Блок Лоренс

КАПЛЯ КРЕПКОГО

Роман

Посвящается Меган и Крейгу

Как говорил губернатор Северной Каролины губернатору Южной Каролины: «Между первой и второй перерыв большой».

Однажды поздним вечером…

— Вот я часто задаюсь вопросом, — произнес Мик Бэллоу, — как бы все сложилось, если бы я тогда пошел другой дорожкой…

Мы сидели в «Гроган-оупен-хаус», салуне «Адская кухня», которым он владел и управлял вот уже много лет. Облагораживание этого старого района, безусловно, повлияло на «Гроган», хотя и внутри, и снаружи бар мало изменился. Но местные закоренелые алкаши и дебоширы по большей части или умерли, или просто переехали, и нынешние завсегдатаи являли собой куда более пристойное зрелище. И здесь подавали фильтрованное пиво «Гиннесс», имелся также широкий выбор односолодового и других дорогих сортов виски класса «премиум». Но привлекала завсегдатаев сюда не выпивка, а эпатажная репутация заведения. Они указывали на дыры от пуль в стенах и рассказывали истории о славном прошлом владельца бара. Некоторые байки правдивы.

Сейчас в зале не было ни души. Бар закрыт, стулья перевернуты и лежат на столах, чтоб не мешали, когда на рассвете придет паренек и начнет мыть пол. Входная дверь заперта, свет погашен, за исключением небольшого фонарика из цветных стекол над нашим столиком, где мы сидим с бокалами «Вотерфорд».[1] В бокале у Мика виски, в моем — содовая.

Наши встречи поздними вечерами последние годы стали редкими. Мы постарели, не слишком стремились переезжать во Флориду или заказывать в ближайшем семейном ресторане утреннее меню, но и не очень тяготели к долгим разговорам, за которыми можно скоротать ночь и встретить рассвет с широко распахнутыми глазами. Оба мы слишком стары для этого.

Мик стал заметно меньше пить. Примерно год назад он женился на Кристин Холлэндер — женщине, значительно моложе себя. Этот союз удивил всех, кроме моей жены Илейн, которая клялась и божилась, что предвидела нечто подобное. И изменил Мика — в том плане, что теперь у него появилась причина возвращаться домой пораньше. Он по-прежнему предпочитал «Джеймсон» двенадцатилетней выдержки безо льда и содовой, зато пил его теперь гораздо меньше, а выдавались дни, когда не пил вообще.

— До сих пор нравится мне этот вискарь, — говорил он. — Но долгие годы я просто сгорал от жажды, а теперь жажда оставила меня. Куда подевалась — без понятия.

В прежние времена мы имели привычку просиживать вот так ночь напролет, часами порой молчали, и каждый пил свой любимый напиток. На рассвете Мик поднимался из-за стола, надевал запятнанный кровью фартук своего отца, который работал мясником, и шел на утреннюю службу в церковь Святого Бернара, которую посещали почти исключительно мясники, поскольку находилась она в районе мясоперерабатывающего комбината. Время от времени я составлял ему компанию.

Но все меняется. «Мясной» район превратился в модное пристанище и бастион яппи, большинство фирм, давших название району, прекратили деятельность, их владения перестроили в рестораны и многоквартирные дома. А церковь Святого Бернара, прихожанами которой были в большинстве своем ирландцы, стала убежищем святой девы Марии Гваделупской.[2]

Даже не припомню, когда при мне Мик в последний раз надевал этот фартук.

То была одна из редких наших ночных посиделок. Наверняка оба мы не могли без них обойтись, иначе бы давно разошлись по домам.

— Другой дорожкой, — задумчиво повторил я. — Что ты хочешь этим сказать?

— Временами, — отозвался он, — когда мне начинает казаться, что жизнь прожита напрасно, я твержу себе, что просто был обречен пройти именно таким путем. Я ничего не видел вокруг, потому как целиком сосредоточился на интересах бизнеса, понятных и чистых, как зубы гончей. Кстати, ты никогда не задумывался, при чем тут зубы гончей?

— Понятия не имею.

— Спрошу Кристин, — кивнул Мик. — Она сядет за свой компьютер и через тридцать секунд выдаст ответ. Это если не забуду ее спросить. — Он улыбнулся каким-то своим тайным мыслям. — Я сам не заметил, как стал самым настоящим преступником. Сейчас я в этом смысле человек безнадежно отсталый. Но тогда жил в районе, где преступность была основным занятием, а все окрестные улицы — прямо-таки институтом по изучению бандитского жаргона.

— И ты закончил его с отличием.

— Да. Я мог бы стать выпускником, произносящим прощальную речь, если бы подобное предложение поступало юным ворам и хулиганам. Но знаешь, далеко не каждый юнец из нашего квартала становился на преступный путь. Мой отец был уважаемым человеком. Он был… Впрочем, почту его память и не стану сейчас говорить, кем он был. Я тебе о нем рассказывал.

— Да, рассказывал.

— И все равно он был уважаемым человеком. Каждый божий день вставал рано утром и шел на работу. А вот мои братья выбрали другую, более почтенную дорогу. Один стал священником — впрочем, ненадолго, но все потому, что вдруг утратил веру. Джон, он сильно преуспел в бизнесе, стал столпом общины. А Дэнис, бедняга, погиб во Вьетнаме. Я ведь тебе рассказывал, как ездил в Вашингтон увидеть его имя на мемориальном кладбище.

— Да.

— Из меня бы вышел ужасный, просто никудышный священник. Даже не стал бы искать разнообразия в совращении мальчишек-малолеток, алтарных служек. Никогда не тянуло. И еще не представляю себя целующим разные задницы и бесконечно пересчитывающим доллары, как мой брат Джон. Ну, ты уже, наверное, догадался, куда я гну? Я мог бы пойти той же дорогой, что и ты.

— И стать копом?

— А что такого?

— Да нет, ничего.

— Когда я был маленьким, — продолжил Мик, — то думал: коп — вот прекрасное занятие для настоящего мужчины. Стоять на перекрестке в красивой униформе и регулировать движение, помогать детишкам переходить улицу, защищать их от плохих парней. — Он усмехнулся. — Да уж, действительно, от плохих парней. Как же мало я знал! Но в нашем квартале жили ребята, которые позже надели синюю униформу. И один из них, звали его Тимоти Ланни, сильно отличался от нас. Ты бы нисколько не удивился, услышав, что он взялся за ограбление банков или стал стряпчим по самым темным и сомнительным делишкам.

Мы еще немного поговорили о том, кто бы кем мог стать и насколько велик выбор у человека. Над последней темой следовало задуматься, и мы оба на несколько минут взяли тайм-аут в разговоре. Сидели, размышляли.

А потом он спросил:

— Ну а ты?

— Что я?

— Ты ведь не знал в детстве, что станешь копом.

— Не знал. Даже в голову не приходило. А потом пошел сдавать вступительные экзамены и, будучи полным идиотом, завалил их. Ну и тогда пошел поступать в Академию, и вот тебе, пожалуйста.

— Но ведь ты мог пойти и другим путем?

— И вместо этого стать преступником? — Я поразмыслил немного. — Не могу похвастаться врожденными свойствами характера, которые бы это исключали, — вздохнул я. — Просто меня никогда не тянуло в этом направлении.

— Нет.

— Был один мальчишка в Бронксе, я вырос с ним бок о бок, — вспомнил я. — А позже наша семья переехала, и связь с ним полностью оборвалась. А потом вдруг пару раз встретился с ним годы спустя.

— И он пошел другой дорожкой…

— А что ему оставалось делать, — заметил я. — Нельзя сказать, что он сильно преуспел в своем деле, но так уж сложилась у него жизнь. Однажды видел его в участке, сквозь зеркальную стену при опознании, ну а затем снова потерял из виду. А через несколько лет мы снова встретились. Еще до того, как с тобой познакомились.

— Ты тогда еще пил?

— Нет, но завязал совсем недавно. И года не прошло. Все же удивительно, что с ним произошло и как.

— А вот с этого момента, — попросил Мик, — давай поподробнее.

Глава 1

Не могу точно сказать, когда впервые увидел Джека Эллери, но случилось это в ту пору, когда мы почти два года жили в Бронксе. Ходили в разные классы, но в одну начальную школу. Видел я его только в коридорах на переменках или на спортплощадке после уроков, играющим в стикбол[3] или ступбол.[4] Мы были достаточно хорошо знакомы, чтобы называть друг друга по фамилии, в соответствии с мальчишеским этикетом. Если бы кто тогда спросил меня, что за парень этот Джек Эллери, я бы ответил — нормальный парень. Полагаю, то же самое он сказал бы обо мне. Но это было все, что мы знали тогда друг о друге.

А потом бизнес у отца пошел из рук вон плохо. Он закрыл лавку, мы переехали, и снова я увидел Джека Эллери лишь через двадцать с небольшим лет. Лицо показалось знакомым, но я никак не мог понять, где я видел этого человека и кто он такой. Не в курсе также, узнал бы он меня или нет, потому как в тот момент я смотрел на него через одностороннее зеркало.

Случилось это то ли в 1970-м, то ли в 1971-м. Я носил жетон полицейского года два и служил детективом в Шестом участке в Гринвич-Виллидж, тогда он располагался на Чарлз-стрит в кирпичном здании довоенной постройки. Вскоре после этой истории участок переехал в новое помещение на Западной Десятой. Какой-то предприимчивый парень купил у нас старый дом и превратил его то ли в кооператив, то ли в кондоминиум. И отдал должное истории, назвав его «Le Gendarme».[5]

Годы спустя, когда появилась штаб-квартира Нью-Йоркского департамента полиции, примерно то же самое произошло со старым управлением полиции на Сентрал-стрит.

Но встреча состоялась еще на старом месте, на Чарлз-стрит, на втором этаже, и Джек Эллери проходил под номером четыре среди выстроившихся в ряд пятерых мужчин латиноамериканской наружности в возрасте от тридцати до сорока лет с хвостиком. Рост их варьировался от пяти футов девяти дюймов до шести футов одного дюйма, одеты были одинаково в джинсы и спортивные рубашки с распахнутым воротом. Они стояли и ждали, когда женщина, для них невидимая, опознает того, кто держал ее на мушке, пока его сообщник опустошал магазинную кассу.

Эта полная женщина лет пятидесяти выступала в совсем не подходящей для себя роли — она являлась совладелицей магазина хозяйственных товаров для мам и пап. Будь она учителем в школе, все ученики наверняка боялись бы ее как огня. Я присутствовал как сторонний наблюдатель, потому как дело вел другой детектив. Арест произвел коп в штатском по фамилии Лонерган, и я стоял как раз рядом с ним. В помещении возле женщины находился помощник окружного прокурора, там же маячил высокий костлявый юнец в скверном костюме — судя по всему, назначенный властями общественный адвокат.

Когда я носил полицейскую форму в Бруклине, напарником моим был старый и опытный Винс Махафи. Он научил меня сотне разных полезных штучек, в том числе при каждом удобном случае проводить такое вот опознание. Он говорил, это лучший способ познакомиться с местными плохими парнями, вместо того, чтобы листать альбомы с размытыми снимками. Ты должен видеть и запоминать их лица, наблюдать за языком тела, только тогда сможешь хорошенько запомнить.

— Ну и кроме того, — говаривал он, — это же бесплатное шоу, так почему бы не получить заодно и удовольствие?

И вот я взял в привычку ходить на процедуры опознания в Шестом участке и в тот день тоже всматривался в лица выстроившихся в ряд мужчин, пока помощник окружного прокурора советовал женщине не спешить.

— Нет, я точно знаю, это он, — заявила она, на радость Лонергану. — Это номер три.

Тогда помощник прокурора спросил, уверена ли она, причем тоном, предполагающим, что свидетельница может и передумать. Тут общественный адвокат откашлялся, словно готовился возразить. Но необходимости в том не было.

— Уверена на сто процентов, — кивнула она. — Это именно тот сукин сын, который меня ограбил, и я готова поклясться в том перед всеми вами и самим Господом Богом.

Лонерган, услышав такое заявление, радоваться почему-то перестал. Все вышли, мы с ним остались вдвоем. Я спросил, что ему известно о Номере Три.

— Он помощник управляющего на рынке на Гудзоне, — ответил Лонерган. — Чертовски славный парень, всегда готов оказать услугу. Но мне следует прекратить вызывать его на опознания. На него указывают вот уже третий раз, а он из тех редких типов, который если найдет десятицентовик у телефона-автомата, тут же вернет его на место.

— А выглядит подозрительно, — усмехнулся я.

— Наверное, все дело в изгибе губы. Почти незаметен, но делает лицо асимметричным, а такие физиономии доверия почему-то не вызывают. Как бы там ни было, но опознаний с его участием больше проводить не буду.

— Это если он не вляпается в какую-нибудь историю, — хмыкнул я. — А на кого она, по-твоему, должна была указать?

— Нет, это ты мне скажи. К чему склоняешься?

— Номер Четыре.

— В точку! Мне следовало сделать тебя свидетелем, Мэтт. В тебе что, инстинкт полицейского говорит или ты его просто узнал?

— Видел выражение его физиономии после того, как дамочка сделала выбор. Знаю, они не слышат, о чем мы здесь говорим. Но он почувствовал, понял, что соскочил с крючка.

— А вот я не заметил…

— Думаю, в любом случае я выбрал бы именно его. Знакомое лицо, а вот откуда я его знаю, ума не приложу.

— У нас на него досье. Может, ты видел это «прелестное личико» на снимках в альбоме. И прозвище у него имеется — Высокий-Низкий Джек, так его называют. О чем-нибудь тебе говорит?

Не говорило. Я спросил фамилию парня, несколько раз повторил про себя: «Джек Эллери, Джек Эллери».

И тут в голове словно что-то щелкнуло.

— Знал его давно, еще мальчишкой, — выдал я. — Бог ты мой, да мы не виделись с окончания школы.

— Что ж, — философски заметил Лонерган. — Стало быть, ваши пути-дорожки сильно разошлись.

В следующий раз я увидел его через несколько лет. Успел за это время уволиться из Нью-Йоркского департамента полиции и переехать из двухуровневого дома в Сайоссете в гостиницу к западу от площади Колумба. Работу не искал, но она сама меня находила, и я превратился в некое подобие частного сыщика без лицензии. В расходах не отчитывался, никаких отчетов не писал, люди, нанимающие меня, всегда платили наличными. Часть заработка шла на оплату номера, бóльшая часть покрывала мои расходы в баре за углом, где я обычно выпивал, ел, встречался с клиентами и вообще проводил почти все время. А если что-то оставалось, я отправлял эти деньги почтовым переводом в Сайоссет.

Затем, после неоднократных случаев тяжелейшего похмелья, полной отключки, а также пары посещений отделения детоксикации в больнице и по крайней мере одного сердечного приступа, наступил день, когда я оставил выпивку на стойке бара нетронутой, а затем начал посещать собрания анонимных алкоголиков. Я бывал на подобных мероприятиях и прежде, изо всех сил старался оставаться трезвым, но, наверное, тогда еще не был окончательно готов. Но на этот раз я нутром чувствовал, что готов войти в помещение, где полно людей, и сказать им:

— Я Мэтт.

А потом еще:

— Я алкоголик.

Я никогда не произносил этого прежде, во всяком случае, обоих предложений подряд. И понимал: даже если и произнесу, никакой гарантии трезвости это не даст. Гарантии трезвости нет и быть не может, поскольку наш мир зыбок и словно подвешен на тонкой ниточке. Но тем не менее покидал я эти собрания с ощущением, что все же сдвинулся с мертвой точки.

В тот день я не пил, и на следующий тоже, и через день снова не пил. Продолжал ходить на сборища и словно нанизывал эти дни на ниточку. И, должно быть, не пил вот уже два с половиной месяца, когда во второй раз повстречался с Джеком Эллери. Последний раз я выпил, железно это помню, 13 ноября, а состоялась наша встреча в последнюю неделю января или в первую неделю февраля, точнее не скажу.

Я точно помню, что продержался неполных три месяца, потому как поднял руку вверх и сообщил, сколько дней уже не пью, а делать это полагается только первые девяносто дней.

— Я Мэтт, — говоришь ты, — и я — алкоголик, и сегодня пошел семьдесят седьмой день.

И все хором отвечают:

— Привет, Мэтт.

А затем наступает еще чья-то очередь.

В тот день на Восточной Девятнадцатой должны были выступить трое, и после того, как «отстрелялся» второй оратор, секретарь объявил перерыв. Стали делать разные объявления и передавать из рук в руки корзину. Люди, у кого в тот день была круглая дата, заявляли об этом, их награждали аплодисментами, новички вели подсчет своих трезвых дней. Затем третий, и последний, оратор поведал свою историю… Где-то в десять вечера все закончилось, и мы собрались идти по домам.

Я уже приближался к двери, как вдруг кто-то окликнул меня по имени. Обернулся и увидел, что это Джек Эллери. Сидел я впереди него, потому и не заметил раньше. Но сразу же узнал. Он выглядел старше, чем тогда, на опознании, через стекло, и, похоже, виной тому не только годы. За место на собрании анонимных алкоголиков денег не берут, просто потому что ты оплачиваешь его заранее.

— Ты меня не узнал? — спросил он.

— Конечно, узнал. Ты Джек Эллери.

— Стало быть, с памятью у тебя все в порядке. Сколько нам было тогда? Лет двенадцать, тринадцать?

— Мне двенадцать, а тебе тринадцать.

— И у твоего отца был обувной магазин, — кивнул он. — Ты учился классом младше, и однажды я вдруг понял, что давненько тебя не видел. Никто не знал, куда ты уехал. Ну а потом как-то раз я прошел мимо обувного магазина и увидел, что он исчез.

— Как и многие другие предприятия.

— А твой старик был славным человеком. Хорошо его помню. Мистер Скаддер. Произвел огромное впечатление на мою мать. У него был там такой аппарат: вставляешь в отверстие ногу, и она делает вроде как рентгеновский снимок ступни. Она собиралась раскошелиться на новую пару туфель, а твой папаша сказал, что ноги у меня еще недостаточно выросли, чтоб носить такие.

— Вот что значит по-настоящему честный человек, Джеки, — сказала она мне по дороге домой. — Мог бы продать эти туфли и заработать, а он не стал.

— Один из секретов его успеха.

— Да, произвел впечатление. Бог ты мой, эти старые добрые времена в Бронксе! И вот теперь мы с тобой оба трезвенники. Как насчет чашечки кофе? Время позволяет, Мэтт?

Глава 2

Мы сидели друг против друга за столиком в закусочной на Двадцать третьей. Он заказал кофе со сливками и сахаром, я себе — черный. Единственное, что я мог добавить в кофе, это капельку виски, но не стал.

Он снова удивился, что я его узнал. Я сказал, процесс был взаимным, ведь он тоже узнал меня, поэтому и получилось.

— Ты выступал, назвал свое имя, — заметил он. — Потом сообщил, сколько дней не пьешь. У тебя скоро будет девяносто.

Девяносто дней — нечто вроде испытательного срока. Если сумеешь продержаться без выпивки столько времени, тебе разрешают поведать свою историю собравшимся, а также возглавить какую-то из групп или поработать в сфере обслуживания. И вовсе не обязательно поднимать руку и сообщать, сколько дней ты уже не пьешь.

Он не пил уже шестнадцать месяцев.

— Завязал еще в прошлом, — сказал он, — в последний день сентября. Вот уж не думал, что продержусь больше года.

— Говорят, особенно тяжко приходится накануне круглой даты.

— О, тогда мне было совсем не трудно. Но, видишь ли, я всегда считал само собой разумеющимся, что год абсолютной трезвости — невероятное достижение. Что никто не способен продержаться так долго. И теперь выясняется, один мой поручитель не пьет уже почти шесть лет, а в доме у меня живут люди, которые не пьют по десять, пятнадцать и даже двадцать лет. И у меня нет оснований считать их лжецами. Просто тогда думал, что принадлежу к другому разряду животных и не смогу продержаться так долго. А твой старик пил?

— То был еще один секрет его успеха.

— Мой тоже попивал. Вообще-то потому и помер. Случилось это пару лет назад, и теперь меня достает одна мысль: то, что он умер в одиночестве. Печень не выдержала. Мама к тому времени уже умерла, от рака, он остался один-одинешенек, а я не смог находиться у его смертного ложа, как следовало, потому что был на севере штата. Ну и он умер в своей постели совсем один. Черт, и ведь это уже не исправить, верно?

Мне не хотелось думать о том, что я мог и должен был исправить в своей жизни.

— Отложим пока что на полку, — так часто говорил мне Джим Фейбер. — Сегодня перед тобой стоят две задачи. Первая — ходить на встречи анонимных алкашей, вторая — не пить. Постарайся прежде всего справиться с ними, а остальное наладится само собой.

— Ты вроде бы подался в копы, Мэтт. Или я спутал тебя с кем-то?

— Нет, все верно. Но вышел в отставку несколько лет назад.

Он приподнял руку — в знак того, что мысленно чокается со мной, пьет за столь знаменательное событие. Я просто кивнул.

— Не знаю, слышал ли ты, но я пошел другой дорожкой, — произнес он.

— Вроде слышал.

— Я сказал, что находился на севере штата. Был тогда «гостем» тамошнего губернатора. Сидел в «Грин хейвен». Нет, не за ограбление инкассаторской машины, которое произошло в пятидесятом году в Бостоне, и Великим ограблением поезда это тоже не было. Я вот что учудил. Взял «пушку» и вошел в винный магазин. Причем это случалось не впервые.

Я не знал, что ответить, да он, похоже, ответа и не ждал.

— У меня был очень смышленый адвокат, — продолжил Джек. — Он устроил так, чтобы я заключил со следствием сделку, признал свою вину, и все остальные обвинения были сняты. Знаешь, что тут самое сложное? Ты должен выступить с обращением. Тебе знаком этот термин?

— Должен предстать перед судом и рассказать, что натворил.

— Мне была ненавистна сама мысль об этом. Просто жуть до чего не хотелось это делать. И я стал искать обходные пути. Ну, неужели просто нельзя сказать «виновен» и покончить с этим? Но мой парень твердил мне — нет, ты все должен сделать как положено, подробно рассказать, как оно было. Или так, или сделка со следствием отменяется. Ну, я еще не совсем сумасшедший, и сделал то, чего от меня хотели. И знаешь, что самое удивительное? Стоило мне отстреляться, и я испытал такое облегчение!

— Потому что все закончилось.

— Потому что, сказав это, я словно очистился. Будто достиг высокого Пятого уровня или ступени в этой игре, Мэтт. Словно предстал перед самим Господом Богом и всеми людьми сразу и сбросил эту тяжесть с плеч. Нет, не последнюю тяжесть, лишь ее малую часть, но, когда программа заработала и они сказали мне, что надобно делать, я сразу все понял; все обрело смысл. Я понял, увидел, как это работает.

— Двенадцать ступеней, через которые должны пройти анонимные алкоголики, — как-то сказал мне Джим Фейбер, — они не для того, чтобы ты сохранял трезвость. Не пей — и будешь трезвым.

Просто ступени делают эту трезвость более комфортной для тебя, чтобы ты, пройдя их все, перестал чувствовать потребность в выпивке. Рано или поздно я их преодолею.

И вот я признался сам себе, что не в силах устоять перед алкоголем, который делает мою жизнь неуправляемой и невыносимой. Это была Первая ступень. И теперь я мог стоять на ней сколь угодно долго.

И еще я не слишком спешил подняться хотя бы ступенькой выше. По большей части все собрания, которые я посещал, начинались с перечисления ступеней, а если и нет, то список их был вывешен на стене — не хочешь, а прочтешь. Четвертая ступень выглядела как детализированный внутренний отчет перед собой, и ты садился и все записывал. Пятая ступень была сродни исповеди — ты делился всем этим дерьмом с другим человеком, чаще всего со своим поручителем.

— Есть люди, — говорил Джим, — которые не пьют десятилетиями, и это притом, что не проходили ни через какие-то там ступени.

Размышляя о ступенях, я прослушал, что говорил мне Джек, но потом врубился и понял: он рассуждает о «Грин хейвен», причем в таком тоне, словно эта тюрьма — самое лучшее, что когда-либо выпадало ему в жизни. Это она подвела его к программе.

— Я ходил на собрания, потому что то был шанс хотя бы час посидеть в удобном кресле вне зоны, — признался он. — И потом, в тюрьме проще оставаться трезвым и в ясном уме, просто потому, что невозможно пить жуткую дрянь, которую готовят заключенные, или же покупать «колеса», которые протаскивает и продает там всякое жулье. И еще, знаешь, не могу сказать, что виню алкоголь за то, какой оборот приняла моя жизнь, потому как я выбрал ее сам. Но, когда стал ходить на собрания, до меня, наконец, дошло: всякий раз выискивая приключения на свою задницу, я был под мухой. То есть без вариантов. Я сам делал выбор, осознанно хотел совершить преступление, а когда принимал решение, был пьяным или обкуренным. Эти два состояния, понимаешь, всегда рядом, неразделимы. Тогда я впервые понял это.

Итак, в тюрьме Джек оставался трезвенником. А потом его выпустили, и он приехал в Нью-Йорк. Снял одноместный номер в дешевой гостинице, что в двух кварталах от Пенн-стейшн, и уже на третий день пил купажированный виски за углом, в забегаловке «Гостиная терминал».

— Называлась так из-за места расположения, — пояснил он. — Но это название подошло бы заведению, даже если бы оно находилось в самом центре Джексон-хайтс.[6] Словом, мерзкая, грязная забегаловка, во всех отношениях.

Видимо, это было не совсем так. Линия его жизни приобрела зигзагообразные очертания, и тянулась она года два. За это время неприятностей с законом у него не случалось, но из баров он практически не вылезал. Пытался заставить себя пойти на собрание анонимных алкоголиков, но всякий раз что-то мешало, тогда он говорил себе: «Да какого черта!» — а потом вдруг оказывался в баре или обнаруживал, что присосался к бутылке. Джек прошел несколько курсов детоксикации, страдал от все более долгих приступов тяжелейшего похмелья, понимал, что грозит ему в ближайшем будущем, но не знал, как это предотвратить.

— А знаешь, Мэтт, — вздохнул он, — еще мальчишкой я решил, чем буду заниматься, когда вырасту. Попробуй догадаться, чем именно? Сдаешься? Копом. Я хотел стать копом. Носить синюю униформу, защищать людей от преступников. — Он поднял кофейную чашку, она оказалась пустой. — Наверное, и ты мечтал о том же, но в отличие от меня просто пошел и стал им.

— Просто так получилось. — Я пожал плечами. — Вообще-то я мечтал стать Джо Димаджио.[7] И если бы не полное отсутствие спортивных данных, возможно, и воплотил бы в жизнь эту свою мечту.

— А у меня был другой недостаток — полное отсутствие моральных принципов. Сам понимаешь, к чему это привело.

Он продолжал пить, поскольку не мог остановиться, время от времени посещал собрания анонимных алкоголиков, потому как идти ему больше было некуда. А однажды, после собрания, его отвел в сторону очень странный тип и…

— Он был голубым, Мэтт, геем, а гей для меня все равно что придурок. Я таких на дух не переношу. Типичный гей, вырос в каком-то районе супер-пупер, в колледже был членом «Лиги плюща», ну и занимался потом дизайном ювелирных украшений. Плюс он был лет на десять моложе меня, даже больше, и выглядел так, словно ветер скоростью за двадцать миль в час мог подхватить его и унести в страну Оз. Словом, как раз той породы типчик, к которому бегут за советом, не иначе. Короче, он усадил меня и сказал, что я использую эту программу как вращающуюся дверь. То выскочу, то снова заскочу, но только всякий раз, когда возвращаюсь, от меня остается немного меньше самого себя. И единственный способ переломить ситуацию — начинать каждое утро с чтения «Большой книги»,[8] а по вечерам читать «Двенадцать и двенадцать»[9] и очень серьезно относиться к каждой ступени. Я смотрел на него, этого жалкого сморчка педика, на типа, с которым у меня меньше общего, чем с марсианином, а потом вдруг попросил его о том, о чем никогда прежде никого не просил. Предложил стать моим поручителем. И знаешь, что он ответил?

