двух митральез досталось два скорострельных орудия Барановского. Алексей Николаевич поначалу удивился подобному самоуправству Шемана, но возражать не стал, здраво рассудив, что в бою пушки лишними не бывают. Первые же выстрелы показали ему, что это было совершенно правильное решение. Под прикрытием огня картечниц легкие 2,5-дюймовые орудия быстро перекатывались с места на место силами расчетов на прямую наводку, после чего следовал выстрел, и очередное текинское укрытие разлеталось в разные стороны.

Защитники, видевшие опасность, исходившую от пушек гяуров, пытались стрелять по канонирам, однако непрерывные очереди пулеметов не давали поднять им головы.

– Какая действенная тактика, лейтенант! – восхищенно крикнул Шеману Куропаткин. – Это вас на флоте так учат?

– Так точно, господин полковник, – с достоинством отвечал ему моряк. – Мы на флоте все делаем или хорошо, или очень хорошо!

– Экие молодцы! – одобрительно отозвался полковник, внимательно оглядев стоящих перед ним навытяжку рослых матросов.

Не успел он окончить осмотр, как впереди снова загремели выстрелы и послышались исступленные вопли обороняющихся. Услышав эту какофонию, Куропаткин немедля отошел с линии огня и махнул Шеману, дескать, продолжайте.

– Огонь! – приказал комендорам правильно понявший его лейтенант.

Несколько снарядов, выпущенных по дувалу, за которым засели текинцы, заставили тех спешно ретироваться, после чего полковник подал сигнал к атаке.

– Ура! – закричали солдаты и ринулись вперед, выставив перед собой штыки.

Гардемарин Майер в это время со своими подчиненными поддерживал атаку колонны, атаковавшей Янги-Калу с запада. Командовавший оной генерал Анненков слыл большим авторитетом в деле железнодорожного строительства и занимал должность начальника военных сообщений Закаспийского края. В частности, именно под его руководством в кратчайший срок была построена дорога от Михайловского до Кизил-Арвата. Но вот зачем такого человека поставили командовать штурмом, оставалось для моряка откровенной загадкой.

Поначалу все шло более чем хорошо. Поддерживаемая артиллерией колонна бодро наступала, пока не уперлась в довольно глубокий овраг, по дну которого протекал ручей. Вызванные тут же саперы немедля принялись наводить мост, но то ли у них было плохо с материалами для постройки, то ли еще по какой причине, но работа у них не спорилась.

Увидев эту заминку, генерал Анненков, к несчастью, не нашел ничего лучшего, как действовать решительно, и дал команду переходить ручей вброд. Сказано – сделано, и перебравшиеся через природное препятствие пехотинцы двинулись дальше во главе со своим бравым генералом.

Текинцы, заметив это, возблагодарили Аллаха за данную им возможность поквитаться с ненавистными для них «белыми рубахами» и бросились в бой. Первую атаку удалось отбить слаженными залпами, но из глубины Янги-Калы прибывали все новые и новые толпы защитников, и скоро им удалось потеснить своего врага.

– Что там творится? – недоуменно спросил Майер, настороженно прислушиваясь к звукам боя.

– Кажись, наших бьют, – севшим голосом предположил Нечипоренко.

– Типун тебе на язык! – прикрикнул на унтера гардемарин.

– Так точно, ваше благородие! – гаркнул тот, вытянувшись, а затем тихо добавил в сторону: – Только нашим все одно худо!

– Что же делать?! – с досадой воскликнул моряк и с надеждой посмотрел на саперов. – Братцы, постарайтесь быстрее!

– Мы делаем все возможное! – сухо отозвался командовавший теми офицер, но затем и сам стал понукать подчиненных, не выдержав ожидания.

– Вашбродь, – неожиданно обратился к Майеру один из матросов, – дозвольте обратиться?

– Что тебе? – недовольно отозвался гардемарин, не отрываясь смотревший в ту сторону, где гремел бой.

– Что если мы наши пулеметы, то есть, как их, картечницы, на руках перенесем?

– Ты это серьезно? – опешил от подобного предложения командир.

– А чего? Мне Будищев, то есть их благородие господин прапорщик сказывали, что картечницы сразу сделаны, как эти… горно-навьюченные, вот!

– Горно-вьючные?

– А я как сказал? Их можно на легкие части разобрать и перетащить, коли надобность случится. Или на ишаков каких навьючить. Так нешто мы – русские матросы, слабее будем?

– Ох и брешешь ты, Макарка! – вперил в матроса недоверчивый взгляд Нечипоренко. – С каких таких делов господин прапорщик стал бы с тобой разговоры за пулеметы весть, когда от тебя пользы никакой. Разве только водки можешь вылакать столько, что нормальному человеку и не вообразить.

– Вот тебе крест, господин унтер! – размашисто перекрестился рационализатор. – Если вру, то пусть меня гром разразит. Пусть меня первый же текинец застрелит…

– Погоди, – прервал его Майер. – Пожалуй, в его словах что-то есть!

Скоро выяснилось, что матрос не ошибался. Увесистая картечница легко разобралась на несколько частей, каждую из которых вполне мог тащить один крепкий человек. Конечно, спустить ее вниз на дно оврага, а затем поднять наверх, оказалось не столь простой задачей, но все-таки решаемой. Не прошло и четверти часа, как первая из пулеметных установок была собрана на другом берегу и полностью готова к бою.

– Ай да мы! – весело воскликнул Макар, едва не пройдясь вприсядку от радости.

– Прикажете и прочие разбирать, вашбродь? – шумно выдохнул Нечипоренко, вытирая вспотевший лоб рукавом.

– Конечно, – кивнул ему гардемарин, лихорадочно думая, как поступить.

– А может, пойдем к своим на выручку? – с надеждой в голосе спросил матрос.

– И то верно, – тряхнул головой Майер и приказал расчету катить митральезу на шум боя.

Как выяснилось позднее, моряки подоспели в самый критический момент. Пошедшие в отчаянную атаку текинцы уже почти достигли стрелковых цепей русской пехоты. Казалось, еще немного и противоборствующие стороны сойдутся грудь в грудь, штык против сабли. И одному богу известно, чем бы это могло кончиться, если бы гардемарин и его люди немного запоздали.

Безжалостная машина смерти, глухо зарокотав, решительно перекрыла суматошную пальбу, яростные крики сражающихся, жалобные стоны раненых и прочие звуки боя. Валивший клубами густой пороховой дым затянул все вокруг картечницы, но смертоносные рои пуль продолжали косить атакующих текинцев. Многие из них уже были знакомы с действием пулеметов, а потому при первых же звуках, не сговариваясь, повернули назад и бросились бежать. Как это часто бывает в бою, паника, возникшая в одном месте, мгновенно передалась дальше, и вскоре только что рвавшиеся в бой текинцы как по мановению волшебной палочки принялись удирать.

– Ура! – заорал Макар, подкидывая от полноты чувств свою бескозырку в воздух.

– Ура! – подхватили его крик солдаты. – Молодцы, флотские!

– А вы вовремя, гардемарин, – устало бросил подошедший к ним подполковник, – только помнится, прежде у вас было больше митральез?

– Остальные сейчас будут, – козырнул Майер. – А где его превосходительство?

– Генерал Анненков погиб[55], – хмуро ответил ему офицер. – Принял командование я – подполковник Козелков.

– Слушаю…

– Приказываю немедленно доставить сюда все картечницы!

– Есть!

Заметив, что колонна генерала Анненкова замешкалась, Куропаткин быстро перегруппировал свои силы и повел их на помощь. Пока три пехотные роты при поддержке орудий подвижной батареи продолжали выкуривать текинцев из предместий Янги-Калы, казаки вместе с моряками обошли крепость по кругу и ударили по противнику с другой стороны. Оказавшись между двух огней, текинцы не выдержали напора и бросились по направлению к Геок-Тепе, надеясь найти защиту за его стенами. Но едва их толпы показались на открытой местности, как по ним ударили пулеметы Будищева. Как оказалось, он предвидел подобное развитие событий и заранее приготовил и замаскировал позиции.

– А не обмишулишься, прапорщик? – только и спросил есаул, когда услышал предложение Дмитрия. – Ить не успеешь уйти, коли нужда припрет!

– Кто не рискует, тот не пьет шампанского, – пожал плечами Дмитрий.

– Да ну его, – засмеялся казак, – в нос шибает, а удовольствия никакого! Ладно, коли выгорит, я тебя настоящей кизляркой[56] угощу. Будешь?

– Як шо людына не пье, вона або хвора, або падлюка, – припомнил поговорку Будищев, вызвав одобрительный смех у Коханюка.

– А где твой субалтерн? – как бы промежду прочим поинтересовался моряк, снимая вместе с Федором пулемет с тачанки.

– Та биc его знает! – пожал плечами сотенный командир. – За кем тось погнався с казачками, та пропал.

– Ну-ну, – хмыкнул прапорщик, одновременно показывая подчиненным, как правильно замаскировать огневую точку.

– Та ни, – правильно понял его есаул. – Вин рубака добрый, даром что из Петербурга. Только дюже себе на уме. Уж больно хочет в гвардию вернуться.

– Бог в помощь, – отозвался Будищев и тут же сменил тему. – Запомни хорошенько нашу позицию. Выводи на нее текинцев, а остальное – дело техники. Главное сам не напорись.

– Тю! Я что, дурный?

Первые одиночные беглецы из Янги-Калы показались, когда еще в самом селении бушевал бой. Пулеметчики их проигнорировали, зато таманцы гонялись за ними с таким воодушевлением, как будто дорвались до любимого занятия. Но спустя немного времени из обреченной крепости повалили целые толпы ее неудачливых защитников. Одни яростно нахлестывали своих коней, другие бежали, держась за их стремена или даже хвосты, третьи и вовсе на своих двоих. Многие были ранены, кое-кто даже потерял оружие, но все они как один стремились в Геок-Тепе, в тщетной надежде спасти свои жизни за его укреплениями.

Поначалу Коханюк и его люди пытались преградить им путь, стреляя по бегущим из винтовок, но их жидкая цепь не могла служить надежным препятствием для такого потока людей. Поняв это, казаки прекратили огонь и, не жалея лошадей, понеслись прочь.

Несколько конных групп пронеслась мимо засевших в засаде моряков, не вызвав их интереса. Но за всадниками чернело целое море бегущих, и, когда они оказались совсем рядом, Дмитрий приказал откинуть маскировавшие их ветки саксаула с наваленным на них сухим бурьяном.

– Держись, братцы! – успел сказать он, до крови закусив губу, и нажал на гашетку.

Застывшие в ожидании пулеметы, подобно живым существам, встрепенулись и гулко загрохотали, подпрыгивая от возбуждения на месте. Две свинцовые струи почти одновременно ударили по толпе, раздирая тела отступающих. Текинцам нигде не было спасения. Сзади, наступая на пятки бегущим, двигалась неумолимая, как гнев Аллаха, цепь «белых рубах», и они бежали, толкая друг друга вперед, даже не подозревая, что там уже снимают кровавую жатву картечницы.

– Кажись, кончились, – шмыгнул носом Шматов и попытался вытереть рукавом перепачканное пороховой гарью лицо, отчего оно стало еще грязнее.

– Патроны? – устало пошутил Будищев.

– И они тоже, – без тени улыбки ответил ему денщик, осмотрев опустевшие ящики из-под огнеприпасов.

– Это что же такое? – покрутил головой только что подскакавший к ним Коханюк, потрясенный увиденной картиной до глубины души.

И действительно, вся земля вокруг огневых точек на пару сотен саженей была сплошь усеяна трупами текинцев. Защитники Янги-Калы застыли в тех позах, в которых застала их смерть, и представляли собой тяжелое зрелище, даже для ко всему привычных казаков.

– Это перекрестный огонь, – пояснил прапорщик.

– Вашбродь, – позвал Дмитрия матрос из второго расчета. – Никифоров, наводчик, кажись, не в себе.

– Это бывает, – кивнул Будищев и, тяжело поднявшись с места, поковылял к соседней огневой точке.

Никифоров и впрямь сидел с белым, как мука, лицом и выпученными глазами. Кисти рук его то и дело сжимались и разжимались, как будто он еще стрелял по набегающим на него врагам, а они все не кончались и не кончались.

– Слышишь меня? – позвал его прапорщик, а когда тот не ответил, схватил матроса за воротник и стал трясти, повторяя: – Слышишь меня?!

Через какое-то время в глазах Никифорова появилось что-то похожее на узнавание, и Дмитрий остановился.

– На-ка вот, выпей, – сунул он ему прямо в рот фляжку со спиртом.

Матрос машинально сделал глоток и едва не задохнулся от алкоголя, обжегшего его горло. Согнувшись в три погибели от кашля, он зажимал рот грязной ладонью, а из глаз его неудержимым потоком катились слезы.

– Ничего-ничего, братишка, – похлопал его по плечу прапорщик. – Это шок. Такое в нашем деле бывает.

– Как же это? – плакал здоровый мужик, вспоминая, как под очередями его пулемета валились разодранные пулями люди.

– А никак, – сплюнул на землю Будищев. – Либо мы их, либо они нас.

– Тяжкое это, видать, дело! – покачал головой внимательно наблюдавший за происходящим Коханюк.

– А ты как думал? – криво усмехнулся моряк и протянул казаку фляжку. – Будешь?

Вскоре все кишлаки и небольшие крепости, в изобилии окружавшие Геок-Тепе, были заняты русскими войсками. Действуя планомерно и хладнокровно, предваряя свои атаки артиллерийским огнем, Скобелев замкнул вражескую цитадель в плотном кольце осады. По всему периметру были устроены редуты и люнеты, оборудованы позиции для пушек.

Морскую батарею, по странному обычаю, принятому в Российской армии, раздергали на взводы и распределили по разным участкам, однако большая ее часть во главе с лейтенантом Шеманом все-таки оказалась в гарнизоне так называемой «Правофланговой Калы». Вообще, «калой» по-туркменски называется любое укрепление, как большое, так и сколь угодно малое. В данном случае это был почти настоящий замок, квадратный в плане, с высокими глинобитными стенами и угловой башней.

Новоиспеченный комендант с энтузиазмом взялся за порученное ему дело, и вскоре между Геок-Тепе и его крепостью был вырыт самый настоящий ров в сажень глубиной и почти две шириной, способный служить серьезной преградой для любого нападения, а из вынутого грунта отсыпан высокий бруствер. За ним устроили позиции для двух пушек системы Барановского и двух картечниц.

Ранним утром 28 декабря Правофланговую Калу удостоил своим посещением прапорщик Будищев, почему-то сегодня обошедшийся без сопровождения верного Шматова.

– Доброе утро, господа! – поприветствовал он Майера и его приятеля артиллерийского подпоручика Владимира Александровича Берга, снимая с плеча футляр со ставшей уже знаменитой винтовкой Шарпса.

Надо сказать, что жилище гардемарина представляло собой весьма оригинальное сооружение. Подле одной из пушек была выкопана яма, более всего напоминавшая могилу, длиною примерно в пять футов, а шириною и глубиною около трех. На дне этого укрытия лежала кошма, на которой в данный момент сидели офицеры и пили чай. Если, конечно, так можно назвать странный напиток бледно-желтого цвета и неопределенного вкуса. Это вместе с несколькими твердыми, как камень, галетами составляло их завтрак.

– Здравствуйте, Дмитрий, – обрадовался ему Майер. – Как хорошо, что вы зашли! Я, кажется, целую вечность не видел вас. Не угодно ли чаю?

– Благодарю, но нет, – усмехнулся прапорщик. – Успел перекусить с утра.

– Что слышно нового в мире и его окрестностях?

– А, – досадливо отмахнулся Будищев. – Глухо, как в бронепоезде.

– В каком поезде? – удивленно переспросил Берг, но гардемарин пихнул его в бок, дескать, не обращай внимания.

– Все время роем, как кроты, – продолжал Дмитрий, – и самое главное, непонятно зачем?! Все одно пулеметы в первую линию велено не ставить!

– Но почему? – удивился Майер.

– А потому, Сашенька, – желчно ответил прапорщик, явно кого-то передразнивая, – что они, изволите ли видеть, «тратят слишком много патронов!» Интенданты не справляются с поставками, мать их через коромысло!

– Это так, но после продемонстрированного действия, мне кажется…

– Когда кажется, креститься надо! – грубо прервал его приятель. – А вот их высокоблагородию господину полковнику Арцышевскому так не кажется, посему велено не умствовать. Да-с!

– Что за шум? – страдальчески морщась, спросил непонятно откуда появившийся Шеман.

– Да вот, любезный Николай Николаевич, пришел проведать вас. Примете гостя?

– Это, конечно, хорошо, – зевнул всю ночь проверявший караулы лейтенант, – только зачем же так шуметь?

– Тут не шуметь, тут убить кого-нибудь хочется!

– Так за чем же дело стало? – пожал плечами комендант. – Ступайте на башню, да и палите по текинцам сколько влезет. А господа Майер и Берг составят вам компанию, они у нас тоже большие охотники до подобных забав.

– Сашка стрелять научился? – иронически приподнял брови Будищев.

– Но-но-но! – возмутился гардемарин. – Это мы сейчас посмотрим, кто стрелять не умеет. Эй, Петров, быстрее неси берданку, да патронов десятка два!

– А куда твой Абабков делся?

– Да ну его, – поморщившись, отвечал Майер, но против обыкновения не стал высказывать претензии, накопившиеся к нерадивому вестовому. – Лучше скажи, принимаешь вызов?

– Легко! – усмехнулся Дмитрий. – Только пусть тогда и мне обычную винтовку принесут, а то уж совсем избиение младенцев получится.

Сказано – сделано! Друзья немедленно отставили в сторону стаканы с недопитым чаем и по жребию распределили доставленное матросом оружие. Будищеву и Майеру достались две абсолютно одинаковые берданки, а взявшийся судить состязание Берг и вовсе ограничился биноклем. Что же касается великолепного «шарпса» с оптическим прицелом, то он остался на попечении все того же Петрова, которому прапорщик на полном серьезе пообещал оторвать голову, если с его винтовкой случится что-нибудь нехорошее.

Самая лучшая позиция для стрелков находилась в угловой башне старой крепости, но туда еще надо было попасть. Для этого имелось целых два входа, но путь к обоим пролегал вдоль стен, на которых дежурили вооруженные часовые. Идя вместе с приятелями к воротам, Дмитрий по привычке отмечал все эти нюансы, все более убеждаясь, что Правофланговая Кала защищена от внезапного нападения как нельзя лучше, что, к сожалению, было трудно сказать о прочих русских укреплениях.

– Фига себе! – удивился прапорщик, увидев внутри крепостного двора кибитку. – Это кто так шикарно устроился?

– Командир роты самурцев штабс-капитан Юнковский и его субалтерн прапорщик Снаткин, – охотно пояснил ему Берг.

– А вы, значит, с Сашкой для себя ямку выкопали? – хмыкнул Будищев.

– Зато к пушкам ближе, – парировал артиллерист, широко известный спартанским образом жизни.

Солдаты, в отличие господ-офицеров, располагались внутри крепости с куда меньшим комфортом. Большинство из них ютились под дощатыми навесами, устроенными вдоль стен, в качестве подмостков для стрелков. Рядом с лестницей, ведущей на угловую башню, сидели несколько человек без рубах и с ожесточением давили насекомых, в изобилии водившихся у давно не видевших бани доблестных воинов.

– И откуда они только берутся? – с досадой бросил один из них. – Ей-богу, посинел уже без одежи, а они все не кончаются!

– Известное дело, от грязи, – с ленцой в голосе пояснил ему сосед, бывший, судя по брюкам флотского образца, матросом.

– Интересно, а у господ офицеров эта нечисть имеется?

– А ты у них сам спроси, – с невинным видом посоветовал моряк и тут же отвернулся, как будто ничего не говорил.

– У кого? – удивился простодушный самурец и тут же наткнулся взглядом сразу на трех офицеров, идущих к башне, стараясь при этом не отдавить никому ногу или руку.

К счастью для заболтавшегося нижнего чина, Майер и Берг то ли не расслышали его вопроса, то ли не сочли нужным как-то отреагировать, и просто прошли дальше. Но вот Будищев, как оказалось, не упустил ничего.

– Иди-ка сюда, братец, – поманил он обмершего солдата, а когда тот, дрожа уже не только от холода, приблизился, наклонился и что-то шепнул ему на ухо.

– Что, что он тебе сказал? – спросил снедаемый любопытством матрос у все еще стоящего с округлившимися глазами товарища.

– Их благородие, – выдавил из себя тот, – говорят, что как только их в чин произвели, так все воши сами собой и пропали!

– Брехня! – авторитетно заявил один из слушателей, до сих пор чинивший сапог и не встревавший в разговор. – Я давеча в лагере был, так слыхал, как господин капитан Греков велел своему денщику его господское белье сжечь, потому как насквозь ими покрыто.

– Так ен пехоцкий, – с насмешливым видом возразил солдату моряк. – А наш Будищев-то флотский. Понимать надоть!

– Погоди-ка, – даже привстал сапожник, – так это что и есть Будищев?

– Ну дык!

– Тогда все может быть. Уж если от него текинцы разбегаются что твои тараканы, то вша и подавно манатки соберет и деру!

Последние слова были встречены всеобщим смехом, после чего служивые вернулись к своим занятиям, впрочем, продолжая вполголоса травить солдатские байки.

Возвышавшаяся над Калой башня использовалась русскими, во-первых, как наблюдательный пункт, откуда было прекрасно видно все внутреннее расположение в Геок-Тепе, а во-вторых, как станция гелиографа, сигнал с которой, в свою очередь, был хорошо заметен во всем русском лагере. Впрочем, наши «охотники» не стали подниматься на самый верх, а заняли место на прилегающей к башне стене.

– Давай, Сан Саныч, – поощрил гардемарина Будищев. – У тебя право первого выстрела.

– Рискуете, мон шер! – как будто с легким осуждением покачал головой Майер, а сам немедля занял позицию.

– Кого вам будет угодно избрать своей целью? – поинтересовался Берг, беря в руки бинокль.

– Пожалуй, вот того, у дерева, в красном халате.

– Это рядом с завалом?

– Да. Как полагаете, какое расстояние?

– Думаю, сажен двести с хвостиком.

– А в хвостике сколько?

– Еще полстолько, – ухмыльнулся Будищев, с интересом наблюдавший за их приготовлениями.

Гардемарин тем временем плавно нажал на спуск, и берданка, гулко ахнув, послала вперед пулю.

– Направление чудесное, – счел необходимым отметить артиллерист, – но недолет!

– Ничего, – раздосадованно буркнул Майер и, перезарядив, выстрелил еще раз.

– Уже лучше, но все равно мимо!

– Ваша очередь, – обратился к Дмитрию подпоручик.

– Вы бы слезли с парапета, – спокойно заметил тот, прицеливаясь.

– Пустое, – отмахнулся бравировавший своей храбростью офицер. – Халатникам уже удалось подстрелить меня в прошлый поход, так что, готов биться об заклад, больше у них не получится.

В этот момент текинцы ответили, и над башней прожужжала пуля из крепостного ружья, в изобилии имевшихся у защитников Геок-Тепе.

– Да это хамство! – делано возмутился подпоручик, как бы обращаясь к неведомому стрелку. – Беспокоит тебя Майер, а ты в меня целишь, дурашка!

– Иди сюда, – выдохнул Будищев, спуская курок.

– Попали! – радостно воскликнул Берг, заметивший, как кувыркнулся текинец в красном халате. – Впрочем, кажется, вы угодили бедняге в ногу. Да-да, он еще жив. Вон к нему бегут его товарищи.

– Тогда у меня есть возможность реабилитироваться, – оживился гардемарин и выстрелил еще раз.

– Один есть! – подтвердил его удачу подпоручик и обернулся к Дмитрию. – Ваше слово?

Берданка бухнула еще раз, и очередной защитник Геок-Тепе упал, как будто подломился.

– Опять попадание и опять в ногу, – констатировал артиллерист. – Но поскольку цель господина Майера, скорее всего, убита, полагаю, можно засчитать ничью.

– Нет возражений, – усмехнулся прапорщик, не отрываясь от прицела, и выстрелил еще раз.

– Еще одно попадание и опять в ногу, – наморщил лоб подпоручик, как будто решая про себя непонятную задачу.

– Стабильность – признак мастерства! – непонятно к кому обращаясь, заметил Будищев.

Невидимый текинец снова выстрелил из крепостного ружья, осыпав русских офицеров глиняной крошкой.

– Интересно, какой калибр у этого зверя? – со смехом поинтересовался гардемарин, выцеливая новую жертву.

– Надо бы откопать пулю и измерить, – пожал плечами Берг. – У наших конструкции барона Гана восемь линий[57], а тут, полагаю, не меньше.

– Так вот отчего их называют фальконетами.

– И как видите, текинцы недурно владеют этим оружием. Кстати, откуда он стреляет? Будищев, вы его заметили?

– Видите кривое дерево у стены?

– Вы уверены?