— Догадываюсь, что «да».

— «Я очень хочу быть твоим поручителем, — ответил он, — вот только не знаю, способен ли ты это вынести». Черт, дружище!.. Если вдуматься, разве был у меня выбор?

Джек стал ходить на собрания каждый день, а иногда и по два-три раза на дню. И звонил своему поручителю каждое утро и каждый вечер, и первое, что делал, вставая с постели, бухался на колени и благодарил Господа за то, что тот помог ему воздержаться от выпивки. И еще читал «Большую книгу» и «Двенадцать и двенадцать», прорабатывал все ступени вместе со своим поручителем, и, уже не впервые, дошел до девяноста дней, а потом и до шести месяцев, и девяти месяцев, и до целого года, чего никак не удавалось прежде.

Когда он подошел к Четвертой ступени, поручитель заставил его написать обо всех неправедных поступках в жизни и предупредил: если Джек что-то утаит, дальше ему не продвинуться.

— Все равно что выступать с обращением в суде, — добавил поручитель. — Сознаваться в каждом, даже малейшем проступке.

А потом они уселись рядом, и Джек стал читать вслух то, что написал. Поручитель то и дело останавливал его и просил прокомментировать то или иное высказывание, или же что-то уточнить.

— Ну и когда мы с этим покончили, — продолжал откровенничать Джек, — он спросил, каковы мои ощущения, и я… Понимаю, выразился не слишком прилично, но сказал: «Чувство такое, словно только что проглотил самый огромный в истории человечества кусок дерьма».

И вот теперь Джек не пил уже шестнадцать месяцев, и пришло время исправлять старые ошибки. На Восьмой ступени он составил список людей, которым причинил зло или обидел, стал думать, как это исправить. Но тут подошел черед Девятой ступени, а это означало, что пора действительно перейти к конкретным действиям по исправлению ошибок, а это не так-то просто.

— Но разве у меня был выбор? — Он покачал головой. — Господи! Ты только посмотри на часы. Ты выслушал всю мою историю. Только что выслушал трех выступивших на собрании, а теперь еще и меня. А я говорил дольше, чем все они, вместе взятые. Но думаю, мне это пошло на пользу — поговорить с человеком из детства и из старого района. Которого, как тебе известно, давным-давно нет. Старый район… Они все там снесли подчистую и пустили этот долбаный скоростной экспресс.

— Знаю.

— Наверное, он значил для меня нечто большее. Район, я имею в виду. Ты сколько там прожил? Года два?

— Около того.

— А я провел там все детство. Да от одной мысли, что его теперь нет, можно было спиться. «Бедный я бедный, дом, где я вырос, снесли, улиц, на которых играл в стикбол, больше нет, и ля-ля-ля, и ай-ай-ай». Но только не в доме и улицах дело. Мое детство — это целый мир событий и ощущений. И это никуда не исчезло, оно всегда со мной. И вся моя никчемная жизнь. Я должен с этим как-то жить и справляться. — Он взял счет. — Короче, вот такая история. Плачу я, а ты можешь считать этот жест началом исправления ошибок. Платой за то, что задолбал тебя своей болтовней.

Придя домой, я позвонил Джиму Фейберу, и оба мы пришли к мнению, что поручитель Джека, должно быть, настоящий садист и нацист. Но видимо, именно такой человек был ему нужен.

Перед тем как распрощаться, Джек дал мне свой номер телефона, а потому пришлось продиктовать ему мой. Я не большой любитель телефонных разговоров, и Джим — единственный человек, которому я звоню более или менее регулярно. Была одна женщина в Трайбеке, скульпторша Джен Кин, с ней я обычно проводил ночь с субботы на воскресенье и следующее утро, мы созванивались по два-три раза на неделе. Если не считать этого, звонил я по телефону крайне редко и часто попадал не туда.

Я переписал номер Джека Эллери в записную книжку и решил, что как-нибудь встречусь с ним, по чистой случайности. Или не встречусь.

Глава 3

Я увидел Джека Эллери через несколько месяцев на собрании анонимных алкоголиков. До этого мы с ним пару раз общались по телефону. Первый разговор состоялся вскоре после того, как я преодолел планку в девяносто дней. Тем вечером я выступал перед своей группой в подвале церкви Святого апостола Павла. Церковь эта находилась на углу Колумба и Шестнадцатой, всего в нескольких кварталах от моей гостиницы, и в «пьяные» дни я заходил туда поставить свечки за усопших и насладиться несколькими минутами тишины и покоя. Тогда мне в голову не приходило, что в подвале церкви проходят встречи анонимных алкоголиков.

И вот я сидел за столом перед собравшимися и рассказывал свою историю — постарался уложиться в двадцать минут. А потом все меня поздравляли, а затем собралась компания, и мы пошли выпить по чашечке кофе в «Пламя». А после этого я вернулся домой и позвонил Джен, и она тоже поздравила меня и напомнила, что происходит после девяноста дней. Наступает день под номером Девяносто Один.

Должно быть, на девяносто третий или девяносто четвертый день мне позвонил Джек Эллери, с поздравлениями.

— Я немного сомневался, стоит ли звонить, — признался он, — ты должен был преодолеть этот барьер, но ведь никогда не знаешь наверняка, правильно? И что бы ты почувствовал, если бы оступился, и тут вдруг звонит эта задница, поздравляет с тем, что ты продержался девяносто дней, чего на самом деле нет и не было? Я рассказал об этом моему поручителю, и тот напомнил, что я — не центр вселенной, что для меня, кстати, давно уже не новость. И что, если Господь уберегал тебя все это время от выпивки, ты тем более должен посочувствовать парню на том конце телефонной линии.

Через неделю или около того он позвонил снова, но это было воскресенье, и я еще с субботы находился в студии у Джен на Лиспенард-стрит. На следующее утро мы с ней пошли пить кофе в Сохо, в ее любимую забегаловку. Потом отправились на поздний завтрак, прогулялись по галереям на Западном Бродвее. Уже к вечеру я встретился с Джимом, у нас стало традицией ужинать вместе по воскресеньям. Этими вечерами мы предпочитали китайскую кухню, хотя не обязательно в одном и том же ресторане, ну а затем гуляли и болтали. Так что в тот день вернулся я в гостиницу довольно поздно, услышал сообщение Джека на автоответчике, но решил перезвонить завтра. И когда позвонил, никто к телефону не подошел, а автоответчика у него не оказалось.

Так мы играли в телефонные игры еще несколько дней, время от времени один из нас все же дозванивался другому, но говорить было особо не о чем.

Помню, он снова начал плести что-то про исправление ошибок.

— Вот, к примеру, — сказал он, — был у меня один дружок, с ним мы тусовались. Вместе грабанем пару лавок, затем садимся с бутылкой «Джонни Уокер дабл блэк» и талдычим друг другу, какие мы герои. Потом влезли в один маленький магазинчик в Виллидж, где продавали всякие там кастрюльки, сковородки и прочее посудное дерьмо. О чем только думали? И как считаешь, сколько наличмана оказалось у них в кассе?

Я вспомнил женщину на опознании.

— Ну и потом, он, наверное, напился и раскрыл «варежку» не перед тем человеком. Или я сам проболтался… кто помнит все это дерьмо? Но меня сцапали, и хозяйка лавки указала на опознании на бедолагу, он стоял рядом со мной. Ну а потом они пошли брать Арни. Господи, тот совсем слетел с катушек: схватил «пушку», псих, сукин сын ненормальный, и они просто изрешетили его пулями, потому как приказано было брать живым или мертвым, и никакой клиники «Бет Израэль»[10] ему уже не понадобилось. Не я втянул его в преступную жизнь, не я его сдал, но парня пристрелили, как собаку, и тут уж я ничего не мог поделать. Даже украденные деньги не мог вернуть. И как теперь мне перед ним оправдаться? Как все исправить?

Позже Джек звонил еще раз и оставил сообщение, о том, что собирается выступать где-то в Вест-Сайде. Если я хочу послушать его историю, он будет очень рад меня видеть, а потом мы можем выпить по чашечке кофе. Я подумал, стоит ли, а позже просто вылетело из головы. Нет, мне нравился этот парень, и я желал ему только добра, но как-то не верилось, что мы с ним можем стать лучшими друзьями. Детство в Бронксе давно в прошлом, с тех пор дороги наши сильно разошлись, пусть даже позже мы и умудрились встретиться в одном и том же месте. Шансов, что я когда-нибудь снова стану копом, было мало, хоть я иногда и подумывал вернуться на службу. А вот будущее Джека казалось мне туманным. Если останется трезвенником, все у него будет нормально, а если нет… Тогда с ним может произойти что угодно, и мне вовсе не хотелось быть рядом, когда это случится.

В следующий раз я с ним увиделся на встрече группы «Трезв сегодня» в помещении на углу Второй авеню и Восемьдесят седьмой улицы. Я не бывал здесь прежде и пошел лишь потому, что там должна была выступить Джен. Я не слышал ее «алкогольной» истории, хотя какое-то время был рядом, когда она пила. И вот мы договорились встретиться прямо там, а по окончании пойти куда-нибудь пообедать. Я нашел заведение, взял чашечку кофе и тут вдруг увидел в другом конце зала Джека Эллери. Он беседовал с ученого вида молодым человеком лет двадцати с небольшим.

Пришлось присмотреться повнимательнее, чтобы окончательно убедиться, что это Джек Эллери, потому как выглядел он ужасно. Нет, одет хорошо: в аккуратно отглаженные брюки цвета хаки и спортивную рубашку с длинным рукавом, но одна сторона лица сильно опухла, а под глазом красовался синяк. Вывод напрашивался однозначный. Люди непьющие обычно так не выглядят, если только они не боксеры или участники профессиональных кулачных боев. Я решил, что, несмотря на сосредоточение Джека на ступенях, преодолеть первую ему не удалось.

Стыд и позор, если он оступился, но такое случается, и то, что он все же пришел на встречу, говорило в его пользу. Однако у меня не возникло желания подойти к нему и пообщаться, а потому я постарался выбрать самое укромное местечко в зале, чтобы он меня не заметил. Ну а потом ведущий открыл собрание.

Формат встречи предполагал, что выступать будет только один оратор, а затем начнется обсуждение. Впрочем, поначалу они читали «Как это работает», о ступенях, традициях, приводили прочие отрывки из этой мудрости веков, и я отвлекся и размышлял о своем ровно до тех пор, пока не начался подсчет дней и круглых дат. И тут я немного передвинул свой стул, чтоб видеть Джека, и разумеется, заметил, как он тут же стал тянуть руку.

«Ничего удивительного», — подумал я и принялся ждать, когда его вызовут, чтобы он рассказал, сколько дней на этот раз продержался.

Ну вот, наконец, они закончили с подсчетами, круглыми датами и аплодисментами. Я услышал, как он сказал:

— Я Джек, и позавчера милостью Божьей и благодаря помощи друзей из «Общества анонимных алкоголиков» исполнилось ровно два года, как я не пью.

Ну и, разумеется, его наградили аплодисментами, и я тоже захлопал в ладоши, чувствуя себя полным идиотом. Как можно было так заблуждаться? С чего я вообразил, что Джек Эллери снова запил?…

Затем ведущий представил собранию Джен, и она принялась рассказывать свою историю. Я откинулся на спинку стула и внимательно слушал. Но раза два все же наклонялся вперед и чуть в сторону, чтобы взглянуть на Джека. Он был трезв, и это радовало. Но почему же тогда он выглядел так, словно кто-то пытался сделать из него отбивную?

Я встретился с ним во время перерыва.

— Так и подумал, что это ты, — кивнул он. — Проделал долгий путь от дома, верно? Вроде бы не видел тебя здесь прежде.

— Просто сегодня выступала моя подруга, — ответил я. — Впервые представился случай узнать ее подноготную.

— Что ж, дело того стоило, верно? Лично мне очень понравилось ее выступление. Да и чтобы попасть сюда, пришлось пройти всего два квартала.

— Когда закончится, мы собирались пообедать, — сказал я и сразу же спохватился — не стоило, наверное, делиться с ним этой информацией.

Я пошел на свое место, раскладывая в голове мысли по полочкам. Вообще-то поступил я правильно. Упоминанием об обеде с дамой я как бы отсек его дальнейшие попытки пообщаться, дал понять Джеку, что пить с ним кофе не собираюсь.

О синяке и опухшем лице спрашивать не стал, чувствовал, что не вправе поднимать этот вопрос, тем более что и он решил промолчать. Однако продолжал гадать, при каких обстоятельствах с ним это случилось. Увидев, что Джек во время обсуждения поднял руку, решил, что сейчас любопытство мое будет удовлетворено.

Джен вызвала его не сразу, несмотря на все мои мысленные усилия как-то воздействовать на нее телепатически. Но в конце концов все же вызвала, и Джек поблагодарил ее за прекрасное выступление, нашел в их судьбах нечто общее, особенно в той части, как они переносили похмелье и периоды выпадения из действительности. Словом, наплел бог знает чего. И опять ни слова о своих синяках и шишках, ни слова о том, кто так разукрасил человека, который вот уже два года как завязал.

Собрание закончилось общей молитвой. Джек с приятелем, сидящим с ним рядом, и еще человек десять-двенадцать подошли к Джен пожать ей руку и поблагодарить за то, что поделилась с ними самым сокровенным. Я предпочел держаться в стороне. Помогал убирать стулья, расставлять их вдоль стенок. Я все еще возился с ними, когда Джек со своим дружком направился к двери. Но на полдороге он вдруг остановился и подошел ко мне.

— Теперь, конечно, не время, — начал Джек, — но мне очень нужно с тобой поговорить. Скажи, когда лучше позвонить?

Мы с Джен собирались пообедать скорее всего в немецком ресторанчике, она хотела попробовать их кухню. После этого нужно проводить ее домой. Ночевать скорее всего останусь у нее, на Лиспенард-стрит. С утра ей на работу, так что смыться оттуда придется сразу после завтрака, и чем прикажете заняться? Сесть на метро и вернуться в гостиницу или же пойти туда пешком, раз времени навалом, а по дороге заскочить на дневное собрание. Вроде бы должно состояться одно в мастерской на Перри-стрит. Или можно пройти дальше и заглянуть на встречу в книжном магазине у церкви Святого Франциска Ассизского на Тринадцатой улице.

Видно, я сильно задумался, и это отразилось на моей физиономии, потому как Джек спросил:

— Что тут смешного, а?

— Да просто подумал… — ответил я. — Слышу, что порой говорят люди. Будто специальная литература обучает нас трезвости, называет ее мостиком к нормальной жизни. Но иногда кажется, никакой это не мостик, а туннель к очередному собранию.

— Грег тоже так говорит, — кивнул он.

Его друг подошел при упоминании своего имени, и Джек нас познакомил. Я не удивился, узнав, что он и есть поручитель Джека. В ухе у него была серьга, и я решил, что дизайн украшения он придумал сам.

— А, Мэтт из старого района, — протянул Грег. — Ныне полностью снесенного, заново построенного. И выглядит в реальности куда хуже, нежели в ностальгических воспоминаниях. Хотелось, чтобы когда-нибудь через мой старый район протянули ветку метро. Или же изменили русло реки, и оно пролегало бы там.

— Вроде бы кто-то однажды такое учудил, — заметил я. Грег напомнил, что это был Геркулес, расчищавший авгиевы конюшни.

— Геркулес совершил двенадцать подвигов, у нас двенадцать ступеней, — заметил он. — Кто говорит, что оставаться трезвенником просто?

Подошла Джен. Я приготовился схватить ее за руку и вывести отсюда. И сказал Джеку, что позвоню ему сам. Он возразил, предупредил, что большую часть дня дома его не будет. Тогда я сказал ему, что завтра днем вернусь в гостиницу и, если он так по мне соскучился, пусть звонит около двух.

Район Маленькая Германия Нью-Йорка находился в нижней части Ист-Сайда вплоть до гибели «Генерала Слокума» в 1904-м: прогулочное судно под этим названием загорелось и затонуло в Ист-Ривер. На борту находились тысяча триста местных жителей, отправившихся на экскурсию. Погибло около тысячи человек, и Маленькой Германии был нанесен смертельный удар. То был конец района, как если бы на его месте построили железную дорогу. Или же прорыли бы русло реки.

Оставшиеся обитатели выехали из Маленькой Германии, и большая их часть обосновалась в Йорквилле, в жилых кварталах между Восемьдесят шестой улицей и Третьей авеню. И район этот уже нельзя было назвать чисто немецким, потому как здесь жили и чехи, и венгры, но в последнее время они начали переезжать оттуда из-за того, что стоимость ренты стала слишком высока для иммигрантов. И Йорквилль стал терять свою этническую принадлежность.

Но ничто не напоминало об этом в уютном небольшом зале ресторана «У Максла», где Джен долго изучала меню, а затем заказала телятину в маринаде с овощами, красную капусту и картофельные клецки. Все эти блюда она называла по-немецки. Официант, выглядевший довольно глупо в своих коротеньких кожаных штанишках, одобрил ее выбор или произношение, а может, и то и другое и прямо-таки расцвел в улыбке, когда я попросил принести мне то же самое. Однако на физиономии его отразилось крайнее неодобрение, даже отвращение, когда в ответ на вопрос, какое пиво предпочитают господа, мы сказали, что выпили бы по чашке кофе.

— Кофе я могу принести попозже, потом, — заявил он. — А хорошую немецкую еду положено запивать столь же добрым немецким пивом.

И тут вдруг я вспомнил вкус доброго немецкого пива, лучшие его сорта — «Бекс», «Сент-Паулиг», «Лёвенбрау», крепкие, с богатыми вкусовыми качествами. Я не собирался заказывать пиво, мне даже ни чуточки его не хотелось, но память о нем осталась. И я решил прогнать воспоминания, пока Джен втолковывала официанту, что сегодня вечером никакого пива он нам подавать не будет.

Обстановка была скромной, кругом одни туристы, но еда очень даже неплохая, и в конце мы заказали еще кофе, и даже съели какой-то сладкий и липкий десерт.

— Я бы так каждый день обедала, — заметила Джен, — если бы вдруг захотела весить фунтов триста. А тот парень с разбитой физиономией… Вроде бы он назвался Джеком?

— А что?

— Ты с ним разговаривал.

— Да я рассказывал тебе о нем.

— О том, что вы жили в Бронксе, верно? И один раз даже арестовал его.

— Не совсем, — ответил я. — Арестовывал его не я. Просто увидел на опознании. А потом его отпустили, потому что свидетель указал на другого парня. Кстати, я так и не сказал ему, что был на опознании.

— А я спросила, что у него с лицом. Промолчала бы, если бы он сам не напросился, сказал, что он не всегда выглядит таким «красавцем». В общем, превратил все в шутку, чтобы разрядить обстановку.

— А я однажды встретил Джорджа Шиаринга, — вспомнил я.

— Джазового пианиста?

Я кивнул:

— Кто-то нас познакомил, сейчас уже не припомню, кто и по какому случаю. И он с ходу выдал три или четыре шутки про слепых. Не слишком смешные, но не лишенные смысла. Допустим, встречаешь слепого человека и прекрасно понимаешь: он слеп, но научился убираться у тебя с дороги, привлекая внимание к своей слепоте.

— Да, примерно так же поступил Джек. А потому я не отстала и спросила, что же все-таки с ним произошло.

— И?…

— Взвалил всю вину на чертовы ступеньки. Сказал, поскользнулся на одной, упал и разбил лицо. Очевидно, его дружок увидел в том другой смысл, так выразительно закатил глаза. Я хотела спросить, что за ступеньки, но не успела и рта открыть, как он принялся снова благодарить меня за выступление, а потом отошел, чтобы пропустить ко мне другого человека.

— Девять, — пробормотал я.

— Девятая ступень? Или ты хотел сказать «нет» по-немецки?

— Он замаливает свои грехи. Во всяком случае, пытается.

— Когда я этим занималась, все сводилось к объятиям, слезам и извинениям. И еще пару раз — к недоуменным взглядам людей, которые никак не могли понять, за что же я извиняюсь.

— Что ж, наверное, у вас с Джеком разный круг общения. Да и просили вы прощения за несравнимые вещи.

— Однажды меня вырвало на одного парня.

— И он не врезал тебе по физиономии?

— Да он даже этого не помнил! По крайней мере сказал, что не помнит, думаю, из вежливости. Хотела спросить: разве можно такое забыть?

Я взял счет, решил расплатиться, как обычно, но она настояла, что платим пополам. А выйдя на улицу, вдруг заявила, что страшно устала, и не обижусь ли я, если она поедет домой без меня? На что я ответил, что это неплохая идея, потому как сам я тоже устал. Сегодня четверг, так что все равно увидимся через два дня. Я остановил такси, придержал дверцу, и тут Джен сказала, что может подбросить меня до гостиницы — это ведь почти по пути. Но я ответил, что пройдусь пешком, не мешает растрясти жир после десерта.

Я проводил взглядом такси, машина двинулась на юг, ко Второй авеню, и потом попытался вспомнить, когда последний раз пил немецкое пиво. У «Джимми Армстронга» подавали темное разливное, казалось, я до сих пор чувствую его вкус.

Я заставил себя пройти пешком два квартала, потом поймал такси.

Вернувшись в гостиничный номер, я разделся и принял душ. Потом позвонил Джиму Фейберу:

— Что, черт возьми, со мной происходит? Она сказала, что устала, и теперь мы увидимся только в субботу.

— Ты ведь хотел провести эту ночь у нее. Во всяком случае, так мне показалось.

— И еще она спросила, не против ли я такого расклада. Ну и я ответил, да, конечно, все нормально и просто прекрасно.

— А на самом деле думал и чувствовал другое.

— Меня так и подмывало сказать: да забудь ты о субботе, плюнь на нее. Отдохни как следует. На полную катушку, черт побери!

— Мило.

— И еще: большое спасибо, леди, но я поеду на другом такси. А вместо этого сказал, что хочу прогуляться пешком.

— Ага. Ну и как сейчас себя чувствуешь?

— Усталым. И еще — глуповатым.

— Что ж, одно другому не противоречит. Ты пил?

— Конечно, нет.

— А хотелось? — спросил он.

— Нет, — ответил я и задумался. — Разве что на уровне подсознания. Вообще-то хотелось немного. Так, самую чуточку.

— Но ты не пил.

— Нет.

— Ну и славно, — отозвался Джим. — Иди ложись спать.

Если не считать детства в Бронксе, видел я Джека Эллери всего три раза. Один раз на опознании через стекло, и еще два раза на собраниях анонимных алкоголиков.

Когда увидел его в следующий раз, Джек был мертв.

Глава 4

В пятницу утром я пошел позавтракать в «Утреннюю звезду», а потом прямо оттуда — в библиотеку Доннела на Западной Пятьдесят третьей. Накануне вечером в немецком ресторане мы говорили о крушении «Генерала Слокума», но я точно не помнил, когда это случилось и сколько людей там погибло. Нашел книгу с ответами на все мои вопросы, в том числе и на те, которые не пришли на ум, когда только начал ее читать. О том, что все ответственные лица непростительно пренебрегли тогда своими обязанностями — от владельцев судна до составителей маршрута. А в тюрьму угодил только капитан, и приговор, вынесенный ему, показался мне чрезмерно мягким за столь серьезное служебное преступление.

Насколько я понял из прочитанного, никто тогда не предъявил никаких гражданских исков, и я решил, что за три четверти века в мире нашем многое изменилось. Сегодня люди подают иск, даже если с головы слетела шляпа, пусть это чужая шляпа, и свалилась она на расстоянии большем, чем в полуквартале от них. И я пытался сообразить, хуже или лучше стало жить в нашей стране после бесчисленных судебных тяжб. Но затем решил не спешить с выводами, потому что прочитанное неизбежно должно было подвигнуть меня взять другую книгу.

За этим занятием я провел все утро, и прямо из читальни Доннела отправился на Шестьдесят третью улицу. Добрался туда вовремя, как раз к началу очередного собрания в половине первого. Закончилось оно через час, и я остановился у ларька. Купил кусок пиццы и бутылку кока-колы — в самый раз для завтрака, хотя не думаю, что выбор вызвал бы восторженную улыбку у приверженцев здорового питания. В гостиницу я вернулся примерно в два пятнадцать — в ячейке у стойки меня ждали два сообщения. Первый звонок поступил в десять сорок пять, ко второму я опоздал минут на десять, не больше. Оба раза это был Джек, и оба раза обещал перезвонить позже.

Я поднялся к себе в номер и позвонил ему — на случай, если он вдруг окажется дома или установил автоответчик. Дома его не было, автоответчик тоже не появился.

Я проторчал в номере до обеда. Но идти никуда не хотелось, к тому же под рукой оказалась интересная книжка. Нет, не то чтобы я решил дождаться от него звонка, но время можно было провести с пользой. Телефон звонил всего раз — Джен подтвердила намерение встретиться со мной в субботу вечером. Потом спросила, действительно ли я вчера прошел пешком от ресторана до гостиницы.

— Прошел два квартала, — отозвался я, помедлив, — а потом подумал: к чертовой матери все это, и взял такси.

Мы еще раз уточнили, где и когда встретимся, и я повесил трубку, дивясь, почему мне так хотелось сразу сказать ей: «Да, представляешь, пешком прошел весь путь от Йорквилля до гостиницы». И что еще? Что теперь у меня болят ноги и распухли лодыжки? Что меня ограбили или пытались пристрелить по дороге и что это целиком ее вина?

Вместо этого я немного помедлил и сказал ей чистую и малоинтересную правду. А она упустила шанс и не стала напоминать мне о том, что я мог бы сэкономить пару баксов и поехать на такси с ней. Думаю, вы вправе отметить: некий прогресс в наших отношениях все же наблюдался.

В пятницу вечером я пошел на собрание в церкви Святого Павла. Видел там Джима, но тот пожаловался на головную боль и в перерыве ушел домой. Потом я присоединился к небольшой компании, мы пошли выпить кофе. Главной темой пересудов стала одна из наших женщин, оказавшаяся лесбиянкой.

— Я знал, что Пиджин из этих, — сказал Мартин. — Вычислил ровно через десять минут после нашего знакомства. Но надеялся, что мне повезет до того, как она сама это поймет.

— И уже рисовал в своем воображении любовь втроем, — заметил кто-то.

— Ничего подобного. Я парень без комплексов. Просто хотел трахнуть ее пару раз прежде, чем она окончательно превратится в лесбиянку.

— Но твоя Высшая Сила могла иметь другое мнение на этот счет.

— Моя Высшая Сила, — ответил Мартин, — словно в рот воды набрала. Моя Высшая Сила, мать ее, спала. Вырубилась, будто ее отключили.

Суббота выдалась холодной и дождливой. На завтрак я решил не ходить и заказал ленч в ближайшей закусочной. Паренек, доставивший еду, походил на тощую и мокрую утопшую крысу, а потому получил от меня на чай больше положенного.

Весь день я провел перед телевизором, переключался с одного канала на другой в перерывах между двумя бейсбольными матчами студенческих команд. Не слишком вникал в то, что показывают на экране, но все лучше, чем смотреть на дождь за окном. А потом подумал, что просидел в номере достаточно долго и что Джек вполне мог мне дозвониться.

Но телефон молчал. Я сам пару раз снимал трубку и набирал номер, но никто не подходил. Я даже немного разнервничался, хоть и не испытывал неукротимого желания говорить с ним. С другой стороны, не хотелось, чтобы меня и дальше засыпали бесчисленными сообщениями о его звонках.

И вот я сидел у себя в номере и, когда не смотрел на экран телевизора, поглядывал в окно на дождь.

Мы с Джен договорились встретиться в ресторане «Малберри и Хестер», что в районе Маленькая Италия. Мы побывали там пару раз, еда и атмосфера понравились. Я пришел пораньше. Места мы не зарезервировали, но администратор все же нашла свободный столик. Минут через десять появилась Джен. Еда была великолепная, обслуживание — отличное, и мне выдалась возможность оживить беседу, когда у стойки бара я заметил джентльмена плотного телосложения — я арестовывал его лет десять или двенадцать тому назад.

После обеда неплохо было бы прогуляться, но на улице все еще лило, похолодало, так что прямо из ресторана мы отправились на Лиспенард-стрит, сварили кофе и стали слушать пластинки — Сару Во, Эллу, Эдди Горме. А чем еще заниматься дождливым октябрьским вечером, как не сидеть в тепле и уюте и наслаждаться музыкой? Но еще за обедом между нами возникла напряженность, и ощущение, что нас что-то разделяет, не проходило.

И тут я взмолился: неужели? Неужели именно так до конца дней своих мне предстоит проводить каждый субботний вечер?

В постель мы отправились уже за полночь, поймав по радио волну, всю ночь передающую джазовую музыку, и лежали в темноте, и старались доставить друг другу немного радости. А после этого я вдруг почувствовал: что-то промелькнуло и затаилось в темноте, какая-то мысль на самой окраине сознания. Но я отмахнулся от нее и вскоре провалился в сон.

Несколько месяцев назад я перевез в мастерскую Джен часть своей одежды. Она освободила для нее один ящик комода и пару вешалок в платяном шкафу. Так что чистые носки и пара нижнего белья у меня тут имелись, было что надеть после душа. И свежая сорочка висела в шкафу, и я оставил всю грязную одежду ей на стирку.

— Скоро у тебя год, — сказала она за завтраком. — Сколько осталось, около месяца?

— Недель пять или шесть. Что-то около того.

Я думал, у нее есть что сказать по этому поводу, но если даже было, Джен почему-то решила промолчать.

Тем вечером я встретился с Джимом Фейбером в китайском ресторанчике на Девятой авеню. Никто из нас не бывал здесь прежде, но мы решили, что заведение нормальное, хоть и ничего особенного. Я рассказал ему о вечере с Джен. Он внимательно выслушал, поразмыслил, а потом напомнил, что скоро будет год, как я не пью.

— Она то же самое сказала, — кивнул я. — Но какое это имеет значение?

Он пожал плечами. Видимо, считал, что я сам должен ответить на вопрос.

— И никаких особых перемен за этот год не произошло. Это называется житейская мудрость?

— Так они говорят.

— Короче, мне осталось продержаться пять-шесть недель. И за это время я должен решить, как будут складываться отношения между мной и Джен.

— Нет.

— Почему нет?

— У тебя есть пять или шесть недель, чтобы не решать, — ответил он.

— Вон оно как…

— Улавливаешь разницу?

— Думаю, да.

— Нельзя ничего менять до тех пор, пока не исполнится год. И никаких решений принимать не надо. Ты не обязан предпринимать какие-либо действия. Это самое главное — не предпринимать никаких шагов до тех пор, пока не исполнится ровно год.

— Понял.

— С другой стороны, — продолжил Джим, — тут у нас речь зашла о твоей личной жизни. У нее тоже может быть своя личная жизнь. Ты трезв вот уже год, и тебе решать, болтаться и дальше, как дерьмо в проруби, или действовать. Согласен?

— Ну, возможно.

— Сам знаешь, — добавил он, — выждать год — это общепринятое правило. А некоторым людям советуют ничего не менять в своей жизни на протяжении первых пяти лет.

— Издеваешься?

— Или даже десяти, — буркнул он.

Очередная встреча проходила в здании госпиталя Сент-Клэр. Большинство участников только что прошли здесь процедуры детоксикации, а потому особой адекватностью не отличались. Было очень трудно заставить их не спать, и почти невозможно заставить хоть кого-то говорить. Мы с Джимом уже бывали здесь несколько раз, и нам редко доводилось выслушивать такую бредятину, но, с другой стороны, это могло послужить хорошим уроком.

Я провожал его домой, и тут вдруг Джим сказал:

— Запомни, это очень важно. Будда примерно так говорил: «Источником всех твоих несчастий является неудовольствие по тому или иному поводу».

— Сам Будда? — спросил я.

— Ну, мне так сказали, хотя должен признаться, когда он это изрекал, меня там не было. Ты удивлен?

— Ну, — протянул я, — вот уж никогда бы не подумал, что в его высказываниях кроется такая глубина.

— Это ведь не кто-нибудь, а Будда.

— Так его все здесь называют. И сам себя он так называет. Здоровенный парень, ростом не меньше шести футов и шести дюймов, с бритой башкой и толстым животом. Частенько бывает на полуночных собраниях в Моравской церкви,[11] но и в других местах иногда появляется. Вроде бы раньше был отвязным байкером, до поры до времени, и еще я думаю…

На лице его возникло столь странное выражение, что я резко остановился. Джим покачал головой:

— Тот, настоящий Будда, сидел под священным деревом Бодхи? Ждал просветления?

— Я думал, он под яблоней сидел и открыл закон гравитации.

— Это Исаак Ньютон.

— Если Ньютон, значит, Будда сидел под фиговым деревом, верно? Будда, это же надо! Послушай, тут какая-то ошибка природы. Единственный Будда, которого я знаю, это парень из Моравской церкви. И все время, если не ошибаюсь, околачивается по самым хулиганским барам на Вест-стрит. Хочешь опять поделиться со мной, рассказать об источнике всех своих несчастий?

Проводив его до дома, я вернулся к себе в гостиницу. Я заходил туда раньше, проверил почту, удивился, что сообщений нет. И на этот раз в ячейке не было ровным счетом ничего. Я спросил парня за стойкой регистрации, тот ответил, что пару раз мне звонил какой-то человек, но не назвался и сообщений не оставлял. Единственное, что он мог сказать: звонил мужчина.

«Джек, — подумал я, — и он перестал оставлять мне сообщения, потому как толку от них никакого».

Я поднялся к себе и уже снимал пиджак, когда зазвонил телефон.

— Мэтт? — послышался незнакомый голос. — Это Грегори Стиллмен.

— Не думаю, что припоминаю…

— Мы виделись на днях на собрании «Трезв сегодня». Нас познакомил Джек Эллери.

— Ах да, вспомнил. — Ну, конечно, поручитель Джека, дизайнер ювелирных украшений, и одно из них болтается у него на ухе. — Вот только фамилию вы не называли.

— Нет. — Он тяжело вздохнул. — У меня очень плохие новости, Мэтт.

Глава 5

Поминальная служба по усопшему Джону Джозефу Эллери проходила в понедельник днем, в подвальном помещении той же церкви, где в четверг вечером рассказывала свою историю Джен. На сегодня не было запланировано собраний анонимных алкоголиков, и Грегу удалось договориться со священнослужителями провести отпевание именно там. У меня создалось впечатление, что все тридцать или около того скорбящих, посетивших церемонию, знали Джека только по собраниям анонимных алкоголиков.

Все, кроме двух мужчин в костюмах, которые они носили как униформу.

«Копы», — догадался я.

Они следовали давней традиции присутствовать на похоронах и церковных службах на случай, если там объявится какой-либо интересующий их человек. Я сам посещал эти мероприятия несколько раз и не припомню, что узнал хоть что-то для себя полезное. Это, впрочем, не означает, что всегда происходит именно так.

Обряд не был религиозным, в зале не присутствовали священники. Войдя, я услышал доносящиеся из проигрывателя звуки музыки, что-то классическое, и я ее знал, но никак не мог вспомнить композитора. И когда она смолкла, со своего места поднялся Грег Стиллмен. На нем был темный костюм, серьгу он оставил дома.

Грег представился, сказал, что был другом Джека и его поручителем. И минут за пять или около того рассказал пару историй. В какой-то момент он, как мне показалось, находился на грани срыва от обуревающих его эмоций, перестал говорить, выждал секунду-другую, а потом продолжил.

Затем по очереди вставали другие люди и делились воспоминаниями о Джеке. Все точно, как на встрече анонимных алкоголиков, просто не надо было ждать, когда тебя вызовут. И еще речь шла только о Джеке. Помимо всяких забавных случаев, происходивших с Джеком, когда он вел неправедную жизнь и много пил, часто упоминалось о том, что он нашел в программе надежду и утешение, действительно переродился, проходя пресловутые двенадцать ступеней. И, благодарение Богу, умер трезвым, как стеклышко.

Что ж, это утешало.

Церемония завершилась пением. Перед присутствующими предстала эфемерного вида молоденькая женщина с огромными глазами и прозрачной кожей. Сказала, что зовут ее Элизабет, что она алкоголик, что не слишком хорошо знала Джека, но разделяла его стремление к трезвости.

И тут Грег попросил ее спеть, и она с радостью согласилась. Исполнила а капелла переложение «О, Благодать»,[12] добавив один стих, новый для меня. Незадолго до того как стал трезвенником, я слушал этот гимн на диске в исполнении Джуди Коллинз, и играли его на похоронах одной шлюхи. То исполнение было блестящим, но надо сказать, эта версия тоже оказалась вполне пристойной.

Имелась в помещении и кофеварка — ведь собрались тут не кто-нибудь, а целая толпа анонимных алкоголиков, — и по завершении церемонии люди потянулись к ней. Я обернулся посмотреть, где копы, был уверен, что и они не прочь выпить кофейку на халяву. Но парней в штатском видно не было. И тогда я направился к выходу. Но тут кто-то окликнул меня.

Это был Грег. Подошел, взял под руку и спросил, есть ли у меня минутка.

— Всего несколько минут, — сказал он. — Нам непременно надо поговорить. И еще я хочу просить вас об одном одолжении.

В следующий раз я увидел Джека Эллери уже мертвым.

Мы с Грегом стояли в смотровой морга и долго смотрели на останки человека, которого оба знали. А потом он произнес:

— Да, это он. Это Джек Эллери.

Я кивнул в знак согласия, а затем мы вышли на улицу.

Выйдя, Грег тут же поднял воротник — ветер пробирал до костей. Потом он спросил, обещали сегодня дождь или нет. Я ответил, что прогноз погоды с утра не слушал. Он заметил, что вообще не понимает этих прогнозов.

— Они рассказывают о том, что произойдет с погодой в ближайшем будущем, — пожал плечами Грег. — И даже если по большей части ошибаются, говорят уверенно. Но что означают все эти проценты? Как понимать: вероятность дождя пятьдесят процентов? Как реагировать на это? Брать с собой половину зонтика, что ли?

— Если сказать пятьдесят процентов, тогда ошибки с их стороны не будет.

— Вот именно. Что ж, вчера обещали десятипроцентную вероятность, а дождь лил весь день. Не слишком ли смелое предположение? Лишь потому, что ты метеоролог, ты не должен прикрывать свою задницу. — Он перевел дух. — Никогда не спрашивал вас об этом, но как вы предпочитаете, чтобы к вам обращались: Мэтт или Мэтью?

Меня устраивало и то и другое, но если так ответить, люди почему-то смущаются и не знают, как себя вести.

— Мэтт вполне сойдет, — ответил я.

— Так вот, Мэтт, почему они настаивают на официальном опознании? Не понимаю! Он сидел в тюрьме, есть в картотеке полиции, они уже установили личность по отпечаткам пальцев. А что, если у человека нет ни одного близкого родственника или знакомого, как тогда они проводят опознание? Прекрасно обходятся и без него, верно?

— Само собой.

— Нет, я определенно не хотел бы видеть его таким. Моего отца хоронили в открытом гробу. И он лежал там, прямо как экспонат из Музея Мадам Тюссо. Этот образ так и остался со мной навеки — безжизненная восковая фигура. У нас с ним были проблемы, Господь свидетель. Он хотел иметь совсем другого сына и всегда ясно давал это понять. Но последняя его болезнь сблизила нас, и в конце между нами воцарились и любовь, и взаимное уважение. Я бы хотел запомнить отца совсем другим — сильным, деятельным. Я знал, что это случится, я боялся. В то же время, прощаясь, просто не в силах был заставить себя долго на него смотреть. Вы поняли, о чем я?

— Когда это случилось?

— Чуть больше года назад. А что?

— Возможно, со временем все пройдет. — Я вздохнул. — Более ранние воспоминания вытеснят эти, последние.

— Уже вроде бы началось. Не знаю, можно ли доверять своим ощущениям, они мне кажутся не вполне реальными. Или же навеяны тоскливыми воспоминаниями.

— Возможно, именно ими и навеяны, — кивнул я. — Но все равно реальны. Мы склонны запоминать людей такими, какими те были, или по крайней мере какими мы их знали. У меня была тетушка с болезнью Альцгеймера, последние десять лет прожила в специализированном заведении. Проклятая болезнь сжирала ее мозг и личность, и вообще все, что делало ее человеком. Такой я ее и запомнил.

— Боже…

— А потом, когда ее не стало, все это померкло, ушло, и ко мне вернулась прежняя, настоящая тетушка Пег.

— Сегодня я почти на него не смотрел, — признался Грег за кофе. — Видел одни сплошные раны.

Джека убили двумя выстрелами — в рот и лоб. Они показали нам тело, откинув простыню с головы до шеи, так что если имелись другие раны, мы их не видели.

— Надеюсь, вы правы, — вздохнул Грег. — Ну, в том, что страшные образы со временем меркнут. Но для меня, боюсь, это скоро не произойдет. Спасибо вам. Спасибо за то, что согласились со мной пойти.

Мне не очень хотелось продолжать общение с ним, просто духу не хватало сказать «нет».

— Я вообще не хотел идти, — признался Грег. — И уж тем более идти туда один. Я мог бы найти кого-то другого, какого-нибудь друга Джека из «Анонимных алкоголиков», но сделал правильный выбор, попросив вас. Спасибо вам огромное.

Мы вышли из морга и направились к северу по Пятой авеню. Зашли в кофейню «Майконос», что сразу за Сорок второй улицей. Когда Грег заказал сандвич с сыром на гриле, я вдруг понял, что страшно проголодался, и тоже попросил принести мне сандвич.

— И потом, — сообщил он, — я хочу поговорить с вами еще кое о чем.

— Вот как?

— О тех двух мужчинах на церемонии. Они держались в стороне. Это офицеры полиции.

— Да, я сразу понял.

— И мне не нужен был никакой радар, потому как я видел их жетоны во время допроса. Вообще-то именно они попросили меня прийти на официальное опознание. Я спросил, насколько они близки к раскрытию, но услышал нечто неопределенное.

— Неудивительно.

— Как думаете, они раскроют это дело?

— Возможно, уже раскрыли, — ответил я. — В том смысле, что знают, кто это сотворил. Но, разумеется, нужны железные улики и доказательства, чтобы довести дело до суда.

— А вы не могли бы выяснить?

— Известно ли им, кто это сделал?

Он кивнул.

— Думаю, поспрошать можно. Простой человек ответа не добьется, но у меня остались кое-какие людишки в департаменте. А зачем это вам?

— Есть причины.

Он определенно предпочитал не распространяться на это тему. Я не стал настаивать.

— Посмотрим, может, кто что и скажет. Но у меня уже есть догадка, кто именно прикончил Джека.

— Правда?

— Имени не назову, — покачал я головой. — И пожалуй, будет правильнее сказать, я догадываюсь, почему его убили. Кто-то хотел заткнуть ему рот.

— Ему выстрелили прямо в рот.

— Причем с очень близкого расстояния. Судя по всему, кто-то вставил ствол ему в рот и спустил курок. И сделал это уже после того, как ему проделали дырку во лбу. Теперь приплюсуйте сюда Девятую ступень, о которой говорил Джек, и послание становится вполне очевидным.

— Этого я и боялся, — пробормотал Грег.

— Вот как?

Он посмотрел на свои руки, потом поднял на меня глаза.

— Это я его убил, — произнес он.

Глава 6

Детектив Деннис Редмонд был приписан к Девятнадцатому участку, что на Восточной Шестьдесят седьмой. Я позвонил, застал его в рабочем кабинете за письменным столом и спросил, где и когда ему будет удобно встретиться и потолковать со мной в тихом спокойном месте.

— Должен сделать несколько звонков, — ответил он, — и могу выметаться отсюда. Знаете заведение «Мальчик-менестрель»?

— Песню знаю.

— Это на Лексингтон, — сказал он. — Прямо за углом от нас. В два часа устроит?

Мальчик-менестрель на войну пошел,

И теперь он в списках павших…

Неудивительно, что это оказалась ирландская таверна. Я пришел туда на несколько минут раньше и занял столик в углу, сидя за которым сразу бы увидел, как войдет Редмонд. В ожидании, пока официант принесет содовую, я подошел к музыкальному автомату. Выбор ирландской музыки был большой, и я нашел и «Мальчика-менестреля» композитора Томаса Мура, и «Розу Трали»[13] на обратной стороне. Обе эти песни исполнялись Джоном Маккормаком. Примерно четверть часа я сидел и слушал голос этого великого тенора, поющего о войне далекого прошлого, свидетелем которой не довелось стать ни мне, ни ему.

Но вот пластинка закончилась. Я сидел, пил содовую и время от времени поглядывал на часы, размышляя, как Маккормаку удалось проникнуться этой песней, «Розой Трали». И уже подумывал поставить пластинку заново и провести еще пятнадцать минут, чтобы понять это, но тут ровно в два часа двенадцать минут в дверях появился Редмонд. Он был на поминальной службе по Джеку. Тогда я сразу его узнал. И сейчас на нем был тот же костюм. Он замер на секунду, окинул беглым взглядом бар и столики — народу было немного — и направился прямо ко мне.

— Деннис Редмонд, — представился он. — А вы Мэтт Скаддер и почему-то не сказали, что были вчера на службе.

— Да, видел вас там, с еще одним парнем…

— Это был Рич Бикельски.

— Просто не знал, что это именно вы, пока вы сюда не вошли.

— Нет, надо же, как только догадались! — Он удрученно покачал головой. — День выдался трудный. Не мешало бы глотнуть чего-нибудь. А вы что пьете? Водку с тоником?

— Нет, содовую.

Редмонд выпрямился.

— Не думаю, что готов последовать вашему примеру.

Он решительным шагом направился к бару. А затем вернулся с высоким бокалом с бледно-янтарной жидкостью, в которой болтался кубик льда. Судя по всему, взял виски с содовой. Я поймал себя на том, что гадаю: что за виски, какой именно марки.

Он уселся, приветственно приподнял бокал и отпил глоток. Редмонд был плотным мужчиной с мясистым лицом и характерным для любителей виски ярким румянцем на щеках. Но в глазах сразу можно было прочесть — парень он непростой и с мозгами.

— Джо Дуркин звонил, замолвил за вас словечко, — сообщил он. — Сказал, вы свой. Работали в полиции, награждены золотым значком. Служили вместе с Джо?

Я покачал головой:

— Нет, познакомились около года назад. К тому времени я был уже несколько лет в отставке.

— Стало быть, работаете частным сыщиком.

— Верно.

— Но я так понял, вы двое неплохо ладите. Чем занимаетесь сейчас?

— Ну, подваливает время от времени работенка, — ответил я. — Но мой интерес к делу Эллери носит чисто личный характер.

— Вот как? — Он нахмурился. — Вы служили в Шестом и вроде бы однажды там проводили опознание с его участием. Ничего не вышло, но ведь это вы вели дело? Давненько было, несколько лет прошло.

В ответ на это я заметил, что в целом он правильно обрисовал ситуацию, но только дело вел не я, просто как зритель присутствовал на опознании, когда свидетельница указала на другого человека.

— Но познакомился я с Эллери гораздо раньше, — добавил я.

И объяснил, что мы детьми жили и учились в Бронксе.

— Друг детства, — протянул Редмонд. — Потом один становится плохим парнем, а другой идет служить в полицию. Проходят годы, и они сталкиваются лицом к лицу в темном проулке. Гремит выстрел. Думаю, мотив ясен.

— Вам, может, и ясен. И Барри Фицджеральд[14] играл в этом кино роль священника.

Он отпил еще глоток, и я напрягся, уловив запах виски. Шотландский.

— А потом вы теряете друг друга из виду, — продолжил Редмонд, — и он впутывается в историю, попадает в тюрьму и выходит оттуда, а потом его убивают, и на поминальную службу приходят две дюжины знакомых из «Анонимных алкоголиков», и вот вы здесь, и пьете содовую. По-прежнему удивляетесь, что я стал детективом?

— Удивлен, что они не назвали вашего посредника в сделках.

— Это всего лишь вопрос времени, — кивнул Редмонд. — Так что кино то же самое, только теперь коп и преступник встречаются на собрании «Анонимных алкоголиков». И вместо Барри Фицджеральда у нас новое главное действующее лицо, которое управляет всем этим шоу. Как его там, Спеллмен? О господи, нет, это кардинал. Вот уж, ей-богу, перепутал! Стиллмен.

— Сказал, что говорил с вами.

— Пару раз. Похоже, воспринял утрату очень тяжело, но ощущение такое, что за всем этим шиком-блеском кроется крепкий орешек. Он ведь был поручителем Эллери, что бы оно там ни означало. Был нечто вроде ребе в этом заведении?

— Ну, вроде того.

— Из тех, кто помогает вывернуть душу наизнанку, направить на путь истинный?

— В целом вы правы.

— А у вас есть поручитель?

Я кивнул.

— Надеюсь, не Стиллмен?

— Нет.

— Надеюсь, вы, в свою очередь, не являетесь поручителем Стиллмена?

— Я недостаточно долго пробыл трезвенником, чтоб указывать людям, что и как им делать.

— Как долго? Или я не вправе задавать этот вопрос?

— Не знаю, кто тут вправе, а кто нет. В середине следующего месяца исполнится ровно год.

— А Эллери…

— Недавно отметил два года.

— Как раз вовремя, перед тем как пристрелили. Вам известно, кто его убил?

— Тот, кто хотел, чтобы он замолчал.

— Да, мы примерно того же мнения. «Вот тебе маленькая пулька, в самый раз для твоей большой пасти. Чтобы больше ее не разевал. Бах!» Но вот кто это мог быть, пока непонятно. Думаю, вы того же мнения о мотиве, и надеюсь на лучшее. Что-нибудь нарыть удалось?

— Нет.

— Но в каком направлении следует копать, а, Мэтт? Вы же детектив, и насколько понимаю, хороший. Где искать?

— Среди людей, с которыми он общался. Возможно, среди парней, с которыми сидел.

— Угу… А если эти поиски ни чему не приведут?

— Я бы, наверное, подождал, пока объявится человек, который знал что-то и может использовать это для шантажа. Или торга.

— Недавно освободившийся из тюрьмы?

— Верно.

— Иными словами, ждать, пока дело не прояснится само собой. Но есть одна закавыка. Это было бы возможно, если бы речь шла о громком убийстве, и жертвой стал человек известный и влиятельный. Тогда, конечно, другой разговор. Тогда вы могли бы развить активную деятельность, причем не важно, имели бы эти действия хоть какой-то смысл. Могу я спросить вас кое о чем, Мэтт? Эта жертва… Вы ведь знали его в прошлом. И недавно встретились снова, и оба стали трезвенниками.

— И что с того?

— Просто прикидываю, насколько вы с ним были близки.

— Достаточно, чтобы я пришел на похороны.

— Но никак не ближе?

— Нет. И занялся я этим делом только потому, что один человек попросил выяснить все, что могу.

— Догадываюсь: человек с серьгой в ухе. Почему я спрашиваю? Просто не хочу говорить ничего такого, что могло бы направить вас по ложному следу. Поймите меня правильно. А что касается самого дела, никто у нас в полиции не собирается просиживать ночами и потеть над ним. Как там говорится? О покойном или хорошо, или ничего?

— Говорят, покойного нельзя поминать дурным словом.

— Но иногда просто не получается. Он был преступником, вел непотребную жизнь за исключением двух последних лет, когда вдруг почему-то решил отказаться от бутылки и найти Бога. Неужели такое бывает? Вот сами вы нашли Бога?

— Некоторые люди находят.

Редмонд задумался, допил виски, поставил пустой бокал на стол.

— Значит, они крепки духом, — пробормотал он. — Хочу ли я разобраться в этом деле? Конечно, хочу. Всегда стремился до конца расследовать все дела, которые ко мне попадали, и проследить за тем, чтобы всех плохих парней судили и отправляли за решетку. Но каковы шансы? Ваш старый друг — парень никчемный. Дрянь, короче говоря. Да, последнее время капли в рот не брал, но в любой момент вполне мог сорваться, напиться и направить на человека ствол, правильно? Такое случается сплошь и рядом.

«Не всегда, — подумал я. — Хотя довольно часто. Тут он прав. Но не все же время».

— Так что очень хочется прояснить ситуацию, — кивнул Редмонд. — Блюдо подано, лежит на тарелке, а мама воспитала меня так, чтобы я съедал все до крошки. — Он похлопал себя по животу. — Урок, который я очень хорошо усвоил. Но сейчас на обеденной тарелке преступление, друг мой. И Джек Эллери выступает у нас в роли брюссельской капусты.

Глава 7

— Большинство людей просто переваривают ее, — пояснил Грег Стиллмен. — Если не переваривать, брюссельская капуста очень даже ничего на вкус.

— В следующий раз, когда увижу Редмонда, непременно расскажу ему об этом.

— Капусту поджаривают на кокосовом масле, встряхивая сковороду, ровно столько времени, чтобы она была готова, но осталась хрустящей. Ну а потом только и надо, что слегка посыпать ее карри — и пальчики оближешь.

— Верю.

— Но если слишком долго кипятить, тогда, конечно, получается кошмар. Это относится ко всему семейству капустных. Брокколи, простая белокочанная, цветная. А запах, когда ее переваривают — о, просто мерзость! Я так понял, вы не поклонник семейства капустных?

— Такой запах стоит в дешевых многоквартирных домах, — ответил я. — Там всегда почему-то пахнет капустой и мышами. Если у бедности и есть запах, то, думаю, именно такой.

— И кто готовит капусту, нещадно переваривая ее при этом, чаще других?

— Беднота.

— Ирландская беднота, — поправил он. — И еще бедняки поляки. Нищие выходцы из Северной и Восточной Европы. Но времена меняются, и большинство из них вливается в средний класс. Так какой сейчас запах у бедности, как вам кажется? — Он задумался. — Это запах мокрой собачьей шерсти и чеснока.

В четверг вечером я вновь пришел на Вторую авеню, на собрание общества «Трезв сегодня». Там выступал какой-то лысеющий парень из Риджвуда в Куинсе, проработавший тридцать лет кассиром в банке. Он никуда не выезжал из дома, в котором родился, тем более что расположен тот был всего в трех кварталах от места работы. В этом доме на две семьи его родители снимали верхний этаж, а на нижнем жила девушка, на которой он женился, и молодые поселились наверху.

— Соседка, — шепнул мне Грег. — Все правильно, на ком еще он мог жениться?

Словом, то была скучнейшая история, какую я только слышал на собраниях, да и рассказывал парень монотонно и без эмоций. Отец его умер, затем через несколько лет умерла мать, и он с женой и маленьким ребенком переехал на первый этаж. А на втором этаже поселилась молодая пара.

— Что за восхитительно интересная жизнь, — пробормотал Грег. — Неудивительно, что бедняга пристрастился к спиртному.

Но дальше история становилась занимательней, во всяком случае, для слушателей. Парень начал попадать в больницы, где проходил курсы детоксикации. По дороге с работы домой он взял в привычку заходить в бар и каждый день покупал там пиво, сначала одну бутылку, потом две. Не напивался в стельку, нет, не вырубался полностью, а похмелье выражалось лишь в чувстве жажды. Еще наутро немного побаливала голова, и от этого можно было избавиться, выпив большой стакан воды и приняв таблетку аспирина.

Короче, путь к алкоголизму оказался у него болезненно долгим, но чем еще располагает человек, кроме времени? Из банка его уволили, жена твердила, чтобы выметался, и не было дня, чтобы он чувствовал себя нормально. Консультант одной из больниц проникся к нему и уговорил пройти специальную программу, и парень посещал так много собраний анонимных алкоголиков, что в конце концов до него дошло: пить плохо. И он перестал. И теперь снова живет с женой, и его собираются восстановить на работе в банке.

— Вот истинная история успеха анонимного алкоголика, — заметил Грег, когда стихли аплодисменты. — Жаль, Милтон уже использовал оба названия.