– По нам палят все кому не лень, но только у этого обормота облако дыма, как от самовара.

– Пожалуй, вы правы.

Не успел Берг договорить последние слова, как снова ухнула берданка, и неведомый стрелок, которого он только что с таким трудом заметил, вывалился из своего укрытия.

– Наповал! – констатировал подпоручик и с видимым облегчением посмотрел на Дмитрия. – Полагаю, можно подвести итоги. Наш друг Майер подстрелил троих, а вы, господин прапорщик, четверых ранили и почти наверняка убили последнего. Я бы предложил считать поединок ничьей, если бы вы не потратили пять патронов на пять целей. Что же касается Александра Александровича, то он их расстрелял почти полтора десятка.

– Винтовка кривая! – с явной досадой заявил гардемарин. – В другой раз, мон шер, я тебя непременно обставлю.

– Судя по всему, оружие господина Будищева тоже не без греха, – возразил Берг. – Не просто же так он всякий раз поражал ногу, а не грудь.

– Не наговаривайте на берданку, Владимир Александрович, – усмехнулся Дмитрий. – Бой у нее весьма неплох, и попадал я как раз туда, куда целился. Ну, кроме первого раза. Тогда, действительно, метил в грудь, чтобы пристреляться.

– Погодите, вы что же, действительно желали покалечить врага, вместо того чтобы убить? – изумился подпоручик. – Но это же… я, право, не знаю даже как назвать!

– Зачем? – спросил Майер, удивленный не менее своего приятеля.

– Как бы вам это объяснить, господа, – наморщил лоб прапорщик. – Видите ли, покойник, он просто лежит, и пока не начнет вонять, никому особо не мешает. А раненый вопит, наводя тоску на своих товарищей, его надобно утащить в укрытие, для чего нужно два, а лучше четыре бойца. Кроме того, его надо лечить, перевязывать, ухаживать за ним. Сплошной убыток, при том, что война, как ни крути, предприятие коммерческое.

Ответом ему было потрясенное молчание двух офицеров, никогда прежде не слышавших подобных рассуждений и не знающих, как на них реагировать.

– Ну, как там ваши дела? – закричал снизу Шеман, задрав при этом голову, отчего у него свалилась фуражка.

– Все хорошо, Николай Николаевич, – тут же ответил Будищев, после чего, хитро улыбнувшись, добавил: – Вы бы пригнулись, а то блеск демаскирует позицию!

Опешивший лейтенант сначала машинально погладил себя по тому месту, где высокий лоб давно превратился в ранние залысины, а затем засмеялся и, подобрав свой головной убор, водрузил его на голову.

– Кто победил? – полюбопытствовал Шеман, когда его подчиненные спустились.

– Прапорщик, разумеется, – сухо отозвался Берг.

– Что же, вполне ожидаемый результат. А что текинцы?

– Как обычно, всполошились, забегали и, кажется, разворачивают в нашу сторону свои древние «кулеврины».

– Так может, причешете их шрапнелью?

– Прекрасная идея, – загорелся подпоручик и принялся командовать расчетами.

Матросы-комендоры, имевшие несчастье угодить под командование сухопутного артиллериста, как ни странно, с энтузиазмом бросились выполнять приказы начальства. Возможно, им было просто скучно, но скорее всего, им надоел регулярный обстрел из крепостных ружей и они были рады досадить осажденным.

– Как отпраздновали Рождество? – со светским видом поинтересовался Шеман.

– Так же, как и вы, – криво усмехнулся Будищев. – Под звуки канонады.

– Да уж, незабываемое было зрелище, – согласился лейтенант. – Но я полагал, что вы с отрядом Арцышевского были на фуражировке.

– Без меня обошлись. Так что когда Скобелев решил поздравить местного… как его, черта?

– Дыкма-сердара, – подсказал Шеман.

– Именно. Так вот, я был в лагере, когда все пушки нашего славного воинства начали работать по Геок-Тепе, посылая гостинец за гостинцем. Кстати, вы тоже стреляли?

– А как же, по полдесятка шрапнелей на орудие, вот прямо как сейчас…

В этот момент торжествующий Берг своим зычным голосом скомандовал огонь. Остальные еле успели открыть рты и зажать уши, чтобы не потерять слух, как обе пушки рявкнули, послав свои смертельные гостинцы во двор вражеской цитадели.

– Я смотрю, ваш артиллерист недурно пристрелялся? – почти прокричал немного оглохший от залпа Дмитрий.

– О да! – подтвердил его догадку лейтенант. – В своем роде Владимир Андреевич – виртуоз! Но давайте отойдем в сторону. Вы ведь, верно, пришли сюда не ради соперничества с Майером?

– Ничего-то от вас не утаишь, – скривил губы Будищев.

– Какие-нибудь трудности с начальством?

– И это тоже, но их я переживу.

– Даже так?

– Да ничего особенного, не берите в голову. Проблемы у нашего общего друга – барона Штиглица.

– Вот уж не знал, что мы с ним дружны, – высоко поднял брови Шеман. – Но в чем, собственно, дело?

– В том, что всякий раз, когда он оказывается в обществе других офицеров, те на него только что пальцем не показывают. Вот, мол, трус идет!

– Странно, это ведь вы отказались от дуэли. Мне казалось, что претензии должны быть к вам.

– А вот фигушки! Знаете, какое у меня погоняло после взятия Янги-Калы?

– Что, простите? Какое еще «погоняло»?

– Прозвище, Николай Николаевич. Или, если угодно, кличка.

– Ах вот оно что. Своеобразно, хотя по-своему верно. И какое же?

– Мясник.

– Как?!

– Мясник, – выразительно повторил прапорщик, попытавшись придать своей физиономии довольно зловещее выражение.

– Вот как? – округлил глаза лейтенант, сделав вид, что никогда не слышал этого прозвания.

– Ага. И теперь даже самые отмороженные кавказцы не рискуют хамить мне. Хотя по глазам вижу, что им страсть как хочется!

– Но при чем тут Штиглиц? Хотя, кажется, я понял. Именно они и подзуживают барона.

– Вот именно! И у меня серьезное подозрение, что парень скоро сорвется. Или себе пулю в голову пустит, или мне.

– Н-да. Не слишком приятный выбор.

– И, как вы понимаете, меня не устраивают оба варианта!

– А ведь вы все-таки имеете виды на его сестру, – хмыкнул Шеман.

– Думайте что хотите, – махнул рукой Дмитрий, уставший объяснять, что с семейством Штиглицев у него совсем иные отношения.

– Но чем я могу вам помочь?

– Даже не знаю. Вы все-таки кадровый офицер и потомственный дворянин, не то что «азм многогрешный», как говорит отец Афанасий. Может, есть какой-то способ заткнуть рты этим уродам, не прибегая к свинцовым затычкам? Как бы война кругом, и без того пули свистят…

– Как вы сказали? – оживился лейтенант. – Война кругом?

– Ну да.

– Пожалуй, это может сработать.

– Что именно?

– Пока ничего. У вас какие планы?

– Да особо никаких. Хотел присмотреть парочку хороших позиций да пострелять. Все равно с пулеметами работать не дают, а тут хоть какая-то польза.

– Тоже верно. Тогда отправляйтесь на свою охоту, коли есть такое желание. До обеда управитесь?

– Это вряд ли.

– Тогда жду вас к ужину. Непременно приходите. Разносолов не обещаю, но голодным не останетесь. Кстати, а почему вы нынче без своего верного Санчо Пансы?

– Оставил его на хозяйстве. У нас там какие-то саперные работы намечаются, так что мне велено было убираться подальше и не тревожить попусту неприятеля.

– Новую параллель тянуть будут?

– Аллах его ведает, – поморщился прапорщик, как будто вопрос был ему неприятен. – Ладно, я, пожалуй, пойду.

– Ни пуха, ни пера! – пожелал ему на прощанье лейтенант.

– Идите к черту! – ухмыльнулся Дмитрий и, подхватив «шарпс», отправился искать место для засады. Мощная и дальнобойная винтовка, волей судьбы попавшая к нему, позволяла метко посылать пули на такое расстояние, о каком и помыслить не могли текинцы, среди которых хватало хороших стрелков. Единственным ее недостатком был дымный порох, но с этим приходилось мириться. Поэтому сделав несколько прицельных выстрелов, он доводил своего противника до умоисступления, после чего спокойно менял позицию, не без удовольствия наблюдая, как текинские пушкари лупят из своих древних орудий по его прежнему местонахождению.

– У нашего друга какие-то трения с начальством? – не удержался от вопроса гардемарин.

– Еще бы, – усмехнулся Шеман.

– Но в чем причина?

– В том, что он бывает крайне не воздержан на язык. Помните дело 23 декабря?

– Это когда погиб генерал Петрусевич?

– Вот именно.

– Но ведь Будищева там не было?! Более того, вполне вероятно, драгуны Булыгина[58] не подверглись бы такому безжалостному разгрому, если бы с ними были наши митральезы.

– Именно так он и сказал после боя, а потом его слова передали полковнику Арцышевскому.

– Тогда понятно.

Уже темнело, когда вернулся перепачканный пороховой гарью и грязью Будищев. Тяжело опустившись на землю рядом с норой Майера, он положил рядом футляр с винтовкой и тяжело вздохнул.

– Вы не ранены? – обеспокоенно поинтересовался гардемарин.

– Нет, – помотал головой прапорщик. – Просто устал.

– Как «охота»?

– Так себе. Текинцы после обеда будто вымерли. Я им всех часовых перестрелял, а они хоть бы хны.

– А ведь они что-то затевают, – насторожился Шеман.

– Пожалуй. Знать бы еще что?

– Очевидно, вылазку. Вы есть будете?

– О да. Только ради всего святого, дайте умыться!

– Абабков! – велел Майер. – Принеси их благородию воды.

– Сей секунд! – сделал оловянные глаза вестовой и бросился выполнять распоряжение.

Вода, принесенная им, неожиданно оказалась теплой, а в придачу к ней полагался изрядный кусок мыла, благоухающего каким-то восточным ароматом, и почти чистое полотенце.

– Ты где пропадал? – спросил у матроса Дмитрий, покончив с водными процедурами.

– В госпитале лежал, – с трагическим видом поведал Абабков. – Потому как я был наскрозь ранетый!

– Вот даже как!

– Так сами, небось, знаете, господин прапорщик, что у нас как кровь проливать за отечество, так одни, а как кресты давать, так кому-то иному!

– Ишь ты, – ухмыльнулся Будищев, хорошо знавший, что храбрость не входит в число добродетелей вестового.

– Обидно! – даже немного всхлипнул матрос, страстно желавший украсить свою голландку[59] крестом, но при этом упорно избегавший передовой.

– Как я тебя понимаю, братан! – сочувственно отозвался Дмитрий. – А не хочешь ли пойти ко мне в пулеметчики? Гадом буду, но все мои по окончании похода станут георгиевскими кавалерами! Ну, те, кто выживут, конечно.

– Покорно благодарю, – поежился от подобной перспективы Абабков. – Только на кого же я их благородие господина Майера брошу? Ить он пропадет без меня, ровно дите малое!

– И то верно, – ухмыльнулся Будищев.

– Ну, где вы там? – крикнул ему гардемарин. – Ваш ужин уже неоднократно остывал и новой поджарки просто не выдержит!

– Ничего страшного, я такой голодный, что того и гляди от твоего вестового кусок откушу, а он опять в госпиталь удерет.

– Я ему удеру! – рассвирепел моряк. – Будь моя воля, он бы у меня линьков[60] получил, как в блаженные времена Николая Павловича, а не лечение! Трус, дезертир, подлец!

– Грех вам, Александр Александрович, наговаривать на меня, – забубнил матрос, но его прервал обеспокоенный Шеман.

– Тише! – крикнул он, и все дружно начали прислушиваться к звукам канонады, внезапно раздавшимся на левом фланге.

– Что за черт? – удивился Дмитрий, так и не взявшийся за ложку.

– А ведь хорошо бьют! – заметил, присоединившийся к ним Берг.

Встревоженные офицеры собрались у бруствера и стали напряженно вглядываться в темноту, пытаясь понять, что же там происходит. Тут кто-то на центральной позиции догадался пустить ракету, затем еще несколько, и скоро весь горизонт осветился огнем. Стало ясно видно, что наши траншеи левого фланга на всем протяжении атакованы противником и оттуда ясно доносятся звуки боя и яростные крики дерущихся.

– Они сделали вылазку! – констатировал лейтенант и, повернувшись назад, во всю мощь своих легких закричал: – Гарнизон, в ружье!

– Блин, – выругался Будищев, – там же мой Федька!

– Мы ничем не можем им помочь! – почти простонал Майер.

– Надо обстрелять крепость, – подумал вслух Берг, и в этот же момент, как будто соглашаясь с ним, загрохотала вся русская осадная артиллерия. В текинскую цитадель полетел целый рой снарядов, бомб и ракет, послышались взрывы, трескотня ружей.

– Но почему они не атакуют нас?

– Тише! – заорал Шеман, и все замолкли в тщетной попытке расслышать за громом пушек звуки шагов подбирающихся к русским позициям текинцев.

– Идут, – хладнокровно заметил Дмитрий, отстраняя в сторону матроса, только что занявшего место у митральезы.

Гардемарин проделал то же самое у второй, а подпоручик приказал зарядить пушки картечью. Гарнизон застыл в тревожном ожидании неизбежной схватки. Темнота, окружавшая Калу, казалась живой и враждебной, откуда вот-вот выскочат враги, и начнется кровавый хаос. Однако скованные дисциплиной матросы и солдаты каменными изваяниями застыли на своих местах в ожидании приказа. Наконец, подбирающиеся ко рву текинцы стали отчетливо видны, и лейтенант выдохнул:

– Огонь!

Первыми рявкнули пушки, за ними зарокотали, собирая кровавую жатву, митральезы, а сверху дружно ударили берданки пехоты.

– Алла! – закричал кто-то из атакующих, но крик его тут же захлебнулся.

Судя по всему, нападавшие рассчитывали захватить русских врасплох и, нарвавшись на столь плотный огонь, дрогнули. Некоторое время их еще пытались поднять в атаку командиры или муллы, но град пуль и картечи не дал им ни единого шанса, и вскоре охваченные паникой враги побежали.

– Слава богу! – перекрестился забывший о своем лютеранстве Майер. – Выстояли…

– Но что же случилось на левом фланге? – задал мучивший всех вопрос Шеман.

– Резня! – мрачно ответил Будищев, потом обернулся к расчету и строго приказал: – Пулемет почистить и смазать. Ленты снарядить. Проверю!

– Есть, ваше благородие! – вытянулись матросы.

Берг, в свою очередь, приказал комендорам пробанить орудия и зарядить их на всякий случай картечью. Остальные офицеры вновь собрались у бруствера, пытаясь понять, что же все-таки произошло. В этот момент к прапорщику робко подкрался Абабков и заискивающим тоном спросил:

– Кушать-то будете?

– Что? – не понял тот.

– Я говорю, остыло…

Утро 28 декабря выдалось ясным и погожим. Едва поднявшись над горизонтом в нестерпимо лазоревое небо, ласковое солнышко начало пригревать замерзшую землю и сбившихся в кучу упрямых и озлобленных людей в военной форме. Многие из них прошедшей ночью были ранены, другие потеряли в жарких стычках своих товарищей, третьи просто не могли взять в толк, как такое вообще могло случиться?

По описаниям немногих уцелевших, накануне вечером саперный поручик Санденецкий со своими людьми занимался разбивкой на местности очередной параллели, которая должна была пройти ближе к Геок-Тепе и тем самым еще больше стеснить неприятеля.

Работа шла своим чередом, сначала выполнили разметку на местности, потом взялись за лопаты, а между тем, едва ночная темнота вступила в свои права, несколько тысяч туркменских воинов вышли из крепости и в полном молчании направились к русскому лагерю. Сначала им приходилось красться, затем и вовсе передвигаться ползком, но ни один из них не издал ни звука. Ни у кого не звякнуло снаряжение, никто не кашлянул, не чихнул и вообще никак не выдал своего присутствия, и только когда до проклятых «белых рубах» оставалось уже рукой подать, кто-то из солдат заприметил непонятную темную массу, неумолимо надвигавшуюся на них.

– Чего это? – недоуменно спросил он у товарищей.

– Тебе лишь бы по сторонам пялиться, а не работать! – с досадой пробурчал отделенный командир. – Ну чего там может быть?

– Текинцы… – только и смог ответить сапер, увидевший, как в скупом свете звезд блеснуло лезвие туркменской шашки.

– Тревога! – заорал что есть силы унтер и, отбросив в сторону лопату, бросился в сторону стоявших пирамидой винтовок.

В три скачка добравшись до оружия, он успел схватиться за ствол берданки, но в этот момент в его спину вонзилось копье, с силой брошенное одним из нападавших. Холодеющие пальцы еще пытались нажать на спуск, но сил уже не хватало, и обливающийся кровью унтер-офицер неловко повалился в неоконченную траншею. Остальные солдаты не последовали его примеру, да и что они могли сделать против нескольких тысяч врагов, подобравшихся так близко? Единственным выходом для них было бегство к укреплениям, занятым батальоном апшеронцев.

Заметив, что их обнаружили, текинцы разом поднялись и, по-прежнему сохраняя молчание, бросились вперед. Один за другим настигали они бегущих в ужасе солдат и с яростным азартом рубили их. Единственным, кому удалось достичь русских укреплений, оказался поручик Санденецкий.

– Стреляйте, позади неприятель! – успел крикнуть он, вскакивая на бруствер, но в этот момент поравнявшийся с офицером джигит ловко полоснул его по шее, едва не отделив голову от плеч.

Занимавшие передовой редут апшеронцы оказались в замешательстве. Командовавший ими подпоручик Готто, зная, что впереди свои, так и не решился отдать приказ стрелять, а через несколько секунд стало поздно. Ворвавшиеся в траншею враги начали резню. Сабли и кинжалы оказались в свалке куда действенней, нежели штыки. К тому же жители пустыни весьма ловко орудовали ими. В какую-то минуту погибло не менее сотни человек, а со стороны Геок-Тепе к ним все прибывали и прибывали подкрепления. Почти не встречая сопротивления, они занимали параллели, убивая всех на своем пути, пока не наткнулись на командира батальона князя Магалова, спешащего узнать, что происходит.

Потомок древнего грузинского рода[61] не успел собрать вокруг себя людей, но все же погиб, не посрамив своих предков. Выхватив револьвер, князь хладнокровно опустошил барабан в набегавших на него со всех сторон противников, а когда кончились патроны, продолжил драться кинжалом и шашкой, пока не пал под ударами противника.

На другой стороне редута стояло горное орудие, вокруг которого развернулось целое сражение. Оказавшиеся в критический момент без винтовок канониры не растерялись, а схватившись за гандшпуги[62] и другие подручные средства, отбивались, пока не смогли зарядить свою пушку и выстрелили в упор, проделав картечью целую просеку в рядах нападавших. Увы, этот успех оказался единственным. Верно оценившие опасность, исходящую от артиллерии, враги со всех сторон навалились на горстку храбрецов и, не считаясь с собственными потерями, дрались, пока не покончили с ними. Вместе с расчетом погиб и начальник артиллерии подполковник Мамацев, до последнего командовавший своими подчиненными.

Успех вражеской вылазки был полным. Им удалось разбить весь левый фланг русской позиции и даже захватить батальонное знамя. Прояви нападавшие больше дисциплины, и кто знает, не последовало ли бы за разгромом апшеронцев поражение всего Закаспийского отряда, но почувствовавшие вкус победы текинцы были не солдатами, а налетчиками. Никто не мог бы упрекнуть воинов пустыни в отсутствии храбрости, но дисциплины им не хватало, и когда поле битвы осталось за ними, привычка к грабежу взяла верх.

Вместо того чтобы продолжать атаку и, пользуясь возникшей паникой, ворваться в главный лагерь русских войск, навязывая им единственно выигрышный сценарий ближнего боя, они рассыпались по занятому ими укреплению и предались самому безудержному мародерству. Обирая до нитки и мертвых, и еще живых, поминутно ссорясь из-за добычи, защитники Геок-Тепе упустили главное – инициативу и время.

Напрасно предводители в дорогих красных халатах хлестали плетями нерадивых подчиненных, то грозя им казнями и небесными карами за неповиновение, то обещая райские кущи, если они снова пойдут в бой. Превратившиеся в неуправляемую толпу воины не слушали, а продолжали рыскать вокруг в поисках ценностей, а добыв что-либо стоящее, тут же бросали все и тащили трофеи в крепость, пока русские или собственные товарищи не вздумали отнять захваченное добро.

Наконец, добыча кончилась, и шайка разбойников снова стала превращаться в подобие войска. С трудом вернув управление, командиры снова погнали его в бой, но благоприятный момент оказался безнадежно упущен. В следующей линии уже стоял наготове батальон туркестанцев под командованием полковника Куропаткина.

Алексей Николаевич был не только дельным генштабистом, но и храбрым, можно даже сказать решительным офицером, и сейчас вокруг него собрались такие же храбрецы. Ни тени страха, ни капли замешательства не мелькнуло в глазах бойцов, когда толпы текинцев с криками «Алла» хлынули на редут. Вал нападающих уже почти достиг бруствера, когда хлестнувший подобно огромному бичу залп сотен винтовок выкосил первые ряды. Последующие залпы загремели с убийственной частотой. Пистолетная дистанция почти исключала промахи. Каждая тяжелая тупоконечная пуля находила себе жертву, а то и не одну, круша кости, разрывая и калеча тела, выбивая фонтаны крови и оглушая силой удара, пока, наконец, оказавшийся в безумной мясорубке противник не дрогнул.

Тонко почувствовавший этот момент полковник скомандовал атаку, и ощетинившаяся штыками стена разом поднялась из траншей.

Напрасно отдельные храбрецы бросались на них, пытаясь увлечь своих товарищей. Залп, затем несколько шагов, затем снова залп – и текинцы побежали назад, устилая землю телами павших. Тех, кого миновали пули, добивали штыками. Поле боя осталось за русскими, вылазка была отбита.

Едва наступило утро, оставшийся верным своим привычкам Скобелев вызвал оркестр и приказал ему играть бравурные марши, попеременно чередуя их. Собранные со всего лагеря санитары помогали легкораненым и выносили на носилках тяжелых. Тех, кому посчастливилось еще меньше, собирали специальные похоронные команды. Так что вскоре только тела нападавших оставались лежащими на земле, обильно пропитанной кровью сражавшихся. От этого казалось, что потери у противника много выше, каким бы слабым утешением это ни звучало.

Отдельно был поставлен небольшой навес, под которым стояло несколько носилок, накрытых толстой парусиной. На них покоились останки погибших офицеров. Санденецкого, Магалова, Готто, батальонного лекаря Троцкого, Чикарева и, наконец, Мамацева. Тело бравого подполковника было до того изрублено, что пришлось собирать его по частям. Рядом стояла грубо сколоченная лавка, на которой с безумным видом сидела молодая вдова.

– Катенька, милая моя, родная, ну нельзя же так, – пыталась привести ее в чувство Люсия. – Пойдем. Тебе нужно привести себя в порядок или хотя бы умыться.

– Нет. Лучше ты иди, – тихо отвечала та каким-то совершенно безжизненным голосом. – Я еще немножко посижу с Димочкой.

– Что? – вздрогнула баронесса.

– С Димочкой, – тускло повторила Катя. – Я никогда не называла его так прежде, хотя очень хотелось. Нет. Только Дмитрий Осипович, или «мон лейтенант-колонель»[63], когда мы были одни. Ему нравилось это сочетание: лейтенант и колонель.

– Ах вот что.

– Да. Теперь мне уж поздно, а тебе еще нет.

– О чем ты? – удивилась сестра милосердия.

– Мой Дима погиб, а твой еще нет. Скажи ему, а не то потом жалеть будешь. Ступай, найди его.

Вспыхнувшая как маков цвет барышня хотела что-то возразить, но горе подруги было так неподдельно, да и место для отповеди совершенно не подходило. Поэтому она, не будучи в силах выдерживать это напряжение, поспешила уйти.

Возвращаться в госпиталь пришлось через редут, по которому туда и сюда сновало множество народа. Солдаты занимались наведением порядка, посыльные разносили распоряжения начальства. Санитары все еще искали раненых. Все они переговаривались, шумели, иногда даже смеялись, как будто не было вокруг ни смертей, ни запустения, ни потерь товарищей. Но всего громче звучала музыка полкового оркестра, игравшего скорый марш № 6[64]. От всей этой какофонии голова барышни шла кругом, и она поневоле остановилась.

– Сестричка! – отвлек ее чей-то хриплый голос.

– Что?! – испугалась она.

– Помоги, сестричка, – почти прошептал раненый. – Мочи уж нет терпеть.

– Что с вами?

– Яви божескую милость, дай водицы испить. В горле пересохло, сил нет.

– Я… я сейчас принесу, – пообещала она.

– Глоточек, – продолжал причитать солдат. – А там и помереть не страшно…

Охваченная состраданием Люсия бросилась бежать, но не успела она сделать и нескольких шагов, как налетела на какого-то офицера и, не удержав равновесия, едва не упала наземь.

– Простите! – вырвалось у нее.

– Куда это вы так спешите? – поинтересовался тот, подхватывая девушку.

– Я? Там раненый, ему надо помочь…

– И кроме вас это сделать больше некому, – хмыкнул прапорщик.

– Будищев, это вы? – изумилась она, узнав, наконец, его.

– Я, – просто ответил тот.

– У вас есть вода?

– Держите, – ничуть не удивившись вопросу, отвечал он, снимая с пояса флягу.

– Это не мне, это солдату.

– Что же, пойдемте к вашему солдату, – пожал плечами Дмитрий. – Только быстро.

– Вы торопитесь?

– Федьку надо найти.

– Кого, простите?

– Федора Шматова.

– Ваш слуга, – сообразила баронесса. – А что с ним?

– Не знаю, – еще больше помрачнел и без того хмурый моряк.

– Вот он, – остановилась перед лежащим в траншее солдатом Люсия. – Давайте свою флягу.

– Воды! – прошептал тот, явно теряя силы.

– Ну что же вы? – протянула руку сестра милосердия.

– Нельзя ему пить, – покачал головой Будищев.

– Что?!

– Ранение в живот, – пояснил свои слова Дмитрий, показывая на окровавленные ладони солдата, которые он прижимал к пятну крови на грязной гимнастической рубахе. – Его надо к доктору, причем побыстрее.

– Но что же делать? – ахнула барышня, со стыдом понимая, что он прав, а она даже не подумала осмотреть пострадавшего.

– Эй, военные! – неожиданно повысил голос прапорщик, обращаясь к проходящим мимо солдатам.

– Слушаем, ваше благородие! – отозвались те, вытянувшись во фрунт.

– Хватайте раненого, – приказал он, – и тащите к околотку. Да смотрите не растрясите!

– Есть!

– Вот бардак, – устало покачал головой Дмитрий, – оркестр пригнать время нашлось, а раненых собрать – нет!

– А отчего вы ищете своего Федора здесь? – внезапно спросила Люсия. – Разве он не должен был быть с вами во время нападения?

– Его вообще здесь не должно было быть, – с досадой отозвался прапорщик. – В принципе!

– Но разве он не служит вам?

– Он мне не слуга, а друг! – немного грубовато отрезал Будищев, но заметив неподдельное удивление на лице мадемуазель Штиглиц, смягчился. – Федька добровольно поехал со мной на войну. Бросил все, невесту, работу, мирную жизнь… А я его не уберег… впрочем, не берите в голову, Люсия Александровна. Ни к чему вам это.

– Вы думаете, что я бесчувственная кукла? – возмутилась барышня. – Полагаете, что я не способна оценить вашу потерю? Понять такое чувство, как дружба?!! Я… я… да вы болван, месье Будищев!

Выпалив в лицо Дмитрию все, что она думала, девушка хотела развернуться и уйти с гордо поднятой головой, но тут появился солдат артиллерист с ефрейторским басоном на погонах.

– Дозвольте обратиться, ваше благородие!

– Чего тебе, Филимонов? – узнал бомбардира[65] прапорщик.

– Туточки рядом нашли еще цельную гору побитых. Будете глядеть?

– Пошли, – оживился моряк.

– Я с вами! – решительно заявила Люсия, сама от себя не ожидавшая такого и на всякий случай пояснила: – Возможно, там есть раненые, которым понадобится помощь.

Идти и впрямь пришлось недалеко, до небольшой площадки перед бруствером, на котором еще вчера стояла горная пушка, утащенная текинцами. Судя по всему, это место послужило ареной яростной схватки. Кругом валялись еще не убранные тела, рядом с ними целые лужи запекшейся крови. Опытный глаз Будищева сразу же определил, что орудие успело выстрелить по меньшей мере один раз, и разорванные в клочья трупы духов указывали направление разлета картечи.

Присланные для восстановления позиции артиллеристы и саперы уже начали разбирать их, под руководством фельдфебеля Богачева.

– Здравия желаю вашему благородию, – поприветствовал он прапорщика.

– Здорово, Евдоким, – кивнул ему как старому товарищу Будищев. – Рассказывай, что нашли?

– Тут вот, Дмитрий Николаевич, какое дело. Наших-то мы сразу постарались прибрать, – пояснил Богачев. – А теперь, значит, и до этих вот руки дошли. Взялись было, а слышим, кто-то стонет. Ну я и послал за вами.

– И много наших?

– Много, – тяжело вздохнул Богачев. – Одних комендоров шестеро, а также их высокоблагородие, командир батареи…

– Мамацев погиб? – удивился Будищев.

– Так точно, – вздохнул Евдоким.

– Его изрубили саблями, – пояснила Люсия. – Я сама видела.

– Эх, барышня, не надобно бы вам на такое глядеть! – жалостливо заметил один из саперов.

– А вам?

– Наше дело служивое, а вот барышня, это нехорошо!

– Хорош базлать, – пресек разговоры Дмитрий, – начинайте растаскивать.

– Есть, – отозвались нижние чины, берясь за работу.

Сверху вповалку один на другом лежало несколько текинцев. Судя по отметинам на халатах, большинство из них попало под залп шрапнели, но встречались и заколотые штыками.

Потом на божий свет извлекли русского солдата, сплошь иссеченного шашками, так что определить принадлежность его смогли только по армейским сапогам и шароварам. Лицо и грудь его были изрублены, но, несмотря на это, руки продолжали сжимать банник, которым он и дрался. Артиллеристу удалось дорого продать свою жизнь, разбив своим противникам несколько голов.

– Не знаете, кто он? – поинтересовался Будищев, стаскивая с головы кепи.

– Кажись, Федотов, ваше благородие. Из горной батареи. Царство небесное новопреставленному воину!

– А это что? – ахнула Люсия.

К всеобщему удивлению, следующей жертвой войны оказалась женщина. Густые волосы цвета воронова крыла ее были распущены и закрывали лицо, но вздумавший поправить прядь солдатик так и отшатнулся в сторону, когда увидел гримасу ненависти, исказившую черты, возможно, прежде не лишенные привлекательности.

– Ведьма! – перекрестился сапер. – Как есть ведьма!

– А вот ее метла, – хмыкнул Будищев, подобрав палку с привязанной к ней половинкой ножниц.

– Это что же, – удивился кто-то из солдат, – оружие ейное?

– Если эдакой пакостью в брюхо пырнут – мало не покажется! – наставительно заметил фельдфебель, искоса поглядывая на офицера.

– Это точно, – согласился он, отбрасывая в сторону импровизированное копье. – Одно непонятно, кто стонал?

– Что?

– Вы сказали, что из кучи убитых доносился стон.

– А ведь верно, – озадачились солдаты.

– Очевидно, звуки издавала женщина, – сказала Люсия, с явной жалостью наблюдавшая за текинкой. – Похоже, она еще жива.

– Могет быть, – задумался Богачев. – Баба она завсегда крепче мужика!

– Особливо если ведьма! – опасливо добавил сапер.

– Ее надо срочно доставить в госпиталь! – строго заявила сестра милосердия, но наткнувшись на сразу посерьезневшие лица солдат, осеклась.

– Оно, конечно, так, – задумчиво протянул Богачев, вопросительно поглядывая на прапорщика.

– Тащите, – махнул он рукой. – И госпожа Штиглиц пусть с вами идет, а то мало ли.

– Благодарю, – сухо кивнула баронесса и хотела уже последовать его совету, но потом остановилась и, немного помявшись, сказала на прощание: – Желаю вам найти своего друга… живым.

Едва договорив, она повернулась и побежала вслед за солдатами, несшими без особого, впрочем, бережения, раненую в госпиталь.

– Вашбродь, – немного нерешительно обратился к Дмитрию Богачев. – Тут такое дело…

– Что еще?

– Сказывают, текинцы, чтоб им ни дна, ни покрышки, кого-то из наших с собой уволокли.

– Кого именно?

– Да кто же его знает… может, и Федора вашего.

– Типун тебе на язык! – разозлился Будищев. – Или не знаешь, что лучше уж в бою быть на куски изрубленным, чем к этим живодерам попасть?

Надо сказать, что такая мысль уже неоднократно приходила в голову и самому прапорщику, но он усиленно гнал ее от себя. Но вот теперь, когда ее озвучил Богачев, ужасная перспектива показалась ему не просто реальной, а единственно возможной, и от осознания ее хотелось выть волком. И все же он не переставал надеяться, снова и снова обходя отбитую у врага позицию в поисках пропавшего товарища.

Удачная вылазка привела защитников Геок-Тепе в состояние совершеннейшей эйфории, почему-то совершенно уверившихся, будто им удалось в ночном бою перебить едва ли не половину русского отряда. Обрадованные текинцы выскочили на стены и принялись выкрикивать оскорбления своим противникам, перемежая их неприличными жестами.

Первым это непотребство заметил капитан Полковников, снова вступивший в командование четвертой батареей после гибели Мамацева. Не тратя времени даром на получение разрешения от начальства, он приказал развернуть орудия и обработать наглецов шрапнелью.

– Так их, Петр Васильевич! – восторженно воскликнул поручик Томкеев, наблюдая, как над стенами древней крепости вспухли разрывы снарядов. – А то радуются, сукины дети…

– Ничего, пусть порадуются, – усмехнулся в усы капитан. – Помяните мое слово, недолго осталось!

– Вы думаете?

– Хотите пари? – вопросом на вопрос ответил Полковников.

– Нет уж, увольте, – засмеялся поручик. – Вам и в карты черт ворожит, а уж тут и говорить нечего. Тем паче что я и сам думаю схожим образом. Не может быть, чтобы Михаил Дмитриевич оставил подобную дерзость без ответа.

И в самом деле, скоро прибежал посыльный из штаба с приказанием от командующего всей артиллерии, кроме нескольких горных орудий и ракетных станков, выйти из лагеря и занять позиции перед так называемыми «Великокняжескими Калами». Это была группа небольших отдельных укреплений, лежащих в пятидесяти саженях от основной цитадели Геок-Тепе. Великокняжескими их нарекли еще во время неудачного похода генерала Ломакина, а почему – уже никто толком не помнил.

Следом за пушками в поле стала выходить пехота, а за ними несколько сотен казаков и эскадрон тверских драгун. Стало ясно, что готовится штурм.

Геок-Тепе уже несколько раз подвергался бомбардировке со стороны русских, но еще никогда она не была столь ожесточенной, как в первую половину дня 29 декабря. Словно мстя за пережитое унижение, артиллерия Закаспийского отряда утюжила Великокняжескую Калу, перемежая гранаты шрапнелью. Особенно отличилась мортирная батарея, стрельба которой, возможно, была не такой точной, как у новейших дальнобойных пушек, но мощность бомб с лихвой компенсировала этот недостаток. К обеду, когда готовые к штурму колонны уже стояли перед вражескими укреплениями, в их стенах уже зияли внушительные бреши, башни и другие более или менее высокие строения разрушены, а прятавшийся по щелям гарнизон полностью деморализован.

– Прикажете начинать, ваше превосходительство? – обернулся к Скобелеву Куропаткин.

– С богом! – отозвался командующий, не отрываясь рассматривавший картину разрушений вражеского города в бинокль.

Услышав его, Алексей Николаевич как-то внутренне преобразился, будто даже став несколько выше ростом.

– Господин полковник, извольте прекратить огонь по Кале, – начал приказывать он стоявшему рядом начальнику артиллерии. – Далее, вам следует перенести огонь дальнобойных пушек четвертой батареи двадцатой бригады и двум взводам девятнадцатой батареи и мортирам по Геок-Тепе…

Трудно сказать, зачем было отдавать столь подробные распоряжения опытнейшему Вержбицкому, начавшему служить, когда еще Куропаткина и в помине не было. Тем более что диспозиция была разработана заранее, все и без того знали своего место и порядок действий, и уж тем более это знал Антон Игнатьевич, но…

– Есть! – по-военному коротко отозвался Вержбицкий.

Людям, не слышавшим вблизи канонады, никогда не понять, отчего тишина может быть оглушительной. Но сейчас, пока расчеты разворачивали свои громогласные машины для убийства, она была именно таковой. Впрочем, недолго.

Получившие приказ колонны пришли в движение. Сначала размеренным шагом, но постепенно ускоряясь и переходя на бег, двинулись они к полуразрушенным вражеским укреплениям. Заметив это, защитники стали выходить на стены и стрелять по наступавшим «белым рубахам», но их огонь был слишком разрознен и неточен, чтобы остановить натиск русской пехоты.

– Ура! – крикнул возглавивший ее Куропаткин.

– Ура! – вторили ему солдаты, врываясь в Калу.

Всюду слышались звуки выстрелов, металлический лязг сабель о штыки, яростные крики сражающихся и жалобные стоны умирающих. Не прошло и десяти минут, как все было кончено, занятые укрепления совершенно очищены от неприятеля и только кое-где еще вспыхивали короткие схватки, когда обнаруживался скрывшийся в щели или подвале противник. Пощады никто не давал и не просил. Выстрел или удар штыка – и все было кончено.

Отдельно шли охотничьи команды, чьей задачей было занять стену, выходящую на Геок-Тепе, и держаться, если текинцы вздумают оказать помощь гарнизону Великокняжеской Калы. К одной из них, находившейся под командованием штабс-капитана Слуцкого, присоединили взвод Будищева с митральезами.

– На пролетках в бой пойдете? – усмехнулся командир охотников при виде пополнения.

– Так точно, – хмуро буркнул прапорщик, спрыгивая на землю.

– А где ваш верный спутник?

– Там, – показал рукой на вражескую цитадель Дмитрий, еще больше помрачнев при этом.

– Жаль, – немного смутился Слуцкий. – Хороший был парень, толковый.

– Рад вас видеть, камрад, – осклабился во все тридцать два тевтонских зуба фон Левенштерн.

– Взаимно, – крепко пожал протянутую руку Будищев.

– Где есть ваша знаменитая винтовка?

– Обойдусь винчестером, – отмахнулся моряк, не желая пускаться в подробные объяснения.

Для большинства знакомых ему офицеров он был просто метким стрелком. Чрезвычайно удачливым, разумеется, но не более того. В сущности, так оно и было, поскольку Дмитрий и впрямь ловко управлялся и с пулеметом (благо тот стоял на станке), и с любой винтовкой, и с револьвером. Но помимо этого у него был Шматов…

Хоть и не сразу, но у них с Федором сложился тандем. Один стрелял, а другой вел наблюдение, выбирал цели, предупреждал об опасности. Наконец, при необходимости, просто прикрывал спину. А вот теперь его не было…

Когда закончилась канонада и охотники бросились вперед, моряки из взвода Будищева первыми добрались до ближайшего к ним пролома на своих тачанках. Несколько коротких очередей выкосили немногочисленных защитников, открыв тем самым путь основным силам.

– Ловко! – похвалил запыхавшийся Слуцкий, увидев, как матросы разбирают на части пулеметы. Первый номер тащил ствол, второй станок, на долю остальных достались жестяные коробки со снаряженными лентами.

– Не отставайте, – отозвался Дмитрий.

Пока основные силы зачищали Калу, охотники бегом прошли ее насквозь, пока не оказались у тыловой стены, почти не пострадавшей от обстрела. Узкие ворота, больше похожие на калитку, оказались приоткрыты, а какой-либо караул и вовсе отсутствовал.

– Сбежали, сукины дети, – неодобрительно покачал головой штабс-капитан.

– Соскучились? – мрачно осведомился Дмитрий.

– Да не особо, – ухмыльнулся тот и принялся командовать подчиненными, расставляя их по стенам.

– Где прикажете встать нам?

– На ваше усмотрение, господин прапорщик. Вы все-таки лучше знаете свое оружие.

– Тогда на башнях, и это… ворота не закрывайте.

– Но почему?

– Чтобы видели, куда идти, – одними губами улыбнулся Будищев, но глаза его остались мрачными и холодными.

– Хорошо, – кивнул Слуцкий.

– Задача ясна? – обернулся к своим подчиненным Дмитрий. – Тогда первый расчет налево, второй – направо. Вопросы?

– Водицы бы, вашбродь, – подал голос один из номеров.

– Своевременно! – кивнул офицер. – Значит так. Вы занимаете позиции, а я с Петровым осмотрю колодцы. Бурдюки, надеюсь, не забыли?

– Вот, – простодушно протянул ему кожаный мешок один из матросов.

– Молодец! – выразительно похвалил его прапорщик. – Пойдешь с нами.

– Рад стараться, – смущенно ответил тот намертво затверженной на занятиях фразой. – Слушаюсь.

– Напоминаю всем, – продолжил Будищев, – что вы не у тещи на блинах, а на войне. А потому держитесь настороже, и вообще, сначала стреляйте, а потом думайте.

Колодец Дмитрий заметил, еще пока они короткими перебежками двигались по Кале. Источник водоснабжения, как водится, находился на небольшой площадке, окруженной со всех сторон домами. Вероятно, в мирное время здесь любили собраться и посудачить пришедшие за водой женщины, но теперь вокруг было пусто и тревожно. К тому же в пострадавших от обстрела строениях вполне могли прятаться враги.

– Есть, ваше благородие! – обрадованно прошептал Петров, зачерпнув с помощью нехитрого устройства, именуемого в России журавлем, воды. – Пущай на дне, но есть!

– Может, ее отравили? – опасливо пробубнил второй матрос. – Мало ли что этим басурманам в голову придет.

– Может, – охотно согласился с ним Будищев, напряженно озирая окрестности. – Вот мы на тебе сейчас и проверим!

– Слушаюсь, вашбродь, – потерянно отозвался парень, наклоняясь к кумгану.

– Ты что, дурак? – отпихнул его в сторону прапорщик и покрутил пальцем у виска. – Очнись, боец! Пулеметам пофиг, какая вода, а у тебя во фляге с собой должна быть. Или просохатил уже?

– Никак нет! – обрадовался тот.

– Деев, ты меня эдак до кондрашки доведешь! – покачал головой припомнивший наконец-то его фамилию Дмитрий. – Набирай скорее бурдюк и дуй с ним к первому расчету, а ты – Петров, ко второму…

Не успел он договорить, как из соседнего двора раздался выстрел. К счастью, неведомый стрелок взял слишком высоко, и пуля только свистнула над головами матросов.

– Пригнитесь! – рыкнул на подчиненных прапорщик, приставляя к плечу приклад.

– Вон он, вашбродь, – показал рукой Деев, заметивший дым от вражеского выстрела.

– Вижу, – нехотя процедил Будищев, нажимая на курок.

– Попали? – с блеском в глазах спросил матрос.

– К расчетам – бегом, вашу дивизию! – вызверился на него Дмитрий, но потом добавил уже спокойным тоном: – Я прикрою.

Гулко бухая сапогами по утоптанной до состояния камня земле, моряки умчались прочь. Дождавшись, когда моряки покинут опасный участок, прапорщик осторожно двинулся к забору, из-за которого палил один из последних защитников Калы. Едва он успел добраться до дувала, как сверху показался шестигранный ствол старинного карамультука. «Так вот почему ты так редко стрелял», – подумал про себя моряк.

Была бы у него граната, он не раздумывая бросил ее через забор, но как говорили казаки-таманцы, «чого нема – того нема»! Стрелять тоже было несподручно, поэтому он, не тратя времени даром, схватился за вражеское ружье и что есть силы дернул его на себя. Оно неожиданно легко поддалось, и в руках у Будищева оказался трофей.

– Эй, выходи! – позвал моряк обезоруженного противника.

На этот зов из калитки с трудом вышел старик, одной рукой опиравшийся на палку, а второй сжимавший кривой кинжал. Судя по всему, вздумавший пострелять аксакал был таким же древним, как и отобранное у него кремневое ружье. Дряблая кожа цвета высохшего пергамента, голый череп, несколько седых волос, оставшихся от бороды, слезящиеся выцветшие от времени глаза указывали на более чем почтенный возраст. Но дух его был еще крепок.

– Шайтан! – прошипел он, ощерив беззубый рот, и попытался ткнуть своего врага кинжалом.

– Не дури, дед! – нахмурился прапорщик, клацнув затвором и одновременно делая шаг в сторону.

Увы, воспринявший его отход как признак слабости, старик и не думал останавливаться. Выставив вперед лезвие, он посеменил в свой последний бой, очевидно, намереваясь дорого продать свою жизнь. Но в этот момент из-за угла показались проводившие зачистку русские солдаты. Заметив, что не в меру прыткий абориген пытается напасть на офицера, один из них подбежал и ловко ткнул аксакала штыком. Тот мгновенно рухнул на землю и затих, как будто острие штыка перерезало последнюю нить, прикреплявшую к этому дряхлому телу его бессмертную душу.

– Никак патроны кончились, вашбродь? – участливо поинтересовался солдат.

– Осечка, – хмуро отозвался Дмитрий, не желая вдаваться в подробности.

Человеческая психика – странная вещь! Идя в бой, озлобленный потерей товарища Будищев был готов рвать своих противников голыми руками, а если понадобится, то и зубами. Жизнь вообще и вражеская в особенности никогда не имели в его глазах сколько-нибудь большой ценности. Но в число его врагов никогда не входили старики, женщины и дети. Хотя, конечно, он был не из тех, кто дал бы себя зарезать, как барана, ради торжества принципов гуманизма.

Текинский сердар, разумеется, заметил опасность, угрожавшую Великокняжеской Кале и, как только начала стихать канонада, послал помощь своему пригороду. Однако для этого сначала нужно было собрать воинов, привычно укрывшихся в подвалах и щелях от обстрела, а это оказалось не таким уж простым делом. Тем более что дальнобойные русские пушки вскоре возобновили огонь, но уже по самому Геок-Тепе. Тем не менее вскоре его бекам удалось собрать чуть более полутора тысяч человек, которых они и повели на выручку своего предместья.

– Все готовы? – спросил Будищев, разглядывая наступающую толпу в бинокль.

– Так точно! – высунулся вперед Деев, тут же получивший подзатыльник от унтера.

– Расстояние – сорок саженей!

– Есть сорок саженей, – поправил прицел наводчик.

– Вашбродь, – высунулся откуда-то снизу солдат-посыльный. – Их благородие, господин штабс-капитан, спрашивают, почему вы не открываете огонь?

– Сколько «благородий» вокруг, некого и на хрен послать, – пробурчал про себя прапорщик, но вслух ответил: – Ждем, когда подойдут поближе!

– Понял, – кивнул пехотинец и побежал докладывать командиру охотников о полученном ответе.

– Тридцать саженей! – снова прикинул дистанцию Дмитрий.

– Пальнуть бы, – снова подал голос неугомонный Деев.

– Я тебе пальну! – сделал страшные глаза унтер, после чего скосил глаза на офицера и добавил: – Ежели без команды!

Наконец, Будищев пришел к выводу, что расстояние оптимально, и скомандовал огонь. Пулемет привычно зарокотал, пережевав за двадцать секунд матерчатую ленту и выплюнув в сторону противника двести тяжелых пуль. Его собрат на соседней башне присоединился к нему парой мгновений позже и познакомил текинцев с понятием перекрестного огня в упор. Засевшие у бойниц охотники также сделали несколько дружных залпов по наступающим текинцам.

Мягкий свинец, попадая в человеческое тело, плющился и вырывал из него подчас целые куски окровавленного мяса, сражая одного воина за другим. Однако храбрые защитники Геок-Тепе продолжали бежать вперед, надеясь-таки добраться до ненавистных «белых рубах» и дать волю своей ярости, но пули летели все гуще и гуще, выбивая целые просеки в толпе атакующих.

Наконец, даже до самых упертых дошло, что их предместье пало и Великокняжеская Кала теперь принадлежит русским. В отчаянии повернули они назад, но широкое пространство между стенами превратилось в ловушку. Укрыться от убийственного огня митральез было негде, и мечущиеся туда-сюда текинцы валились, как колосья спелой пшеницы, подсекаемые серпом.

Оставшиеся в крепости защитники попытались прикрыть своих товарищей огнем со стен. Вокруг пулеметных расчетов тут же стали свистеть пули, но отодвинувший наводчика Будищев прошелся по вражеским стрелкам длинной, на всю ленту очередью, разом выбив несколько человек и заставив пригнуться остальных.

– Вы отлично справились! – сдержанно похвалил моряков непонятно откуда появившийся Куропаткин.

Лицо Алексея Николаевича было как обычно бесстрастно, как будто он был на заседании в штабе, а не водил лично в штыковую солдат. И только запыленная шинель и фуражка напоминали, что вокруг только что гремел бой.

– Рады стараться, ваше высокоблагородие! – привычно рявкнули в ответ матросы, и лишь их командир отмолчался.

– Однако вы изрядно рисковали, господин прапорщик. Случись задержка с открытием огня, противник вполне мог достичь крепости и ворваться в нее.

Будищев в ответ только пожал плечами. Конечно, можно было сосредоточить огонь на крепостных воротах и завалить их вражескими трупами, но тогда большинство текинцев уцелело бы, и могло продолжать воевать. А теперь их тела в разноцветных халатах пестрым ковром покрывали пространство между двумя крепостными стенами.