— Милтон?

— Ну, да. «Потерянный рай» и «Возвращенный рай». А знаете, что говорил о «Потерянном рае» Сэмюель Джонсон?[15]

— Готов биться об заклад, сейчас вы мне скажете.

— Он писал, что никто больше не захочет попадать туда. Это вполне соответствует тому, что вы сейчас слышали.

После этого каждый из нас надеялся, что второй предложит уйти во время перерыва, но брать инициативу на себя никто не захотел, и мы остались. Собрание продолжилось, и я узнал много хорошего и полезного. Потом мы остались и на молитву, затем помогали убирать стулья и вытряхивать окурки из пепельниц. Ну а затем направились по Третьей авеню и обсуждали по дороге высказывания участников встречи. Когда и эта тема была исчерпана, квартала два мы прошагали в неловком молчании.

Еще по телефону я коротко изложил ему суть своей беседы с Редмондом, и, видимо, мысли о ней не давали нам обоим покоя.

— Думаю, они ничего не собираются предпринимать по этому поводу. — Грег наконец нарушил молчание.

Я объяснил, что им все равно придется работать по этому делу, причем подбирал слова с особым тщанием, как рыбак приманку.

— Когда идет усердная работа над делом, — сказал я, — это все равно что стараться реку повернуть вспять. А когда оно все же раскрывается, выясняется, что твои усилия сыграли незначительную роль. Просто появился какой-то пылающий негодованием парень и позвонил в полицию.

— Да, ужасная сила негодования, — кивнул Грег. — Кто бы подумал, что она может обернуться добром? Но вы все же продолжите расследование?

— Когда будет над чем работать.

— Все это очень похоже на Третью ступень, верно? Предпринимаешь действие, и все переворачивается с ног на голову. Был у меня один подопечный, никак не мог получить работу, потому как в резюме у него были дырки, словно в швейцарском сыре, просто огромные, грузовик мог проехать. Раз в день я заставлял его посылать заявки в разные места, и так он промучился три недели. И не получил приглашения ни от одной фирмы, куда хотел устроиться.

— И что же?

— А потом, на четвертой неделе, все же получил, причем от фирмы, в которую не обращался, и на работу, о существовании которой даже не подозревал. К тому же очень хорошую работу. Но вот вопрос: получил бы он ее, если бы не рассылал все эти заявки? Может, да, а может, и нет. Лично я убежден: не приложи он усилий, результата не добился бы.

— А вы много раз бывали поручителем?

— Несколько раз. Ко мне часто обращались, но прежде, чем сказать да или нет, я должен провести хотя бы час за кофе с этим человеком, и чаще всего убеждался, что ничего хорошего из этого не получится. Или же мы решали попытаться, и где-то через месяц или два один из нас выходил из игры. Меня даже прозвали Нацистом Ступеней. Ведь часто, когда человек думает, что ему нужен поручитель, он не всегда представляет, во что это может вылиться. Мы проходим мимо кафе и закусочных.

— Да, заметил.

— Лично я не голоден. А вы?

— Наелся сладкого на собрании.

— Именно поэтому у меня тоже аппетит пропал. Не знаю, кто притаскивает на встречи бесконечные коробки с шоколадными чипсами, но пора бы прекратить это. Не могу удержаться, чтобы не зачерпнуть горсть-другую. Возможно, надо включить этот пункт в список запрещенных вещей Первой ступени, исключить их из употребления. Вздрагиваю при одной только мысли о том, какая поднимется буря, стоит мне внести это предложение. — Улыбка озарила его лицо. — Но не сегодня.

— Прямо как святой Августин.

— Именно! «Господь, помоги мне избавиться от пороков, но не сразу». Интересно, правда ли он так говорил? Раз уж мы с вами, Мэтт, установили, что не голодны, может, заглянем ко мне? Хочу вам кое-что показать. И еще поверьте: кофе я готовлю лучше, чем греки.

Я не первый раз слышал, как Грег упоминает это свое прозвище, Нацист Ступеней. Впервые он произнес это после похорон, когда сказал мне, что это из-за него убили Джека. Он толкал его по этим ступеням, много и неустанно трудился, и Джек всем сердцем отдался процессу, с головой ушел в исправление ошибок, что требовалось для достижения Девятой ступени.

«Мы должны при любой возможности исправлять свои ошибки перед людьми, — говорилось в уставе, — за исключением тех случаев, когда это может нанести им вред».

«Или самому себе», — подумал я. Но не припоминал, чтобы видел это предупреждение в специальной литературе.

Грег проживал на Восточной Девяносто девятой улице, между Первой и Второй авеню, в трех кварталах от условной границы между Йорксвиллем и Восточным Гарлемом. Прежде в этой части Гарлема жили итальянцы и ирландцы, но они давно переехали поближе к американской мечте. Разумеется, здесь остался итальянский ресторан, ценители его кухни не ленились, приезжали издалека, а на Второй авеню располагалось несколько ирландских баров. И все они носили ирландские названия.

Клиентуру там по большей части составляли люди латиноамериканской внешности, были выходцы и из Вест-Индии, а неоновая вывеска над витриной бара «Изумрудная звезда» рекламировала вовсе не «Гиннесс», но пиво «Красная лента», экспортируемое из Ямайки.

Я не бывал здесь много лет и заметил, что район снова изменился. Между Девяносто седьмой и Девяносто восьмой улицами мы миновали два пятиэтажных здания красного кирпича, где полным ходом шла реконструкция, а мусорные контейнеры у обочины были до отказа набиты кусками отбитой штукатурки, досками и старыми оконными рамами. А на другой стороне улицы возводился небоскреб со шпилем — многоквартирное двадцатиэтажное здание из стекла и бетона.

Словом, совсем не то, что ты обычно ожидаешь увидеть в Гарлеме, заметил я. Грег напомнил, что теперь район этот называют Карнеги-Хилл — новейшее изобретение риелторов, считающих, что чем более громкое название дать новой застройке, тем успешнее будут продаваться тут дома и квартиры. В то время как нас вполне бы устроило название «Адская кухня».

Он также напомнил мне изречение Торо:[16]«Бойтесь начинаний, которые нуждаются в новых одеяниях». А также районов, которым вдруг понадобилось менять название.

Город продолжал обновляться, создавая все больше мест для процветающих граждан. Ничего нового в том не было, процесс длился больше века, но когда я смотрел на словно выпотрошенные изнутри каркасы старых зданий, всегда задавался вопросом: что же произошло с прежними его обитателями, людьми, которые жили здесь, пока у них не отняли родные полы и стены?

Затем я приказал себе думать о другом. «Да будет тебе, — твердил внутренний голос. — Забудь об этих беднягах, выброси их из головы. Город наверняка позаботился о них, нашел им другое жилье — какой-нибудь симпатичный мусорный контейнер».

Примерно то же самое говорил мне Джим: «Именно твоя неудовлетворенность есть причина всех твоих несчастий». Мудрость Будды, если не мысль, произнесенная вслух на одном из собраний. Словом, мне было над чем поразмыслить по дороге к дому Грега Стиллмена.

— Мыши, — вдруг произнес Грег и принюхался. — А вот никакой капустой не пахнет. И мокрой собачьей шерстью и чесноком — тоже. Какие-то совершенно неопределенные запахи готовящейся еды. Не столь уж и противные.

То же самое можно было сказать и о лестнице. В строительном городском уставе прописано, что лифтами должны быть снабжены здания высотой семь этажей и более. Именно поэтому в Нью-Йорке так много шестиэтажных зданий. И это было одним из них, и жил Грег на верхнем этаже.

— Вообще-то я не против лестниц, — заметил он. — Живу здесь достаточно долго и уже привык. Когда только приехал в Нью-Йорк, поселился с товарищем на углу Восемьдесят пятой и Третьей. Но всегда хотел иметь отдельное жилье и через несколько месяцев переехал сюда. В этой квартире я и протрезвел, а до того упивался здесь же несколько лет в стельку. Когда вспоминаю, как поднимался пьяным по этой лестнице, в голову поговорка приходит: «Бог хранит пьяных и дураков». Меня можно было отнести сразу к двум этим категориям.

Квартирка была небольшая, но отлично спланированная. Похоже, прежде здесь было три комнаты, но он снес одну из стен — ненесущую, и у него получилась одна большая продолговатая комната. Потом ободрал обои и штукатурку на стенах, до кирпичной кладки, и теперь они блестели. Видимо, были покрыты лаком. Среди красно-коричневых кирпичей виднелось несколько, выкрашенных белой, голубой и желтой краской. Таких вкраплений было немного, но они эффектно выделялись на общем фоне.

Разномастные стулья и столы неплохо сочетались. Грег с гордостью сообщил, что, за исключением пары предметов обстановки, купленных в магазине бывшей в употреблении мебели, все остальное он нашел на улицах. По его словам, в Нью-Йорке буквально где-нибудь на обочине можно найти и забрать совершенно бесплатно куда лучшую мебель, чем продается в других городах в магазинах.

На одной стене висело абстрактное полотно — сплошь из ярких живых красок и острых углов. Подарок одного художника, друга, с которым он потерял связь. Была здесь и еще одна картина маслом — пасторальная сцена с босоногими нимфами и сатирами в дорогой, искусной резьбы, раме. Ее он приобрел на деньги, вырученные от продажи ювелирных украшений собственного производства.

Когда он закончил показывать мне свое жилище, кофе уже был готов и оказался прекрасным, даже лучше, чем варила Джен на Лиспенард-стрит. И я не удивился, услышав, что Грег размалывает зерна сам.

— У меня тут возникла дилемма этического характера, Мэтт, — вздохнул он. — Нельзя ли узнать, на какой вы сейчас ступени?

— Стараюсь сосредоточиться на Первой, — ответил я. — И подумываю о Второй и Третьей.

— То есть к Четвертой ступени вы еще не подошли.

— Мой поручитель считает, торопиться не надо. Говорит, на одну ступень должно уходить не меньше года, это придает естественный характер процессу. А у меня пошел только первый год, вот я и сосредоточен на Первой.

— Ну, это мнение одной лишь школы, — заметил Грег. — И если придерживаться принципа одна ступень за год, можно и застрять на этой самой ступени. Бывали и другие подходы. Люди, основоположники учения, начинавшие в тридцатых и сороковых, стаскивали своих подопечных с больничных кроватей, ставили их на колени, провозглашали, что они бессильны перед алкоголем, внушали веру в Высшие Силы и все такое прочее. Они не дожидались даже, когда у этих бедняг пройдет тремор. Вот они-то и были настоящими Нацистами Ступеней, задолго до того, как этот термин вошел в обиход.

— Значит, вы не первый.

— Боюсь, нет. И как я уже говорил, не соглашаюсь стать поручителем первого встречного. Но я ни за что бы не преуспел с моей программой, не будь у меня своего поручителя, сторонника самого жесткого курса. А я — лишь жалкое его подобие. Он заставлял меня все записывать, чего я терпеть не мог, заставлял молиться, стоя на коленях, а я считал это крайне унизительным. Потому как надеялся установить с Богом приятельские отношения. Считал, мы с ним — двое разумных людей, и хотел быть на равных. Боже, до чего самонадеянным жалким придурком я был! — Он удрученно покачал головой.

Я сочувственно кивнул и отпил кофе.

— Вплоть до того дня, когда он умер, — продолжил Грег. — Я говорил, что стал вполне удачным поручителем для Джека. И это при том, что мы с ним имели очень мало общего. Джек был старше почти на двадцать лет, вел далеко не праведную жизнь, отличался прямолинейностью и даже отчасти страдал гомофобией. Но он очень хотел научиться всему, что знал я, ему нравился ход моих суждений… Могу утверждать одно: единственный способ отучить его от алкоголя — заставить неукоснительно выполнять предложенную программу. Молитва — каждое утро и вечер тоже, минимум встреч днем, стараться преодолевать ступени по порядку и все записывать. Понимаете, к чему я клоню?

— Он все записывал…

— Все, что он говорил мне и что записывал, — строжайшая тайна. Я не священник, и тайна исповеди не защитила бы меня в суде, и я всегда рассматривал это безотносительно к соблюдению закона. Но теперь…

— Теперь он мертв.

— Теперь он мертв, и его записи могут направить полицейское расследование в верное русло. Так каковы же границы моей ответственности? Освобождает ли его смерть меня от обязательства и дальше хранить молчание? Знаю, ничего страшного в том, чтобы установить личность умершего, члена «Общества анонимных алкоголиков», нет. Если перефразировать какую-нибудь слащавую книжонку или фильм, смерть никогда не сохраняет твою анонимность. Но тут все же несколько другой случай, как вы считаете?

— В каком-то смысле да.

— Ну а в другом? — Он вздохнул. — Знаете, почему я порой скучаю по выпивке? Пьяному она предоставляет отличную возможность сказать: «О, да пошли вы все, какого черта!» Порой это такое шило в заднице — правильно смотреть на вещи.

— Прекрасно вас понимаю.

— В списке Девятой ступени у Джека значилось много людей. Он не только записывал имена тех, кому причинил вред в свой «пьяный» период. О каждом человеке написал целую колонку — как он с ним поступил, какие последствия это имело, что нужно предпринять для исправления ошибки. Некоторых людей из списка уже нет в живых, и он все время терзался мыслью о том, что теперь уже ничего не исправить.

— Он рассказывал мне о своем отце.

— О том, что не смог быть рядом, когда старик умирал? Я ответил, кое-что все же можно сделать. Он должен пойти в тихое и безлюдное место — часовню или заброшенный парк. Прекрасно подошел бы старый район в Бронксе, если бы там не проложили линию наземного метро. Впрочем, место особого значения не имеет. Он может пойти туда, подумать об отце, поговорить с ним.

— Поговорить?

— Рассказать обо всем, о чем бы поведал ему, стоя у смертного ложа. И еще дать понять старику, что теперь он стал трезвенником, и как много это для него значит и… Ну, знаете, я не собирался сочинять эту речь за него. Он и сам бы мог придумать много чего.

— А как знать, дойдет ли до старика это послание?

— Насколько я понимаю, — ответил Грег, — старик сейчас сидит где-то на облаке, и уши у него имеются, так что даже собачий свист расслышит. — Он нахмурился. — Я имел в виду те частоты свиста, на которые реагируют только собаки.

— Это я понял.

— Вообще довольно занимательная штука этот собачий свист. Его не только мертвецы могут услышать.

— Насколько мне известно, да.

Грег как-то странно взглянул на меня.

— Там кофе остался, — произнес он. — Желаете еще чашечку?

Глава 8

— Перейдя к Пятой ступени, Джек сидел в том кресле, где теперь сидите вы. Он описал Четвертую ступень, потратил на это несколько недель, старался ничего не упустить. А потом сел здесь, а я пристроился напротив, где сейчас сижу, и прочел мне все это вслух. И несколько раз голос у него срывался. Ему было трудно.

— Понять можно.

— А я время от времени останавливал его. Ну, чтобы он что-то уточнил. Но в основном Джек все читал, а я слушал, старался вникнуть. Тоже было нелегко.

— Трудно продраться через текст и уловить смысл?

— Вот именно, Мэтт. Когда сам я находился на Четвертой ступени, там не было конца поступкам, которых я страшно стыдился. А в программе четко сказано: главное, как твои поступки давят на твою совесть, а вовсе не то, противоречат ли они общепринятой морали. Но я ощущал себя грешником в легком весе, дилетантом по части всяких там низостей и подлостей. Мои преступления сводились к нарушениям правил перехода улиц и мелкому мухлеванию с налогами. Да, и еще пару раз проскакивал под турникетом в метро, чтобы не платить. Вы же не станете сообщать об этом в полицию?

— Так и быть, прощаю на первый раз.

— Не беспокойтесь, этого больше не случится. Я совершал проступки, которые не являются преступлениями, но осуждаются с точки зрения морали, не хотелось бы упоминать о них сейчас. Зато, знаете ли, я никого не ограбил, не ударил битой. И никогда, господи, ни разу в жизни еще никого не убил!

— А Джек?

Своим молчанием он сказал мне — «да». Затем, после долгой паузы, заметил:

— Я испытывал крайнюю неловкость, слушая, что он говорил. И насильственной смертью он умер вовсе не потому, что характер дурной или он ненавидел кого-то, и даже не потому, что совершал преступные деяния. Так что считаю, все это ушло в могилу вместе с ним.

— Что ж, вполне разумно.

— Вот только никакой могилы не будет. Я распорядился кремировать его, как только выдадут тело. И хотел развеять пепел над морем. Даже узнал, что есть специальная служба — тебя вывозят в море на лодке, ты берешь урну и вытряхиваешь ее содержимое за борт. — Он закатил глаза. — Вернее, пепел и прах, так принято говорить. Будь у меня копия его записей по Четвертой ступени, я бы и ее сжег в печи вместе с ним, и зарывать в могилу не стал бы. А потом развеял бы над водой и…

Грег произнес все это почти весело, а потом вдруг осекся и умолк. Я видел, как он помрачнел, стиснул зубы, как старался сморгнуть слезы. Затем Грег взял себя в руки, и голос его снова зазвучал ровно и уверенно.

— Итак, моя дилемма связана с Восьмой ступенью, — сообщил он. — Вроде бы я уже говорил, там было расписано все детально.

— О каждом человеке отдельный параграф.

— Да, и некоторые получились весьма пространными. Думаю, человек, убивший его, был упомянут в этом списке. С большой долей вероятности.

— И у вас есть копия.

— Разве я не говорил?

— Нет. Но никакой дилеммы лично я тут не вижу. У вас на руках его список по Восьмой ступени. Вам и решать, что с ним делать.

— Если у полиции есть зацепки, если они знают, кто убийца, и не важно, имеются ли против него улики, тогда никакой проблемы для себя не вижу. Просто уничтожу этот список, и дело с концом. Но если у них ничего нет, и скорее всего это так, нет и не будет, и они не станут напрягаться, тогда… Тогда получается, я владелец информации, которая может им помочь, и это мой долг, как гражданина, предоставить им эти материалы.

— Но?…

— Но в списке около двух дюжин имен, Мэтт! Это, конечно, не означает, что среди них много подозреваемых, потому как он включил в список своего отца и еще пару покойников и даже упомянул подружку из старшего класса школы, в чьи трусики запускал лапу. Ну и других людей, которые вряд ли способны выпустить две пули в человека, пришедшего вдруг с извинениями. Но тем не менее примерно треть останется. Все они вели неправедную жизнь и даже имели отношение к криминалу. Но только один из них мог убить. Так какое я имею право навлекать подозрения на остальных?

— И он поставил себе целью как-то помириться с этими людьми…

— Вот именно! Сначала появляется и говорит, простите меня, пожалуйста, я не хотел, во всем выпивка виновата, и вот вам десять баксов, которые я недоплатил, или вот вам новая лампа вместо той, что я сбил со стола. А в следующую минуту он уже покойник, и копы стучатся в дверь.

— А люди в списке не того сорта, чтобы привлекать к себе внимание стражей порядка.

— Или в костюмах от Роберта Холла.[17] Хотя мистер Редмонд был одет вполне даже прилично.

— Но он же детектив.

— И что с того? Разве детективы одеваются лучше других? Никогда не замечал.

Через два дня после награждения золотым жетоном Эдди Кёхлер отвел меня на Пятую авеню в магазин мужской одежды «Финчлиз». С фасада здание выглядело как нормандский замок, и я вышел из него, чувствуя себя настоящим лордом, поскольку только что купил костюм за цену в три раза большую, чем обычно себе позволял.

Я купил костюм, чтобы производить впечатление на людей. Должен был одним своим видом внушить, что являюсь опытным детективом и всегда готов защищать их интересы. Впрочем, имелись и другие преимущества: жене очень нравился этот костюм, да и подружке тоже.

Там, конечно, были и другие костюмы, но этот особенно приглянулся мне — однобортный, на двух пуговицах, пошит из ткани почти шелковистой на ощупь в изящную и еле заметную серовато-синюю полоску. («Прекрасный материал», — заметил продавец.) И брюки без манжет. («Не думаю, что нам тут нужны манжеты».)

Интересно, куда он потом делся, этот костюм. Да и магазин мужской одежды «Финчлиз». Последний раз, побывав в этом районе, я заметил, что магазина там нет. В здании с зубчатыми башенками появился новый обитатель, и в огромной витрине были выставлены поделки из фальшивой слоновой кости и прочие восточные безделушки для туристов.

Проблему Грега я понимал. Если он передаст список Джека по Девятой ступени на удивление хорошо одетому Деннису Редмонду, тем самым может доставить нешуточные неприятности людям, не имеющим никакого отношения к убийству. А если не сделает этого, убийца останется безнаказанным.

Я спросил, обсуждал ли он это со своим поручителем.

— Хотелось бы, — ответил Грег. — Никогда не слыхали о раке геев? Называется саркомой Капози, хотя, возможно, произношу неправильно. Болезнь редкая, по крайней мере считается таковой. Но каждый гей-мужчина начинает утро с того, что осматривает себя с головы до ног на предмет выявления пурпурных пятен. Адриан был очень болен, и все мы боялись, что он умрет, поскольку лекарства от этой болезни не существует. Но убило его воспаление легких. Причем очень редкая форма пневмонии, хотя… не столь уж и редкая среди мужчин гомосексуалистов.

Я кое-что слышал об этом заболевании. В моей группе, той, что собиралась в соборе Святого Павла, умер один человек. Еще одного члена группы несколько раз госпитализировали с приступами жесточайшей лихорадки, и врачи не знали, чем ее лечить.

— И никто не знает, что вызывает эту болезнь, — сказал Грег. — Один мой приятель считает, что ее якобы вызывают синтетические моющие средства, кожаные изделия и пирожные с заварным кремом. Мы все можем погибнуть от этой болезни, Мэтт. А вместо того, чтобы всерьез заняться этой проблемой, только посмеиваемся, и все.

Его поручитель Адриан умер месяц назад, и Грег так и не нашел ему замены.

— Я постоянно прощупываю самых разных людей, — сказал он, — причем втихаря, сами они о том не знают. Хочу найти человека старше себя, с более долгим сроком трезвости, но того, кто посещает собрания регулярно, почти ежедневно. И гей мне не нужен, поскольку не хочу снова проходить через все это, да и натурал не очень подходит, поскольку сам я не такой. Последнее время стал думать, что мне нужна женщина-поручитель, но удастся ли поладить с обычной женщиной или лесбиянкой?

— Еще одна дилемма, — заметил я.

Он кивнул:

— Причем из таких, последствия которой выявятся не сразу, а со временем. И полная противоположность другой дилемме, требующей действий. Вы полицейский, Мэтт. Никогда не хотели вернуться к этой работе?

— Снова поступить в штат?

Я подумывал об этом и раньше, даже советовался с Джимом Фейбером.

— Нет, — ответил я. — Никогда этого больше не будет.

— Так что теперь вы частный детектив.

— Не совсем. Частные детективы должны иметь лицензию. Уйдя из полиции, я стал работать на разных людей, но строго неофициально. Просто оказываю им кое-какие услуги, а они в качестве благодарности дают мне деньги.

— А теперь?

— Пребываю в вечных поисках работы, как вы — в поиске поручителя. Какой-то человек разработал добровольную программу занятости. Называется ПЗИА, хотя не помню, как точно расшифровывается это сокращение…

— Программа занятости для излечившихся от алкоголизма. Джек начал посещать там занятия. Но ему не понравилось. И он сам нашел себе работу — развозил заказы из закусочной. Не слишком выдающаяся карьера, зато работа вполне приличная для начинающего трезвенника.

— Что ж, меня вполне устраивает работа для начинающего трезвенника. За последние одиннадцать месяцев работы хватало, так что я мог и жилье оплачивать, и на еде не экономить.

— Вы оказываете услуги людям, они за это вас благодарят.

— Именно.

— Что ж, — сказал он. — В таком случае, может, окажете услугу мне?

Глава 9

Уже далеко за полночь я вернулся в гостиницу. Никаких сообщений не поступало, в ячейке у стойки скопились только рекламные листки. Войдя в номер, я выбросил их в мусорную корзину, все, за исключением конверта из плотной бумаги размером девять на двенадцать. Адресовано послание было Грегори Стиллмену, был от руки вписан и обратный адрес какой-то фирмы в городе Уичита, штат Канзас. Можно было предположить, что так они рассылали каталоги ювелирных изделий, но сейчас в конверт был вложен список, составленный Джеком Эллери на Девятой ступени — список людей, которым он якобы причинил вред. И среди них вполне могло значиться имя убийцы.

Я просмотрел первую страницу списка, просто для того, чтобы убедиться, что смогу разобрать почерк Джека. И представил, как Грег, перед тем как засунуть все эти листки в конверт, соединяет их металлической скрепкой. Я не стал читать, снова засунул листки в конверт и положил его на комод, потом разделся и пошел в душ.

Конверт лежал на своем месте, когда я вышел из ванной. Я открыл его, вытащил пачку листков бумаги, скрепленных скрепкой. Страницы были пронумерованы, их было девять, и каждая исписана мелким, но вполне разборчивым почерком Джека, синими чернилами на белой бумаге.

Первое имя вверху страницы — Реймонд Эллери, покойный отец Джека. Я прочел пару предложений, и тут вдруг навалилась усталость. Это может и подождать, решил я. Опять вложил бумаги в конверт, предварительно соединив их скрепкой, и улегся в постель.

А потом вдруг вспомнил, что не молился. Особого смысла в молитвах не вижу, вообще не мой стиль. Но я провел почти год, делая разные вещи не в своем стиле, и лишь изредка улавливаю в них смысл. А потому решил придерживаться простейшей тактики: начинать день с просьбы о еще одном дне трезвости, и заканчивать его, благодаря Всевышнего за то, что подарил мне еще один трезвый день.

Я вспомнил это только теперь, уже лежа в постели с выключенным светом, и мне страшно не хотелось вылезать из-под одеяла и становиться на колени — вот уж совсем не в моем стиле.

— Благодарю тебя, — прошептал я тому, кто мог бы меня слышать.

Этим и ограничился.

— Он дал мне тысячу долларов, — сказал я Джиму. — Десять купюр по сотне баксов. И пересчитывать при мне не стал. Видно, заранее отложил их в бумажник. Предвидел, что я соглашусь.

— Надеюсь, ты не утратил хватки полицейского.

— Я переложил их в карман.

Много лет назад в Бруклине Винс Махафи дал мне еще один ценный совет. О том, как надо поступать, если кто-то платит тебе деньги.

— Но выглядишь ты не слишком счастливым для человека с тысячью баксов в кармане, — заметил Джим.

— Да от них почти ничего не осталось. Внес плату за номер за следующий месяц, отправил Аните перевод. Ну и еще положил пару баксов в банк, вот и все, что в кошельке осталось.

— Все? Или ты отложил десятую часть своего улова и сжег эти бабки, чтобы задобрить богов?

— Ну, как тебе сказать, — пробормотал я.

Несколько лет назад я взял в привычку отстегивать десять процентов от любого дохода и относить эти деньги в ящик для пожертвований для первой попавшейся церкви. Джим расценивал это как проявление дурацкой эксцентричности и считал, что, когда я протрезвею окончательно, подобные порывы сойдут на нет. Большая часть моих денег доставалась Католической церкви, наверное, просто потому, что их храмы почти постоянно открыты. По дороге домой я немного задержался. Отдал свою дань ящику для бедных при церкви Святого апостола Павла. А потом зашел и поставил две свечки, одну из них — за Джека Эллери.

— И все равно ты хотя бы на несколько долларов богаче, чем был вчера, — заметил Джим. — Но тем не менее совсем не выглядишь счастливым.

— Я взял деньги, — ответил я. — Теперь должен их отработать.

— Найти того, кто убил твоего друга.

— Выяснить, есть ли в списке имя, которое может заинтересовать Редмонда. Которое я сочту нужным и возможным ему назвать. Полагаю, это примерно то же самое.

— А нельзя сразу исключить тех, кто определенно не мог это совершить, и отдать ему список с оставшимися именами?

— Стиллмен и сам мог это сделать, — покачал я головой. — Идея в том, чтобы не создать проблем для людей заведомо невиновных в убийстве Джека, даже пусть они виновны в чем-то другом.