– Я доложу о ваших действиях командующему, – пообещал напоследок полковник и, с достоинством взобравшись в седло подведенной ему лошади, ускакал прочь.

Как водится, после боя казаки и солдаты попытались хоть как-то вознаградить себя за труды. Иными словами, после боя служивые разбрелись по захваченной ими крепости в поисках того, чем можно было поживиться. И то сказать, жизнь у военного человека не больно-то радостная. Его оторвали от родного дома и семьи, заставили учиться строю и ружейным приемам, зазубривать непонятную словесность, а теперь еще и отправили на край света, покорять диких туземцев, о существовании которых простой русский мужик в военной форме до сих пор и не подозревал. Опять же, господа офицеры смотрят на тебя как на вошь, унтера так и норовят заехать в рыло, ни за что ни про что. Не жизнь – каторга!

А тут снимет солдат с убитого врага наборный пояс да отнесет к маркитанту, вот и будет ему бутылка водки, а если повезет, то еще с закусью. Выпьет он ее с друзьями, вспомнит дом, жену, если есть, да хоть ненадолго забудется от окружающей его поганой действительности. Все веселее! Матросы, само собой, от пехоты не отставали. Тем паче что им было на чем вывозить добытое. Все-таки тачанки – великое изобретение!

Правда, сам «изобретатель» в этом празднике жизни никак не участвовал, но и своим подчиненным не запрещал. Прежде он и сам трофеев не чурался, но ему их Шматов собирал, а теперь…

– Вашбродь, дозвольте обратиться, – отвлек Будищева от мрачных мыслей матрос.

– Чего тебе, Деев? – сфокусировал на нем взгляд Дмитрий.

– Тут это, – замялся сначала парень, но потом, видимо набравшись храбрости, решительно попросил: – А возьмите меня в вестовые!

– Что ты сказал? – удивился прапорщик.

– Дык, – снова смешался матрос, – вашему благородию все одно по чину вестовой положен…

– Думаешь, хлебное место? – покачал головой офицер, поняв, наконец, о чем речь.

– И это тоже, – не стал лукавить моряк. – Вы, вашбродь, не сомневайтесь. Я бедовый. Могу и за платьем ходить, и кашеварить, и все иное прочее. А ежели чего не умею, так научусь. Вот ей-богу научусь!

– Я подумаю, – сухо прервал его заверения в компетентности Дмитрий.

С одной стороны, мысль о том, что нужно искать замену Федору, не вызывала у него ничего, кроме злости, а с другой, Деев ведь прав. Одному трудно, а офицеру и вовсе невозможно. Белье стирать, мундир чистить, сапоги ваксить. Еду, опять же, готовить. У маркитантов ни черта, кроме шашлыка, да водки с закуской, не найдешь. Если у них столоваться, то ни печень, ни бюджет не выдержат, а войне конца-краю не видать.

Вечером принимавшие участие в штурме войска, сдав Великокняжескую Калу сменщикам, возвращались в лагерь. Удачное сражение вызвало подъем боевого духа у солдат и казаков, так что теперь никто не вспоминал случившуюся накануне вылазку текинцев. Напротив, у всех на устах был прошедший только что бой, когда и артиллерия, и пехота, и новомодные митральезы, действуя как единое целое, захватили целую крепость и с минимальными притом потерями. Некоторые были настолько окрылены успехом, что желали нового штурма в надежде покончить одним ударом с коварным врагом.

На подходе к лагерю в глаза военным бросилось несколько свежих могил. Как оказалось, Скобелев, опасаясь за боевой дух вверенных ему войск, решил не проводить пышных похорон и долгих прощаний, а приказал отпеть и похоронить павших в ночном деле, пока их товарищи были в бою[66]. Нижние чины упокоились в общем захоронении, а для господ офицеров выкопали отдельные могилы. Судя по еще не выветрившемуся запаху ладана, эта скорбная работа была закончена совсем недавно.

На одном из крестов было написано «Подполковник и кавалер Д. О. Мамацев», а рядом с ним все еще стояли заплаканные Катя и Люсия, да еще какой-то человек, на которого уставший за долгий день Дмитрий поначалу не обратил внимания.

– Екатерина Михайловна, позвольте выразить вам свои искренние соболезнования! – скорбным голосом проговорил Будищев.

– Спасибо, Дмитрий Николаевич, – всхлипнула молодая вдова. – Мой муж очень ценил вас как офицера и человека. Он всегда говорил, что вы далеко пойдете…

Произнося последние слова, мадам Мамацева снова зарыдала. Баронесса тут же бросилась ее успокаивать, а прапорщик стоял столбом, не зная как на все это реагировать. Говоря по совести, он ужасно проголодался, и ему теперь было не до душевного состояния несчастных вдов. В принципе, выразив сочувствие, он мог спокойно уйти, но что-то заставило его остаться.

– Хороший был человек, – раздался знакомый голос. – Бравый такой…

– Федя? – не веря своим ушам, спросил Дмитрий.

– Ага, – с достоинством кивнул пропавший денщик. – Я это!

Это и в самом деле был Шматов, но бог мой, а каком виде. Вместо почти щегольского наряда на нем был рваный туркменский халат, а добротные яловые сапоги сменили какие-то невообразимые опорки с подвязанными, чтобы не отвалились, подошвами. На пол-лица расплылся дивный, отливавший перламутром синяк, а голова перевязана серой холстиной.

– Ты где был, сукин сын? – изумился Будищев, разом позабыв о хороших манерах в присутствии дам и тому подобных глупостях.

– Тут такое дело… – невольно попятился Шматов, хорошо знавший, что когда его приятель говорит подобным тоном, ничего хорошего ожидать не приходится.

– Федора нашли среди трупов текинцев, – поспешила вмешаться Люсия. – Он был оглушен, но ничего серьезного. Так сказал доктор Студитский.

– Но… как?!!

– Спросите Нефес-Мергена. Это он нашел вашего слугу и притащил в госпиталь. Полагаю, он искал среди павших текинцев своих кровников, а нашел вашего денщика.

– Твою мать! – не смог удержаться от витиеватой фразы Будищев, после чего подошел к Федьке и сграбастал его в объятия. – Я уже думал, что ты погиб!

– Значит, будет долго жить, – печально улыбнулась немного успокоившаяся Катя.

– Если он меня теперь не задушит, – слабо пискнул Федор. – Тише ты, медведь, ить я же ранетый!

– В самом деле, – поспешила вмешаться Люсия. – Отпустите его, а не то и впрямь что-то сломаете. Я говорила, что нашему другу лучше остаться в госпитале, но он меня не послушал.

– Чего я там не видал? – счастливо улыбаясь, выдохнул освободившийся от объятий Шматов. – В госпитале я еще в Балканскую кампанию належался. Но там хоть государь-наследник-цесаревич захаживал, а тут что же…

Уже потом он рассказал свою историю, заставив позабывшего про голод и усталость приятеля ржать во весь голос. Накануне вылазки, зная, что Будищев до утра не вернется, он пошел в правофланговый редут, проведать служившего в батальоне апшеронцев земляка. Но поскольку там было грязно, надел вместо своей щегольской шинели из офицерского сукна один из ватных халатов.

Когда напали текинцы, он успел выхватить подаренный ему револьвер и палил из него, пока не получил сзади саблей по голове. К счастью, удар пришелся плашмя и только оглушил парня. Затем кто-то из текинцев позарился на его добротные сапоги и оставил босиком. Зато когда стали складывать трупы, Шматова из-за халата определили в текинцы, и одному богу известно, чем все могло кончиться, если бы его не нашел рыскающий среди вражеских трупов туркмен.

– Были бы мозги, было бы сотрясение! – только и смог выговорить согнувшийся от хохота Дмитрий.

– Все-таки Будищев не самый воспитанный человек, – заметила, поджав губы, Екатерина Мамацева, когда приятели ушли. – Так ругаться при дамах… фи!

– Знаешь, а я, кажется, первый раз видела его абсолютно счастливым, – задумчиво заметила Люсия.

– Что за странные идеи тебя посещают, милая?! – искренне возмутилась Катя. – Какое тебе дело до его счастья? Напротив, это он должен составить твое!

– Ты думаешь?

– Честно говоря, уже немного сомневаюсь.

В то время пока Куропаткин штурмовал Великокняжескую Калу, в русском лагере происходили большие перемены. Повинуясь приказу Белого генерала, все части перемещались ближе к вражеской цитадели, а в редутах вместо сменных гарнизонов появились постоянные. В более или менее глубоком тылу остались только медики да еще разного рода чиновники, в большом количестве присутствующие на театре военных действий. В основном это были интенданты, но вместе с ними почтмейстер, представители гражданского управления, полицейские, а также ревизор, специально прибывший с Кавказа для проведения расследований местных злоупотреблений.

Впрочем, Будищеву и чудесно спасшемуся Шматову не было до этого никакого дела, если бы не их имущество, оставшееся совершенно без присмотра во время передислокации. Между тем, помимо одежды и оружия, там имелись весьма ценные вещи. И так уж случилось, что именно на долю представителей статской публики выпала забота о багаже прапорщика и его слуги. Надо отдать им должное, все было самым скрупулезным образом собрано, описано, упаковано и ожидало дальнейшей судьбы на госпитальном складе. Последний был выбран исключительно из-за того, что находился под охраной. Туда и пожаловали приятели в поисках утраченного.

– Извините, Дмитрий Николаевич, – устало отозвался вышедший покурить после очередной операции Студитский, – совершенно не было времени заниматься чем-то, кроме своих пациентов.

Работы в госпитале и впрямь было столько, что врачи и санитары просто падали с ног от усталости. Раненные при отражении текинских вылазок шли нескончаемым потоком. Небольшое исключение было сделано только для Мамацевой, которой надо было проститься с мужем, да Люсии, старавшейся не оставлять подругу одну. Но после похорон и они поспешили вернуться к своим обязанностям.

– Все нормально, – отмахнулся Будищев. – Люди важнее шмоток.

– У вас были деньги в вещах?

– Немного.

– Да, припоминаю, ревизор Заславский передавал какой-то опечатанный пакет доктору Щербаку. Скорее всего, они в нем, но Александр Викторович теперь оперирует. Что же касается прочих вещей, то я сейчас распоряжусь, и вам их выдадут.

– Благодарю, – кивнул Дмитрий. – Стыдно признаться, но жрать хочется больше, чем в Америку, а просить у маркитантов в долг как-то не комильфо.

– Вы желаете перебраться в Америку? – удивленно переспросил доктор.

– Шучу, Владимир Андреевич, шучу. От голода.

– Никогда не понимал вашего чувства юмора, – отбросил докуренную до мундштука папиросу врач и извиняющимся тоном добавил: – К сожалению, не могу вам ничего предложить. Разве что вечером…

– Не беспокойтесь, – отмахнулся прапорщик. – Теперь не пропаду. Кстати, а какого черта мое барахло вообще взялись описывать и складировать?

– Порядок такой, – пожал плечами Студитский. – При гибели офицера его вещи собирают, для отправки родным. У Мамацева хоть жена рядом, об имуществе Магалова и прочих позаботились в полку. Ваши отнесли к нам.

– А я тут при чем?

– Прошел слух, что вас убили, – развел руками врач и поспешил вернуться в операционную.

– Не дождетесь, – пробурчал ему вслед Будищев.

Через пару минут к ним с Федором вышел фельдшер, в котором они тут же узнали Барнеса.

– Как я рад, господин прапорщик, что вы живы! – расплылся в любезной улыбке Марк. – Ей-богу, даже если бы я узнал, что жив кто-то из моих родственников, я и то бы обрадовался чуть меньше.

– Это почему так? – удивленно поинтересовался Шматов.

– Ах, Федя, – горестно вздохнул сын многострадального еврейского народа, – если бы ты хоть чуть-чуть знал моих родственников, то не спрашивал сейчас.

– Неужто они такие худые люди?

– Не все, – не стал отпираться Барнес. – Вот моя покойная мама при жизни была – золотой человек, а маленькая сестренка и вовсе настоящий ангел. Да только вряд ли она жива теперь, упокой, Господи, их души.

– Не каркай! – нахмурился Дмитрий.

– Что вы, что вы, ваше благородие, – испугался фельдшер и быстрым шагом направился к складу, время от времени поворачиваясь и предупреждая: – Осторожнее, тут какой-то поц наложил камни, не запнитесь. А тут зачем-то нарыли ям, берегите ноги. А вот здесь низкий проем, поберегите голову, особенно ты – Федя!

Аккуратно сложенные вещи Будищева лежали в углу, всем своим видом напоминая о бренности земного бытия и о том, что в лучшем из миров ничего из этого человеку не понадобится. Иными словами, в наличии было далеко не всё.

– Батюшки, а где же мешки с трофеями? – всплеснул руками Шматов. – Где ружье шарпсовское, где бинокля?

– И что, много трофеев? – сразу же оживился Марк.

– Трохи для сэбэ! – отрезал прапорщик.

– Да я разве против!

– А это что? – насторожился Дмитрий, беря в руки опись.

– Позвольте? – заглянул в документ фельдшер. – Насколько я понимаю, это список ваших вещей!

– Я про эти цифры, – ткнул пальцем Будищев и прочитал вслух: – Ружье американское с оптическим прицелом – сто рублей. Чаша с чеканным узором – десять рублей, браслет из желтого металла – тринадцать рублей… деньги в количестве трехсот пятидесяти двух рублей тридцати шести копеек переданы под расписку начальнику госпиталя надворному советнику Щербаку.

– Что же тут непонятного? – удивился Барнес. – Просто господа, описывающие имущество, пожелали некоторые вещи оставить себе и оплатили их стоимость. Так всегда делают. Да посудите сами, доставка ваших вещичек в Петербург станет в копеечку, а деньги может отвезти какой-нибудь друг семьи совершенно за бесплатно!

– Да где же такое видано, чтобы за серебряную чашу всего десять рублей? – возмутился Федор.

– Так оно серебряное, – понимающе хмыкнул фельдшер.

– Ладно, разберемся, – скрипнул зубами моряк.

Вечером того же дня господа чиновники собрались у одного из маркитантов. Надо сказать, устроились «чернильные души» не без комфорта. Имелся даже ломберный стол, притащенный, судя по всему, из офицерского собрания в Бами, и венские стулья, на которых и восседали игроки. Из угощения был, разумеется, всем набивший изрядную оскомину шашлык из баранины, хорошо, впрочем, вымоченный и прожаренный. Французские ветчина и сардины, итальянские маслины, английское печенье и австрийские сосиски с капустой. Все это, разумеется, в жестяных банках, гарантировавших сохранность продукта и неизменность вкусовых качеств. Ко всему этому великолепию подавался самый настоящий херес.

Банкометом был уже знакомый Дмитрию Костромин, справа от него сидел единственный офицер в этой компании Недоманский, остальных игроков он не знал, кроме разве что почтмейстера Петра Ивановича Хвостова. Последний был в некотором роде человеком незаурядным. В свое время он прошел всю русско-турецкую войну, состоя при штабе 8-го корпуса[67], где был свидетелем зверств башибузуков и многих других малоприятных вещей. В отличие от прочих статских, старавшихся держаться подальше от боя, Петр Иванович, напротив, не без удовольствия принимал участие в перестрелках, для чего всегда имел при себе охотничий штуцер с прекрасным боем. По удобству зарядки он, конечно, уступал «шарпсу» Будищева, но вот по точности, пожалуй, что превосходил. Собственно, во время одной из таких перестрелок они и познакомились.

Сейчас господа изволили играть в карты, причем не на щелбаны. На зеленом сукне лежало несколько кредитных билетов разного достоинства, стопки серебряных рублей и золотых империалов. Отдельно стоял «браслет из желтого металла», очевидно, поставленный на кон одним из игроков.

– Господин Будищев, – искренне обрадовался ему Хвостов. – Ей-богу, не чаял увидеть тебя живым!

– Не ждали?

– Если честно, нет, – поджал губы Костромин.

– Петр Иванович, я так понимаю, мой «шарпс» у вас?

– У меня, голубчик, у меня. Прости великодушно, полную цену за него не смог внести, а упустить грех было!

– Я не в обиде, – усмехнулся Дмитрий. – Тем более что вы единственный, кто хотя бы попытался остаться честным человеком.

– Попросил бы! – нервно воскликнул благообразный господин, сидящий напротив Недоманского. – Все ваши вещи описаны при свидетелях, о чем составлен необходимый документ. Некоторые из них были выкуплены, в том числе и присутствующими здесь господами. Все проведено в полном соответствии с законом Российской империи…

– Если вы не заметили, то слухи о моей смерти несколько преувеличены!

– Вы верно, желаете получить свои вещи назад? – ничуть не смутился чиновник. – Нет ничего проще, верните уплаченные за них деньги и получите назад ваши… м-м… трофеи.

Последние слова он произнес с видом крайнего пренебрежения, как будто подчеркивая, что Дмитрий нажил свое добро не самым честным способом.

– Господин Заславский, если не ошибаюсь?

– Так точно-с, статский советник Заславский, – с достоинством представился ревизор.

– Давно хотел узнать об одном юридическом вопросе.

– Мне теперь некогда давать консультации.

– Это не займет много времени.

– Слушаю вас.

– Кто, по вашему мнению, больший преступник, разбойник или скупщик краденого?

– На что это вы намекаете, господин прапорщик! – взвизгнул чиновник, но напоровшись на взгляд Будищева, замолк и плюхнулся обратно на свой стул.

– На то, что согласно вашей описи, в моих вещах было восемьсот тридцать семь рублей с копейками, между тем как их было без малого почти три тысячи!

– Да кто вам поверит, что у выслужившегося из нижних чинов может быть такая сумма?!

– Тише-тише, господа, – поспешил успокоить присутствующих Костромин. – Претензии господина прапорщика вполне понятны и обоснованны. Что же до формы, в которую он их облек, то давайте сделаем скидку на его происхождение.

– Поддерживаю, – хмуро буркнул Недоманский, явно находившийся не в своей тарелке.

– С высоты моего происхождения, – неожиданно для всех презрительно процедил Дмитрий, – разница между вами и английской королевой совершенно не заметна. Но если кто-нибудь чувствует себя оскорбленным, то он всегда может пойти на хрен!

– Дмитрий Николаевич, – скупо улыбнулся банкомет, явно оценивший красоту фразы. – Я некоторым образом тоже приобрел пару вещей из числа имевшихся у вас. Если вам будет угодно, то назовите свою цену, и я охотно доплачу разницу.

– Благодарю, но ваше предложение мне не интересно.

– Жаль. Но как знаете.

– В общем, так, господа хорошие, завтра поутру придете к госпиталю и вернете мне мое имущество. А вот это браслетик, пожалуй, заберу. Чтобы не потерялся ненароком.

– Боюсь, что нет, – сокрушенно покачал головой Костромин. – Его мне проиграл господин Нехлюдов.

– Кто?!

– Это я, – с трудом выдавил из себя молчавший до сих пор молодой человек в мундире коллежского асессора.

– Впрочем, если он немедля выкупит его, – ехидно усмехнувшись, продолжал ревизор, – то я не стану возражать. Во сколько вы его оценили, мой друг, кажется, в полтораста рублей?

– Я не стану ничего выкупать, – нервно сглотнул слюну Нехлюдов.

– В смысле?

– Я не стану ничего выкупать! – почти крича, повторил молодой человек. – Я уже один раз заплатил за него и полагаю, что этого довольно!

– Тринадцать рублей? – уточнил Будищев.

– И что с того? Вы его тоже не покупали! И вообще, как вы смеете приходить к благородным людям со столь наглыми претензиями? Вы – выскочка и мизерабль![68]

В другой ситуации Дмитрий, возможно, смог бы сдержаться, но он смертельно устал за прошедшие сутки. Успел потерять и оплакать, а затем вновь обрести друга. Наконец, он был голоден, и сидящие за столом сытые и довольные господа вызывали в нем дикое раздражение. В конце концов, он и так уже слишком долго вел себя паинькой…

Звук от удара был резким и сочным, как будто по водной глади плюхнула колесная лопасть парохода. В благородном обществе это назвали бы пощечиной, а на юридическом языке – оскорблением действием. Но точнее всего было определение, принятое в народе, ибо молодой и перспективный чиновник военного ведомства Нехлюдов отхватил самого настоящего леща, отчего плюхнулся на свой стул и упал вместе с ним, задрав ноги в узких панталонах.

После обеда следующего дня Будищеву пришлось предстать перед глазами «высокого начальства». К счастью, у него было довольно времени, чтобы отдохнуть и привести себе в порядок после всех перипетий. И даже щеки с подбородком были чисто выскоблены, хотя большинство офицеров в отряде успели к тому времени обрасти бородами разной степени густоты. Вот только усы ни завивать, ни фабрить он не стал, так и не привыкнув к этому изыску.

Вообще, скандал с мордобоем между офицером и чиновником следовало разбирать командующему отрядом, но то ли Скобелев был очень занят, то ли еще по какой причине, но делом занялся полковник Арцышевский, помимо всего прочего являвшийся в последнее время непосредственным начальником прапорщика. Товарищем или заместителем у него неожиданно оказался подполковник Щербина, а третьим членом комиссии капитан Полковников.

– Хорош, нечего сказать, – ухмыльнулся Адольф Феликсович, глядя на вытянувшегося во фрунт Будищева.

Надо сказать, что отношения у полковника с прикомандированным к нему моряком были несколько прохладные. Командир казачьего Таманского полка, начавший служить еще при блаженной памяти Николае Павловиче, относился ко всему новому и неизведанному несколько настороженно, а потому широко известный в узких кругах изобретатель никакого доверия у него не вызывал. К тому же Будищев имел неосторожность иметь по всякому поводу свое мнение, которое к тому же он не стеснялся высказывать. Что для простого прапорщика, по мнению полковника, было непозволительной роскошью.

– Господин прапорщик, – официальным тоном начал капитан. – Вам известно, для чего вас вызвали?

– Никак нет, – строго по уставу, но при этом немного равнодушно ответил Дмитрий.

– Вот, значит, как! – нахмурился Арцышевский.

– Вчера вечером, – подал голос Щербина, – вы устроили ссору с коллежским асессором Нехлюдовым и нанесли ему оскорбление действием. Хочу напомнить, что оный чиновник выше вас по чину и положению, а посему ваше деяние в военное время попадает под действие соответствующей статьи Устава и Уложения о наказаниях.

– Господа, – пожал плечами Будищев, – когда шулера ловят за руку за ломберным столом, его бьют канделябром, невзирая на чин и происхождение.

– Вы играли в карты с этим господином?

– Нет.

– Тогда к чему подобная аллегория?

– К тому, что этот чиновник попался на мелкой краже, но вместо того чтобы потупить глазки и возместить ущерб, начал качать права!

– Что, простите?

– Корчить из себя владетельную особу.

– Понятно, – кивнул Арцышевский. – Однако у нас на сей счет иные сведения. Присутствующий при этом прискорбном событии капитан Генерального штаба Недоманский утверждает, что вы были пьяны и устроили скандал, оскорбив всех присутствующих. Что скажете, прапорщик?

– Что ни одно доброе дело не остается безнаказанным, – вздохнул Дмитрий.

– О чем вы?

– Да так, дела прошлые.

– Кроме того, у вас ссора с подпоручиком бароном Штиглицем!

– Не было такого!

– И с хорунжим Бриллингом!

– Мы с ним примирились в присутствии большинства офицеров вашего полка и четвертой батареи.

– Положим, что так. Однако не слишком ли много ссор? Его превосходительство Михаил Дмитриевич крайне разочарован вашим поведением и уже раздумывает, не поспешил ли с производством!

– Господа, – вспыхнул Будищев, – вам самим-то не стыдно? Какие-то сраные чинуши, узнав о гибели офицера, попытались его обокрасть, а вы их покрываете. Я знаю по рассказам старших товарищей, что прежде даже жалованье на полк не выдавалось, если чернильные души не получали свой процент. Они едва не сорвали наш поход, разоряя и обманывая местных жителей. Наконец, кто-то из этих тварей снабжает текинцев патронами, но никому до этого нет дела!

– Вы закончили? – с непроницаемым видом спросил Арцышевский.

– Да.

– Мы вас услышали, – важно кивнул полковник. – Теперь можете возвращаться к своим обязанностям. О нашем решении вас известят.

– Честь имею! – козырнул в ответ Дмитрий и вышел вон.

– Что скажете, господа? – обвел глазами офицеров председатель комиссии.

– А ведь кое в чем этот вчерашний унтер прав, – пожал плечами Щербина. – Костромин со своими клевретами совсем зарвался.

– Вы полагаете это достаточным поводом, чтобы ударить дворянина по физиономии? – иронически приподнял бровь Арцышевский.

– Адольф Феликсович, – ухмыльнулся в усы Полковников. – Скажите, неужели вам за долгую службу ни разу не хотелось дать в морду кому-нибудь из представителей этой братии?

– Бывало, – не стал отрицать полковник.

Чем хороша армия, так это тем, что там всегда можно найти себе занятие. Вот и Будищев нашел, заставив подчиненных в очередной раз перебирать и чистить пулеметы, готовясь к надвигающимся событиям. А то, что они надвигаются, было совершенно ясно. Раздосадованные потерей Великокняжеской Калы текинцы предприняли еще несколько вылазок по всему фронту. Но если на правом фланге моряки Шемана отразили их нападение с помощью митральез и скорострельных орудий, то в центре все опять пошло наперекосяк. То есть с фронта пехоте удалось дружными залпами отогнать противника, зато они просочились на фланге и напали на орудийную прислугу.

Бывшие как всегда без винтовок канониры, пока не подоспела подмога, дрались банниками и всем, что попадало под руку. Офицеры схватились за револьверы, а потом дошло дело и до шашек. И лишь своевременный подход роты самурцев из резерва не дал частной неудаче превратиться в очередное обидное поражение. Впрочем, потери, особенно среди артиллеристов, оказались достаточно велики. К тому же врагам удалось утащить еще одну горную пушку, да еще и вместе с пленным. Впоследствии выяснилось, что это был бомбардир Агафон Никитин, мученически погибший в плену.

Но пока матросы под руководством Будищева занимались изучением и обслуживанием материальной части, их командир мрачно размышлял о бренности земного бытия.

– Добрый день, Дмитрий Николаевич! – окликнул его женский голос, показавшийся смутно знакомым.

Женщин в лагере было мало, а потому появление еще одной не могло не вызвать интерес, а потому прапорщик обернулся и с удивлением узнал графиню Милютину, только что покинувшую экипаж.

– Здравствуйте, ваше сиятельство, – удивленно поздоровался он, но дочь военного министра тут же прервала его:

– Ну что за несносное титулование?! Кажется, мы договорились, что вполне сможем обойтись без него.

– Простите, Елизавета Дмитриевна, – повинился Дмитрий и крепко пожал поданную для поцелуя руку. – Я никак не ожидал встретить вас здесь. Какими судьбами?

– О, это целая история, – слегка поморщилась от его манер графиня, но тут же согнала со своего породистого лица выражение неудовольствия и любезно улыбнулась. – Майор Любимов (знаете такого?), заведовавший Самурским постом, в коем я служила при тамошнем околотке, слишком уж переживал о моей безопасности, отчего непрерывно слал генералу Скобелеву панические послания с просьбой о подкреплении.

– Боюсь, его превосходительству было трудно выполнить эту просьбу, – скупо улыбнулся прапорщик, хорошо знавший, что ни одного лишнего солдата в отряде не было.

– Так и случилось, – благосклонно кивнула Милютина, после чего продолжила свое повествование: – Но Михаил Дмитриевич разрешил мне прибыть сюда. Очевидно, он полагает, что здесь безопаснее.

– Это вряд ли, – не смог удержаться от смешка Будищев.

– Вы что-то сказали? – не расслышала его Елизавета Дмитриевна.

– Я говорю, как хорошо, что вы приехали!

– Я тоже так думаю. Однако возница должен был довезти меня до госпиталя, но отчего-то остановился здесь. Вы не поможете мне добраться?

– С удовольствием! – отозвался Дмитрий и хотел было уже схватиться за саквояж, но потом заметил прочий багаж и передумал.

– Деев, – громко позвал он матроса. – Хватай вещи ее сиятельства и дуй в госпиталь!

– Сей секунд! – вытянулся несостоявшийся денщик и бросился выполнять распоряжение, пока его командир провожал графиню до места.

– Я тоже очень рада быть здесь, – продолжала Милютина, очевидно соскучившаяся по живому общению. – Ведь здесь мои подруги, Люсия Штиглиц и Катя Сутолмина. Вы не знаете, как они?

– Ну конечно, знаю. Екатерина Михайловна успела поменять фамилию и стать мадам Мамацевой. У Люсии Александровны дела обстоят не столь бурно, но тоже вполне насыщенно.

– Катя вышла замуж? – переспросила графиня. – Впрочем, она всегда была бойкой барышней, так что я нисколько не удивлена.

– И уже овдовела…

– Какой ужас! – едва не вскрикнула Милютина и строго посмотрела на Будищева. – Вы меня не разыгрываете?

– Да если бы, – скорбно вздохнул Будищев.

– Мне надо срочно ее увидеть!

– Да вот уже и пришли…

– Ой, а что это за милое создание? – восхитилась Елизавета Дмитриевна, заметив выскочившего к ним щенка местной породы.

Сильно вытянувшийся за последнее время, но не ставший еще полноценным псом, питомец баронессы Штиглиц с любопытством посмотрел на вновь прибывших. Офицера он знал и по-своему даже любил, а вот женщина была ему незнакома.

– Ваше сиятельство, – шутливо щелкнул каблуками Дмитрий. – Позвольте представить вам Сердара.

– Вав! – вежливо подал голос будущий волкодав.

– Извини, братан, нечем тебя угостить, – развел руками прапорщик.

Ответом ему был полный укоризны взгляд, как бы говорящий, мне что тут, помереть с голоду от твоего равнодушия и безалаберности?

– На, мой хороший, – протянула неведомо как у нее оказавшийся сухарь Милютина.

Это было явно не то, на что рассчитывал маленький попрошайка, но все же лучше, чем ничего, а потому он с достоинством принял подношение, после чего освободил дорогу.

– Все, Елизавета Дмитриевна, обложил он вас оброком, – ухмыльнулся Будищев. – Будете теперь кормить этого оглоеда!

– Ничего страшного, – мягко улыбнулась женщина.

В этот момент из ближайшей кибитки выглянула Люсия и громко позвала своего воспитанника:

– Сердар!

Тот, разумеется, пулей помчался к хозяйке, оглашая окрестности радостным тявканьем. Однако барышня узнала прибывших и не торопилась опускать миску.

– Дмитрий Николаевич, Елизавета Дмитриевна? – немного растерянно пролепетала она.

– Здравствуйте, моя милая, – радушно улыбнулась ей графиня. – Вы не представляете, как я рада вас видеть!

– И я тоже… господин Будищев, а с вами все хорошо, я слышала, у вас неприятности из-за последних событий?

– Я думаю, не стоит отвлекать ее сиятельство такими пустяками, – попытался остановить ее Дмитрий, но не тут-то было.

– Что у вас случилось? – тут же заинтересовалась Милютина.

– Да ничего особенного…

– Благодарю вас, – мягко, но вместе с тем решительно прервала его дочь военного министра. – Я уверена, мы еще не раз увидимся. Кстати, я забыла поздравить вас с производством в офицеры, господин прапорщик! Уверена, что это не последняя ваша награда.

Договорив, она властно взяла Люсию под руку, после чего они удалились, обсуждать накопившиеся к этому моменту новости, а таковых было много.

«Вот же блин, – подумал Дмитрий. – Еще решат, что я у бабы защиты попросил… а хотя, какого черта? Пусть думают!»

– Куды вещи-то? – робко спросил нагруженный, как верблюд, Деев.

– Здесь ставь, – махнул рукой Будищев. – Найдется кому донести.

– Слушаюсь, – отозвался матрос, с облегчением снимая с себя баулы и узлы. – Так побегу к своим?

– Нет, – мотнул головой Будищев. – Дуй к моей палатке да готовь ужин. Что смотришь? У Федьки, походу, все-таки контузия, а потому надо помогать. Я с Шеманом договорился, теперь ты мой вестовой.

– Благодарствую, – расплылся в улыбке еще не верящий своему счастью Деев. – Ой, кабы вы сразу сказали, так я б уже все и спроворил…

– Беги, – махнул рукой прапорщик, затем усмехнулся и добавил: – Ужин ужином, а пулеметы пулеметами.

Вороненый ствол револьвера казался тоннелем, ведущим прямо в преисподнюю. Во всяком случае, именно так показалось капитану Генерального штаба Недоманскому, ранним утром выскочившему из своей кибитки в отхожее место. Черт знает что за дрянь продал ему вчера маркитант под видом кахетинского! Обычно он не употреблял такую бурду, но в последнее время денег на приличный коньяк или хотя бы херес категорически не хватало, а заснуть трезвым не позволяла нечистая совесть. Стоит ли удивляться, что благородный желудок не выдержал такого издевательства над собой и взбунтовался? Он ведь все-таки не армейский бурбон[69], а самый настоящий генштабист – элита армии!

– Доброе утро, Михаил Аркадьевич, – вежливо поздоровался с ним Будищев, уперев ствол «смит-вессона» в лоб капитана.

– Здравствуйте, – судорожно сглотнул тот.

– Погодка нынче отвратная, не находите?

– Нет, то есть да… послушайте, что вы хотите?

– Как бы вам это объяснить, ваше благородие, – задумался на мгновение Дмитрий. – Дело в том, что мне нужен дружеский совет.

– Совет? – изумился офицер.

– Да. Я, как вам известно, человек не слишком образованный, в приличное общество не вхож, а тут дело деликатное. Как бы мне дров не наломать.

– Слушаю вас, – растерянно промямлил ничего не понимающий генштабист.

– Некоторое время назад, – начал свое повествование прапорщик, – мне посчастливилось выручить из беды одного офицера. Он некоторым образом проиграл в карты казенные деньги. Казалось бы, мне какое дело? Тем более что человеком-то он оказался на поверку дрянным. Но такая уж у меня натура, добрый я на свою беду! И вот теперь этот сукин сын про меня разные гадости рассказывает, будто я скандалы затеваю, людей порядочных ни за что, ни про что по роже бью. И вот у меня вопрос, мне его просто пристрелить, как собаку, или для начала попытаться выяснить, зачем он это делает?

– Вы же не собираетесь меня убить? – попытался отшатнуться назад совершенно потерявший самообладание Недоманский, но уперся в дощатую стенку.

– Хотите проверить?

– Вас услышат! – не слишком уверенно заявил капитан.

– Если вы не заметили, то вокруг постоянно идет стрельба. Текинцы при всяком удобном случае палят по нашим солдатам, те платят им той же монетой. Не думаю, что кто-то обратит внимания на одиночный выстрел, а уж связать его с найденным в выгребной яме пьяным в дым офицером и вовсе никто не сможет.

– Дмитрий Николаевич, – лихорадочно зашептал наконец-таки сломленный Недоманский, – я знаю, я виноват перед вами, но я… я не виноват! Вы просто не все знаете. Да! Это все Костромин, он страшный человек! Я… я не смог ему противостоять. Клянусь честью, я пытался, но…

– Да неужели?! – издевательски хмыкнул Будищев. – И чем же я вызвал неудовольствие его интендантского высокородия?

– Ей-богу, не знаю! Да и нет никакого неудовольствия, просто получилось уж больно глупо с вашими вещами, а Костромин не привык уступать.

– А откуда вы все узнали о моей безвременной кончине?

– Кто-то из казачьих офицеров сообщил…

– Кто именно?

– Не помню.

– Врете!

– Да как вы смеете!

– Смею! Итак, кто?

– Говорю же, не помню.

– Михаил Аркадьевич, мы зря теряем время! Ну ладно, из какого полка этот казак?

– Таманского, – нехотя ответил капитан, что не укрылось от внимательного взора Будищева.

– Бриллинг? – прямо спросил он и, заметив, как дрогнуло лицо Недоманского, понимающе ухмыльнулся. – Он тоже в вашей компании?

– Нет, – помотал головой генштабист. – Костромин очень злился на него, когда понял что это ложь. Говоря по совести, я совсем не завидую хорунжему. Из-за этой глупости он нажил себе смертельного врага!

– Пусть очередь займет, – непонятно к чему заметил Будищев, неуловимым движением убрав револьвер.

– Дмитрий Николаевич, – облегченно вздохнул офицер, сообразив, что расправа над ним отменяется, – клянусь честью, я все исправлю. Я пойду к Арцышевскому, или, если понадобится, к самому Скобелеву и расскажу, как все было. Поверьте мне!

– Не стоит, Михаил Аркадьевич, – без тени улыбки отвечал ему Дмитрий. – И о сегодняшнем нашем рандеву тоже не распространяйтесь, ладно!

– Конечно-конечно, вы целиком и полностью можете располагать мной!

– Кстати, давно хочу спросить, – неожиданно сменил тему прапорщик. – У кого вы строили[70] свой мундир?

– У Норденстрема[71].

– Зря. Хотя кителя у них сравнительно неплохо получаются, но вот шаровары почему-то дерьмом воняют.

Действующая армия – не лучшее место для скандалов, а потому его постарались елико возможно приглушить. В другое время и другому человеку с погонами прапорщика постарались бы просто заткнуть рот, однако с Будищевым такой номер не прошел, а приезд Милютиной и вовсе спутал местному начальству все карты. Всем было известно, что у графини Елизаветы Дмитриевны состоялся приватный разговор со Скобелевым, но поскольку о его содержании никто не знал, слухи ходили самые дикие. Но именно после него события понеслись вскачь.

– Господа, я до крайности разочарован всеми вами! – внушительно заявил Михаил Дмитриевич, вызвавший к себе всех участников трагикомедии. – Да-да, всеми!

– Но позвольте, – попытался возразить Костромин, но, увидев бешеный взгляд Белого генерала, осекся.

– Не позволю! – почти крикнул тот. – Самоуправство, которое вы себе позволили, неприлично было бы даже в кабаке! А вы, милостивый государь, в армии! Да-с! А уж про пропавшие деньги у меня вовсе нет слов!

– Это случайность, – буркнул в сторону интендант. – Недостающие деньги, принадлежащие господину Будищеву, оказались в шкатулке, в которую никто не догадался заглянуть.

– Аукцион вы устроить догадались, – саркастически усмехнулся Скобелев, – а вот осмотреть выставленные на нем вещи, нет!

– Виноват!

– То-то, что виноваты! Теперь вы, господин Нехлюдов.

– Я, – вскинулся молодой человек. – Я готов…

– Молчать!

И без того бледное лицо чиновника побелело еще более, руки нервно теребившие полу сюртука, сами собой опустились, дыхание замедлилось и вообще казалось, что бедолагу вот-вот хватит удар.

– Уж коли не умеете себя вести в приличном обществе, так сидите дома! – продолжал разнос генерал, добавив пару эпитетов, которые не везде можно повторить.

– Но это прапорщик меня оскорбил! – чуть не плача возразил юноша.

– Радуйтесь, что не пристрелил! – рявкнул Михаил Дмитриевич. – С него бы сталось…

– Он… он… угрожал мне…

– Чем же?

– Господин Будищев пообещал господину Нехлюдову, – счел возможным вмешаться Костромин, – засунуть его деньги в противоестественное отверстие!

– Куда-а? – выпучил глаза Скобелев.

– В задницу, ваше превосходительство! – отрапортовал сам виновник торжества, преданно поедая глазами командующего, после чего добавил немного извиняющимся тоном: – Вот только не успел разменять их у маркитанта. Пятаков у него не хватило.

– Шутить изволите? – нахмурился генерал.

– Никак нет!

– Значит так! – принял решение Михаил Дмитриевич. – Я принял решение и приказываю: деньги и личные вещи прапорщику вернуть!

– Уже сделано…

– Не перебивать! Вашу мать!.. Мать!.. Мать!.. Мать!..

Вспышка начальственного гнева была бурной, но недолгой. Обложив большим петровским загибом всех присутствующих, так что покраснели даже стены, генерал успокоился и продолжил уже обычным тоном:

– Коллежского асессора Нехлюдова из армии выслать с занесением соответствующей записи в служебный формуляр. Прапорщику Будищеву публично принести ему извинения. Аукционы запретить! Личные вещи погибших офицеров опечатывать в присутствии их сослуживцев и отправлять родным почтой за казенный счет! Всем ясно?

– Так точно!

– Тогда вон с моих глаз!

Получившие выволочку чиновники сочли за благо немедля выполнить распоряжение Белого генерала и опрометью бросились наружу через узкий проход, каким-то чудом ухитрившись не сбить друг друга с ног.

– А вы, милостивый государь, извольте задержаться! – остановил Дмитрия командующий.

– Слушаюсь!

Дождавшись, когда статские покинут штаб, Скобелев вернулся на свое место и сделал знак адъютанту. Тот немедля расстелил на столе большой лист плотной бумаги с чертежом текинской цитадели и русскими осадными укреплениями вокруг нее. Вокруг тут же собрались самые близкие его сотрудники во главе с Куропаткиным и с каким-то непонятным ожиданием уставились на Будищева.

– Вы умеете читать карту? – поинтересовался Михаил Дмитриевич.

– Немного, – пожал плечами прапорщик.

– Шеман хвалит вас. Вержбицкий тоже, даже покойный Мамацев отзывался о вас как о хладнокровном и храбром офицере. Что молчите?

– Жду, когда вы скажете, что от меня хотите.

– А вы – наглец, Будищев! Ладно, я сам такой был. Речь не об этом. Ваш лейтенант сказал, что вы один из лучших специалистов в России по гальванике. Это так?

– Так точно.

– И разбираетесь во взрывчатке?

– Приходилось иметь дело.

– Смотрите, это крепость Геок-Тепе. Стены ее, как вы сами имели возможность убедиться, довольны крепки и высоки. Можно, конечно, разбить их артиллерией, но это долго, а потому неприемлемо. Еще несколько таких вылазок и мы останемся без солдат! Вам понятно?

– Что уж тут непонятного, – хмыкнул Дмитрий. – Стену нужно рвать взрывчаткой.

– Хорошо, что вы это понимаете. А теперь слушайте. Ваше поведение не всегда достойно высокого звания русского офицера. Однако я готов дать вам шанс. Если вы подорвете стену текинской цитадели, я твердо обещаю забвение всем неблаговидным поступкам, награду, соответствующую подвигу, и прекрасную аттестацию. Вы ведь не собираетесь и дальше служить?

– Нет, мне нужен только чин и соответствующее положение.

– Прекрасно! Полагаю, мы поняли друг друга?

– Вот только…

– Что?

– Текинцы не идиоты и спокойно работать саперам не дадут. Нужно заставить их отказаться от вылазок, иначе мы до морковкина заговенья будем подкопы рыть.

– У вас есть конкретное предложение?

– Имеется, ваше превосходительство.

Две кряду удачные вылазки серьезно воодушевили защитников Геок-Тепе и даже потеря Великокняжеской Калы не смогли поколебать их уверенность в своих силах. Поэтому неудивительно, что в одну из следующих ночей они снова попытались напасть на русский лагерь. На этот раз их целью стала Правофланговая Кала, значительную часть гарнизона которой составляли моряки.

Подготовка к этому нападению началась еще днем. Самые уважаемые в городе муллы, несмотря на обстрел, обходили город квартал за кварталом, призывая мусульман на борьбу с гяурами. Не жалея красок расписывали они жадность и жестокость пришельцев с далекого севера, а также щедрую награду, которую получат шахиды, павшие за веру. Суровые воины охотно выслушивали их, и многие из них вызывались быть охотниками. Число их, впрочем, было не так велико, как в прошлые разы, но главным образом потому, что многие храбрецы уже успели сложить свои головы от пуль и снарядов «белых рубах».

К несчастью для текинцев, их приготовления не остались незамеченными. Еще днем лейтенант Шеман известил командующего отрядом, что неприятель что-то затевает. Неизвестно, принял ли Скобелев во внимание это донесение, но сам комендант Правофланговой Калы сделал все от него зависящее, чтобы не быть застигнутыми врасплох.

Едва миновала полночь, как заботливо смазанные бараньим жиром ворота беззвучно распахнулись, выпуская наружу толпу воинов Аллаха, твердо решивших пожертвовать собой во имя великой цели. Сначала они двигались шагом, затем пригнувшись, потом и вовсе опустились на землю и поползли, снедаемые мыслями о резне, которую они учинят на русских позициях.

Но с другой стороны их уже ждали. Скорострельные пушки и пулеметы и даже два ракетных станка заряжены, пехотинцы плечом к плечу теснились на стенах, а офицеры только и ждали, когда покажется неприятель, чтобы отдать приказ. А пока тот не появился, вели негромкую беседу.

– Как располагаете, нападут текинцы нынче ночью? – поинтересовался заметно нервничающий Майер у пришедшего к ним еще днем Будищева.

– На все воля Аллаха, – пожал плечами прапорщик.

– Скорее бы уже.

– Не терпится?

– Вы же знаете мой нрав. Хуже нет ждать и догонять.

– Это верно.

– Я слышал, у вас был обстоятельный разговор с командующим?

– Ага.

– И что же он вам сказал?

– Попросил не распускать руки и в особенности язык.

Услышав это, Майер смутился, а внимательно прислушивавшийся к ним, но до сих пор молчавший Шеман издал смешок, больше похожий на хрюканье.

– Я же не прошу у вас раскрывать военные тайны, – надулся гардемарин.

– Еще он сказал, – смилостивился Будищев над изнывающим от информационного голода молодым человеком, – что мои подозрения в адрес интендантов или кого бы то ни было по поводу снабжения текинцев патронами абсолютно беспочвенны.

– И почему же? – впервые подал голос комендант Калы.

– Потому, любезный Николай Николаевич, что оказывается, еще в самом начале экспедиции нашим противникам удалось захватить и разграбить целый караван с подобными припасами. Вот, мол, и снабдили сами себя.

– Мне показалось, или вы говорите таким тоном, как будто не верите в это?

– Нет, отчего же. Я справлялся, был такой транспорт, заполненный разными ништяками, с небольшой охраной. Напали на него, едва он отдалился на достаточное расстояние от поста, и вообще проделали все как по нотам.

– Значит, все-таки не верите, – покачал головой Майер.

– Тихо! – бесцеремонно прервал его Будищев.

Все тут же замолчали и стали усиленно вслушиваться в окружающую их темноту, но все напрасно. Нельзя сказать, чтобы ночь была вовсе безмолвной. Нет, легкий ветерок шуршал засохшей травой, из тыла доносилось ржание коней и перекличка часовых. На левом фланге иногда перестреливались, но здесь все было спокойно. Пока спокойно.

– Что это? – вздрогнул гардемарин, явственно услышавший звон жестяных банок одну об другую.

– Сторожок, – ухмыльнулся Будищев. – Не зря Деев по всему лагерю пустую тару собирал.

– Пожалуй, пора, – решительно заявил лейтенант и махнул рукой ракетчикам.

Командовавший ими чубатый казачий вахмистр, казалось, только этого и ждал. Лежащие на станках ракеты зашипели, как целое стадо гадюк, и вырвались на свободу в пасмурное темное небо, освещая пространство вокруг себя неровным светом от сгорающего пороха. Как ни примитивна и ненадежна была эта иллюминация, но все же позволяла осмотреть, что в этот момент происходит перед русскими позициями.

– Твою маман! – с безукоризненным французским проносом выдал потрясенный Майер, разглядев, что практически все пространство от Калы до крепости как ковром покрыто халатами текинцев.

– Огонь! – скомандовал невозмутимый Шеман – и начался ад.

Рявканье пушек, стрекот пулеметов, размеренные залпы пехоты – все слилось в одну нескончаемую какофонию звуков, из которой изредка вырывались отдельные вскрики, отчаянная ругань и еще бог знает что.

Нападение на правый фланг не осталось незамеченным русскими артиллеристами, и они с удовольствием причесали пространство перед ним шрапнелью по заранее пристрелянным ориентирам. Конечно, не обошлось без накладок, и наши передовые позиции то и дело осыпали крупные чугунные пули, но в горячке боя никто не обращал на это внимания.

Наконец, все кончилось, и над полем кровавой битвы снова сомкнулась тьма. Немного ошалевшие от грохота и постоянной стрельбы люди получили возможность перевести дух и осмотреться по сторонам. Узнать, живы ли их товарищи, и проверить, нет ли раненых, которым нужна помощь.

Приближалось утро, и небо с восточной стороны начало светлеть, предвещая зарю. Солнце еще не поднялось, но света стало больше, и солдаты с матросами смогли, наконец, оценить масштабы разыгравшейся перед ними драмы. Перед укреплениями Правофланговой Калы, сколько мог видеть глаз, все было усеяно трупами текинцев, лежащих в самых разнообразных позах, в каких только застала их смерть. Бедные и богатые, молодые и старые, опытные воины и вчерашние дехкане, никогда не державшие прежде оружия в руках – все теперь лежали вповалку на холодной земле и друг на друге, являя собой совершенно апокалиптическую картину.

– Не соврал перс, – еле выговорил пересохшим ртом Будищев и, схватившись за флягу, сделал несколько скупых глотков, стараясь смочить маленькой порцией воды всю глотку.

– Какой перс? – спросил Майер, жадно смотря, как ходит кадык на небритой шее товарища.

– Перебежчик, – пояснил прапорщик, протянув емкость гардемарину. – Всю жизнь в рабстве провел, а теперь воспользовался тем, что хозяина убили, и дал деру. Я при допросе присутствовал.

– И о чем же он поведал? – заинтересовался этой историей Шеман.

– Ну, по его словам, – счел нужным уточнить Дмитрий, – в Геок-Тепе сейчас тысяч десять-двенадцать воинов и примерно столько же мирных жителей.