— Значит, в списке есть нехорошие люди?

— Не знаю, кто они такие, кроме отца Джека. Впрочем, тот умер несколько лет тому назад, — ответил я.

— Что без сомнения — оправдательное доказательство, верно? Так ты, насколько я понял, еще не читал список?

— Слишком устал вчера вечером, а сегодня утром у меня были другие дела. Думаю прочесть его прямо сейчас.

— Что ж, неплохая идея, — заметил мой поручитель.

И все равно мне пока не хотелось делать это, и я вернулся в номер, лелея фантазию о том, что конверт из плотной бумаги исчез неведомо куда за время моего отсутствия. Могла, к примеру, зайти горничная — она приходила раз в неделю, а сейчас задержалась на день — зайти, сменить постельное белье, опустошить корзину для мусора и приговорить записи Джека Эллери к испепелению в мусоросжигателе. Или же в номер мог пробраться грабитель и, раздраженный тем, что не нашел ничего стоящего, прихватить конверт и скрыться вместе с ним. Или же спонтанное возгорание, или затопление, или…

Конверт лежал на месте. Я уселся и стал читать.

Когда закончил чтение, выяснилось, что я пропустил ленч, и солнце уже зашло. Я вышел и решил где-нибудь перекусить перед началом пятничного вечернего собрания в соборе Святого Павла. Порывался уйти в перерыве, но все же заставил себя остаться.

— Думаю сегодня обойтись без кофепития, — сообщил я Джиму. — Вместо этого заскочу в какой-нибудь бар.

— А знаешь, я и сам много раз подумывал о том же.

— Я читал этот гребаный список, как показалось, целую вечность, — вздохнул я. — Потому что все время останавливался и смотрел в окно.

— Небось на винный магазин на другой стороне улицы?

— Нет, скорее, на башни Торгового центра. Но вообще-то ни на что я конкретно не смотрел. Просто пялился вдаль. Мне нелегко это далось, Джим. Я ведь заглянул в самое сердце и душу парня, а это тяжело.

— Так чего еще тебе хочется, кроме как заглянуть в бар?

Я одарил его выразительным взглядом.

— У меня листок бумаги с пятью именами и фамилиями. Хочу пройтись по нему вместе с одним парнем.

— И в баре ты должен с ним встретиться?

— Да, он придет туда. Или в «Верхнем узле», или в пабе «У Пугана». Так и мотается между этими двумя забегаловками. Ну и еще кое-куда захаживает.

— Словом, из тех парней, кто не хочет идти проторенной дорожкой. Как думаешь, может, тебе стоит взять кого-то с собой, а?

— Пить я не собираюсь.

— Нет. — Он покачал головой. — Пить ты не будешь, но лучше и спокойнее иметь под боком надежного трезвого друга.

Я задумался, взвесил все «за» и «против» присутствия третьего лишнего за столом.

— Не в этот раз, — возразил я. — Все будет нормально.

— В каком бы баре ты его ни нашел, уверен, там есть телефон-автомат. А четвертаков у тебя полно, правильно?

— И четвертаков, и жетонов на метро. Хотя никакие жетоны мне не нужны. Буду на Западной Семьдесят второй, туда идти всего ничего.

— Вот и чудесно, — заметил Джим. — Пешая прогулка пойдет тебе на пользу.

Я дошел до угла Семьдесят второй и Коламбус. Паб «У Пугана» находился всего в полуквартале, если идти в одну сторону, а бар «Верхний узел» — примерно на том же расстоянии, но если идти в другую. И я почувствовал себя полным ослом, застывшим между двумя тюками с сеном. Или сделаешь выбор наугад, или помрешь с голоду. Я мысленно подбросил в воздух монетку и двинулся к «Верхнему узлу». Ну и разумеется, мой собеседник оказался в баре «У Пугана». Сидел за столиком с ледяной бутылкой «Столичной» в пластиковом ведре, расписанном под дерево.

В руках мужчина держал кубик Рубика, но не вертел его в пальцах, просто задумчиво и хмуро рассматривал.

— Привет, Дэнни Бой, — произнес я.

Он, не поднимая глаз, спросил:

— Скажи, Мэтт, ты когда-нибудь видел такую игрушку?

— Видел. Но никогда не пробовал собрать.

— Один тип подарил, — пробурчал он. — Смысл в том, надо собрать его так, чтобы все шесть сторон были одинакового цвета. Но как это сделать — ума не приложу. Хочешь, подарю?

— Нет. Но все равно спасибо.

Он поставил кубик на стол, взглянул на меня и широко улыбнулся.

— Да ты садись. Рад тебя видеть. Может, оставлю игрушку официантке. Думаю, она ее позабавит. А ты отлично выглядишь, Мэтт. Выпьешь чего-нибудь?

— Разве что коку, — отозвался я. — Но не спеши ее звать. Подождем, пока сама не подойдет, забрать свой кубик Рубика.

— Да, точно! Так он и называется. Мне показалось, что Кубек, но с самого начала так и чувствовал, что это неправильно. Помнишь Тони Кубека?

То был питчер из команды «Янки», и я действительно его помнил, и несколько минут мы говорили о бейсболе. Затем подошла официантка, я заказал себе коку. А Дэнни Бой опрокинул стаканчик водки и позволил ей налить из бутылки еще.

Дэнни Бой Белл, негр-альбинос, да к тому же еще и карлик, всегда одевался шикарно, приобретая вещи в дорогих магазинах для мальчиков типа «Сакс» и «Пол Стюарт». Будучи альбиносом, он предпочитал ночной образ жизни, но думаю, избрал его не потому, что кожа так уж чувствительна к солнечным лучам.

— В этом мире не хватает двух вещей, — говорил он, — регулятора освещении и регулятора громкости, и то и другое следовало бы приглушить.

Темные комнаты и тихая музыка — вот самая естественная для него среда обитания, ну и, разумеется, она прекрасно сочеталась с водкой. Изредка ему компанию составляла какая-нибудь хорошенькая женщина, не слишком обремененная умственными способностями.

Когда я работал в Шестом участке, Дэнни Бой был лучшим моим осведомителем, одним из немногих, в обществе которого я не чувствовал, что мне поскорее хочется отмыться в душе. При этом он ничуть не старался угодить, не искал лавров славы сыщика, не задирал нос. Он был, скорее, даже не осведомителем, а брокером информации, и каждый вечер часами просиживал в «Верхнем узле» или «У Пугана», и люди, находившиеся по разные стороны закона, придвигали к его столу стул, чтобы спросить кое о чем или, напротив, что-то рассказать, а иногда и то и другое.

Он жил в нескольких кварталах от обоих заведений и редко ходил куда-то еще — разве что посмотреть бокс в «Гарден» или послушать хороший джаз в клубе. Но по большей части посиживал в баре и попивал водочку, которая для него была все равно что вода, потому как никакого видимого эффекта от нее не наблюдалось.

Мне принесли кока-колу, я отпил глоток и подумал, какой видимый эффект это могло на меня произвести.

— Тут с неделю тому назад убили одного парня, — начал я разговор. — Жил в меблированной комнате на Восточной Девяностой, сводил концы с концами, занимаясь доставкой ленчей из закусочной в том же районе.

— Концы эти, очевидно, находились не так далеко друг от друга, — заметил Дэнни Бой, — раз свести их оказалось достаточно просто. Как его звали?

— Джон Джозеф Эллери. Но все называли его просто Джеком.

Он покачал головой:

— Об убийстве не слышал, имя парня ничего не говорит. А чем занимался до того, пока решил устроить нашему доблестному сыску головную боль?

— Да так, всем понемногу.

— Ага, полезное занятие. И он все еще продолжал заниматься и тем, и этим понемногу во время, свободное от доставки ленчей?

— Он исправился, — ответил я и опустошил бокал коки. — Решил начать жизнь с чистого листа.

— Иными словами, пойти более сухой дорожкой. Дорожкой, которой, как я вижу, и ты решил пойти, Мэтью. Давно ли?

— Год будет через месяц.

— Но это же здорово, — заметил Дэнни.

Его искренность доставила мне радость. Потому как далеко не каждый, с кем я прежде выпивал, восторгались дорогой, которую я избрал. А Джим говорил, что такая реакция имеет больше отношения к проблемам этих людей, их образу жизни и питью, а вовсе не ко мне и моей трезвости. Одни видят в том для себя угрозу, другие считают, что ты неодобрительно к ним относишься. Вот им и хочется как следует врезать тебе кулаком.

Все эти разговоры о выпивке, видимо, напомнили Дэнни Бою, что на столе перед ним полный стаканчик водки, и он поднес его к губам и выпил залпом. А потом протянул задумчиво:

— Джон Эллери, больше известный под именем Джек. Где его убили?

— Дома.

— В меблированной комнатушке?… Как?

— Две пули. Одну влепили в лоб, вторую — в рот.

— Дескать, держи пасть на замке?

— Скорее всего.

— Как бы в противоположность другому способу. «Ты должен был держать рот на замке, крыса гребаная, жалкий ублюдок», и после этих слов отрубали пенис и заталкивали несчастному в рот, иногда до середины горла. Скажи-ка мне, Мэтью, только итальянцы оставляют такую визитную карточку или же она имеет более широкое хождение?

Я понятия не имел.

— И то и другое понемножку. Не мой это стиль — вникать в детали и подробности, но…

— По большей части вооруженные ограбления. За это и сидел. Грабил винные магазины, бакалейные лавки, входил, показывал пушку, ну и выгребал из кассы все что мог, подчистую. Неудивительно, что ты о нем ничего не слышал, потому как разбойничал он недолго. И понятно, почему не знаешь о его убийстве. Если бы в газетах не написали, я бы и сам не знал.

Дэнни Бой сосредоточенно нахмурился.

— Джек, Джек, Джек… А погоняло у него было?

— Прости?…

— Ну, прозвище, бог ты мой! Неужели никогда не слышал этого слова?

— Знаю-знаю, — кивнул я. — Попадалось в книжках. Но вот чтобы кто-то его произносил, нет, не слышал. И уж определенно не здесь, в пабе «У Пугана».

— Очень славное словцо. И не совсем то, что кличка или прозвище. Взять, к примеру, Чарльза Линдберга. Его прозвали Линди…

— Когда он прославился своим перелетом, — предположил я.

— А погоняло у него было Одинокий Орел. А у Джорджа Германа Рута[18] прозвище было Малыш, а погоняло — Султан Отряда Быстрого Реагирования. А у Аль Капоне…

— Понял тебя, понял.

— Просто хотел толково объяснить тебе, Мэтью. Погоняло… Я тоже узнал это слово из книжек. Не думаю, что где-то слышал его прежде, и абсолютно убежден, что прежде произносил его здесь. А вот правильно ли — не уверен.

— Не знаю. Не того спрашиваешь.

— Ладно, постараюсь разузнать. — Дэнни приподнял стакан, поставил его на стол. — Значит, Высокий-Низкий Джек, — протянул он. — Такое гребаное погоняло. Ведь именно так его называли, верно?

Глава 10

— Высокий-Низкий Джек, — произнес Грег Стиллмен.

— Но ведь не так же его называли в меблированных комнатах?

— Они называли его просто Джек, он сам так себя назвал. О, или Джек Тюряга, или Джек Уголовник. Но не прямо, конечно, а за глаза.

Особенность анонимности нашего общества сводилась к тому, что все мы знали друг друга только по имени, так что приходилось придумывать клички, чтобы отличить одного Джека от другого. В церкви Святого Павла у нас были Длинный Джим и Джим Бегун. А моего поручителя прозвали Джим Армейский Жилет, потому как его редко когда видели без этого предмета одежды.

Было ли у меня прозвище — или, если вам угодно, погоняло, — я не знал. Оставалось лишь строить догадки. Мэтт Коп? Мэтт Сыщик? Впрочем, на сборищах в церкви Святого Павла я был единственным Мэттом, так что, наверное, необходимости в прозвище не возникало.

— Нет, ты пойми, ничего оскорбительного в прозвищах нет, — добавил Грег. — К тому же тюремный опыт пошел Джеку на пользу. Он понял, что получил по заслугам, понял, что никогда бы не оказался в тюрьме, если бы не пьянствовал. Но в прозвищах всегда надо искать логику. И Высокий-Низкий Джек… Что это означает?

— Не знаю. Слышал, так называл его коп из Шестого участка, когда я сам там работал. Но с тех пор, вплоть до сегодняшнего вечера, ни разу не слышал.

— От кого?

— От осведомителя, — ответил я и тут же задумался… Интересно: Дэнни Бой — прозвище или погоняло? Никогда не слышал, чтобы его называли по-другому, и, насколько мне было известно, в свидетельстве о рождении у него значилось: «Дэнни Бой Белл».

— И осведомитель знал Джека?

— Они никогда не встречались, и знает он о нем совсем мало.

— Но ведь откуда-то ему известно прозвище Джека, а вот я, например, не знал. И в отчетах по Четвертой ступени это имя не фигурировало. Я бы непременно его вспомнил, если бы слышал раньше.

— Он был азартным игроком? Картежником?

— Джек? Нет, не думаю. Хотя однажды говорил, что несколько лет назад провел на бегах целый день, но в основном только пьянствовал и ставок не делал. Ну, что-то насчет того, что завис в баре и не пришел вовремя в кассу сделать ставку.

— Иными словами, пьянство тогда помогло сэкономить деньги.

— Да, нет худа без добра.

В пабе «У Пугана» действительно имелся телефон-автомат, и я знал, что он в рабочем состоянии — видел, что по нему звонят люди, пока сидел и наблюдал, как Дэнни Бой хлещет водку «Столичную» — в объемах, способных возродить советскую экономику. И когда я собрался уходить, телефонная будка пустовала. Но я не стал пользоваться ею, вышел на улицу, свернул за угол. Первый телефон-автомат не работал, нашелся другой, исправный, через дорогу. Я опустил четвертак и набрал номер своего поручителя.

— Нет, еще не так уж и поздно, — поспешил успокоить он меня. — Слышу визг тормозов, а не крики пьяниц и алкоголиков. Отсюда вывод — ты звонишь с улицы.

— Ты единственный из всех, кто мог бы стать отличным детективом. Скажи, слова Высокий-Низкий Джек что-нибудь тебе говорят?

— Есть такая карточная игра, — ответил он. — Если не изменяет память, называется «сплит в океане». Или попросту сплит.[19] Забыл, как в нее играют, но кажется, там надо набирать очки, и есть ключевые слова — верхняя и нижняя карты, джек и гейм. Да, вроде бы точно помню эту фразу — верхняя, нижняя, джек и гейм. Чем-то помог тебе?

— Не знаю.

— Я и сам не пойму, чем тут можно помочь, — хмыкнул мой поручитель. — Высокий-Низкий Джек. Верхней и нижней в покере называют позицию, когда стартовая и нижняя руки набирают большее количество очков, срывают куш. Но никак не возьму в толк, при чем тут Джек?

— Может, речь идет о валетах[20] и картах высшего достоинства, — предположил я.

— Что, кстати, напомнило мне о еще одной игре, разновидности покера. Называется дро-покер, и там нужна пара валетов, чтобы открыться…

— Правильно.

— Но если ни у кого нет на руках валетов или карт выше, тогда побеждает игрок с самой низкой комбинацией. К примеру, если у него такие карты: пятерка, четверка, тройка, двойка и туз. Или же: шестерка, четверка, тройка, двойка, туз. Или еще один вариант: семерка, пятерка, четверка, тройка, двойка — все зависит от правил в данной игре.

— Вот уж не знал, что ты играешь в покер.

— Да так, баловался когда-то, и ставки не превышали бакса. Работал печатником, и играли мы на заднем дворе типографии, что на Хадсон-стрит. Но потерял всякий вкус к игре, когда однажды после большого запоя вдруг вышел из ступора посреди игры и не понял, почему делаю такие отчаянные ставки. «Джекс и Бэк», так мы называли этот вариант. Думаю, это тебе тоже не поможет. Как все прошло сегодня?

— Нормально, — ответил я. — Всегда приятно повидаться с Дэнни Боем. Ну и дал ему кое-какие здания, чтобы сдвинуть дело с мертвой точки.

— И ты не выпил ни капли.

— Нет. А когда уходил, Дэнни подарил официантке кубик Рубика, причем с таким видом, точно это алмаз Хоупа.[21]

— Это тот, на который было наложено проклятие?

— Теперь это на нее наложено проклятие. Очень надеюсь, что Дэнни сегодня повезет.

— А я надеюсь, что не слишком разозлил тебя сегодня. Можешь поблагодарить меня как-нибудь в другой раз. Надо же, Высокий-Низкий Джек. Еще одна игра — теннис. Ты предпочитаешь бить сверху, я — снизу. Или же есть какой-то другой способ?

Согласившись быть моим поручителем, Джим первым делом преподнес подарок — маленький кошелек из красной кожи для мелочи. В нем лежали четвертак и жетон на метро.

— Это для начала, — пояснил он. — Выходя из дома, убедись, что в нем лежат с дюжину четвертаков и с полдюжины жетонов на метро. Чтобы ты всегда мог позвонить и всегда мог вскочить в автобус или в вагон метро, возвращаясь домой.

— Прямо как у парня из мафии, — заметил я. А затем объяснил, что у каждого из таких парней, которых мы задерживали, лежали в кармане четвертаки общей суммой долларов на десять. Они опасались прослушки и всегда звонили только из телефонов-автоматов. Целая куча четвертаков иногда находила у них и другое применение — можно было зажать их в кулаке, и тогда удар получался более мощным.

Став трезвенником, я не испытывал желания кого-то бить, да и сомневался, что кто-то может прослушивать мой телефон. Но никогда не выходил из дома без запаса четвертаков и жетонов. И вот теперь потратил уже второй четвертак на звонок своему клиенту — как выяснилось, зря. Мало что узнал от него, как, впрочем, и он от меня. Но вроде бы он был доволен, что я продолжаю работать над делом, и расследование потихоньку продвигается. Хотя в целом у меня складывалось впечатление, что его не слишком интересуют результаты этого самого расследования.

По пути домой я задался вопросом: почему? У него тоже была дилемма — что делать и как лучше поступить, и он решил перепасовать этот мячик мне. А что сейчас происходит, не слишком его волновало. Он сделал то, что нужно, и мог теперь передать дело другому человеку.

Вполне в духе Третьей ступени: «Мы принимаем решение вверить наши судьбы и жизни в руки Господа Бога, поскольку только на Него и уповаем».

Я слышал эти слова бессчетное число раз: в дискуссиях на разных этапах, читал в «Как это работает», в «Большой книге» — сборнике в самом начале большинства собраний. Сама идея мне нравилась, а вот насколько она осуществима, я не понимал. Встречалось в литературе кое-что на тему ключа стремления — о том, что рано или поздно им можно отпереть любой замок. Весьма поэтичное сравнение, но я все равно, хоть убей, не понимал, о чем они там талдычат.

«Третья ступень вовсе не означает, что Бог будет заниматься вместо вас стиркой или выгуливать собаку». Еще одно высказывание, которое я часто слышал. И что тогда? Не надеяться на Бога и делать все самому, так, что ли? Странно получается.

— Не пей, — говорил мне Джим. — Не пей и ходи на собрания. Вот и все, что тебе пока надо знать.

В ячейке меня ждало сообщение от Джен: «Позвони в любое время до полуночи». Но сейчас шел уже первый час. Мы не подтвердили, состоится ли очередное свидание, и я решил позвонить ей прямо с утра. Нет, конечно, можно изобрести предлог и пропустить его на этой неделе, но не слишком ли поздно? Мне почему-то казалось, звонить в субботу утром и отменять свидание, назначенное на вечер того же дня, не слишком прилично. И еще я был уверен: этому можно найти логическое объяснение в «Большой книге» и в «Двенадцать и двенадцать», где настойчиво утверждается, что пресловутый ключ стремления играет главную роль.

Ради разнообразия я все же вспомнил, что надо делать перед тем, как лечь в постель, и опустился на колени.

— Благодарю за еще один трезвый день, — сказал я.

И ощутил свою правоту и глупость одновременно. Просто удивительно, как часто эти два чувства совпадают.

Глава 11

За завтраком я читал «Таймс», потом вернулся к себе в номер и позвонил Джен. Мы договорились вместе пойти на встречу в Сохо в соборе Святого Антония. И еще я сказал, что предпочитаю пообедать после, а не до, если, конечно, это ее устраивает. На что Джен ответила, что согласна, поскольку завтракала сегодня поздно.

— Должен был позвонить тебе вчера вечером, — извинился я, — но вернулся слишком поздно. Должен был встретиться с одним парнем, а он из разряда сов.

— Похоже, ты занялся работой, — заметила Джен.

— Занялся. Не вижу в ней особого смысла, но мне платят.

— Разве это не есть смысл?

— Возможно. Надо бы повидаться с кое-какими людьми. Не слишком уверен, что получится, но весь день буду пытаться. Поэтому и решил, что пообедаем после.

Зачем я ей все объясняю? Почему у меня постоянно возникает потребность что-то объяснять? Мы даже не женаты, черт побери, а если бы даже и были женаты…

— Тогда до встречи в Сохо, — весело отозвалась она, явно пренебрегая не высказанными вслух аргументами. — А потом пойдем в одно из этих заведений в стиле «итальяно» на Томпсон-стрит. И ты все расскажешь мне о деле.

Помимо Джека Эллери, я озадачил Дэнни Боя еще пятью именами. Он бегло просмотрел список, затем ткнул пальцем.

— Алан Маклиш, — протянул он. — Или Маклиш Волынщик, так вроде бы его называют.

— Потому что он шотландец?

— Отчасти, наверное, да. Но, сдается мне, к музыкальному инструменту это имеет меньше отношения, чем к тому факту, что он лупит им людей по голове.

— Избрал себе такое странное оружие?

— Насколько мне известно, — пробормотал Дэнни Бой, — он использовал его всего лишь раз, но, видно, от души, вот кличка и прилипла. Знаешь историю про Пьера Строителя Мостов?

— Конечно.

— «Ах, мсье Пьер, постройте-ка нам этот мост. Я построил дюжины мостов. Но разве стали они после этого называть меня Пьером Строителем Мостов? Ничего подобного!»

— Ага, помню.

— «Будешь сосать один и тот же член — никогда не прославишься». Нет, ей-богу, старые шутки — это лучшие шутки. Поэтому так живучи. — Он взял со стола кубик Рубика, оглядел его со всех сторон, снова поставил на место. — Почти на все сто уверен: Волынщик в тюряге. Был посредником при продаже крупных партий наркоты, и, согласно законам Рокфеллера,[22] его упекли на длительный срок. С тех пор прошло несколько лет, но сомневаюсь, что он вышел.

Следующие два имени не сказали ему ровным счетом ничего.

— Кросби Харт. Нет, никогда не слышал о парне, которого родители бы назвали Кросби. Иначе вспомнил бы. А вот второй — полная противоположность. Роберт Уильямс? Как думаешь, сколько парней в Америке откликаются на это имя?

— Я даже не уверен, что он из преступной среды, — вставил я. — Был другом Джека, а Джек трахал его жену. И вроде бы даже считал, что это он отец ее ребенка.

— Иными словами, искать предстоит Роберта Уильямса, у которого жена трахается на стороне. Сильно сужает круг поисков.

Было еще два имени, и Дэнни Бою они оказались знакомы, но вот чем занимаются сейчас эти люди и где их искать, он не знал.

— Был такой Саттенштейн, жил на северной окраине. На Карбини-бульвар?… Да, вроде бы где-то там. Мелкий скупщик краденого, если это тот, о ком я думаю, а потом напрочь исчез из виду. Фрэнки Дьюкс. А вот это имя мне хорошо знакомо, хотя не припомню, почему и откуда. И еще не знаю: Дьюкс[23] — это фамилия, или его прозвали так, потому что ловко управляется кулаками?…

«Не так уж и ловко», — подумал я.

«Отметелил его от души, — писал Джек. — Сломал парню нос и два ребра».

— Кто-то наверняка его должен знать, — заметил Дэнни Бой. — Или же знать того, кто его знает. Ну, сам понимаешь, как все устроено в этом мире.

Я знал, как устроено. И потому, вернувшись в гостиницу, просмотрел свой список и вычеркнул из него Алана Маклиша.

«Это я вовлек его в неприятности», — написал Джек рядом с его именем.

Если он ответствен за то, что парня надолго упекли за решетку, я бы назвал это недооценкой заслуг со стороны Джека. Но он также писал о том, как трудно будет ему исправить свою ошибку, и при более внимательном чтении выяснилось, что Волынщик действительно сидит в тюрьме и что Джеку это было известно. «Должен получить разрешение, чтобы попасть в список посетителей и иметь право с ним переписываться. Но как?»

Действительно, как?

Таким образом, оставались Кросби Харт, Марк Саттенштейн, Фрэнки Дьюкс и рогоносец Роберт Уильямс. Я открыл телефонный справочник по Манхэттену, стал листать страницы и водить по ним пальцем. Харты в нем значились, но не было ни Кросби, ни Дьюка, ни Фрэнка. Зато был один-единственный Марк Саттенштейн, и проживал он на Восточной Семнадцатой улице.

Что ж, прекрасно. Я набрал указанный в справочнике номер. Четыре гудка, затем включился автоответчик, и мужской голос предложил мне оставить сообщение. Причем таким тоном, словно ему не важно, оставлю я его или нет.

Я повесил трубку, переписал адрес и номер телефона Саттенштейна. Затем добрался пешком до площади Колумба и там спустился в метро.

До недавнего времени я мог бы сделать еще один телефонный звонок — Эдди Кёхлеру, моему «раввину» в Нью-Йоркском департаменте полиции, который поспособствовал моему переводу в Шестой участок, где он возглавлял детективное подразделение. Эдди часто помогал мне по телефону, что избавляло меня от необходимости ехать в центр города, и всякий раз при этом настойчиво советовал подать заявление о возвращении на службу.

А до этого случилось непоправимое — на Вашингтон-Хайтс шальной пулей из моего револьвера была убита молоденькая девушка. Но вовсе не этот инцидент стал причиной моего увольнения из департамента, равно как и причиной того, что брак мой распался. Правильнее сказать, он просто ускорил эти два события, и после мне ничего не оставалось, как напиваться в стельку на протяжении нескольких лет.

Согласно проведенному внутреннему расследованию, стрельба моя была признана правомерной. Я преследовал двух вооруженных грабителей, которые только что убили бармена, стрелял в них, прикончил одного и ранил второго — и это был прекрасный результат, поскольку стрелял я ночью и в движущиеся мишени. Выпустил много пуль, и одна из них срикошетила, попала в девчонку, случайно оказавшуюся не в том месте и не в то время. Смерть ее была трагедией, но никто не упрекал меня за это и не наказывал, поскольку действовал я правильно. Напротив, в полиции мне даже вынесли благодарность.

Но сам я корил себя на чем свет стоит. Я разрядил служебный револьвер, и погиб ни в чем не повинный ребенок, и оба эти явления были тесно взаимосвязаны. Когда начну составлять свой список Восьмой ступени, то первым именем в нем будет Эстрелита Ривера, на самой верхней строчке, хотя исправить ситуацию все равно уже невозможно.

Впрочем, все это к делу не относится. Я стал трезвенником, и как-то раз мы с Джимом беседовали о будущем. Возник вопрос: чем я собираюсь зарабатывать на жизнь? Обсуждали мы и возможность моего возвращения на службу. Причем я говорил об этом и с Джен, а потом и с Эдди Кёхлером, который пробыл в этой упряжке целых два года после наступления пенсионного возраста. А потом подал в отставку, продал свой дом и переехал во Флориду.

Наверное, до сих пор у меня есть возможность восстановиться в прежней должности, но изо дня в день я откладываю это решение, и оно начинает казаться все менее реалистичным. Я слишком долго отсутствовал. Истерлись и оборвались все связывающие меня с этим местом нити, да и Эдди, способного снова скрепить их, уже не было в участке, а у друзей, оставшихся там, не имелось даже клочков этих нитей.