– Теперь уже меньше, – вмешался Майер и с усмешкой показал заваленное трупами поле.

– И мирными здешние жители могут считаться весьма относительно, – вставил свои пять копеек лейтенант.

– Верно, – согласился с ними обоими прапорщик и продолжил рассказ: – Хлеба в крепости не то чтобы вдоволь, но на месяц или даже два хватит, а вот с мясом затык. Тех баранов, что взяли с собой, уже съели, а новых, как вы сами понимаете, брать неоткуда. Поэтому они с вылазками и зачастили. Глядишь, повезет нанести нам большие потери, и тогда Скобелев будет вынужден снять осаду, ну а нет, тоже профит. Едоков меньше.

В этот момент их прервал одинокий выстрел из пушки со стен текинской цитадели. Видимо, неведомому канониру показалось невыносимо смотреть на поле боя, усеянное его павшими соотечественниками, и он выпалил, чтобы хоть как-то досадить гяурам. Вреда его врагам от этого, правда, не было никакого, ибо снаряд бессильно воткнулся в земляной бруствер, и не подумав разорваться.

– Хорошо взял прицел, сукин сын, – похвалил его только что подошедший Берг. – Ей-богу, взял бы его к себе во взвод, случись такая оказия!

– Это ведь из захваченной у нас пушки стреляли? – уточнил на всякий случай Будищев.

– Совершенно верно, – отвечал артиллерист. – Нашим друзьям в Геок-Тепе удалось раскрыть секрет стрельбы из современных орудий, и, как видите, они делают это с большим искусством. Но вот привести в боевое положение гранату или шрапнель они не догадались, а потому проку от такой стрельбы ничуть не больше, чем от чугунных ядер, коими они нас потчевали прежде.

– И что, она совсем не может взорваться? – удивился Дмитрий.

– Только если случайно. Дело в том, что приготовить их для разрыва не так просто. Гранаты надобно распластырить, а в шрапнели, напротив, вкрутить боевые винты.

– Ну и ладно, – потерял интерес к теме подрыва снарядов прапорщик.

Отбитие вражеской атаки на войне – обыденность, но когда она отбита с таким блеском и почти без потерь, почему бы ее не отпраздновать? Тем более что Майер с Будищевым были молоды и полны сил. Да, смерть бродит где-то совсем рядом, но пока жив, надо жить, так почему бы не отметить успех бутылкой вина в хорошей компании?

Сказано – сделано, и наши герои отправились к ближайшему маркитанту, устроившему свою лавку практически на передовой. Небольшой участок траншеи во второй линии был немного расширен, чтобы разместить в нем разнообразный товар и обеспечить минимальные удобства продавцу.

Надо отметить, что над головой здесь нередко посвистывали текинские пули, но чтобы обезопасить себя, предприимчивый армянин насыпа́л в освободившиеся из-под товара мешки землю. Труд его не был напрасен, и скоро закуток был со всех сторон закрыт самой настоящей баррикадой, именуемой среди военных на французский манер – габионом[72].

Ассортимент в этой убогой лавчонке совершенно не поражал воображения, но зато она находилась от потенциальных клиентов так близко, что им не надо было идти куда-то еще, а потому старый знакомый Будищева – Ашот – процветал.

– Дмитрий-джан, дорогой, как я рад тебя видеть! – расплылся в фальшивой улыбке маркитант.

– Привет, – ничуть не обманулся его деланым радушием прапорщик.

– Господа офицеры что-то желают?

– Дай-ка нам, братец самого лучшего вина, что у тебя есть! – потребовал пребывавший в приподнятом настроении Майер.

– Вах, у Ашота все только самое лучшее! Вот специально для такого случая приберегал, – с этими словами армянин вытащил из ящика, на котором сидел сам, изрядно запыленную бутыль из мутно-зеленого стекла с запечатанной сургучом пробкой.

– Смотри-ка, – восхитился гардемарин, которого даже бушующая вокруг война еще не успела избавить от некоторой наивности, – даже опечатана!

– Сашка, может, лучше водки? – с сомнением спросил Дмитрий. – Ведь один черт знает, что он туда намешал, а беленькой, по крайней мере, не отравимся.

– Вах! Зачем так говоришь! – оскорбился в лучших чувствах маркитант. – Я никогда такие вещи не занимался!

В этот момент в верхний мешок оборонительной конструкции ударила пуля, осыпав всех находящихся внутри доброй пригоршней песка, отчего Ашот тут же присел, продолжая прижимать к себе вожделенную бутыль.

– Ладно-ладно, – поспешил притушить едва не разразившийся скандал миролюбивый Майер. – Дай нам еще, пожалуй, печенья или, если есть, шоколаду.

– Есть, как не быть, – обрадовался торговец. – Вот, настоящий швейцарский, самого лучшего качества…

– Если он вполовину так хорош, как ты рассказываешь, то давай четыре плитки, – вмешался Будищев и тут же пояснил опешившему от подобного транжирства товарищу: – Девчонкам в госпиталь отнесу!

– Хороши девчонки! – ухмыльнулся гардемарин, морщась от очередной порции пыли, поднятой текинской пулей. – Графиня, баронесса и вдова подполковника.

– Да хоть бы и герцогини, сладенькое все любят, – усмехнулся Дмитрий, после чего повернулся к маркитанту и от увиденной картины резко замолк.

– Твою маман! – снова попытался перейти на французский его приятель.

Как оказалось, последняя пуля, угодившая в мешок, каким-то неведомым образом изменила траекторию, и шлепнула Ашота прямо в темечко, прикрытое только шапкой из тонкого войлока. Занятые беседой офицеры поначалу этого даже не заметили, а теперь с изумлением смотрели на армянина, мягко опустившегося на свое место и не подававшего признаков жизни.

– Он ранен? – выдавил из себя Майер, заметив тонкую струйку крови, вытекающую изо рта.

– Сейчас посмотрим, – буркнул Будищев и приложил два пальца к шее торговца.

– Ну что? – не выдержал ожидания гардемарин.

– Наповал, – вынес свой вердикт прапорщик, не почувствовав биения жилки.

– Как же это…

– Пуля виноватого найдет, – грустно усмехнулся Дмитрий, после чего подобрал весь заказанный у маркитанта товар, положил рядом с торговцем вытащенную из бумажника ассигнацию и поманил за собой все еще потрясенного такой нелепой смертью приятеля. – Пойдем, заодно и помянем.

– Но нельзя же его так бросить!

– Зачем же бросить? – удивился моряк и, выглянув из лавки, гаркнул во все горло расположившимся неподалеку стрелкам из туркестанского батальона: – Эй, служивые! Тут Ашота убило. Оттащите его в сторону, да дайте знать другим армянам, пусть приберут барахло да похоронят по своему обычаю.

– Интересно, есть ли у него семья?

– Сашка, ты на проповеди у отца Афанасия давно ли был?

– Даже не припомню…

– Оно и видно. А то бы знал, что «многия знания – многия печали»[73].

Прибытие графини Милютиной и героическая гибель подполковника Мамацева, помимо всего прочего, привели к тому, что все три представительницы прекрасного пола, которых судьба занесла на окраину мира в забытые богом пески Закаспийского края, стали жить вместе. Пока они служили в госпитале, хозяйство их вел денщик покойного Дмитрия Осиповича, а имущество охранял верный Сердар, зорко следивший, не несет ли кто чего-нибудь вкусненького, и в случае обнаружения такового, немедля пресекавший безобразие.

– Держи, оглоед, – угостил щенка зашедший в гости Будищев.

Сердар мгновенно проглотил подношение и снова уставился на прапорщика просительными глазами, как бы говоря: «Это и всё?»

– Не наглей, – ухмыльнулся Дмитрий и пошел дальше, а будущий волкодав и гроза всех кошек покатился за ним, не теряя надежды еще что-либо упромыслить.

– Здравия желаю вашему благородию, – поприветствовал его растапливающий огонь солдат.

– Привет, Севастьян, – узнал тот денщика. – Как дела?

– Да какие тут дела, – отмахнулся служивый. – Барышни мои носу не кажут из больничных кибиток, все за ранеными ходят. Оно, конечно, дело богоугодное, но нельзя же так-то! Надобно и отдохнуть когда.

– Ничего, возьмем Геок-Тепе, тогда и отдохнем.

– Скорее бы уж, – вздохнул солдат и потрепал по голове подошедшего к нему щенка. – Что, разбойник, опять ищешь, где бы набедокурить?

– Опять? – улыбнулся Будищев.

– Снова, ваше благородие. Это ведь не собака, а божье наказание! Давеча этот паразит у отца Афанасия сапог сгрыз, пока тот спал. Чего смеетесь, батюшке заутреню служить, а он одной ногой босиком! Сплошное поношение христианской веры…

– Дмитрий Николаевич?! – обрадованно воскликнула выглянувшая из палатки баронесса.

– Я, Люсия Александровна. Добрый день!

– Здравствуйте. Вы так давно у нас не были. Если бы не ваш Шматов, то мы бы даже не знали, живы ли вы еще.

– Да что мне сделается. Лучше расскажите, как вы, как Катя, как Елизавета Дмитриевна.

– Неужели Федя ничего вам не рассказывал о нашем житье-бытье? Впрочем, заходите, я угощу вас чаем.

– С удовольствием, – не стал отказываться Будищев, – только, кажется, Севастьян еще не ставил самовар.

– Это ничего, – мягко улыбнулась барышня. – Я нагрею воды на примусе.

– На чем? – удивился прапорщик.

– Это такое приспособление, – охотно пояснила баронесса. – Его совсем недавно прислали госпоже Милютиной из Петербурга. Очень удобная вещь. Вы, наверное, о таком еще и не слышали?

– Да как вам сказать… – улыбнулся Дмитрий.

– Господи, какая же я глупая! – всплеснула руками баронесса. – Да ведь на нем клеймо фабрики Барановского – Будищева. Дмитрий Николаевич, не смейтесь!

– Не буду, – сделал честные глаза моряк, внимательно рассматривая чудо техники.

Аппарат был несколько больше, чем он рассчитывал, но все же довольно компактен, чтобы им без особого труда могли управляться женщины. Как и все в этом времени, украшен витиеватыми узорами, но в общем и целом вещь получилась вполне утилитарная. Значит, кузены Барановские не теряли зря времени и все-таки внедрили очередное его изобретение.

– А почему такое название, «примус»? – поинтересовалась девушка, нагнетая давление ручным насосом.

– А я знаю? – мягко отстранил ее Дмитрий, после чего выполнил все необходимые процедуры и поджег форсунку.

– Какая прелесть! – едва не захлопала в ладоши Люсия. – Я как вспомню, сколько сил требовалось для того, чтобы растопить хотя бы небольшой костерок. Если нам не помогали солдаты, то мы с Катей рисковали остаться голодными…

В порыве чувств она не удержалась и, подскочив к Будищеву, встала на цыпочки и попыталась его поцеловать в щеку, но как-то так получилось, что тот повернулся и их губы встретились. Это был всего краткий миг, но он показался обоим вечностью.

– Теперь ваш брат точно вызовет меня на дуэль, – неожиданно охрипшим голосом сказал Дмитрий.

– Пусть только попробует! – тихо ответила баронесса. – Я взрослая и вполне самостоятельная женщина, а потому могу сама определять свою судьбу. К тому же вы и так пощадили его, хотя это стоило вам репутации. Да-да, не спорьте, я знаю, чем вы пожертвовали ради меня…

В другое время Будищева, возможно, удивило бы, что эта жертва была ради Люсии, но только не теперь. Вот уже более полугода единственными женщинами, встречавшимися ему, были местные туркменки, с их своеобразной внешностью и понятиями о гигиене. А тут рядом стояла молодая девушка и смотрела на него пронзительными, глубокими как омут глазами. Он не видел ни мешковатого и много раз штопанного платья, ни ее огрубевших от тяжелой работы в госпитале рук, ни усталости на ее безгранично милом личике.

Сейчас не было ни выслужившегося из нижних чинов начинающего предпринимателя и аристократки – дочери придворного банкира. Нет, только он и она.

Мужчина и женщина. Потомки Адама и Евы, и гудящий, как маленький паровоз, примус, вместо яблока с «древа познания».

«Да поцелуйте же меня, офицер вы или тряпка!» – говорили ее глаза, и кто бы в этот момент устоял перед этой мольбой о любви, посреди смерти и страданий?

«Какого черта я делаю?» – подумал Дмитрий, когда способность соображать ненадолго вернулась в его голову. Но он не был бы собой, если не смог прогнать эту мысль на задворки сознания. К черту мирную жизнь и далекий Петербург! Жить надо здесь и сейчас. Это была его женщина, и он чувствовал это, как хищник чует добычу. Они еще ни разу не были вместе, но он знал, что она принадлежит ему всем сердцем, всей душой. Более того, он только сейчас понял, что все время хотел этого. Да, он старался держаться от нее подальше, но неумолимая судьба снова и снова сводила их вместе. И кто он такой, чтобы противиться судьбе?

– Люси, ты здесь? – раздался из-за полога голос Кати.

– Чтоб тебя, – с досадой выдохнула Люсия и, вывернувшись из его объятий, исчезла за перегородкой, делящей их кибитку напополам.

– Добрый день, Екатерина Михайловна, – постарался придать своему голосу безразличие Будищев.

– Дмитрий Николаевич? – прощебетала мадам Мамацева, к которой понемногу возвращались ее обычная жизнерадостность и манера общения. – Какой приятный сюрприз! А где Люси?

– Она немного надышалась дымом от примуса и вышла, – не нашел ничего лучшего, чтобы ответить моряк.

– Вот как?

– Да, она собиралась угостить меня чаем, а тут такая оказия.

– Странно, раньше от него совсем не было никакого дыма.

– Увы, конструкция еще сыровата, но я обязательно что-нибудь придумаю.

– А чай был бы весьма кстати. Тем более что у нас осталось еще немножко этой грузинской пастилы, как ее, ах да, «пеламуши»[74]. Хотите попробовать?

– Нет, то есть да. То есть мне уже пора. Я заходил попрощаться. Скоро штурм, и кто его знает, свидимся ли мы. Прощайте, Екатерина Михайловна. Кланяйтесь ее сиятельству Елизавете Дмитриевне и Люсии Александровне.

С этими словами Будищев выложил принесенный с собой сверток с гостинцами и спешно ретировался под удивленным взглядом Кати. Однако это была не последняя неожиданная встреча на сегодня. Едва Дмитрий вышел наружу и быстрым шагом двинулся прочь, как ему наперерез непонятно откуда бросился Марк Барнес.

Вид у фельдшера, надо сказать, был очень взволнованный, чтобы не сказать возбужденный. Лицо горело лихорадочным румянцем, руки никак не могли найти себе места и как будто жили отдельной от туловища жизнью. То скрещивались за спиной, то погружались в карманы, а когда он начинал говорить, принимались отчаянно жестикулировать.

– Чего тебе? – грубовато поинтересовался Будищев, которому и в обычное время было плевать на душевные переживания других, а уж теперь и подавно.

– Ваше благородие, – жалобным тоном начал Барнес. – Вы только не ругайтесь на меня, но я не могу больше терпеть! Этот вопрос жжет меня изнутри, а я не знаю, как к вам обратиться.

– Давай без прелюдий, – буркнул прапорщик, досадуя на задержку.

– Если вам так угодно, так я не против! Просто дело у меня такое деликатное, что я не знаю, с чего начать. Хорошо-хорошо, не сердитесь, я таки начал! Так уж случилось, что я помогал вашему Федору переносить вещи из госпитального склада. Ну, те самые, которые не успели украсть господа-интенданты. Нет, я понимаю, что самое ценное эти шлимазлы унесли, но те, что остались, были тоже довольно тяжелыми.

– Тебе что, полтину дать? – не выдержал Будищев.

– Ой, нет, что вы! Хотя если вашему благородию будет так угодно, так я и слова не скажу против… Хорошо-хорошо, я рассказываю дальше. И вот когда я тащил самый тяжелый баул, а он таки был ничуть не легче, чем та митральеза, из которой вы так славно стреляете по текинцам, из него выпала картографическая карточка. На ней были изображены вы и одна прелестная барышня.

– И ты ее украл? – вник наконец в суть Дмитрий.

– Да как вы могли такое подумать?! – оскорбился сын еврейского народа. – То есть я ее, конечно, взял, но не насовсем, а чтобы рассмотреть получше. Потому что ваш Шматов не стал мне ничего рассказывать, а отобрал и даже пообещал набить морду, если я буду лезть не в свое дело.

– Если пообещал, то набьет.

– Вы так думаете? Впрочем, разве по этому лицу мало били? Но это мелочи, главное в том, что я успел разглядеть эту барышню. И с тех пор, вы не поверите, я не могу ни спать, ни есть, а только думаю, кто же она такая, ибо эта славная девушка так похожа… вы только не ругайтесь…

– На твою сестру Гесю? – прервал поток страданий прапорщик.

– Да! А вы ее разве знаете?

– Где она?

– Кто?

– Не кто, а что. Фотография!

– Конечно-конечно, – заторопился фельдшер и достал из-за пазухи карточку из толстого картона с виньетками по углам, на которой была сделано их совместное с Гесей фото.

Это был памятный день. Он был в только что пошитой кондукторской форме, она в модном платье и роскошной шляпе, а вокруг шеи обвилось пушистое боа. Они пошли гулять, и Дмитрий предложил ей сделать снимок на память. По лицу фотографа было заметно удивление, что столь изысканно одетая барышня гуляет с почти что нижним чином, но он прекрасно сделал свою работу.

– Я понимаю, что моей бедной сестре нечего делать в Петербурге, да еще в таком наряде, но я ничего не смог с собой поделать, – почти что всхлипнул Барнес. – Это ведь она, правда? Я ведь не мог ошибиться…

– Ее теперь зовут Гедвига Берг и она одна из самых модных модисток в Питере, – ответил ему Будищев.

– Не может быть…

– Может, Марк, может.

Постоянные инженерные работы, проделываемые при полном напряжении сил, наконец принесли свои плоды. Вражеская крепость была стянута в железное кольцо русских укреплений, которое продолжало сжиматься. Брешь-батарея, состоявшая из более чем двух десятков разнообразных орудий, постоянно вела огонь по стенам крепости, разрушая их то в одном, то в другом месте. Текинцы без устали заделывали эти провалы мешками или корзинами с землей, а иной раз и просто всяким хламом, но было понятно, что эти меры лишь продляют агонию Геок-Тепе.

В то же самое время саперы – эти кроты войны, как называли их иной раз за глаза, без устали рыли траншею и к пятому января достигли-таки рва. Дело оставалось за малым, заложить в него заряд взрывчатки и произвести подрыв. Правда, защитники текинской цитадели прекрасно понимали смысл происходящего и уже несколько раз пытались напасть на рабочих и разрушить ход, но русским всякий раз удавалось отстоять плоды своих трудов, после чего они продолжались с удвоенным рвением.

Как водится в русской армии, для выполнения самого ответственного задания были вызваны добровольцы, в числе которых оказались прапорщик Будищев, гардемарин Майер и унтер-офицер Абадзиев.

– Сашка, тебя-то какой черт сюда принес? – покачал головой Дмитрий, увидев приятеля. – Ладно, Дзамболат, он на всю голову отмороженный, даром, что из Кадгарона[75].

С этими словами он отставил в сторону оселок, которым зачем-то заточил до бритвенной остроты линнемановскую лопатку, и с удовлетворением сунул ее себе за пояс.

– Что ты сказал? – подозрительно посмотрел на Будищева осетин, знавший за прапорщиком склонность к шуткам и не намеренный их спускать.

– Я говорю, село у вас хорошее.

– Правду говоришь, брат, очень хорошее. Погоди, а ты там разве был?

– Да где меня только нелегкая не носила, – скупо усмехнулся моряк.

– А ты разве не сам вызвался? – спросил Майер.

– Добровольно-принудительно, – непонятно ответил Дмитрий.

– Что ты имеешь в виду?

– Проехали, – махнул рукой прапорщик, не желая объяснять, что Скобелев каким-то непонятным образом ухитрился его так оправдать в истории с интендантами, что ему пришлось возглавить теперь подрывную партию.

Вообще, для Белого генерала, равно как и для большинства его офицеров, самопожертвование и презрение к смерти являлось делом само собой разумеющимся. А потому Михаил Дмитриевич частенько просто выбирал понравившегося ему человека и прямо спрашивал, не возьмется ли тот за смертельно опасное задание? Тот, естественно, соглашался, будучи свято уверен, что он сам и вызвался.

– Вообще, должен был пойти Шеман, – признался гардемарин. – Но его ранили, и я вызвался, чтобы не посрамить чести флота!

– Николай ранен? – удивился Будищев. – И давно?

– Вчера. Одна пуля угодила в руку, другая в грудь, да и горлу досталось. Слава богу, успели донести до палатки Красного Креста и оказать помощь. Теперь он в госпитале, а твои знакомые барышни трогательно ухаживают за ним.

– Жаль, хороший мужик, – машинально посетовал Дмитрий, вызвав последним словом настоящую оторопь у приятеля[76].

– А знаешь, кто его сосед по палате?

– Откуда?

– Хорунжий Бриллинг.

– А с ним-то что?

– Текинцы подстрелили.

– Бывает, – флегматично пожал плечами прапорщик.

– И не говори.

«Добровольцев» сопровождали несколько саперов, тащивших на себе ящики с тремя пудами динамита и столько же пироксилина.

Сам Дмитрий нацепил на спину сделанный из кожи и деревянных дощечек ранец, в котором лежали гальванические принадлежности и запалы, переложенные между собой слоями толстой материи. На долю гардемарина достался моток «бикфордова фитиля», взятого на всякий случай, а гордый сын маленького осетинского народа полез вперед налегке, держа в правой руке кинжал.

Как выяснилось, эта предосторожность оказалась совсем нелишней и, можно сказать, спасла нашим друзьям жизнь. Дело в том, что во рве, совсем рядом с траншеей оказался текинский секрет. Трудно сказать, получилось ли это случайно или они нарочно поджидали русских саперов, но им едва не удалось захватить их. Впрочем, службу они несли не слишком бдительно, а потому появление Дзамболата в ватном бешмете и мохнатой папахе оказалось для них полной неожиданностью.

Зато Абадзиев действовал решительно, в два взмаха кинжалом он отправил на тот свет двух противников и схватился с третьим. Четвертый, правда, уже занес над храбрецом свою шашку, но тут же свалился наземь с разрубленной головой.

– Тихо! – шепотом прошипел Будищев, убирая на место линеманновскую лопатку.

– Х-хорошо, – ответил ему, выбивая зубами дробь, схватившийся за револьвер Майер. – К-как вы его ловко…

– Ловко это про Дзамболата, – блеснул в темноте зубами Дмитрий, – а я так, погулять вышел.

Мокрая глина успела схватиться на морозе тонкой корочкой льда, к счастью, не слишком прочной. Зато она недурно гасила звуки, отчего работу подрывников почти не было слышно. Ловко вырубив в почти отвесной стене рва нишу, прапорщик стал укладывать туда ящики с взрывчаткой, предварительно снабдив ее запалом.

– Ты и впрямь полагаешь, что надобно дополнить гальванику фитилем? – прошептал гардемарин.

– На всякий случай, – так же тихо отвечал ему Будищев, после чего добавил: – А случаи бывают разные!

Тут Майер, как на грех, припомнил рассказанный ему в свое время приятелем один весьма пикантный, чтобы не сказать скабрезный, анекдот и едва не задохнулся от еле сдерживаемого хохота, под укоризненными взглядами своих спутников.

Наконец, все было готово, и друзья медленно попятились, осторожно укладывая на землю провод. Так, шаг за шагом, достигли они безопасного места, откуда можно было произвести подрыв.

– Господа, вы скоро? – высунулась сверху голова в офицерской фуражке.

– Ты, блин, кто? – изумился Будищев, едва не рубанув ее от неожиданности лопаткой.

– Апшеронского полка, поручик Остолопов![77] – обиженно ответил офицер. – Прислан со своей полуротой, чтобы прикрыть вас в случае надобности…

– Оно и видно, – буркнул в ответ прапорщик. – Да не кричите вы так, а то не ровён час накличете.

– Вы готовы? – появилась новая голова, на этот раз в лохматой папахе.

Судя по голосу, это был командовавший всей операцией войсковой старшина флигель-адъютант граф Орлов-Денисов. Потомок самого младшего из знаменитых братьев Орловых, он рано потерял жену и с тех пор, казалось, искал смерти. Вышел из гвардии и отправился на Кавказ. Участвовал в Среднеазиатских походах и даже в борьбе с чумой, свирепствовавшей в Астраханской губернии. В общем, по мнению Будищева, этот бывший кавалергард также принадлежал к категории «отмороженных на всю голову», и именно ему было самое место среди подрывников.

– Так точно, – отрапортовал Дмитрий. – А вы?

Если флигель-адъютант и удивился наглому вопросу от прапорщика, то не подал виду. Дело в том, что основные силы и впрямь задерживались. Сама пехотная колонна построена и готова, но перед началом штурма следовало засыпать ров фашинами, специально нарезанными в окрестных садах, а вот их-то еще не подвезли.

– Ждите! – велел им граф и исчез.

Прошло несколько минут томительного ожидания. Майеру страшно хотелось курить, Будищева так и подмывало подорвать заряд к чертовой матери, не дожидаясь команды, и только Абадзиев являл собой пример поистине олимпийского спокойствия. Наконец, вверху снова возникла голова Остолопова.

– Взрывайте, господа, мы готовы!

Дмитрий обрадованно схватился за машинку и с такой силой крутанул ручку, как будто хотел ее оторвать. Затем его лицо приобрело какое-то совершенно инфернальное выражение – и он замкнул контакты. Прошло еще несколько ужасно длинных мгновений и… ничего не случилось.

– Твою мать! – выругался прапорщик и бросился проверять контакты, провод, снова крутить ручку, приговаривая: – Сейчас все будет, я ее заставлю…

Гардемарин поначалу завороженно наблюдал за этим действом, но затем в его голове что-то щелкнуло, и он пулей бросился к заряду, очевидно намереваясь поджечь фитиль, специально оставленный на такой случай.

– Куда ты? – запоздало крикнул Будищев, по инерции замыкая контакт.

На этот раз все сработало штатно, и прогремел взрыв. Пробежавшая по земле дрожь едва не свалила подрывников с ног, но они все же сумели удержаться и бросились по полуобвалившемуся ходу на поиски Майера. В первый момент показалось, что его нигде нет, но потом Дзамболат заметил торчащий из-под земли сапог и бросился к нему. Через секунду к нему присоединился Дмитрий, и они вдвоем руками отрыли незадачливого моряка.

– Жив? – гортанно спросил осетин.

– Вроде бы, – буркнул в ответ прапорщик, расстегнувший на груди приятеля тулупчик и приложив ухо к груди.

– Тогда я пошел, – кивнул тот и ринулся туда, где, судя по звукам, разгоралась нешуточная схватка.

– Нет, ты глянь, ну что твой сайгак! – покачал головой ему вслед Будищев.

Потом резким рывком поднял гардемарина и, перекинув его через плечо, пошагал к своим, то и дело спотыкаясь, но все же удерживая свою драгоценную ношу. Впрочем, долго идти ему не пришлось. Скоро подбежали матросы с саперами и подхватили раненого офицера.

– Тащите его к Красному Кресту, – велел им Дмитрий, с облегчением переводя дух.

– А мы куда, ваше благородие? – с явным возбуждением в голосе спросил оставшийся с ним Деев.

– Куда-куда, на батарею, – отозвался прапорщик. – Не то, чует мое сердце, законопатит ребят начальство в какую-нибудь задницу и положит ни за грош.

– Как прикажете, – заметно поскучнел вестовой.

– Боишься без трофеев остаться? – усмехнулся Дмитрий.

Ответом ему было красноречивое молчание.

– Дурачок ты, парень. Сейчас там такой замес пойдет, что на один георгиевский крест – десять деревянных. Потом дерибан начнется, только много ты все равно не утащишь. Потому как до хрена вас там таких умных будет.

– И что делать?

– А вот скажи мне, братан, куда твои добытое потащат?

– Известное дело, к маркитантам.

– Вот именно. Поэтому твоя задача рассказать им, что самую лучшую цену за ковры и прочее дают не «карапеты с джамшутами», а купец третьей гильдии Федор Шматов! Вот так. Чем больше приведешь, тем больше твоя доля. Усек?

– А давно ли Федька купцом заделался? – изумился матрос.

– А ты меня держись, – усмехнулся Дмитрий, – глядишь, и сам в люди выйдешь.

– Эва как! – потрясенно прошептал Деев, сообразив смысл комбинации.

– Вот так, дружище!

Подрыв стены послужил сигналом для всеобщего штурма. Главный удар был нанесен сквозь образовавшийся пролом, вспомогательный в брешь, проделанную артиллерией, и, наконец, отвлекающий по Мельничной Кале. Первую колонну возглавил Куропаткин, вторую полковник Козелков, а третью Гайдаров.

Все, кто видели этот штурм, навсегда сохранили его в своей памяти, рассказывали о нем детям и внукам. Стройные ряды наступающей под звуки бравурного марша пехоты, дружные залпы пушек и Скобелев на белом коне во главе своего победоносного воинства…

– Смирна! – надрывался незнакомый Будищеву поручик, пытаясь выстроить своих ошалевших от грохота и сутолоки людей.

Один из молодых солдат, видимо совсем потерявший способность соображать, зачем-то выскочил из строя и, сорвав с плеча винтовку, не целясь, выпалил из нее куда-то в сторону Геок-Тепе. Остальные неожиданно поддержали порыв своего товарища, и вот уже вся полурота принялась исправно опустошать подсумки, посылая во вражескую цитадель пулю за пулей.

– Немедленно прекратить! – завизжал офицер и, недолго думая, въехал незадачливому солдату в ухо.

Тот едва не упал, выронив винтовку, но тут же подхватил ее и вытянулся во фрунт, уже с более осмысленным выражением на лице.

– Бардак! – прокомментировал это происшествие Дмитрий и, обернувшись к своим подчиненным, посулил: – Вот только стрельните без команды, вам то же самое прилетит.

– Все в ажуре будет, ваше благородие, – поспешили успокоить своего строгого командира матросы. – Разве же мы без понятия, как какая-нибудь там пехтура!

Наконец, прозвучала команда, и колонна пехоты дружно и неотвратимо двинулась в сторону пролома, где уже вовсю кипела рукопашная схватка между защитниками и передовыми отрядами охотников.

– Господинам прапорчик, – крикнул Будищеву джигит-туркмен, исполнявший роль ординарца. – Вам скакать туда!

Договорив, он махнул рукой в сторону цитадели, после чего счел свою задачу выполненной, умчался прочь, гордо при этом подбоченившись.

– Охренеть! – прокомментировал способ передачи информации Дмитрий. – Зачем изобретать радио, когда есть такие вестники?

– А ведь он ихней веры, – задумчиво заметил один из матросов, видимо не слишком доверявший таким союзникам.

– Мало ли, – пожал плечами случившийся рядом Петров, – у нас и генералов полно мухаметанского звания.

– Базар сняли! – мгновенно оборвал не начавшуюся дискуссию командир. – Выдвигаемся.

У пролома было совсем жарко. Прекрасно понимавшие, что это конец, текинцы все же продолжали отчаянно сражаться, яростно отбивая шашками удары штыков. Однако «белые рубахи» все прибывали и прибывали, и защитникам Геок-Тепе приходилось понемногу отступать. Впрочем, к ним тоже подходили подкрепления, отчего бой грозил затянуться.

– Приготовиться! – скомандовал прапорщик.

– Своих заденем, вашбродь, – пискнул матрос, но, получив подзатыльник от унтера, заткнулся.

– Дай сюда, – с досадой отозвался Будищев, отстраняя от пулемета наводчика.

Тщательно прицелившись, он, мысленно перекрестившись и вслух выругавшись, плавно нажал на гашетку. Очередь прошелестела прямо над головами атакующих, иной раз сбивая с солдат кепи, и резанула точно по спешившим к месту сражения текинцам.

– Так их! – радостно загомонили моряки, а Дмитрий продолжал короткими, но при этом точными очередями поливать сразу приунывшего противника.

Услышав знакомый рокот, пехота приободрилась и усилила натиск. Продолжая шаг за шагом продвигаться вперед по трупам павших, они упорно теснили врагов и, наконец, ворвались внутрь.

В течение каких-то минут все разом переменилось. Только что яростно сражавшиеся текинцы отхлынули назад и бросились к своим лошадям, ждавшим их уже оседланными. Затем ворота Геок-Тепе распахнулись, и из них повалили толпы спасавшихся, немалую часть которых составляли женщины и дети. Но, если всадники могли надеяться уйти на своих быстроногих конях, то у бегущих, по здравому размышлению, не было ни единого шанса.

Впрочем, Скобелев, казалось, предвидел подобное развитие событий, и вслед за бегущими тут же пустилась русская кавалерия, а вместе с ними конница союзных туркмен, во главе с Нефес-Мергеном. Как коршуны на беззащитных цыплят бросались они на своих давних врагов, рубили их, кололи копьями, просто топтали копытами коней, утоляя давнюю жажду мести.

Погоня продолжалась более пятнадцати верст, пока остатки противника не были окончательно рассеяны. В то же время пытающимся уйти пешком повезло несколько больше. Быстро окружившие их драгуны и казаки заставили беглецов вернуться к крепости, но одновременно не позволили своим союзникам устроить резню.

Внутри цитадели еще некоторое время продолжалась пальба. Отдельные фанатики попытались укрыться в своих ямах, где ранее пережидали артиллерийские обстрелы и теперь, сидя в них, отстреливались. Однако разгоряченные боем и потерями русские солдаты не собирались ни с кем церемониться. Те, кто сдавались на милость победителя, еще могли рассчитывать на снисхождение, а остальных не ждало ничего, кроме пуль и штыков.

Скоро все было кончено. Победители разбрелись по полуразрушенным домам местных в поисках чего-либо ценного, многочисленных пленных собрали на площади, где они сидели на корточках с безучастными лицами, ожидая своей участи. Отдельно толпились освобожденные из рабства персы. Что интересно, мужчины их были по большей части совершенно истощены и одеты в рубище, зато женщины, служившие женами своим похитителям, напротив вполне упитаны и хорошо одеты. Но и те и другие, как ни странно, шумно радовались освобождению и с удовольствием плевали на головы недавним господам.

– Гляди-ка, хорошенькая, – пихнул Деева Петров, показывая на молодую персиянку в длинной красной рубахе и, против обыкновения, с непокрытой головой.

– Не балуй, – счел нужным предупредить приятеля вестовой, – их благородие за такие фокусы все причиндалы оборвет!

– Да я рази про это? – даже обиделся тот. – Я, может, жениться хочу!

– Пошли, жених, а то казачуры все добро растащат.

– Они такие! – согласился матрос, и они вместе отправились на поиски трофеев.

Между тем Будищева уже не было в цитадели. Поняв, что все кончено, и отдав необходимые приказания унтерам, он сделал вид, что заинтересовался дворцом местного сердара, и незамеченным покинул Геок-Тепе. У него и впрямь были недоделанные дела. Поймав потерявшую седока лошадь, он быстро добрался до госпиталя. Нет, он не искал мести, да и вообще почти забыл про Бриллинга. Да и совместные с новоиспеченным купцом Шматовым коммерческие дела не слишком занимали прапорщика, тем более что тут на Федора вполне можно было положиться. Просто ему вдруг чертовски сильно захотелось увидеть Люсию и сказать ей нечто очень важное.

У госпиталя, как и следовало ожидать, творилось настоящее столпотворение. Со всех сторон туда стремились раненые. Одних несли на носилках, других поддерживали под руки, третьи смогли доковылять сами, и всем им срочно требовалась помощь. Врачи, фельдшеры и санитары сбились с ног, пытаясь спасти всех кого можно, и только отец Афанасий спешил дать последнее утешение тем, кому недолго осталось.

– Не видел ли ты, братец, баронессы Штиглиц? – спросил Дмитрий, спешиваясь, у первого попавшегося солдата.

– Не могу знать, ваше благородие, – отозвался тот, баюкая порубленную руку.

– Это сестра милосердия, – пояснил Будищев, чертыхнувшись про себя.

– Не видал, – равнодушно покачал головой раненый.

Привязав животное к служившему коновязью столбу, прапорщик кинулся дальше, но никто не мог дать ему положительного ответа. Один качали головой, дескать, не знаем, другие показывали рукой, мол, пошли туда, третьи, занятые своими ранами, вообще не могли понять, о чем их спрашивает этот странный офицер в заляпанной землею одежде и с лопаткой за поясом вместо сабли.

– Кажись, к раненым пошли, вон в те кибитки, – пояснил, наконец, один из санитаров в заляпанном кровью переднике и тут же побежал дальше, так и не пояснив, в какую именно. Пришлось заглядывать во все по очереди. В первой никого не было, во второй незнакомый доктор с санитаром осматривал орущего благим матом солдата и, увидев постороннего, строго велел ему убираться. В третьей же перед его глазами предстала такая фантасмагория, что даже видавший разные виды Будищев в первый момент опешил.

В этой кибитке какая-то женщина с безумным взором и распущенными, как у ведьмы, волосами надвигалась на лежащего в постели офицера, пытаясь пырнуть его ланцетом[78], а тот отчаянно отбивался, но не мог позвать на помощь из-за раненого горла.

Третий участник трагедии сидел, привалившись к стене, обливаясь при этом кровью. В первом прапорщик не без удивления узнал Шемана, соответственно второй был Бриллингом, а вот пытавшаяся убить их женщина оказалась той самой, которую спасла в свое время баронесса Штиглиц.

– Помогите, – из последних сил прохрипел лейтенант.

Впрочем, просьба эта была совершенно излишней. Будищев уже успел выхватить свой «смит-вессон», одновременно взводя курок. Грянул выстрел, и текинская Жанна д’Арк опрокинулась на спину и, несколько раз дернувшись, застыла с каким-то совершенно зверским выражением на лице. Через минуту в кибитку стали забегать привлеченные шумом люди.

– Что здесь произошло? – задал интересующий всех вопрос доктор Студитский, из-за спины которого выглядывала крайне удивленная графиня Милютина.

Дмитрий в ответ обвел глазами помещение, отметил все еще дышащего хорунжего, слава создателю, оставшегося невредимым командира морской батареи и недоуменно развел руками.

– Сам в шоке.

Взятие Геок-Тепе вызвало в русском лагере взрыв ликования. Победа! Взяли! Смогли! Я смог! Так думал о себе всякий участник экспедиции, от генерала до последнего ездового, и, черт меня подери, если они были не правы!

Еще сегодня утром бородатые текинцы чрезвычайно метко стреляли по ним из своих винтовок и фальконетов, грозились перерезать всех ножами, а теперь они с безучастными лицами сидят на корточках и ждут решения своей судьбы. Их охраняли всего несколько солдат, а дома и имущество стали добычей победителей. Да, уважаемый читатель, таковы уж были нравы того буйного времени. Vae victis, говаривали древние и были правы[79].

Да и можно ли осуждать простых солдат, по воле царя и высокого начальства оказавшихся на краю мира и проливавших свою кровь, воюя с людьми, о существовании которых они до того даже не подозревали?

Но пройдет день, и все вернется на круги своя. Строгие офицеры будут командовать, а злые, как собаки, унтера мордовать почем зря. Но сегодня можно всё. И потому тащат одетые в военную форму рязанские и костромские мужики все, что попадет им в руки, к только и ждущим того маркитантам. Ведь никто из солдат не знает истинную цену своей добычи, а если бы и знал, как ее сохранить?

Богато украшенное оружие и конская сбруя, серебряная утварь и драгоценные ковры – все за бесценок уходит к жадным торговцам. Все свалено в одну кучу, кое-как взвешено, а то и просто определено на глаз, и куплено по десятке за пуд[80]. Да хорошо, если за деньги, а то сразу меняют на дурного качества водку, безбожно обманывая при расчете. Впрочем, какая разница? Как пришло, так и уйдет, развеявшись в похмельном дыму!

Офицерам, как мог бы сказать Будищев, заниматься этим «западло». Нет, у них тоже есть трофеи, но оно также за бесценок куплено у солдат или же благосклонно принято в «дар». Вот им-то точно известно, что попало в руки, и есть возможность сохранить добычу для себя. И как водится, чем выше должность или чин, тем больше таких возможностей.

Но все же главные получатели прибыли это маркитанты. В такие дни они с лихвой вознаграждают себя за тяготы и опасности дальних походов. За летящие в них пули, не желающие разбирать, кто перед ними, русский воин или армянский купец. За грубость и строгость высокого начальства, видевших в них только алчных стяжателей и мошенников, какими они, скажем прямо, и являлись. За поборы от чиновников, ибо получить патент на торговлю в войсках дело недешевое!

Впрочем, не все среди этой братии армяне. Новоявленный купец Федор Шматов сидел перед собственной кибиткой, подаренной ему ради такого дела бывшим хозяином, и тоже скупал трофеи. Водки у него, правда, не имелось, но цену он давал выше иных и прочих, а потому многие солдаты и особенно матросы охотно несли свою добычу именно к нему.

– Федь, ты читать умеешь? – спросил его перед штурмом Будищев.

– Могу маленько, – осторожно ответил тот, явно ожидая подвоха.

– Тогда читай.

– Ишь ты, – озадачился парень, бережно беря грубыми пальцами лист гербовой бумаги, после чего попытался прочесть по слогам. – Па-тентъ. Чего это?

– Сказано же тебе, патент, – усмехнулся Дмитрий. – На имя купца третьей гильдии Шматова Федора Еремеева сына. Усек?

– Да… то есть нет!

– Вот блин! Объясняю для особо одаренных. Когда возьмем крепость, служивые потащат все, что к полу не приколочено, и отдадут за бесценок маркитантам. Вот и ты не теряйся. Покупай все, что попадется дельного, потом переправим в Россию и продадим, но уже совсем по другой цене.

– Дороже? – на всякий случай переспросил Федя.

– Обязательно! – не смог удержаться от улыбки Будищев, после чего продолжил рисовать захватывающие перспективы: – Как расторгуемся, будет тебе денежка и на свой дом, и на обзаведение, и на свадьбу с Аннушкой, если не передумаешь, конечно. А то глядишь, в первую гильдию выйдешь и сам на купчихе женишься!

– Нет, я Анну не брошу, – насупился парень.

– Молодец, – с деланым безразличием похвалил его прапорщик, досадуя, что пошутил на эту тему.

Как ни прост был Федя, но он давно заметил, что его товарища и Люсию Штиглиц тянет друг к другу и… сердце его раздиралось на части! Не то чтобы он не желал Дмитрию счастья и богатой невесты. Нет, но простой ярославский парень отчего-то чувствовал себя виноватым перед Гесей. Когда-то давно в Болгарии она ухаживала за ним в госпитале, потом они почти сошлись с Будищевым, но из-за не вовремя распустившего свой длинный язык Шматова расстались.

И вот, когда его лучшие друзья, которых он искренне любил, наконец, могут быть вместе, появилась другая. Нет, госпожа баронесса, конечно, барышня не злая и из хорошей семьи, не говоря уж о полагающемся ей приданом. Шутка ли, дочка царского банкира! И при всем при этом она, как и Геся, перевязывала ему раны, ухаживала за ним, и если не меняла белье и не кормила с ложечки, так только оттого, что рана его оказалась на сей раз не так тяжела, как в Балканской войне.

И что же теперь делать?

– В общем, так, – поспешил вернуться в деловое русло прапорщик. – Все вырученное – пополам! Ну, Дееву долю выделим. Он должен к тебе людей приводить.

– За что это ему долю? – возмутился Шматов, явно ревновавший своего старого друга к новому вестовому. – Без году неделю служит, а сразу долю!

– Гля, ты крыса! – засмеялся Будищев. – Хотя, вижу, купец из тебя получится!

– Чего сразу крыса? – сбавил обороты бывший денщик. – К тому же у меня, то есть у нас, и денег толком нет. Две тыщи с мелочью это же курям на смех!

– Это ты так думаешь, – ухмыльнулся прапорщик и вытащил из-под походной кровати ящик.

До сегодняшнего дня Федор был уверен, что в нем хранятся патроны. Иногда, правда, у него возникал резонный вопрос, зачем их так много? Но Дмитрий говорил в таких случаях, что запас карман не тянет, и вообще, таскает его на горбу верблюд, а он вроде не жалуется. И вот теперь, здравствуйте-пожалуйста! В ящике оказался цинк, а в нем сумка, полная монет и мелких купюр разного достоинства. Гривенники и полтины в мешочках, рубли с трояками в небольших пачках, перевязанных бечевкой, все ждали своего часа, который, наконец, пришел. А еще там лежал безмен.

И вот теперь вольный купец Шматов восседал возле кучи добра, которое тянули к нему со всех сторон солдаты, казаки и матросы, взвешивал принесенное и отсчитывал деньги. Поначалу он греб все подряд. Валил в кучу ковры, конскую упряжь, разную утварь и оружие, не забывая, впрочем, торговаться.

– Побойся бога! – выговаривал он конопатому солдатику, притащившему под мышкой большой кувшин. – Ён у тебя помятый, сто лет не чищенный, да еще разобраться бы, с какого он серебра?

– Армянам унесу! – насупился служивый.

– И они тебе ажно десять рублев за пуд отсыплят, – парировал новоявленный Шейлок. – Ладно, где наша не пропадала, беру!

Скупка шла настолько успешно, что от прочих маркитантов несколько раз прибегали подручные и недобро косились на новоявленного конкурента. Но замечавший их Федор в ответ только внушительно поправлял висевшую на поясе кобуру с револьвером и продолжал заниматься своим делом.

Впрочем, скоро он заметил, что гора вещей выросла до совершенно неприличных размеров, а сумка с деньгами настолько же похудела. Почесав репу, парень здраво рассудил, что имеющихся в его распоряжении ресурсов на все по-любому не хватит, и стал брать только самые дорогие вещи, ну или те, которые казались ему таковыми.

– Не, ковров более не надоть, – отмахивался он. – Солить их штоле? К тому же они у тебя пулями траченны. Не буду брать!

– Ну-ка покажи, любезный, свой товар? – попросил у солдата случившийся рядом Студитский.

Тот охотно отвернул край своей добычи, и в глаза доктора бросился очень редко встречавшийся у местных мастеров орнамент.

– Сколько желаешь получить за него? – заинтересовался врач.

– Пятнадцать рублев, – буркнул нынешний хозяин раритета, памятуя, что за бутылку водки торговцы дерут аж десять целковых, а надобно еще и закусить.

– У меня есть только двенадцать, – с сожалением заметил доктор, пересчитав содержимое бумажника.

– Давайте, ваше благородие! – выпалил продавец, бросив в сердцах шапку оземь.

– Обмишулились, Владимир Андреевич! – весело крикнул Федор, все это время краем глаза наблюдавший за совершением сделки. – Я бы вам за пятерку сторговал.

– На то ты и купец, – ухмыльнулся Студитский и велел солдату тащить покупку к своей кибитке.

Будищев вместе с едва державшимся на ногах Майером в это время стоял перед Скобелевым. Белый генерал по очереди крепко обнял и расцеловал обоих. Потом объявил во всеуслышание, что именно они главные герои прошедшего столь успешно штурма, и что за Богом молитва, а за царем служба не пропадает, а потому награда будет вполне соразмерной подвигу. Бедняга гардемарин, которого еще мутило после контузии, едва не расплакался, слушая эту прочувствованную речь. Еще бы, его кумир, светоч в окне, образец для подражания лично наговорил ему любезных и ободряющих фраз, назвал героем и пообещал награду. Господи! Можно ли испытать большее счастье?

Даже Дмитрий, человек от природы циничный и совершенно не склонный к проявлению эмоций, казалось, растрогался и воспринимал славословия в свой адрес если не восторженно, то почти с удовольствием. Впрочем, героев в минувшем штурме было много, и у Михаила Дмитриевича нашлись теплые слова и для пехоты, и для казаков, и уж конечно артиллеристов.

– Поздравляю, – с каким-то странным выражением на лице процедил Костромин, оказавшись рядом с Дмитрием. – Кажется, вы достигли всего, на что рассчитывали?

Приодетый ради победы в парадный мундир интендант совсем не терялся среди блестящих офицеров из свиты Скобелева, тем более что он, очевидно, не всегда был статским, на что ясно указывали мечи, украшавшие орден Святого Станислава в петлице чиновника. Вместе с тем вид у него совсем не праздничный, как если бы доктор Щербак прописал ему пить касторку вместо шампанского.

– В общем, да, – пожал плечами Будищев и добавил со значением в голосе: – Осталось, конечно, пара незаконченных дел, но не слишком важных.

– Вы, верно, про господина Бриллинга? – скривил губы Костромин. – Говорят, выстрел, отправивший его в госпиталь, был сделан настоящим мастером. И какая ирония судьбы, именно вы спасли его от разъяренной текинки!

– Не знаю, на что вы намекаете, – нахмурился прапорщик. – Но я бы даже с такого расстояния не промахнулся. Это первое. Кроме того, в тот момент я находился в компании саперов, которые всегда могут это подтвердить. Это второе.

– Будет и третье? – немного оживился интендант.

– Я одному чинуше уже как-то по роже съездил, – многообещающим тоном сказал начавший заводиться Будищев. – Могу повторить.

– О! Нисколько не сомневаюсь, – презрительно скривился собеседник. – Но, помнится, его превосходительство приказали вам извиниться перед моим сослуживцем? Мне кажется, что сейчас самый подходящий момент.

– А что, он еще здесь?

– Представьте себе, – осклабился чиновник и неожиданно повысил голос: – Господа, герой сегодняшнего штурма мосье Будищев желает сказать несколько слов господину Нехлюдову. Причем публично!