В случаях, подобных этому, я предпочитаю метро телефону.

Я прекрасно помнил копа, присутствовавшего на опознании с участием Джека Эллери — высокий лоб, ярко-синие глаза и бульдожья челюсть. А вот имя его забыл напрочь. Протопал, наверное, целый квартал по Западной Десятой и вдруг вспомнил. Лонерган. Да, точно. Это фамилия, но имя вспомнить по-прежнему не удавалось. Спросил сидящего в дежурке сержанта, на месте ли детектив Лонерган, и лицо его омрачилось.

— Должно быть, вы о Билле Лонергане, — заметил он и сообщил, что этот детектив вышел в отставку то ли в марте, то ли в апреле.

Он дал мне номер телефона, а когда я уже двинулся к выходу, окликнул и сказал, что я могу воспользоваться вот этим, служебным.

— Все экономия, — рассудил он. — К тому же в округе, кварталов на шесть, нет ни единого исправного автомата.

Я позвонил, трубку сняла женщина. Позвала его, и я сразу узнал голос. Представился, он повторил мое имя, а потом сказал, что не припоминает. Тогда я сообщил, что занимаюсь расследованием убийства Джека Эллери, но и это имя, похоже, ни о чем ему не говорило.

— Вы вели его дело, — напомнил я. — Правда, давно, несколько лет назад.

— Тогда должен помнить, — сказал он. — Послушайте, почему бы вам не приехать? Увижу вас и сразу вспомню. Скорее всего этого вашего Джека Эллери тоже.

— У него было прозвище Высокий-Низкий Джек.

— Звучит знакомо, — протянул он. — Ладно, за то время, что будете добираться, покопаюсь в памяти.

Жил он в Куинсе, в районе Вудсайд, в небольшом домике на одну семью с крохотной лужайкой у фасада и асфальтовым сайдингом. Поездка заняла почти час. Пришлось сделать две пересадки, чтобы добраться до места. По дороге я прикинул, что Лонерган всего на несколько лет старше меня, а стало быть, рановато вышел в отставку. И еще я вспомнил, как помрачнел сержант в дежурке, стоило мне упомянуть Лонергана.

Я отметил также скорость, с какой сержант выдал мне номер телефона и даже разрешил воспользоваться служебным аппаратом, затем присовокупил сюда же тот факт, что Лонерган с такой легкостью и охотой согласился встретиться со мной и пригласил к себе. Если сопоставить все эти элементы, вывод напрашивался однозначный, а потому я не слишком удивился, когда миссис Лонерган отворила мне дверь и провела в гостиную. Муж ее был одет в пижаму и халат и сидел в кресле-качалке перед телевизором с выключенным звуком. И лицо у него было такое измученное, осунувшееся и бледное, что сразу стало ясно — он умирает.

Но внутренне я был уже к этому готов. Не думаю, что на лице моем отразился шок, хотя, с другой стороны, Лонерган был детективом и умел читать выражения лиц и мысли.

Однако сказал он только:

— Ну да, конечно, Мэтт Скаддер. Вспомнил сразу, как только повесил трубку. Правда, не припоминаю, чтобы мы вместе работали над каким-то делом, но встречались и пару раз даже выходили выпить по рюмке-другой. Помните забегаловку на Шеридан-сквер? Нет, не «Львиная голова», а заведение прямо по соседству.

— На Пятьдесят пятой?

— Да, точно. Господи, вот славное было местечко для серьезной выпивки. И вы ходили туда не для того, чтобы потягивать через соломинку этот гребаный шприц из белого вина и содовой. Да, кстати, что будете пить? Есть виски и виски. Или, если кто еще не вылакал, эль «Баллантайнс» из холодильника.

— Думаю, не сегодня, — ответил я. А потом уточнил, что было не слишком для меня характерно: — Я завязал, Билл, некоторое время назад. Вступил в «Общество анонимных алкоголиков». Прошел долгий путь.

— Вот как. И давно это случилось?

— Скоро уже год.

— Так, дай-ка я на тебя посмотрю. — Он развернулся в кресле. — Выглядишь неплохо. Выходит, вовремя остановился. Ну а имбирный эль будешь?

— С удовольствием, если не доставлю хлопот.

Он заверил меня, что не доставлю, потом крикнул жене:

— Эдна, милая, не принесешь нам пару имбирного эля? Они, наверное, уже охладились, так что льда не надо. И можно прямо из банок, никаких бокалов.

Но она все же принесла два высоких бокала с несколькими кубиками льда в каждом. Он поблагодарил ее. А потом, когда она вышла, сказал:

— Док дал мне зеленый свет, сказал, можешь пить, если охота, потому как сейчас уже без разницы. Если бы ты пил, составил бы тебе компанию. Правда, последнее время спиртное скверно действует на желудок. — Он приподнял бокал к свету. — Ну, вообще-то выглядит как крепкое. Малость темновато для виски, а вот за коньяк с содовой вполне сойдет. — Он отпил глоток. — Нет, имбирный эль. Разве не радость и разочарование? Ты, я вижу, парень деликатный и спрашивать не станешь. Так я скажу тебе сам, и отправим эту тему на полку. Это цирроз плюс побочное явление — рак печени. Так что не важно, выпью я или нет, но буду чувствовать себя лучше, если нет. Конец истории.

— Джек Эллери, — задумчиво произнес Билл. — Говоришь, его кто-то убил? Сказал бы ты мне это год назад, и я бы ответил: туда ему и дорога. Но перспективы меняются, особенно когда смотришь на себя, вот такого. Последнее время я нечасто желаю кому-то смерти, понимаешь, о чем я?

— Конечно.

— Но паршивый был парень, подонок и отродье. Иначе не скажешь. Так ты работаешь как частный сыщик?

Не совсем, поскольку у меня не было лицензии. Но близко к этому, и я кивнул.

— Стало быть, у тебя есть клиент. Человек, которому не все равно, что Джека прихлопнули, и он готов платить, чтобы выяснить, чьих это рук дело.

— Да, один его друг.

Он задумался.

— Нет, конечно, он был из тех парней, у кого мог быть друг или даже два. Хотя обычно такая дружба длится недолго. Но друг, который якобы хочет узнать, кто его убил, и готов платить за это деньги бывшему копу — это уже нечто. Кто он такой?

Билл до сих пор оставался очень неплохим детективом.

— Да просто самый настоящий натуральный друг, — ответил я и тут же усомнился, что это определение подходит Грегори Стиллмену.

— И это не подружка, иначе бы так и сказал. — Он заглянул мне прямо в глаза. — Из «Общества анонимных алкоголиков»?

— Отличная догадка, Билл.

— Вот уж никогда бы не подумал, что Джек Эллери был пьяницей, — хмыкнул он. — То есть он пил, конечно, но кто сейчас не пьет? Ты пил, я пил… — Он осекся и покачал головой. — Так и ты туда же, верно? Нет, ты только посмотри на нас сейчас! Не могу сказать, что хорошо знал этого сукина сына. Мне всего-то и хотелось, что упечь его за решетку, но дело развалилось, и я сразу потерял к нему интерес.

— И вы никогда не напивались вместе в баре на Пятьдесят пятой?

Он покачал головой:

— А ты сам-то с ним пил?

— Знал его еще по Бронксу, но тогда оба мы пили шоколадный коктейль с молоком. А когда встретились вновь, оба стали трезвенниками.

— Так он действительно завязал?

— Не пил два года перед тем, как его убили.

Я рассказал еще немного о смерти Джека — о том, что на теле обнаружены следы избиения, а потом в него выпустили две пули. Потом назвал ему пять имен и объяснил, откуда они взялись.

— Заглаживать вину? Так это у вас называется? И всем скопом занимаетесь этим? — спросил он.

— Ну, так рекомендуется.

Он снова покачал головой:

— Может, оно и к лучшему, что я не пошел этой дорожкой. Список имен, Бог ты мой! Я бы не знал, с чего и начать.

Глава 12

Когда я уже собрался уходить, Лонерган вызвался проводить меня до крыльца.

— Весь этот район был когда-то ирландским, — сообщил он. — А теперь сюда переехали латиноамериканцы. В основном из Колумбии и Венесуэлы, еще бог знает откуда. Может, из Эквадора. Закрыли много старых пабов. Был такой на углу, назывался «У хулигана», теперь там турагентство для новоприбывших. — Он пожал плечами. — Наверное, они вполне себе ничего, эти новые люди. И не намного хуже нас.

Примерно за квартал до входа в метро я остановился возле одного из недавно открывшихся заведений. Было время ленча, и я зашел, уселся за стойкой бара и заказал кофе с молоком. Молоко они использовали сухое, из жестянки, кофе был сладким и не таким уж и плохим, но мне не понравился, и повторять заказ я не собирался.

Снова задумался о Билле Лонергане и понял, что знал его не слишком хорошо, чтобы делать выводы про то, изменила ли этого человека близость смерти. Ведь вся наша беседа по большей части сводилась к Джеку Эллери, но узнать мне удалось совсем немного. Лонергану не было известно ни одно из имен в списке Джека по Восьмой ступени. Правда, один человек напомнил ему о ком-то другом, что направило разговор совсем в другое русло. Мы рассказывали друг другу о схватках с преступниками, обсуждали коллег из Шестого участка, и я засиделся дольше, чем положено, потому что видел, как ему не хватает общения.

Неподалеку от стойки находился телефон-автомат, и я позвонил Марку Саттенштейну. Нарвался на автоответчик — напрасно потратил четвертак.

Не проблема. В кошельке у меня полно четвертаков.

Поезд, на который я сел в Вулсайд, направлялся к Таймс-сквер, но на станции «Гранд-Сентрал» я сделал пересадку на линию Лексингтон. Сошел на Четырнадцатой улице и попробовал позвонить из другого автомата, но на сей раз успел повесить трубку до того, как включился автоответчик, и сохранил четвертак. Меня все это начало доставать.

Я прошел три квартала к северу, затем еще два — к западу и добрался до пятиэтажного здания красного кирпича с металлической пожарной лестницей, закрепленной в центре фасада. Номер Саттенштейна вместе с телефоном я переписал из списка и, войдя в вестибюль, нашел табличку с его именем рядом с кнопкой звонка в квартиру под номером 3-А.

Я долго жал на кнопку указательным пальцем. Безрезультатно. На каждом этаже находилось по четыре квартиры, и линия А скорее всего должна была находиться прямо, а потом налево. Хотя… черт ее знает, владельцы домов нумеруют квартиры произвольно, а уж названия своим домам дают самые невообразимые. К примеру, владелец этого строения окрестил его «Гулливером», и уж это я знал точно: название было высечено в камне над главным входом.

Я вышел на улицу и, стоя на тротуаре, нашел фронтальное окно квартиры 3-А. Там горел свет, но даже если это была та самая нужная мне квартира, это еще ни о чем не говорило. Я вернулся в вестибюль и позвонил снова. Потом сдался и уже было направился к двери, когда вдруг откашлялся и ожил механический голос домофона. Я застыл на месте, и то, что нечленораздельно произносил некто, находившийся в квартире 3-А, эхом разносилось по лестнице. Я не разобрал ни единого слова.

И я решил ответить соответственно, издал несколько несвязных и непонятных звуков, и на лестничной площадке воцарилось долгое молчание. А затем, как я понял, с большой неохотой этот некто все же нажал на кнопку домофона.

Наверное, район не слишком изменился — на лестничной площадке пахло мышами и вареной капустой. Квартира 3-А оказалась именно там, где я и думал. Я тихо приблизился к двери, отошел в сторонку, вжался в стену и постучал. Нет, я не думал, что он начнет стрелять через дверь. Но, с другой стороны, и Джек, наверное, тоже не ожидал получить две пули в голову.

Затем я услышал шаги, тоже очень тихие, и щелчок — это он отодвинул шторку дверного глазка. Глаза Иуды, так их почему-то еще называют, хотя, хоть убей, не понимал почему. Предательство? Тридцать сребреников?…

Я стоял так, что он не мог в меня попасть, и видеть тоже не мог. Затем достал бумажник, извлек из него старую визитку, где было написано, что я — член Братского ордена полиции. Единственная польза от нее, насколько мне известно, заключалась в том, что визитка могла произвести впечатление на офицера дорожной полиции, остановившего тебя за незначительное нарушение. Затем я представился — Мэтью Скаддер — и поднес визитку к глазку.

— Хотел поговорить с вами о Джеке Эллери. — Я убрал бумажник в карман прежде, чем он успел отворить дверь.

Он был высок — где-то около шести футов плюс два или три дюйма, — широк в плечах, узок в талии и бедрах. Лицо грубое, словно наспех сколоченное, а вот большие карие глаза — в точности как у олененка Бэмби. И казался он не грозным забиякой, а скорее, актером, исполняющим эту роль. Он придерживал дверь левой рукой, а правая была плотно перебинтована. Это отчасти объясняло, почему он так долго открывал дверь.

Он смотрел на меня с испугом и облегчением одновременно, что вполне соответствовало первым его словам:

— А я вас ждал.

Но как, почему? Я же не оставлял ему сообщения. Хотел было что-то сказать, он меня перебил:

— Ну, вас или кого-то вроде вас. Офицера полиции.

Он ждал, что я на это отвечу, но я предпочел промолчать, и тогда он добавил:

— С тех самых пор, как услышал о Джеке.

Я оглядел его еще раз, посмотрел на лицо, перебинтованную руку и все понял.

— Вы тот парень, который его избил.

Глава 13

Не успел он ответить на это, как я убрал визитку, которую показывал в глазок — она свое дело сделала. Я ведь не сказал ему, что являюсь копом, хотя бывали случаи, когда хотелось, чтобы у людей создалось именно такое впечатление. Но мы с ним уже миновали точку, когда я чувствовал себя комфортно, проплывая под синим флагом. И я сообщил, что прежде был офицером полиции, а теперь работаю частным сыщиком, что знал Джека Эллери еще с детства, когда мы с ним проживали в Бронксе.

— Так что вы не обязаны говорить со мной, — добавил я.

Последнее было бы правдой, будь я хоть самим комиссаром полиции. И сообщать об этом было вполне безопасно, поскольку я видел, что он готов говорить. Что очень этого хочет.

Но сперва он пригласил меня войти и чувствовать себя как дома. Его квартира являла собой предшествующую версию жилища Грега Стиллмена на Карнеги-Хилл — до того, как все внутренние стены были ободраны до кирпичной кладки, до того, как паркетный пол был отскоблен добела и приобрел светло-песочный оттенок, до того, как три комнатушки были объединены в одну большую. Вместо этого они оставались спаренными, как железнодорожные вагоны. Дверь вела в крохотную кухню, окно одной жилой комнаты выходило на Восточную Семнадцатую улицу, окно спальни — на другую. Мебель разномастная, куплена на распродажах или принесена с улицы, но здесь эти не сочетающиеся друг с другом предметы не создавали впечатления изысканной эклектики.

Он провел меня в гостиную и указал на кресло с матерчатой обивкой.

— Я как раз собирался выпить чаю, не желаете? Или пиво, если, конечно, предпочитаете.

Я ответил, что с удовольствием выпью чаю.

На стене красовались две афиши шоу в Уитни, обоих артистов я тотчас узнал — Марк Ротко и Эдвард Хоппер. Я по очереди изучал их и продолжал прохаживаться по комнате, но тут он принес чашку чая и поставил передо мной на столик. Сказал, что это «Эрл Грей», на что я ответил — замечательно.

— А афиши, — сказал он, — принесла сюда женщина, с которой я прожил почти два года. А потом вдруг почему-то решила, что она лесбиянка. Прямо как гром среди ясного неба. И ведь далеко не ребенок. Моложе меня, но уже хорошо за тридцать, понимаете? Как можно в таком возрасте вдруг решить, что ты лесбиянка, причем ни с того ни с сего?

— Это происходит сплошь и рядом.

— И с парнями тоже?

— Думаю, с каждым может случиться все, что угодно, — заметил я. — Но чаще такие штуки откалывают почему-то женщины.

Он задумался, затем пожал плечами.

— Так вот, она и оставила здесь эти афиши. «Я с этим покончила, Марк, — сказала она тогда. — Если тебе не нужны, можешь выбросить». А зачем выбрасывать? Смотрятся нормально, я к ним привык. Как вам чай?

— Замечательный.

— Когда-нибудь ломали руку? Вдруг получается, сложно делать самые простые вещи. Даже шнурки еще не научился завязывать. Слава богу, хоть мокасины и домашние тапочки придумали.

— А где это случилось, Марк?

— Да прямо здесь. Он позвонил мне по телефону, сказал, хочет сообщить что-то важное. Мол, нельзя ли ему зайти. Я пробовал заставить его сказать мне все по телефону, потому как парень был из прошлой жизни, понимаете? И я вообще даже толком его не помнил или что мы дружили. И потому решил: пусть уж лучше скажет, что хотел, по телефону, и на том конец. Но нет, он, видите ли, жаждал переговорить лично. Я сказал, что занят, а он ответил, ладно, сам выбирай время, когда тебе удобно, лично его любое время устроит. И я уже хотел послать его куда подальше. «Оставь меня в покое, слышать ничего не хочу», — ну, примерно такими вот словами.

— Но вместо этого разрешили ему прийти, верно?

— Я вдруг подумал: избавиться от этого типа трудней, чем от летней простуды. Уж лучше увидеться с ним ненадолго и покончить с этим. А когда положил трубку, стал думать. Да, когда-то мы с ним были друзьями, и лишь потому, что живу я теперь совсем другой жизнью, где нет места людям, подобным Высокому-Низкому Джеку, это еще не означает, что стоит обращаться с ним так невежливо.

Высокий-Низкий Джек…

— Ну и он приходит. Я сразу замечаю, он стал каким-то другим, словно свет в глазах появился. Я даже немного занервничал. Но ведь прошло много лет, понимаете? Входи, рад тебя видеть, снимай пальто, выпей пивка. Конечно, он сразу отказался от пива. Вам об этом известно?

— Да, он бросил пить, — ответил я.

— Сказал, что был алкоголиком, во что я охотно верю, а ведь прежде молчал на эту тему. Да все мы тогда пили, в молодости! Были веселыми ребятами, тусовались день и ночь, попадали в передряги. Черт побери! Ты вырастаешь, и все меняется. — Он умолк на секунду. — Или ты сам меняешься, или нет. По-всякому бывает. «Ну ладно, не хочешь пива, — говорю я, — тогда, может, по чашке чая?» Но он ничего не хотел. Желал только перейти прямо к делу. Исправить кое-что, хотя выразился по-другому.

— Загладить вину? Исправить ошибки молодости?

— Вот именно. Поправить. Не думаю, что слышал прежде это слово вне контекста, знаешь ли, разве что поправки в конституции. И что надо исправлять. Вам известно, что он натворил? И вообще, о чем шла речь?

— Речь шла о каком-то ограблении, — ответил я. — Будто бы он продал что-то вам, а потом выкрал, во всяком случае, я понял именно так.

Он довольно долго молчал, обдумывая мои слова. А потом сказал:

— Так вот, я был всего лишь передаточным звеном. Никогда не заходил дальше. И меня ни разу не арестовывали. Допустим, вам надо что-то продать, я покупаю это за наличные. Вы хотите что-то купить, ищете товар, и если он у меня имеется, можно совершить сделку. Но все только наличманом, никаких чеков. И вы не спрашиваете, откуда у меня товар. Ну, как всегда, с краденым добром.

— Несколько необычный бизнес для молодого человека.

— Ну, один человек научил меня основам этого ремесла. Когда-нибудь слышали имя: Селиг Вулф? Это мой дядя, младший брат моей матери. Дядя Селиг каждый год покупал себе новую машину, всегда шикарно одевался, в кармане постоянно водились денежки. Ну и всякий раз при встрече совал мне пару баксов: «Вот, держи, Марки, негоже молодому человеку гулять с пустыми карманами». Я окончил школу. Пробавлялся мелкой работенкой, а потом познакомился с Джеком. И мы с ним придумали общий бизнес: врывались в ломбард на Куинс-бульвар, хватали, что плохо лежит, и деру. Вы, конечно, спросите, что мы делали с краденым дерьмом? Так вот, я относил его дяде Селигу. Сперва дядя Селиг устраивал Марку хорошую взбучку, а потом платил неплохие деньги за вещи, которые он ему приносил. А однажды дал один очень дельный совет: «Вот что, Марки, ты, конечно, можешь и дальше вламываться в двери, тыкать в людей стволом и по большей части ходить с пустыми карманами. Но рано или поздно тебя или пристрелят, или упекут за решетку, а что это за жизнь для мальчика моей сестры?» И он посоветовал мне последовать его примеру — покупать и продавать. Усадил его, рассказал и показал, как и что.

— Этим вы дальше и занимались, — кивнул я.

— Да, именно этим. И я никакой не гений, но очень даже наловчился. И приобрел трехкомнатную квартирку с видом на реку на Хейвен-авеню, что в Вашингтон-Хайтс, и еще одну, поменьше, с двумя спальнями, неподалеку от своей лавки. Ну и пошли всякие слухи. И когда я в очередной раз встретился с Джеком, то сказал ему, что у меня теперь другой, свой бизнес. Ну и пару раз он приносил мне краденое добро, а я его сбывал. А однажды появился и спрашивает, нет ли у меня красивого мехового манто. Потому что какая-то девица дала ему понять, чего хочет. У меня оказалось меховое манто, и он его купил. А как-то раз прихожу домой поздно вечером, был в гостях на празднике, и вижу: квартирку мою обнесли. Замки не повреждены, стало быть, кто-то сделал копии с моих ключей. И оказался прав, потому как позже выяснилось, что он делал… как их там, эти свои долбаные записи об исправлении, о том, чтобы загладить вину. Это он похитил у меня связку ключей, сделал с них копии, потом вернул на место, туда, где я их держал. И выжидал момент, когда я уйду из дома надолго, пришел со своим сообщником и обчистил меня. Даже знал, где я прячу деньги.

— И вы с самого начала заподозрили Джека?

— Ну, было такое ощущение. На ум пришли еще два имени, но в этом списке он значился первым. И я пошел с ним повидаться. Не то что нападать, просто посмотреть ему в глаза. И он был полон планов, говорил, что придумал, как мне вернуть украденное. Говорят, только поганые наркоманы так поступают — крадут у тебя кошелек, а потом помогают его искать. Примерно так же поступил и он. Украл у меня кошелек и вызвался помочь найти его.

— И вы лишились целой кучи денег.

— Я бросил весь свой бизнес, а потом и из города уехал, потому что как раз перед этим закупил целую тонну ювелирных украшений, и финансировал эту сделку, заняв деньги у ростовщиков. Им было плевать на мои извинения. «Нам очень жаль, все это ужасно, но вы должны нам денег, так что извольте отдать». Ну и, сами понимаете, я не мог вызвать своего страхового агента и подключить к игре. Все пропало, я оказался на крючке. — Он грустно покачал головой. — Дядя Селиг помог выбраться из этой ямы. Посоветовал избрать другое направление, сказал, что с арифметикой у меня всегда был полный порядок, и научил вести учет. С тех самых пор и веду. Допустим, у меня пара клиентов. И на каждого полагается по одному гроссбуху, книге учета. Если хоть одна из них всплывет на свет Божий, мне скорее всего светят нешуточные неприятности. Если не считать этого, я занят вполне легальным бизнесом.

— Итак, Джек пришел и…

— И сознался во всем. «Ты был мне другом, а я у тебя украл». Я жутко разозлился. И не потому — как ты только мог и все такое. Нет. Как ты можешь стоять передо мной и говорить мне это прямо в глаза? Да еще с такой, знаете, улыбочкой…

— И тут вы его ударили?

— «Марк, скажи, как я могу все исправить». Ну и в ответ я говорю, что собираюсь вломить ему хорошенько. «Валяй, Марк, бей, если так хочется». И вот он стоит прямо передо мной, подставляет лицо, так и нарывается, черт, чтобы я врезал ему по физиономии. Когда-нибудь били кого по лицу?

— Давно уже не бил.

— А я — так впервые. Нет, конечно, мальчишкой на детской площадке, но это не считается. В детстве доводилось расквасить кому-нибудь нос пару раз. И было мне тогда лет девять или десять. А с тех пор никого так не бил, пока не появился Джек. — Он помрачнел, вспоминая все это. — Джек просто стоял передо мной, — продолжил Марк. — Ну, может, отступил на полшага, и все. И я разбил ему губу, и потекла кровь. А этот псих и ублюдок все стоит и улыбается. Я спросил его: «Ты этого хотел, да?» А он: «Делай все, что хочешь, Марк. Все, что считаешь нужным. Я заслужил». И тут, мать его, я просто голову потерял. Развернулся и врезал ему еще. А он все стоит. И тут я снова замахиваюсь и бью. Уж и не помню, сколько раз ударил. — Он покосился на свою перевязанную руку. — Три, четыре, пять раз?… Не помню. Вот, правую руку разбил вдребезги, но боли тогда не чувствовал. А позже… прямо ужас до чего разболелась, но это уже другая история.

Он умолк, а сам я не знал, что и сказать. В тишине послышалось тиканье часов. Прежде я его не замечал.

— Последний раз, — тихо произнес Марк, — я ударил его так сильно, что он едва не упал. Колени у него подкосились. Я посмотрел на Джека, и лицо у него было совсем другое… Ну, прямо как у Иисуса Христа, больше сравнить не с кем. Я еврей, так что могу знать об Иисусе? Первое, что приходит в голову — сумасшедший. И вот он смотрит на меня этими своими глазами Христа и говорит: «Марк, прости меня». Вот так. А все лицо в крови. И тут я думаю: «Господи, что же это я наделал? Что я наделал?» И тогда я… очень трудно об этом говорить.

Я промолчал.

— Я просто вдруг заплакал, понимаете? А потом оба мы с ним заплакали. Так и стояли посреди комнаты, обнявшись, как братья, и рыдали, как гребаные младенцы. И я просто не мог смотреть на него, не в силах был видеть, что натворил, потому что лицо у него было ну в точь кровавое месиво. А позже, наверное, стало еще хуже, потому что распухло, появились синяки и прочее. Но и тогда была просто жуть какая-то, а не лицо.

Он не позволил отвезти его в больницу. Сказал, все будет нормально, он сам о себе позаботится. И еще хотел знать величину причиненного мне тогда ущерба. Сколько денег я потерял из-за него. Сказал, будет постепенно выплачивать мне компенсацию, определенное количество долларов в месяц, ну, сколько может себе позволить, и пусть выплачивать предстоит до конца жизни. Я сказал, что он ничего мне не должен, и прежде всего потому, что все эти деньги достались мне тогда нечестным путем. И если бы я их не потерял, то у меня не было бы причин завязать с этим бизнесом, и что затем я постепенно отошел от него. В точности то же самое случалось пару раз и с дядей Селигом, который уж куда умнее меня и лучше смыслит в таких делах. Так что можно сказать, Джек сделал мне огромное одолжение. Сам бы я никогда до такого не додумался, если бы целых десять минут не превращал вот этой рукой лицо человека в фарш. Вроде бы я уже говорил… Он не захотел, чтобы я отвез его в больницу, да? А пару часов спустя я отправился туда сам, чтобы посмотрели руку. Я ведь не сразу понял, как сильно ее повредил. И Джеку ничего говорить не стал, чтобы тот не приперся снова заглаживать свою вину. Не думаю, что кто-то из нас вновь выдержал бы такое испытание.

— А вы виделись с ним после того случая?

— Нет. Он звонил один раз, на следующий день или через день, точно не скажу. Хотел убедиться, что я в порядке, что простил его и не хочу, чтобы он возвращал мне деньги. После этого мы с ним ни разу не общались. А потом я вдруг узнаю, что его убили. Вроде бы застрелили, так я слышал.

— Верно.

Он кивнул:

— Когда я вел бизнес на окраине, у меня была «пушка». Перешла ко мне как часть одной сделки, и я оставил ее себе, потому как человек, избравший такой род деятельности, нуждается в защите, правильно? Ну и во время ограбления «пушка» исчезла вместе со всем остальным. С тех пор ни разу не держал в руках оружия. И ни разу в жизни не стрелял.

Я хотел что-то сказать, но он вскинул верх перебинтованную руку.

— Если… — начал он, — если бы, когда пришел Джек со своими извинениями, у меня была «пушка», я бы раздумывать не стал. Достал бы ее, прицелился и спустил курок. Но вместо меня это сделал кто-то другой.

— Это случилось у него на квартире.

— На квартире у Джека?

— Да. Кто-то к нему пришел, и не с пустыми руками, а с «пушкой». Выстрелил дважды с близкого расстояния: одна пуля в лоб, другая — в рот.

— Я не знал. Хладнокровное убийство.

— И преднамеренное, — вставил я. — Убийца дал понять: слишком много болтаешь.

— Возможно. — Он смотрел на меня большими добрыми глазами олененка Бэмби. — Джек просто пытался наладить отношения с каждым, кого обидел или причинил вред, попросить прощения. И теперь лично для меня дело яснее не стало. Впрочем, чему быть, того не миновать, согласны? Забудем о прошлом. Но суть в том, что он пытался загладить свою вину, и именно из-за этого его, судя по всему, и убили.

Глава 14

В гостинице в ячейке на мое имя меня ожидало сообщение. Примерно час назад звонил Грег Стиллмен. Я перезвонил ему из номера, и он ответил, что решил — это я хотел с ним связаться. Автоответчик зарегистрировал несколько телефонных звонков от человека, который не пожелал оставить сообщение.

— Кто бы это мог быть?

— А знаешь, — отозвался Грег, — мне показалось, на фоне звучала песенка в стиле кантри. «Если никто не отвечает, знай, это я». Но раз ты мне не звонил, тогда кто?

— Мне доводилось вешать трубку, когда я слышал автоответчик, — признался я. — Ну, пару раз, наверное. Но это был не твой автоответчик. — А затем я рассказал ему о встрече с Марком Саттенштейном.

— Значит, ты выяснил, кто избил Джека. Но убил его не он.

— Нет.

— А может, он солгал?

— Исключено.

— Занятно, — протянул Грег. — А я почему-то был почти уверен, что бил и стрелял в него один тот же человек. «О, так этого мало, чтобы от тебя избавиться? Ну ладно, тогда бум — и все. И еще раз бум, чтобы уж наверняка».

— Саттенштейн избил его, но гнева под конец в нем не осталось ни грамма.

— И теперь его версия сводится к тому, что Джек якобы спас его от преступной жизни. Просто стыд и позор, что он не пришел на поминальную службу. Рассказывает теперь эту историю каждому встречному, и все рыдают от умиления.

— Один раз он назвал его Высокий-Низкий Джек, — сообщил я. — В тот момент мне просто не хотелось прерывать его, а потом я просто забыл. И уже шел к двери, когда вдруг вспомнил и спросил.

— И что?

— Он даже не помнил, что произнес это погоняло, но…

— Он так и сказал? «Погоняло»?

— Разумеется, нет. Прозвище, так он вроде бы сказал. Сейчас уже не помнит, откуда оно взялось. Наверное, из прошлого, когда оба они занимались одним бизнесом. В общем, понятия не имеет, откуда у Джека взялась эта кличка и что она означает.

— Словом, ничем не помог, верно?

— Да, не слишком, — согласился я. — Но мне почему-то кажется, что погоняло Джека…

— Смотрю, тебе понравилось это словцо?

— …укажет нам путь к убийце.

— Ты уверен?

— Ну, не знаю. Если ты начал терять интерес к этому…

— Нет, нет, ничего подобного! Думаю, замечательно, что у нас появились хоть какие-то результаты. Ты только что сообщил мне две очень важные новости. Мы знаем, кто его избил, и знаем, что в него стрелял кто-то другой. И теперь я окончательно убедился, что сделал правильный выбор, призвав тебя на помощь.

— Вот как?

— Если бы я пошел в полицию, они бы сразу примчались в дом к Марку Саттенштейну. Думаю, для него лучший вариант — ты.

— Уж они бы устроили ему головную боль, — заметил я.

— Это еще слабо сказано.

— Наверное. Даже могли заподозрить его в убийстве. Раз у тебя есть подозреваемый, зачем лезть из шкуры вон и искать кого-то другого? Впрочем, не думаю, что им бы удалось сварганить против него дело, но все равно привлекать к себе внимание полиции Марку совершенно ни к чему.

Мы поболтали еще немного, а потом он сказал:

— А знаешь, это вряд ли что изменит, если даже мы выясним, кто стрелял. Просто предпримем все необходимые действия, а там посмотрим. Все получится как надо, само собой.

— Неужели?

— Ну, конечно, — ответил он. — Все всегда именно так и происходит.

Неужели все всегда происходило как надо и само собой? Лично я сомневался и продолжал размышлять над этим вечером на собрании.

Встреча группы Сохо состоялась в церкви Святого Антония из Падуи, красном кирпичном здании на углу Хьюстон и Салливан, в районе, где доминировало итальянское население. Я опоздал на несколько минут и, войдя, сразу увидел Джен — она махала мне рукой, давая понять, что заняла свободное местечко. Я тут же пожалел об этом. Свободных мест в этом просторном помещении было полно, и я вполне мог и сам найти его себе.

После собрания мы собирались пойти куда-нибудь поужинать, а затем провести ночь вместе. Так к чему сидеть бок о бок, пока какой-то тип с дурацкой ухмылкой на лице рассказывает, как он привык писать в пустые бутылки, а затем выливать содержимое в окно лишь потому, что ему лень встать и дойти по коридору до туалета? Неужели нельзя насладиться этим повествованием, сидя на расстоянии нескольких ярдов друг от друга?

Но я сохранил эти соображения при себе и уселся на свободный стул рядом с ней, где и положено, и через несколько минут понял: мне не понравился бы другой вариант, если б она не заняла мне место. Это дало мне очередную порцию пищи для размышления о том, что все происходит как надо и само собой.

С форматом сегодняшней встречи мне еще сталкиваться не доводилось. После того, как выступление закончилось, а затем — и перерыв, ведущий попросил нас разбиться на маленькие группы от восьми до десяти человек в каждой и сесть за круглые столы. Кто-то за каждым столом должен был предложить тему, после чего на протяжении получаса шла бы дискуссия и обмен мнениями по кругу. Мы с Джен чисто автоматически направились к разным столам, и темой в той группе, где оказался я, стало «принятие». Сам я хотел выдвинуть другую, но чуть позже понял, насколько она соответствует случаю.

Тема по большому счету особого значения не имела, поскольку то была встреча анонимных алкоголиков, и когда наступал твой черед, ты мог рассуждать о чем угодно. Я надеялся, моя очередь так и не наступит, но нас за столом было всего восемь человек, так что не отвертишься. Впрочем, я быстро сориентировался и избрал любимую тему Джима — о Будде, как вы, наверное, уже догадались. О том, что причиной всех несчастий является неудовлетворенность. А потом пришла очередь другого человека.

Ресторан на Томпсон-стрит оказался вполне типичным для Гринвич-Виллидж итальянским заведением в лучших его традициях — скатерти в красно-белую клетку, бутылки кьянти и подсвечники в оправе из плетеной соломки, из проигрывателя доносится голос Синатры. Официант вспомнил нас, одобрил выбранную нами закуску и главные блюда и не пытался уговорить нас заказать вино. Еда оказалась прекрасная, мы воздали ей должное, и я рассказывал о Джеке Эллери и попытках выяснить, кто его убил.

— Или кто точно не убивал, — добавил я. — В том и заключается пока что моя миссия. Если смогу освободить всех обозначенных в его списке на Восьмой ступени людей от подозрений, его поручитель сможет оставить это занятие с чистой совестью. И нет необходимости делиться информацией с копами, если уверен, что просто нечем делиться.

— Так сказано в Уголовно-процессуальном кодексе?

— Ты, конечно, шутишь. Но если всерьез говорить о законах, ни в одном не сказано, что человек обязан сообщать в полицию, даже если точно знает, кто стрелял. Он не судебный исполнитель. Он частное лицо. Это, разумеется, не дает ему права лгать офицеру полиции, он может просто промолчать.

— Так ты занимаешься тем, что очищаешь людей, названных в списке, от подозрений? Это ведь куда проще, чем искать убийцу, правильно?

— Нет, если убийца окажется в списке. Тогда будет очень сложно очистить его от подозрений.

Мы поговорили об этом еще немного, а потом Джен спросила, брошу ли я это дело, если все люди из списка окажутся невиновными.

— Буду знать, что честно отработал полученную тысячу долларов, — ответил я.

— Неужели, Мэтт? Нет, я вовсе не хочу сказать, что ты не заслужил эту тысячу. Но разве не возникнет ощущения, что часть работы осталась недоделанной?

— Это почему?

— Да потому что убийца Джека продолжит разгуливать на свободе.

— Ну, одиночество ему не грозит.

— Это ты о чем?

— О том, что на свободе разгуливает полно убийц. Я просто с ума от злости сходил, когда мы ловили злоумышленника, а потом видели, как дело разваливается прямо на глазах. Или окружной прокурор что-то напортачил, или вещдоки пропадали неведомо куда, или двенадцать тупоголовых присяжных не смогли прийти к единому мнению, и получалось, что вся наша работа пошла псу под хвост. Не уверен, что когда-нибудь избавлюсь от мерзкого ощущения собственного бессилия, потому как настоящий коп всегда вкладывается в дело эмоционально. Но постепенно, правда, привыкаешь.

Затем мы принялись обсуждать сегодняшнее собрание.

— Вполне представляю, что может заставить человека мочиться в пустую бутылку, — хмыкнул я. — Допустим, ты живешь в меблированных комнатах, туалет с ванной находятся в дальнем конце коридора, и там вечно занято. А у тебя под рукой пустая бутылка. Если ты нормальный парень и у тебя есть чем прицелиться…

— И если этот предмет больше ни на что не годится…

— …тогда ты пользуешься подручным средством. А потом завинчиваешь крышечку, чтобы не пролилось на пол.

— Круто.

— Но вот чего никак в толк не возьму, — продолжил я, — так это почему ему взбрело в голову выливать мочу из окна. Можно просто отложить эти бутылочки в сторонку, дождаться момента, когда освободится туалет, и вылить туда. Ну, скажи, разве это так сложно?

— Вижу только одно преимущество в выплескивании мочи за окно.

— Чтобы позабавиться?

— Возможно и так, но за этим кроется большее. А главное, тебе не надо беспокоиться, что ночью по ошибке ты выпьешь из этой бутылочки. Ха! Я окончательно добила тебя этим предположением, верно? Здорово разобралась в этой малопристойной ситуации.

После ужина мы решили прогуляться пешком полмили до дома, и когда переходили Хьюстон-стрит, Джен взяла меня под руку и не отпускала, пока мы не добрались до обочины. Трапезу мы закончили кофе эспрессо, после чего официант принес нам пару крохотных рюмочек на тонкой ножке — стандартный сувенир для клиентов, которых в заведении будут рады видеть снова. Уже подойдя к нашему столику, он вдруг вспомнил: мы те самые клиенты, которые отказались от вина.

— Так, значит, вы отказываетесь, — дразнящим тоном произнес он.

Мы ответили, что да, нам этого не надо.

На пути к дому Джен рассуждала о том, от чего именно мы отказались.

— Думаю, от анисовой, — предположил я. — Или другого напитка со вкусом аниса.

— Но не от самбуки?

— А может, и самбуки.

— Нет, там бы не стали ее подавать, — возразила Джен, — потому что большинство людей просто не переносят этого вкуса. А знаешь, что мне всегда нравилось? «Фернет-Бранка».[24]

— Тебе нравилась эта гадость?

— Да, дрянь ужасная, — кивнула она, — зато наутро никаких последствий. И этот горький привкус… вроде бы напиток очень полезен для желудка.

— Лично для моего, — вставил я, — подходило все и всегда. Но единственной любимой настойкой была «Стрега». Похожа на сердечные капли.

— О, господи, «Стрега»! Ни за что бы не додумалась. Надеюсь, он не собирался угостить нас этой настойкой.

— Да какая разница? Раз уж мы все равно не пьем…

— Нет, определенно в тех рюмочках была анисовая, — кивнула она. — Дешевая анисовая мерзость с мерзким парфюмированным вкусом.

— Думаю, ты права.

— А что значит «Стрега» в переводе с итальянского?

— Вроде бы «ведьма», да?

— Точно. Ведьма.

Мы прошли в напряженном молчании еще несколько шагов.

— А знаешь, — заговорила Джен, — вроде бы я помню этот вкус. И если они подделали «Стрегу», усовершенствовали, получился в точности такой же напиток, только без алкоголя…

— Тебе бы не понравилось.

— Да я бы и палкой до этой гадости не дотронулась. — Она сжала мою руку. — Давай-ка сменим тему. Иначе я снова стану пить.

Когда мы подошли к Кэнел-стрит, неофициальной границе между Сохо и Трайбекой, я уж и думать забыл, какие чуть раньше меня обуревали чувства — чуть не возненавидел Джен за то, что заняла мне место, томился при мысли, что придется провести с ней еще одну субботнюю ночь. А с какой такой радости, скажите, я должен проводить ночь как-то иначе?

На секунду показалось: я точно знаю, что нас ждет впереди. Мы можем продолжать и дальше поддерживать отношения, все больше сближаться, и, отметив годовщину трезвого образа жизни, я уже все ночи буду проводить на Лиспенард-стрит. Сохраню свой номер в «Нортвестерн», оборудую в нем нечто вроде офиса, ну, хотя бы на какое-то время, потому как гостиница — не слишком подходящее место для приема клиентов. А если так, на кой черт мне сдался такой офис?

Итак, мы будем жить вместе, и где-то через год или даже меньше я надену ей на палец кольцо.

А вдруг она захочет детей? У меня уже было два сына. Рано или поздно Джен придется с ними познакомить, и я решил, что они непременно поладят. Но она на два года моложе меня, и не пьет вот уже целых два года, и достаточно молода, чтобы родить своих детей. Хоть и биологические часы ведут свой безжалостный отсчет. Интересно, как Джен посмотрит на все это? Еще интереснее — как я сам к этому отнесусь?

«Не торопи события, — напомнил себе я. — Вечер выдался такой чудесный, ты идешь домой с красивой женщиной. Неужели этого мало?»

Глава 15

— Хоть убей, не понимаю, как это произошло, — поделился я с Джимом. — Мы были образцовой парочкой, хоть на свадебный торт выставляй, а потом перешли через Кэнел-стрит, и все вдруг превратилось в дерьмо.

Воскресным вечером мы с Джимом сидели в китайском ресторанчике. Горячий кисло-сладкий суп, лапша с кунжутным маслом, говядина с апельсинами и блюдо из цыплят, названное в честь какого-то китайского генерала — все это уже стало ритуалом, подобно субботним обедам и ужинам с Джен.

— Мы подошли к ее двери, — рассказывал я, — она принялась шарить в сумочке, и тогда я достал свой ключ и отпер дверь.

— Значит, у тебя есть ключи от ее квартиры.

— Вот уже несколько месяцев. Для удобства. Она живет в старом здании фабрики, переделанном под мастерские для художников. И там нет домофона, хотя все время идут разговоры, что не мешало бы его поставить. И потому мне приходилась звонить ей из автомата, когда я уже на подходе к дому, и она шла к окну и ждала, чтобы бросить мне ключи. И я подбирал связку ключей с тротуара и входил. И вскоре нам эта процедура изрядно надоела.

— Да, можно понять. Значит, ты отпер дверь, и тут она ощетинилась.

— Именно.

— А что сказала?

— Да ничего.

— А ты?

— А что я должен был сказать? «Эй, зачем тогда давала мне ключи, если я не могу ими пользоваться?»

— Ну и ты выждал, чтобы она успокоилась, но этого не произошло, верно?

— Мы поднялись наверх. Она сварила кофе, что, если честно, было лишним. Ну а потом включила радио. Еще по дороге домой мы купили «Санди таймс», и мы разделили газету и сели читать.

— Прямо парочка старичков дома, — хмыкнул Джим. — Цыплята на ужин были хороши.

— Они всегда хороши.

— Знаю, но почему-то это всегда превосходит мои ожидания. Тихое семейное счастье. Если только вы не передрались из-за раздела «Искусство и досуг».

Я покачал головой:

— Но мне не хотелось быть там. И она не хотела, чтобы я приходил. И ни один из нас не испытывал желания что-то сказать или чем-то заняться. Так и проторчали вместе до утра без всякого толка.

— А ведь всего за несколько минут до этого ты придумывал имена вашим ребятишкам.

— Ну, не совсем. Но близко к тому. По крайней мере было тихо.

— И где-то на заднем фоне Дюк Эллингтон, да?

— Среди прочих. Радиостанция, передающая джаз. И если не считать того, что происходило в головах у нас обоих, все было прекрасно.

— Но ведь ты не мог знать, что происходит в ее голове, не твоей.

— Ну, улавливал фибры.

— Ах, фибры… И кто же играл на этих струнах души? Лайонел Хэмптон или Милт Джексон?

— Точно не знаю, о чем она там думала, — я вздохнул, — но кое-какое представление имею. И тогда я подумал: ладно, сейчас главное — выжать максимум хорошего из ситуации, и вообще ничего страшного не происходит, все утрясется само собой. Я дочитал спортивный раздел и пошел в душ. Решил, что стану нравиться ей немного больше, если от меня будет приятно пахнуть.

— И ты всегда так поступаешь субботним вечером?

— Довольно часто. Просто, знаешь ли, подумал, это поможет утрясти недоразумение.

— Потому как иногда в таких случаях помогает секс.

— Иногда помогает.

— А если даже и нет, — заметил он, — ты чувствуешь, что готов хорошо потрахаться. Хотя догадываюсь, что физическое проявление вашей взаимной симпатии успеха не возымело.

— Я пошел в постель, а она сказала, что посидит еще немного. Потом пошла на кухню мыть кофейные чашки. Обычно оставляет их в раковине до утра.

— Вот и детектив в тебе заговорил.

— А потом пошла в ванную и проторчала там ужасно долго, уже после того, как вода перестала шуметь. А я все лежал, ждал ее, а потом подумал, что неплохо бы притвориться спящим.

— Это чтобы у вас не было секса?

— Ну а потом она входит, тихо, как мышка, и спрашивает, сплю я или нет. Еле слышным шепотком, чтобы не разбудить, если я действительно сплю. И я почувствовал: она надеется, что я уже заснул, а значит, не хочет никакого секса.

— Одним словом, крутая парочка на свадебном торте, — заметил он.

— Ну и тогда я подвинулся, — продолжил я, — чтобы дать ей место. Она улеглась рядом, и мы занялись любовью, медленно и нежно… А потом она испытала оргазм, уж не знаю, настоящий или притворный, но так или иначе, я был ей благодарен. И после этого очень долго не мог уснуть.

В воскресенье утром Джен заявила, что завтракать ей не хочется, а я сказал, что, пожалуй, пропущу утреннее собрание, лучше займусь своими делами. Работой. Она сварила кофе, и мы пили его, и дочитали те разделы газеты, которые не успели вчера. А потом поцеловались на прощание, и я ушел.

Весь путь до гостиницы я прошел пешком. Шел и решал, может, все-таки пойти на собрание или поехать на метро, но все продолжал шагать по улицам. Один раз зашел в кафе выпить кофе, потом купил себе ролл с сосиской. И когда добрался до гостиницы, так устал, что завалился спать. Проспал где-то около часа, проснулся как раз, чтобы посмотреть, как «Джаэнтс» проигрывают «Пейкерам». На бейсбольном поле в Грин-Бей лежал снег, и это страшно меня удивило. В Нью-Йорке до сих пор можно разгуливать в ветровке или пиджаке, за исключением тех дней, когда поднимается резкий холодный ветер.

Телефон не звонил. Мне самому надо было сделать несколько звонков, но я решил досмотреть матч до печального финала, а затем придвинул кресло к окну и наблюдал, как темнеет небо. Только потом, наконец, снял телефонную трубку и позвонил Джиму договориться, где мы будем есть лапшу в кунжутном масле в следующий раз.

— У тебя скоро год, — услышал я в трубке.

— Серьезно?

— Обычно это самое трудное время, незадолго и сразу после круглой даты.

— Да, мне говорили.

— Не то чтобы и другие моменты просто сахар, но круглые даты обычно обостряют ощущения. Это водораздел. И ты начинаешь смотреть на все немного иначе, понимаешь?

— Понимаю.

— Но, наверное, другого выбора у тебя просто нет.

Я знал Джен еще до того, как увидел ее на собрании анонимных алкоголиков. В городе произошла серия жестоких убийств: парень расправлялся с женщинами с помощью ледоруба, и через несколько лет после того, как я ушел из полиции, они все же схватили этого типа. Маньяк не признавался только в одном убийстве — позже выяснилось, что он никак не мог его совершить, поскольку находился в то время в тюрьме. Что касается департамента полиции, то для них дело было ясное, как апельсин, и материалы его со спокойной душой можно было передавать в суд. Они не желали тратить время на раскрытие еще одного убийства, и тогда один знакомый коп направил ко мне отца жертвы. И тот меня нанял.

Расследование, помимо прочих мест, как-то привело меня в мастерскую Джен на Лиспенард-стрит. Мы сразу понравились друг другу. Настолько, что выпили и улеглись в постель.

И все у нас было хорошо, просто прекрасно. Получается, я обзавелся не только подружкой, но и верным товарищем собутыльником. Так было ровно до тех пор, пока Джен не начала посещать собрания анонимных алкоголиков. А это означало, что она уже не может быть моим дружком-собутыльником. А люди, с которыми Джен встречалась в подвальных помещениях церкви, решили, что и подружкой человека с таким пристрастием к спиртному ей быть не пристало. И тогда я пожелал ей удачи и отвалил туда, где можно было напиться.

Время шло, Джен становилась трезвенницей и не желала сворачивать с этого пути. Я же продолжал жить привычной жизнью. А потом мне стало настолько хреново, что я тоже начал посещать собрания. Я то завязывал, то срывался и снова принимался пить. И тут Джим стал проявлять ко мне интерес, беседовать со мной при встречах, ну или по крайней мере пытаться. И это много значило, потому как остальные от меня отвернулись. «Я Мэтт. Я, пожалуй, промолчу». Вот так.

За несколько месяцев я лишь изредка звонил Джен — когда так напивался, что это казалось мне прекрасной идеей. Она всегда отвечала вежливо, но ей было чем заняться вместо того, чтобы беседовать с пьяным в дым типом. В следующий раз я позвонил ей, когда пытался отказаться от выпивки. Мне просто надо было хоть с кем-то поговорить, и я не придумал ничего лучшего, чем выбрать для этого Джен.

Ну и мы начали снова поддерживать отношения. А однажды я заказал выпивку и почувствовал, что мне совсем не хочется пить. Так и оставил стакан нетронутым на стойке бара. С тех пор я не пил, и мы с Джен стали парой. Более или менее.

Джим сказал, что сегодня пропустит встречу в Сент-Клэр. Сегодня на канале Пи-би-эс показывали что-то интересное, Беверли хотела посмотреть, и он обещал составить ей компанию. Может, я готов присоединиться? Я не хотел и вместо этого отправился на встречу анонимных алкоголиков. Дождался перерыва и ушел домой.

Никто мне не звонил. И я улегся спать.

Глава 16

Было это в воскресенье. А через полторы недели, в четверг, мне удалось очистить от подозрений последнего человека из списка Джека. Нельзя сказать, что я так уж надрывался, или что меня посещали какие-то там блестящие дедуктивные озарения, нет. Я звонил по телефону, съездил несколько раз на метро куда надо, и этого оказалось достаточно. Но, покончив с этим делом, я так и не узнал, кто убил Джека Эллери. Зато знал наверняка, что эти пятеро людей из списка тут ни при чем, а на большее я не подписывался.

Понедельник я провел за возобновлением отношений с копами, которых знал много лет. С одним парнем проработал довольно долго в Бруклине, а в нескольких кварталах от меня в Мидтаун-Норт проживал Джо Дуркин — мы с ним общались в ту пору, когда я впервые попробовал стать трезвенником. С тех пор ему удалось заработать пару лишних и вполне легальных долларов, время от времени передавая мне одно или два дела.

Но ни у него, ни у парня из Бруклина для меня ничего не оказалось, однако они сделали несколько телефонных звонков и договорились с другими копами, чтобы те занялись моей проблемой. Одному парню из участка в центре было знакомо имя Кросби Харт. Тот не был ни разбойником, ни хулиганом — типичный паренек с Уолл-стрит, но пристрастие к кокаину привело к тому, что он растратил деньги своих нанимателей. И тут все сходилось, потому как рядом с его именем в списке Джека значилось: «Нагрел его на сделке с кокаином».

— Тощий такой паренек в костюме, с тощим галстуком, все время барабанит по столу костлявыми пальцами и мотает головой. Не может усидеть на месте. А все кокаин — чудодейственное средство. Его взяли, дело, казалось бы, стопроцентное, но тут вдруг фирма передумала и отказалась от выдвинутых против него обвинений. Забрала иск — реституция, исправление, он никогда так больше не будет, и тра-та-та, и ля-ля-ля. И все прекрасно, потому как, если убрать со сцены коку, получается вполне респектабельный парень, ведущий респектабельный образ жизни. Разве не лучше жить с женой в Доббз Ферри, чем плыть вверх по реке в Оссининг.[25]

— Так называлось место, где он жил? Доббз Ферри?

— Ну, да, вроде бы. Он ездил на работу в город и обратно. Каждое утро садился на поезд на станции «Уэстчестер». Ну и, разумеется, нанюхавшись кокаина под завязку, не всегда возвращался вечером домой. Доббз Ферри, Хастингз, Тукаху — одно из этих местечек. И еще у Кросби было второе имя, сам можешь посмотреть в телефонном справочнике.

— Так, а первое имя?

— Он использовал только инициал. Г. Кросби Харт, и все называли его просто Кросби. И что означает это «Г.» — не имею представления. Когда-то знал, потому как оно должно было значиться в протоколе задержания. Ты регистрируешь парня и непременно записываешь первое имя. Ну, если только он не Ф. Скотт Фицджеральд.

— Или Э. Говард Хант.

— Говард! — воскликнул он. — Точно. Надо же, сукин сын, как это ты угадал, а? Говард Кросби Харт. Именно так его и звали.

Но оказалось, не так. На самом деле он был Гарольдом, а не Говардом, и узнал я это от Шейлы Харт, которая еще не успела внести изменения в телефонную справочную книгу по округу Нижний Уэстчестер. Он больше там не проживал, и номер телефона в теперешнем его жилище в справочниках не значился. Я знал, чувствовал, что он у нее есть, но Шейла не собиралась сообщать его мне.

— Можете застать его по месту работы, — сказала она.

— А где оно, это место?

Тут она что-то заподозрила и спросила, с какой целью я его разыскиваю. Мое имя ей ничего не говорило, и она любопытствовала, что за дела у меня с ее бывшим мужем.

Я снова представился и сказал, что работал в «Кальдер, Дженнингс и Скуг» — словом, выдал название, которое могло показаться ей знакомым и которое было взято мной не с потолка. А затем сообщил, что, насколько мне известно, ее муж является племянником недавно скончавшегося Келтона Харта из Форт-Майерс, штат Флорида, и…

Да кто она такая, чтобы препятствовать осуществлению законных прав на наследство, особенно с учетом того, что часть его может перепасть и ей? Она тут же выложила все, что я хотел узнать, и буквально пару часов спустя я застал Гарольда Харта в офисе за рабочим столом. Позвонил по телефону. Представился, назвал свое настоящее имя, но и словом не упомянул о воображаемом мистере Кальдере и его партнерах, просто сказал, что нам надо встретиться. Парень даже не спросил, по какому поводу, а это означало, что имя мое ему знакомо. Харт где-то слышал его, причем совсем недавно.

Он предложил встретиться после работы в «Кэттл Барон», что на углу Уильям и Платт, буквально в двух шагах от его офиса на Уолл-стрит.

— В пять тридцать вас устраивает?