Коллежский асессор и впрямь оказался рядом. Все такой же чистенький и аккуратный, с безупречным пробором на прилизанной шевелюре. На лице его застыла презрительная мина, и только в уголках глаз иногда мелькало выражение, походящее на страх. Впрочем, разве этот мизерабль и выскочка решится устроить скандал в присутствии командующего и его свиты?

– Слушаю вас, – каким-то неестественным и немного жеманным тоном отозвался тот и со злорадством уставился на прапорщика.

Толпящиеся вокруг офицеры стали с интересом оборачиваться в их сторону, тем более что многие были в курсе их взаимоотношений и вердикта Скобелева, и теперь с нетерпением ждали, как этот зарвавшийся моряк выкрутится.

– Господин Нехлюдов! – громко заявил Дмитрий, привлекая к себе еще больше внимания. – Мне искренне жаль, что я так сильно напугал вас! Мне так же очень стыдно, что я поймал вас за руку, когда вы шарили в моих вещах. Но более всего мне прискорбно, что я оскорбил вас своими необдуманными словами, когда пообещал проникнуть в вашу задницу стопкой монет. Но поймите меня правильно, я и подумать не мог, что выпускник училища правоведения[81] может обидеться на подобное предложение. Но теперь я вполне осознал всю глубину своих заблуждений, а потому искренне прошу меня извинить!

Все услышавшие эту речь застыли как громом пораженные, но больше всех конечно же сам Нехлюдов. Чиновник то бледнел, то краснел, потом схватился за грудь, на которой красовался значок в виде колонны с императорского короной наверху и надписью «законъ»[82]. Наконец, он не выдержал повышенного внимания к своей персоне и бросился вон, провожаемый взрывом хохота. Смеялись все. Ржали как лошади драгуны и казаки, громогласно раскатывались артиллеристы, едва не падали с ног от смеха пехотинцы, и даже Костромин, кажется, оценил спич своего недруга и скривил губы в недоброй усмешке.

– Что там происходит? – заинтересовался приступом веселья командующий и послал ординарца выяснить, в чем дело.

– Ничего особенного, ваше превосходительство, – объявил тот, когда вернулся. – Просто прапорщик Будищев перед Нехлюдовым извинился.

– Вот как? – удивился генерал и недоверчиво уставился на своего посланника, обоснованно подозревая, что тот рассказал далеко не всё.

Покинув штаб, Дмитрий отправился в госпиталь. Что ему награды и чины? Что похвала Скобелева или козни Костромина? Он хотел видеть Люсию. Заглянуть ей в глаза, уловить слабый аромат ее кожи, почувствовать прикосновение рук и биение сердца. Раньше с ним такого не случалось, и он, с недоверием прислушиваясь к новым для него ощущениям, старался понять, что же это?

Нельзя сказать, чтобы в палатах было тихо. Вовсе нет, одни раненые стонали, другие тихо бредили, а иные и не тихо, но вместе с тем не было и тени того разухабистого веселья, которое охватило лагерь. Многие санитары, поддавшись этому соблазну, покинули своих подопечных, и лишь три сестры милосердия не оставляли их. Подобно ангелам осеняли они своим присутствием эти мрачные своды, приносили питье, поправляли подушки, старались утешить потерявших надежду. Они, да еще отец Афанасий, были единственными свидетелями мук умирающих и еще живых.

– Потерпи, голубчик, – уговаривала Люсия молодого солдатика, лишившегося ноги. – Ты еще молодой, найдешь свое счастье.

– Куды мне, барышня, – едва не плакал тот, – ить я плотник! Таперича только на паперть.

– Зачем же так, – попыталась утешить она его, но не находила слов.

В самом деле, что знала она, росшая с детства в золоченой клетке, о жизни простых людей? Прежде она видела их только в виде слуг или приказчиков в модных магазинах, дворников или извозчиков. Что они делают, чем живут?

– Шли бы вы отседа, барынька, – прохрипел с соседней койки старослужащий унтер с простреленной грудью.

– Зачем вы так? – тихо спросила Люсия. – К тому же вам нельзя говорить.

– Ишь ты, на вы, как благородного, – осклабился тот.

Внутри него с каждым словом и впрямь что-то булькало, на губах пузырилась кровь, но он все равно не унимался, все время повышая голос.

– Пожалеть нас пришла? Чистенькая да гладкая. Вот и шла бы к офицера́м, они тебя, глядишь, и приголубят. А здесь ты зачем?! Мы тут мужики темные да грубые, неча нас жалеть!

– Чего ты расходился? – мрачно спросил другой его сосед. – Барышня по христианскому милосердию желает нам помощь оказать, а ты косоротишься!

– А мне теперь все можно! Помираю я! Может, всю жизнь мечтал обсказать, а теперь некому, акромя ее…

– Псом ты цепным всю жизнь был, – перебил его сосед. – Житья от тебя нашему брату не было. Не смог жить, так хоть уйди как человек!

Обессилевший унтер затих на своем ложе, прикрыв глаза. Безногий солдат тоже успокоился, и Люсия растерянно поднялась.

– Спасибо, – тихо шепнула она заступившемуся за нее раненому.

– Не за что, барышня, – спокойно отвечал тот. – Только вы бы и впрямь шли на воздух. Вон бледная какая, в гроб краше кладут. А мы тут уж как-нибудь сами.

В растерянности вышла она наружу и бессильно прислонилась к стене кибитки. Хотелось плакать от обиды и собственного бессилия, но не было слез. Только бесконечная печаль и усталость от всего происходящего. В самом деле, зачем она бросила все и поехала в эту забытую богом Тмутаракань? Разве для того, чтобы снова встретить его…

– Вот вы где, – счастливо улыбнулся Будищев. – А я искал вас… Что с вами, вам плохо?

– Дмитрий Николаевич, – всхлипнула она. – Увезите меня отсюда. Ради всего святого, хоть куда-нибудь! Я помню, вы говорили, что я не выдержу всей этой грязи, и оказались правы. Осталось совсем чуть-чуть, но я больше не могу. Я старалась, я терпела, я превозмогала себя, но все…

– Мы уедем, – пообещал он девушке, обняв ее. – Далеко-далеко отсюда.

– Вы обещаете?

– Отвечаю! – непонятно ответил он и так широко улыбнулся, что ей сразу стало хорошо и спокойно. Она захотела прижаться и склонить голову на его крепкую грудь, что немедля и исполнила.

Увы, но Будищев оказался не единственным, кто разыскивал юную баронессу. Не успели они обняться, как рядом, будто муж в плохом водевиле, появился Людвиг. Он не принимал активного участия в штурме, поскольку его батарея оставалась в резерве и лишь выпустила по вражеской цитадели несколько десятков гранат и шрапнелей.

Последнее время было не лучшим в жизни младшего барона Штиглица. После того странного случая многие офицеры сторонились его. По их мнению, подпоручик струсил драться на дуэли, и это несмываемым пятном легло на его репутацию. То, что Будищев не был дворянином, злые языки не учитывали. Впрочем, он догадывался, кто распускает эти сплетни, но случая выяснить отношения до сих пор не было, а теперь он, по слухам, и вовсе лежал чуть жив от раны. И вот вам пожалуйста!

– Что вы делаете?! – смертельно побледнел молодой человек, раздувая ноздри от гнева.

– Целуемся, – мрачно отозвался Дмитрий, предчувствуя очередной скандал. Вообще-то у него на языке вертелось другое слово, но тогда дуэль точно стала бы неизбежной.

– Как вы смеете?!

– Людвиг, прекрати! – попыталась успокоить его сестра.

– Прекратить?! – еще больше взвился он. – Так это все правда! Все, что мне говорили про вас! Я тебе верил, а ты…

– Людвиг, ты смешон! – ледяным тоном прервала его Люсия.

– Ребята, ша! – поспешил вклиниться в разговор Будищев. – Прошу прощения, господин барон, но, во-первых, ваша сестра уже взрослая девочка и сама может выбирать, с кем ей дружить! Во-вторых, может, вы не заметили, но я теперь офицер, кавалер, да и что там стесняться, без пяти минут граф. То есть мы ровня.

– Вы мне ровня? – задохнулся от негодования подпоручик. – Вы, бастард и выскочка! Искатель наследства!

– А еще предприниматель, изобретатель и весьма не бедный человек. К тому же вы, Людвиг Александрович, насколько я знаю, тоже не от царицы Савской род ведете. И вообще, какого черта?! Я люблю вашу сестру, а она любит меня. И ни одна сволочь, вроде вашего приятеля Бриллинга, не сможет встать на моем пути!

– Я… я… я вызыва…

– Людвиг, я люблю его! – выкрикнула Люсия, стараясь успеть, прежде чем брат произнесет роковое «я вас вызываю».

– Что? – остановился он, будто налетев на невидимую стену. – Это правда?

– Да, и я никогда не прощу вам обоим, если вы попытаетесь убить друг друга! Видит бог, я уйду в монастырь или еще куда, и ни за что не стану видеться ни с одним из вас.

– У лютеран бывают монастыри? – удивился Дмитрий, но, нарвавшись на красноречивый взгляд девушки, предпочел заткнуться.

– И что же мне теперь делать? – озадаченно спросил Людвиг, растерянно переводя взгляд то на сестру, то на ее избранника.

– Не знаю, – хмыкнул Будищев, – но, если что, у отца Афанасия есть икона.

– Зачем? – одновременно спросили не понявшие его брат и сестра.

– Благословлять, – ухмыльнулся прапорщик, заслуживший первый в своей жизни тычок от Люсии в бок.

Эпилог

Прошло три дня. Жизнь постепенно входила в свою колею. Павших похоронили, сопроводив траурную церемонию залпом из винтовок. Пленных распустили, разрешив им вернуться к своим домам и занятиям. Конечно, жившим прежде лишь набегами и грабежом придется несладко, но в жизни простых дехкан и пастухов вряд ли что-то сильно изменится.

Купец Федор Шматов впервые в жизни формировал свой караван. Правда, опыта у него было маловато, но его с лихвой заменял энтузиазм. Надо было скупать верблюдов, благо вокруг их было очень много и весьма недорого. Шить мешки для добра, нанимать погонщиков, платить солдатам и матросам, вызвавшимся помогать ему. Больше всех старался Деев и его приятель Петров, с которыми бывший денщик неожиданно сошелся.

Будищев почти не вмешивался в его распоряжения, лишь иногда поправляя новоявленного «купчину божьей милостью». У него было много иных забот. Например, гулять с Люсией по зимней степи. Дарить ей подарки и сладости. Воспитывать маленького Сердара, обещающего вырасти в большого и весьма своенравного пса. Ну и служба, конечно, поскольку после ранения Шемана и контузии Майера он остался старшим офицером в морской батарее.

Моряки готовились к возвращению на Балтику. Нужно было привести в порядок технику, заполнить кучу дефектных ведомостей и написать целую гору отчетов. Будищев прежде старательно отлынивал от этих скучных занятий, рассчитывая переложить его на старших и, что немаловажно, более грамотных товарищей, но… они теперь лежали в госпитале. А принявший командование прапорщик пыхтел за бумагами, проклиная отсутствие нормальных шариковых ручек, а также братьев Кирилла и Мефодия, зачем-то придумавших яти и еры, а также восьмеричные и десятеричные «и».

Но это были уже совершеннейшие пустяки. Скоро они с Люсией поедут в Петербург. Там, конечно, придется решить некоторые личные вопросы, но и это ерунда. О помолвке решили пока не объявлять. Во-первых, нужно хоть что-то сделать по-человечески и попросить благословления у старого барона Штиглица. Во-вторых, время и место все же не подходящее. Графиня Елизавета Дмитриевна Милютина горячо одобрила подобную осмотрительность и обещала всяческое содействие молодым влюбленным. Людвиг уже перестал коситься на будущего зятя, и все шло хорошо…

Только что прибывший в лагерь под Геок-Тепе господин был еще довольно молод. Однако заметная хромота и легкая седина в висках делали его старше. Строгий костюм, все еще заметная выправка, а более всего знак отличия военного ордена в петлице выдавали в нем отставного военного. Никто не понимал, зачем он прибыл сюда, можно сказать, даже после шапочного разбора, да никому, в общем, не было до того дела.

– Господин поручик, – спросил он у первого попавшегося офицера, – не подскажете, где я могу найти морскую батарею?

– Отчего же не подсказать, – словоохотливо отозвался тот. – Если вы сейчас пойдете прямо, то шагов через двести, нет, пожалуй, триста, будет бывшая маркитантская лавка Манукяна. Он, правда, уже уехал, но оставшаяся куча мусора свидетельствует о месте его пребывания довольно точно. За ней повернете направо и пройдете еще примерно столько же. Там увидите парк четвертой батареи двадцатой бригады. Только смотрите не перепутайте их с такой же батареей девятнадцатой бригады, они очень похожи!

– Благодарю вас, – решился перебить его путешественник, – но мне нужна морская батарея.

– Да я же вам только о ней и толкую! – даже немного рассердился поручик. – Вы же не слушаете, а потом, чего доброго, заплутаете!

– Прошу прощения, – смутился молодой человек.

– То-то же, – сменил гнев на милость его собеседник и продолжил свое обстоятельное повествование. – Морская батарея, надобно вам знать, приписана к четвертой батарее. Ей теперь командует капитан Полковников. Весьма достойный офицер, доложу я вам! И не смотрите, что он всего лишь капитан и довольно молод для своей должности. Судьба так распорядилась, что прежний командир полковник Вержбицкий пошел на повышение, а присланного вместо него подполковника Мамацева текинцы убили.

– Очень жаль.

– И не говорите! Только женился, а жена, точнее теперь уж вдова, доложу я вам… красавица!

– Тем более жаль, но как же…

– Так вот, моряки стоят вместе с четвертой батареей, но не рядом, поскольку рядом стоит мортирная, а несколько дальше. Вы их сразу заметите, по форме. Матросы ведь в черных шинелях ходят.

– Благодарю вас.

– Только если у вас надобность к лейтенанту Шеману или гардемарину Майеру, то их теперь там нет. Если вам угодно встретиться именно с ними, то они пока еще в госпитале.

– Нет. Мне нужен кондуктор Будищев.

– А, наш «мясник»? Берите выше, он теперь прапорщик. Выслужился, да-с.

– Какое приятное известие. Но почему вы назвали его «мясником»?

– Ах, мой друг, – сделал неопределенный жест офицер. – Видели бы вы его в бою, не спрашивали бы!

– Я – видел! – отрезал молодой человек, которому не понравилась интонация поручика, и решительно пошагал в указанном ему направлении, опираясь одной рукой на трость с большим набалдашником, а во второй неся саквояж.

Идти ему было нелегко, но он, кажется, совсем привык к своей хромоте и не обращал на нее никакого внимания.

– Лешка? – удивленно воскликнул обрадовавшийся возможности немного передохнуть от вечной писанины Будищев. – Вот уж кого не ожидал здесь увидеть. Здорово, братан!

– Здравствуй, – счастливо улыбнулся Лиховцев, ставя на застеленный ковром пол свою ношу. – Ты не представляешь, что мне стоило добраться сюда!

– Как раз представляю, – ухмыльнулся Дмитрий, обнимая старого друга, после чего хитро ухмыльнулся и добавил: – А потому спрашиваю, на хрена ты поперся в такую даль? Что-нибудь с имением?

– О, нет. С ним все прекрасно. Урожай в этом году хотя и не самый лучший, но все же вполне пристойный. Так что все хорошо, но, если позволишь, полный отчет я дам тебе позднее.

– Рассказывай, что такое приключилось, что ты не смог доверить это почте?

– О, ты знаешь о существовании почты! – удивился Алексей. – Что же сам не писал своим?

– Некогда было, – нахмурился почувствовавший неладное Дмитрий.

– К тому же не все можно доверить бумаге, – продолжал Лиховцев, но, заметив, как напрягся его товарищ, не стал ходить вокруг да около. – Гесю арестовали!

– Кто?!

– Жандармы, кто же еще? – изумился подобной непонятливости Алексей. – Ее взяли около месяца назад. За что, не знаю, но теперь это, увы, не редкость.

– Как ты узнал?

– Случайно. У меня были дела в Петербурге, и я зашел навестить ее, но нашел вашу квартиру опечатанной. Пошел в модную мастерскую, а она тоже закрыта и никого нет. Тогда я направился к Барановским, и они мне все рассказали. Впрочем, им тоже известно немногое. Вроде бы она укрывала опасного преступника или преступницу. Что-то в этом роде.

– Погоди-ка, – прервал его Будищев, – если квартира опечатана, то где Стеша с Семкой?

– Кажется, в старом доме Степаниды. Владимир Степанович предлагал им гостеприимство, но они отказались.

– Охренеть! – выругался прапорщик и, не зная, куда выплеснуть свою злость, пнул лежащий на полу узел с каким-то барахлом. – В господа бога душу мать!

– Я подумал, что тебе следует знать это, причем конфиденциально. А потому почта с телеграфом отпадают.

– Что нужно знать? – весело спросила Люсия, заходя внутрь.

Следом за ней зашел ее брат, и в кибитке сразу стало тесно. Барышня немного смутилась перед незнакомым человеком, но, в конце концов, она была не одна, а потому приличия оказались соблюдены.

– Позвольте представить вам моего друга и однополчанина Алексея Лиховцева, – мрачнея на глазах, начал Дмитрий. – Он управляющий моим имением и только что приехал. А это барон и баронесса Штиглиц, соответственно Людвиг и Люсия. Прошу любить и жаловать!

– Что-нибудь случилось? – удивленно спросила девушка, благожелательно улыбнувшись новому знакомому.

От того не укрылось, какими взглядами обменялись Дмитрий и Люсия, и он смог лишь растерянно пробормотать:

– Некоторым образом да. Но, кажется, я не вовремя…

Примечания

1

Мультук – среднеазиатское кремневое ружье.

2

Басон – галун на погоне. Лычка. Приказный – ефрейтор у казаков.

3

«Клюква» – темляк с орденом Св. Анны на офицерском жаргоне. Первая боевая награда офицера.

4

Официальное название Георгиевского креста.

5

Хурджин – горский двухсторонний мешок, носившийся через плечо.

6

Красные гимнастерки носили в лейб-гвардии стрелковом батальоне.

7

Топчи – турецкие артиллеристы.

8

Копировальный карандаш – он же химический. Карандаш, грифель которого содержал краситель, меняющий цвет при намокании.

9

Подлинная речь Скобелева перед рекогносцировкой.

10

Лопата Линнеманна – прообраз современной малой саперной лопатки. Названа по имени изобретателя Мадса Линнеманна.

11

Баз – двор.

12

Джугара – кормовой злак из рода сорго.

13

Денгиль-Тепе – другое название Геок-Тепе.

14

Подлинные слова Скобелева. (Близко к тексту.)

15

Первая значимая победа Наполеона Бонапарта, после которой началось его стремительное восхождение к славе.

16

Переделочная винтовка системы Сильвестра Крнка.

17

Арык – оросительный канал.

18

Войсковой старшина – казачий подполковник. Верещагин А. В. – родной брат художника-баталиста.

19

«Клюква» – жаргонное название ордена Святой Анны, носившегося на темляке сабли.

20

Авторство фразы «Артиллерия – бог войны» приписывается И. В. Сталину.

21

Флотский кондуктор примерно соответствовал армейскому подпрапорщику.

22

Анчихрист – антихрист на кубанском диалекте.

23

Hinterhalt – засада (нем.).

24

Д. Давыдов. Полусолдат.

25

Труп врага всегда хорошо пахнет. – Вольтер. «Опыт об обычаях и духе народов».

26

То есть четверкой в ряд, как на античных квадригах, в отличие от обычных в то время запряжек цугом.

27

Имеется в виду популярный в то время цирк Чинизелли.

28

Амазонка – женский костюм для верховой езды.

29

Марсала – крепленое десертное вино родом с Сицилии.

30

Асклепий – бог врачевания.

31

При уважительном обращении к офицерам приставка «под» опускалась. То есть подпоручика звали «поручик», а подполковника «полковник».

32

Гару Мерген – черный охотник/стрелок (туркм.).

33

Женевская конвенция 1864 года регламентировала облегчение участи больных и раненых на войне.

34

Потому что в полном соответствии с каноном, для венчания, помимо священника, нужны: церковный хор, диакон и церковь.

35

Имеется в виду Егин-Батыр-Кала.

36

Анчутка – это самый младший в демонической иерархии и при этом самый шаловливый черт. От прочих отличается тем, что вместо копыт имеет на ногах гусиные лапки. Очень любит кататься на детских ногах, так что когда ваши чада болтают ими под столом, знайте, это он!

37

Диафрагменные шрапнели были изобретены в 1870-х годах и дебютировали во время русско-турецкой войны 1877–1978 годов.

38

Чистая правда.

39

Русский фунт равен 409 граммов. В фунте 96 золотников по 4,26 граммов.

40

Гарнец или четверть равна ¼ ведра, или около 3 литров.

41

Саман – в данном случае мелко нарубленная солома. А вообще это кирпич из необожженной глины с добавлением этого самого самана.

42

Кутенок – щенок.

43

Погиб Теке! (туркм.)

44

Организационно тогдашние батареи делились на две четырехорудийные полубатареи, каждая из которых состояла из двух взводов.

45

В нашей реальности это были 44-мм пушки Энгстрема, но здесь АИ.

46

Хотя первые части «Сказок дядюшки Римуса» уже сочинены и опубликованы, на русский язык их еще не переводили.

47

Мусульманский демон, уговоривший Адама вкусить запретный плод. То есть аналог сатаны.

48

Алексей Николаевич Куропаткин в русско-турецкую войну был начальником штаба в 16-й пехотной дивизии, которой командовал Скобелев.

49

Духан – небольшой ресторанчик или харчевня на Кавказе.

50

Вафельную ткань изобрели в Турции ткачи города Бурса.

51

Петрусевич Николай Григорьевич – генерал-майор русской армии, участник Средне-азиатских походов.

52

Субалтерн – младший офицер в роте или эскадроне.

53

Из подлинной инструкции Скобелева перед штурмом Янги-Калы.

54

В большинстве гвардейских полков от офицеров помимо изрядного состояния требовалось высокое происхождение. В лейб-гусарах же служили люди состоятельные, но не имевшие длинной родословной.

55

В нашей истории генерал Анненков был контужен при рекогносцировке, затем долго служил. Наблюдал за строительством железных дорог в разных областях России, пока не допустил крупное злоупотребление финансовыми средствами, после огласки которого застрелился.

56

Кизлярка – самодельное бренди.

57

8 линий – 20,3 мм.

58

Майор Булыгин, командовавший дивизионом тверских драгун, погиб вместе с генералом Петрусевичем.

59

Голландка – белая форменная матросская рубаха с синим воротником. Такая же, но из синей фланели – фланка или фланелька.

60

Линь – тонкий шнур, используемый в такелаже корабля. Поскольку с розгами и шпицрутенами в море туговато, для порки провинившихся использовались обрезки этого шнура – линьки.

61

Магалов – русифицированная версия грузинской фамилии Магалошвили.

62

Гандшпуг – лом.

63

Mon lieutenant-colonel – мой подполковник (фр.).

64

Любимый марш Скобелева.

65

Бомбардир – ефрейтор в артиллерии.

66

Реальный факт.

67

Командующий генерал-лейтенант Радецкий.

68

Miserable – жалкое, ничтожное существо (фр.).

69

Бурбон – нелестное прозвище армейских офицеров, подразумевающее дикость нравов и умственную ограниченность.

70

Построить мундир, то есть пошить у хорошего мастера.

71

Братья Норденстрем Нильс, Андреас и Николай – известные петербургские портные.

72

Габион – плетеная корзина, часто без дна, ящик или мешок, наполненные землей, и построенное из них временное укрепление.

73

Экклезиаст.

74

Пеламуши – грузинская сладость. Кисель из загустевшего виноградного сока и кукурузной муки. Один из ингредиентов знаменитой чурчхелы.

75

Кадгарон – село в Ардонском районе Северной Осетии. Помимо всего прочего, славится своей приверженностью старинным традициям и своеобразным юмором.

76

Дело в том, что слово «мужик» в ту пору определяло исключительно социальное происхождение, а не половую принадлежность.

77

Реальный участник тех событий.

78

Ланцет – хирургический инструмент, предшественник скальпеля.

79

Vae victis – горе побежденным (лат.).

80

Согласно воспоминаниям участников, маркитанты действительно скупали у солдат серебро по 10 рублей за пуд. Напомню, ходивший в то время серебряный рубль 1841 года содержал 18 граммов чистого серебра!

81

Императорское училище правоведения – привилегированное учебное заведение для потомственных дворян, выпустившее из своих стен много видных государственных деятелей и юристов. Помимо всего прочего, «славилось» прогрессивными отношениями между учащимися, отчего, например, будущий император Александр III их иначе как «педерастами» не называл. Аналогичная репутация была у Пажеского корпуса.

82

Знак об окончании Императорского училища правоведения.