— В пять тридцать очень даже удобно, — ответил я и, прежде чем выйти из дома, надел пиджак и повязал галстук.

Я не собирался играть роль адвоката, разыскивающего пропавших наследников богачей, но он этого не знал. Думал, что на встречу должен прийти адвокат. Так что я решил, надо выглядеть поприличнее.

Сам не понимаю, зачем это понадобилось. Ведь в любом одеянии я всегда выгляжу копом и никем другим.

В «Кэттл Барон» я прежде не бывал, но, судя по названию и местоположению, примерно представлял, что это за заведение. Это был стейк-хаус, все внутри отделано темным деревом, красной кожей и полированной медью. В баре огромный выбор виски класса премиум, имелся также эль «Басс» и три сорта немецкого пива. Посетители все до одного мужчины, все в костюмах, и большинство говорили довольно громко.

Я стоял в дверях и высматривал костлявого парня в костлявом галстуке. Я переводил взгляд с одного посетителя на другого до тех пор, пока наконец не понял, что Харт смотрит прямо на меня.

Я подошел к нему.

— Мистер Скаддер? Гал Харт. Если вы не из адвокатской конторы, то, возможно, имеете отношение к инвестиционной фирме. Весьма уважаемая система взаимных фондов и накоплений. Впрочем, не думаю, что и к ней вы имеете отношение.

— Не больше, чем к мосту под названием Скаддер Фоллз.

— Что ж, а я забеспокоился, подумал, вы будете пытаться продать мне один из таких фондов. Я свою квоту мостов уже приобрел.

Галстук у него рябил узкой красно-голубой полоской, и уж тощим назвать его было нельзя, как, впрочем, и самого владельца. Видимо, он заменил кокаин едой и питьем — скорее всего бифштексами и пивом, — причем поглощал и то и другое в неимоверных количествах. Лицо круглое, красное, на щеках замысловатый, точно трест Роршаха, узор из лопнувших капилляров.

Он пригласил меня за стол. Я сел. Тут же подошел официант, и я заказал себе содовую. В высоком бокале Харта было темное пиво, там оставалось чуть больше половины, но он постучал по нему указательным пальцем и кивнул официанту.

— «Дос Эквис», — сообщил он мне. — Пока что лучший напиток, попадающий к нам легальным путем из Мексики. Уверены, что не хотите попробовать?

— Не сейчас, — ответил я.

Я мог бы вычеркнуть его из списка прямо там и тогда, потому как этот цветущий добродушного вида брокер никак не мог проделать две дырки в Джеке Эллери. Но тема для беседы имелась, и я решил приступить к делу. В помещении было шумно, оно насквозь пропахло пивом, сигарами и алчностью, и мне не хотелось здесь задерживаться.

В ожидании, пока принесут напитки, мы беседовали о спорте. Он тоже смотрел матч, где «Джаэнтс» проиграли, и костерил работу тренеров в куда более резких выражениях, чем я. Харт успел осушить свой бокал, когда официант принес ему новый, полный, а мне — содовую, в точно таком же бокале. Харт радостно заулыбался при виде напитков:

— Вот что, мистер Скаддер. Надеюсь, что ошибаюсь, но у меня никогда не было дяди Келвина, впервые услышал о нем от вас.

— Я вроде бы говорил Келтон, — возразил я. — Что, впрочем, не важно, потому как его никогда не существовало в природе. И никакой я не адвокат.

— Вот как?

— Я следователь, — добавил я, — и занимаюсь делом о недавно произошедшем убийстве.

— Господи Иисусе! А кого убили, если не моего давно забытого и потерянного дядюшку Келвина?

— Человека по имени Джек Эллери.

Глаза у него были слегка навыкате, но я этого не замечал, пока не произнес имя Джека.

— Черт побери, — пробормотал Харт. — Нет, можете продолжать и даже оттрахать меня палкой. Но кому, скажите на милость, понадобилось убивать Джека Эллери? Если этот псих и ублюдок не довел меня до инфаркта, это не значит, что он не пытался. Вот уже второй раз за месяц преподносит мне пренеприятнейший сюрприз. Сначала вдруг появляется живым и здоровым, а потом он, видите ли, труп. Отчего он умер?

— Его застрелили.

— Самоубийство исключено?

— Две пули, — ответил я. — Одна в лоб, вторая в рот.

— Ну, если это самоубийство, — пробормотал Харт, — значит, человек обладал недюжинной силой воли. Господи боже мой. — Он отпил глоток пива. — Не думал, что он вдруг появится. Даже не думал и не вспоминал о нем бог знает сколько лет. А потом однажды приезжаю домой с работы, и консьерж указывает на парня в холле, говорит, что тот меня дожидается. Я оборачиваюсь. Он встает и спрашивает: «Кросби?» И я думаю: должно быть, это человек из прошлой жизни, ведь меня давно уже никто не называет Кросби. Это мое второе имя. Мне никогда не нравилось имя Гарольд, но так меня называли в колледже, ну и иногда еще Гари. Впрочем, забыли, проехали. А потом я поступил в Колгейтский университет и, знакомясь с соседом по комнате, тоже новичком, протянул ему руку и сказал: «Г. Кросби Харт, но все называют меня просто Кросби». С тех пор так меня там и называли. — Он заглянул мне в глаза. — До тех пор, пока я не влип в неприятности. Вам, конечно, об этом известно?

Я кивнул.

— Правда, повезло, и я еще легко отделался. А что, белый парень из среднего класса с собственным домом на окраине и без судимостей. Получил возможность начать жизнь с чистого листа и решил, что тут нужно новое имя, а оно у меня, как ни смешно, уже было, потому что жена всегда называла меня Гал. Ну, знаете, Принц Галльский. Был такой, кажется, у Шекспира. — Он покачал головой. — А сегодня это просто Гарольд. Как в «Гарольд, ты запоздал с выплатой алиментов нашему ребенку».

— Но тот парень в холле назвал вас Кросби.

Харт усмехнулся:

— Вернули меня на круги своя, верно? Ловко, ничего не скажешь. Теперь понимаю, почему в вашу честь назвали мост. Мост через Делавэр, если не ошибаюсь?

— Вроде бы.

— Итак, парень в холле моего дома, и он называет меня по имени, которого я давненько ни от кого не слышал. Я его не сразу узнал. Видел, лицо вроде знакомое. И еще он выглядел немного потрепанным, несчастным, что ли. Человеком, которого я когда-то знал и который за эти годы ни в чем не преуспел. Так, значит, его убили?

— Да.

— Ужасно, — пробормотал Харт и на секунду-другую впал в задумчивость. — Ну и он называет свое имя, которое мне ни о чем не говорит, по крайней мере не сразу. И еще выражает желание побеседовать со мной, но в приватной обстановке.

Харт опять глотнул пиво, потрогал галстук.

— Итак, передо мной стоял парень в чистой рубашке, но с потрепанным воротничком, туфли начищены, но стерты на каблуках, и через ваксу проступают трещины. Он брился с утра, но давно не заходил в парикмахерскую подстричься. Словом, вы представляете себе картину?

— До конца не опустившийся, но сломленный судьбой.

— Именно. И я подумал, сейчас он будет о чем-то просить. В память о старых добрых временах. В паре баксов я бы ему не отказал. Наверное, и в полтиннике или даже в сотне, но с условием, чтобы держался от меня подальше и даже не думал возвращать долг, пока не встанет на ноги, а это означало никогда. Думаю, это можно было бы назвать честной сделкой. Ладно, прекрасно, но я вовсе не собирался впускать его в квартиру. «Здесь, в холле, — сказал я ему, — обстановка достаточно приватная». Отвел его за угол, в закуток, где под прямым углом друг к другу стояли два дивана. Мы уселись, и тут вдруг выясняется, что никаких денег он не просит. А говорит, что должен передо мной извиниться. «Даже больше, чем просто просить прощения», — говорит он. — Харт взглянул на меня, слегка склонив голову. — Вы же знали об этом с самого начала, верно? Вы сыщик, как я догадываюсь, частный сыщик, расследуете его убийство, сидите здесь и пьете содовую. Так что нетрудно догадаться.

— Смотрю, вы сами очень даже неплохой следователь.

— Тут все просто, как дважды два четыре. Он хочет извиниться, хочет покаяться. Был алкоголиком, но больше не пьет и, чтобы оставаться трезвенником, должен соблюсти определенный ритуал. И еще он употребил какое-то выражение, ну, насчет того, чтобы расчистить всю эту грязь…

— Убрать обломки прошлого.

— Именно так. — Он отпил еще пива. — Черт, мне кое-что известно о пагубной зависимости. Из-за этого сам когда-то чуть не оказался на дне. И тут я вдруг вспомнил этого парня. Если и знал его фамилию, то давно забыл, но слушал его. А он говорил о кокаиновой сделке, о том, как нагрел меня на пару кусков. И я подумал: «Ну, конечно, это же Высокий-Низкий Джек!»

— Так вы его называли?

— Нет, не припоминаю, чтобы так его называл. Звал просто Джек. Или дружище, так было принято тогда в наших кругах. «Привет, дружище! Как жизнь, как дела?» Но если бы кто-то захотел тогда узнать, о каком именно Джеке я говорю…

— Высокий-Низкий Джек.

— Да, конечно. И я вспомнил ту сделку. И не цифры, о которых шла речь, две тысячи долларов или пять. Но вспомнил, что покупал тогда крупную партию. Я не был лохом в этих делах: сперва проверил, высыпал на стол немного порошка, попробовал… Очень хорошая, качественная кока.

— А потом принесли ее домой, и оказалось, что нет.

— Она волшебным образом превратилась в детскую присыпку, — кивнул Харт. — Где-то на полпути между мужским туалетом в «У Гуги» и моей квартирой. Я погорел не в первый раз, впрочем, и не в последний. Я разозлился, как черт, прямо взбесился от злости. И одновременно восхитился — до чего же ловко кинул меня тот парень. И на тебе, он вдруг пожаловал ко мне. Сидит в холле моего дома, примостился на самом краешке раскладного дивана, спрашивает, сколько именно он мне задолжал, потому что якобы собирается все вернуть, рассчитаться со мной до последнего цента. И еще объясняет, что это займет какое-то время, но он все непременно исправит.

Я не видел, как Харт подозвал официанта, но тот волшебным образом возник перед столом с еще одним бокалом «Дос Эквис». Сам я к своему напитку почти не прикасался.

— Ваше здоровье, — произнес Харт и отпил глоток. — Вы, наверное, уже догадались, что я на это ему ответил. Сказал, что он мне ничего не должен. Что он увел из-под носа то, что окончательно меня погубило бы. Да и потом, деньги были не мои. Принадлежали фирме, где я работал, а для них эта сумма — капля в море. Хотя, конечно, меня оттуда сразу вышибли. Я должен был вернуть им деньги и вернул, но вопрос не только в деньгах, вы понимаете. Нельзя вернуть полностью все, что взял. Я обманул их доверие, оскорбил до глубины души, ну и так далее в том же духе. И когда я отдал долг, они выдали справку, что я расплатился полностью. Теперь ясно, как я отнесся к словам Джека о том, что он у меня в долгу?

— И вы ему все это высказали.

— Да, пришлось, потому что он не проявлял желания соскочить с крючка. Этого я, конечно, говорить не стал, но, должен признаться, меня совсем не грела мысль о том, что этот парень в дешевеньком пальтишке из секонд-хенда будет заявляться ко мне раз в неделю с десятидолларовой банкнотой. Что же делать? «Может, лучше, — сказал я ему, — если вы найдете благотворительную организацию на свой вкус и подкинете ей несколько баксов? Лично я считаю, мы с вами в расчете».

— И он принял это предложение.

— С трудом. Сказал, пожалуй, может вычеркнуть меня из списка. Догадываюсь, я не единственный, кого он развел на «бабки».

— Как бы там ни было, — заметил я, — в его списке значилось еще несколько человек, перед которыми он собирался повиниться.

— И что же, каждый член вашего э-э… общества проходит через подобную процедуру? — Харт присосался к бокалу с пивом. — Наверное, придется самому выяснить, — пробормотал он. — Как-нибудь на днях.

Я промолчал.

— Просто слишком уж пристрастился к пиву в последнее время. Сначала проблемой был кокаин. Набивал порошком полные ноздри, и все вокруг менялось, как по волшебству. Но потом с кокаином завязал, ни разу больше с тех пор не попробовал. Должен сказать, мы наблюдаем нечто подобное сплошь и рядом. Там, у бара, стоит парень, не стану показывать на него пальцем, но мне всего-то и надо, что подмигнуть ему, и он проследует за мной и продаст мне все, что захочу. И он торчит здесь все время, и в какое заведение ни заглянешь, везде есть такой же парень. Единственное, что себе позволяю, это напиток, который изготовляют по ту сторону нашей южной границы. Ну и еще время от времени маленькую рюмку коньяку после плотного ужина. А теперь скажите, можно так стать алкоголиком или нет?

— Дело не в том, что вы пьете, — ответил я. — А в том, как это на вас влияет.

— Так это и есть генеральная линия по данному вопросу? Одному Богу ведомо, где я закончу свои дни. Но это еще не означает, что я прошу вас зарезервировать мне местечко.

«Господи, помоги мне стать трезвым. Но чуть позже».

Глава 17

Фрэнсиса Пола Дукаша, казалось, найти не составляло труда, благо это имя у меня уже имелось. Но когда я принялся обзванивать каждого Дьюкса из манхэттенского справочника, и каждого Дьюка тоже, их оказалось не так уж и мало. И я подумал: логично предположить, что один из них вполне может иметь отношение к Фрэнки Дьюксу или же просто его знает. Однако никто ничего не знал и мне не помог.

И вот вечером, вернувшись в гостиницу из Сент-Пола, я нашел сообщение с просьбой позвонить мистеру Беллу. Я набрал номер, нацарапанный на бумажке, и попал в «Верхний узел», где они тотчас подозвали к аппарату Дэнни Боя.

— Можешь заскочить, — сказал он, — хотя проще передать все по телефону. Разве что тебе захочется сравнить кока-колу в «Верхнем узле» с той, которую подают в «У Пуганса». В любом случае буду рад тебя видеть.

Я ответил, что уже довольно поздно, лучше по телефону.

— Тогда записывай, Мэтью. Фрэнсис Пол Дукаш, впрочем, не знаю точно, как это пишется. — Он продиктовал по буквам. — Венгерская фамилия, а может, чешская. Словом, из одной из тех стран, которые попадают в газеты, только когда русские посылают туда свои танки.

— Фрэнки Дьюкс.

— Он самый. И это все, что я о нем знаю, хотя, конечно, попробую выяснить побольше. Но, может, и этого достаточно, чтобы ты напал на его след.

Так и оказалось. Положив трубку, я тут же открыл телефонный справочник — и нате вам, пожалуйста, он там был, вместе с номером телефона и адресом на Семьдесят восьмой улице. Получалось, он проживал к юго-западу от меблированных комнат, где застрелили Джека Эллери, причем не более чем в десяти минутах ходьбы.

«Похоже, Джеку не составило особого труда найти его, — подумал я. — Или ему найти Джека».

Наутро я позвонил по этому номеру пару раз, но нарывался на автоответчик. Тогда вышел на улицу, сел на автобус до Семьдесят девятой и нашел его дом в ряду однотипных строений из красного кирпича. Надавил на кнопку звонка под табличкой с фамилией «Дукаш». Никто к двери не подошел. Тогда я надавил на кнопку звонка соседней двери — решил спросить, где найти управляющего. Им оказалась женщина, жила она в полуподвальном помещении. Уж не знаю, что там готовилось у нее на плите, но я сразу почувствовал, что голоден. Пахло удивительно аппетитно.

Я сообщил, что разыскиваю одного из жильцов, мистера Дукаша. И наверное, произнес фамилию правильно, потому как на лице ее возникло одобрительное выражение. На правильном, но с сильным акцентом английском она сообщила, что скорее всего господина можно застать в его магазине «Дукаш и сын», что на Первой авеню. Он-то и был сыном. А сам мистер Дукаш, Господь да упокой его душу, доводился ему отцом. А если молодой Дукаш не там, то скорее всего ушел на перерыв в заведение по соседству, под названием «У Терезы». Он там всегда ест.

— Уж не знаю, что ему там подают, — заметил я, — но готов биться об заклад, такой вкуснотищи, что готовится у вас, он не получит.

— Мой ленч, — строго произнесла она. — И порция только на одного.

«Тереза» могла бы считаться вполне стандартным нью-йоркским заведением типа закусочной или кафе, если бы тут не подавали особые блюда — копченые колбаски и гуляш вместо спанакопиты[26] и мусаки. За одним из столиков сидели две женщины, ели то ли поздний завтрак, то ли совсем ранний ленч. Еще один посетитель, старик в клетчатой кепке, сидел за стойкой и помешивал ложечкой кофе. Вполне мог быть Фрэнки Дьюксом, но как-то не очень похож, решил я.

В магазине по соседству продавали овощи по-корейски, рядом с ним располагался мясной рынок, и вывеска над ним гласила: «Дукаш и сын». Буква «с» давным-давно стерлась и поблекла. За прилавком стоял мужчина моего возраста или немного постарше, нарезал баранью ногу на котлеты на ребрышках. Невысокий и плотный, пожарный кран, а не мужчина, с копной блестящих черных волос и роскошными усами. В усах и густых бровях проблескивала пара седых волосков. Он управлялся тесаком с такой ловкостью, что сразу было ясно — опыт у него большой.

Когда я подошел, он опустил тесак и спросил, чего бы мне хотелось сегодня.

— Шикарные бараньи котлеты. — Он поднял одну, повертел в руке, чтобы я полюбовался. — Нечто особенное, можете поверить.

— Боюсь, сегодня я покупать у вас ничего не буду.

— Э-э?…

— Вы Фрэнсис Дукаш?

— А что?

Я выудил из кармана бумажник, раскрыл его наугад, потом закрыл. Тесак он отложил, но стоял достаточно близко, и я был уверен — мне удалось убедить этого типа, что я — представитель закона.

— У меня к вам пара вопросов, — заявил я. — О человеке по имени Джек Эллери.

— Первый раз слышу.

— А я знаю, что он вас недавно навещал.

— Мясо, что ли, приходил покупать? Сюда больше ни за чем другим не приходят. Только покупатели.

— Нет, он приходил внести поправки в прошлое, извиниться перед вами…

— Этот сукин сын!

Я даже отступил на шаг. За секунду Дукаш превратился из солидного владельца мясной лавки в разъяренного мужчину с безумно расширенными глазами.

— Этот урод! Поганец вонючий! Да что вы знаете об этом сукином сыне? Знаете, что он натворил? — Дукаш не стал дожидаться ответа. — Заявился сюда, дождался, пока все покупатели выйдут, а потом достал «пушку» и направил ствол прямо мне в лицо! «Давай сюда все деньги, а то пристрелю!»

— Я полагаю, давно это было.

— И что с того? Не так уж и давно, чтобы я, черт его дери, не запомнил! Вам когда-нибудь тыкали стволом в лицо? Наверняка запомнили бы!

— И что дальше?

— Я весь дрожал. Мои руки, они тоже дрожали. Пытался открыть ящик кассы, а эта гребаная штука все никак не открывалась.

— И он вас ударил?

— Ага, рукояткой пистолета. Размахнулся, да как врежет! А потом еще. Разбил мне голову, кровь полилась ручьем. Вот, видите шрам? Очнулся я только в больнице. Швы, сотрясение мозга, два зуба выбиты. — Он постучал кончиком пальца по переднему зубу. — Мост пришлось ставить. И все благодаря ему. И что он получил взамен? Ровным счетом ничего! Тоже не смог открыть кассу. Чертов ящик заело. Ни он, ни я, мы не смогли открыть эту долбаную кассу. Получается, он избил меня зря.

— А полиция…

— Да тоже ничего, — с горечью произнес Дукаш. — Показывали мне какие-то книжки, где полным-полно фоток. У меня даже голова разболелась, так долго разглядывал всех этих уродов. Как он выглядел? А на меня тогда точно ступор нашел, не помнил его физиономии. А потом, когда заснул, увидел во сне.

— Его лицо?

— Так ясно и отчетливо, как бывает иногда в снах. Они меня просто с ума сводили, эти треклятые сны! Даже спать не хотел ложиться, потому что знал: увижу этот сон. И он будет там, и я буду открывать ящик кассы, а он все не открывается, и он будет бить меня по голове, как по барабану. Каждую ночь эта мерзкая его харя… А потом я просыпаюсь, и ее больше нет. Мне надо заснуть, чтобы увидеть это лицо, а я не хочу его видеть!

Таблетки снотворного только усугубили состояние бедолаги, довольно долго он вообще не мог без них заснуть. А потом перестал принимать таблетки, и постепенно кошмары стали сниться все реже и реже. Но когда все же снились, Дукаш снова испытывал стресс. Ему снилась то смерть близкого друга, то болезнь родственника, но чаще всего ограбление. И вот в один прекрасный день виновник всех этих его кошмаров набирается неслыханной наглости и заходит в «Дукаш и сын».

— И я стою, прямо вот здесь, и не узнаю его. И тут он начинает говорить, и что-то в его голосе… То был явно знакомый мне голос, но я никак не мог определить. А потом он говорит, что должен мне, и использует слово… ну, которое вы только что сказали.

— Поправки?

— Да, это самое слово. Но я все равно не понимал, о чем он талдычит. А потом он завел шарманку о каком-то своем дерьме, о том, что был алкоголиком, даже наркотой баловался, грабил людей. И тут все годы, что прошли с тех пор, словно испарились. Я понял: это он, тот самый сукин сын, мерзавец и ублюдок! В моем магазине, можете себе представить? Стоит прямо передо мной и говорит, что хочет извиниться!

— И что же вы?

— Что я? А как вы думаете, что я должен был делать? «А ну, пошел вон отсюда к чертям собачьим, — говорю ему я. — Пошел ты на хрен, чтоб ты сдох со всеми своими извинениями! Шевели задницей, убирайся!»

— И он ушел?

— Не сразу. «О, вы только скажите, как я могу все это исправить. Хотите, я дам вам денег? Что я могу для вас сделать?» Вот сволота, тварь поганая! Да что он мог сделать? Вырастить мне два новых зуба? Я тогда только одного хотел: чтобы он свалил к чертовой бабушке из моей лавки. Ну и схватил вот это. Тесак.

— И он ушел?

— По крайней мере понял. «Полегче друг, не надо». И начал пятиться. Дошел до двери и пулей вылетел на улицу. Только тогда я опустил тесак. Ну а потом, когда уже он ушел, я снова весь затрясся.

— И ночные кошмары вернулись?

Он покачал головой:

— Слава богу, нет. До этого не дошло.

— Почему?…

— Почему он приходил? Насколько я понимаю…

— Да мне плевать, зачем он приходил! Свихнувшийся ублюдок. Грязный сукин сын! Избивает человека только за то, что тот не может открыть кассу. Подонок, иначе не скажешь, так какое кому дело, зачем он приходил?

— В таком случае…

— Вы, — ткнул он в меня пальцем. — Зачем вы здесь? Чего от меня хотите?

— Эллери убит, — ответил я. — И я расследую это дело.

— Выходит, кто-то его убил? Вы стоите здесь и говорите мне, что этот сукин кот мертв?

— Боюсь, что так, и…

— Боитесь? А чего бояться? Вы принесли мне добрые вести. И знаете, что я скажу? Я скажу: «Спасибо Господу Богу за то, что этот ублюдок мертв!» — Он всем телом подался вперед, выложил руки на прилавок. — «Мистер Дьюкс, — ну, разумеется, он перепутал имя, — мистер Дьюкс, вы только скажите, как я могу все это исправить». А как он мог это исправить? И я сказал ему, самое лучшее, что он может сделать, так это сдохнуть. Просто сдохнуть к чертовой бабушке, и все. И он сдох!

— Вообще-то, — встрял я, — ему помогли.

— Не понял?

— Его убили.

— Да? Найдите этого человека, и я угощу его выпивкой. А как? Надеюсь, забили до смерти?

— Его застрелили.

— Застрелили…

— Да.

— Ну и хорошо, — ровным тоном произнес он. — Лично я рад. Умер человек, и я этому рад. Погодите минутку… Вы же не думаете, что это моих рук дело?

— Нет, — ответил я. — Не думаю, что это вы.

Глава 18

— Если бы он убил Джека, — рассказывал я Грегу Стиллмену, — он бы сам позвонил в полицию и выложил все как есть. Он был так счастлив, услышав, что Джек мертв. Я подумал, сейчас вручит мне бесплатно несколько бараньих котлет в знак благодарности за хорошие новости.

— «Динь-дон, колдунья умерла». Наверное, чувствовал себя, как Жевуны, когда на голову им чуть не обрушился маленький домик Дороти.[27] И еще ты вроде бы говорил, он маленького роста?

— Не думаю, что его можно принять за Жевуна. — Я позвонил Грегу сразу после того, как вышел от Дукаша, и договорился встретиться с ним в кафе в нескольких кварталах от мясной лавки. — Да и он не из тех, кто будет распевать песни. Просто почувствовал себя наконец свободным.

— И никаких больше кошмарных снов.

— Думаю, нет. — Я отпил глоток кофе. — Если так случается, когда хочешь исправить ошибки прошлого, то я, пожалуй, повременю с этой ступенью.

— Но Джек реагировал именно таким образом, — вздохнул он. — И я вынужден был сказать ему, что он ошибался.

— Вот как?

— Он не был оригинален. Позвонил мне сразу, как от его извинений резко отказались. Не сообщил, что за человек это был, не стал вдаваться в подробности. Просто сказал, что его извинения отвергли, самого его осыпали проклятиями и прогнали прочь. И он расценивал этот инцидент как полный и абсолютный провал. И спрашивал, стоит ли вычеркнуть этого человека из списка или, может, предпринять вторую попытку.

— И?

— И я уверил, что он все сделал правильно. Что объект его стараний повел себя непростительно. Что самому Джеку это непременно зачтется. Он вроде понял, но все равно беспокоился. Признался, что не осознавал до сих пор, как много вреда и обид причинил людям. И что некоторые его поступки вряд ли можно исправить.

Я обдумывал только что услышанное.

— Если не ошибаюсь, у нас осталось только одно имя. И оно окутано тайной. Анонимно, как Джон Доу,[28] — задумчиво произнес Грег.

— Роберт Уильямс, — отозвался я.

— Да, и имя им легион. Тот самый Роберт Уильямс, которому жена наставляла рога. И что мы тут имеем?

— Иными словами, смогу ли я его найти? Или может ли он оказаться убийцей?

— Одно из двух. Или и то и другое.

— Шансы минимальны, — заметил я.

— Я тоже так думаю. Что ж, тогда на том и закончим, Мэтт?

Я посмотрел в свою чашку. Там еще оставался кофе.

— Нет, — покачал головой Грег. — Я имею в виду, в целом. Ты свою работу сделал, для этого тебя и нанимали. В списке было пять имен, вернее, осталось четыре, когда ты исключил одного сидельца…

— Пайпера Маклиша.

— Ты очистил от подозрений Саттенштейна, и Кросби Харта, и вот теперь еще мистера Дукаша. А нашей целью было выбрать из списка имя человека, о котором мы могли бы сообщить в полицию. Осталось только одно, Роберт Уильямс, и если мы сунемся с ним в полицию…

Я кивнул и представил беседу с Деннисом Редмондом. «Несколько лет назад он завел интрижку с женой этого парня, ну и, возможно, Джек пытался разыскать его и извиниться». Да, примерно так.

— Не знаю, сколько часов ты потратил на это, — вздохнул Грег, — но думаю, наработал больше, чем на тысячу долларов. А за информацию платить приходилось?

— Ерунда. Несколько долларов здесь и там.

— Выходит, ты даже тысячи не заработал. Сколько я тебе должен, Мэтт?

— Можешь за кофе заплатить, — махнул я рукой.

— И это все? Ты уверен?

— Все нормально, — ответил я. — И по-прежнему есть шанс, что мне удастся очистить от подозрений Роберта Уильямса. Замолвлю за него словцо, может, и услышу что-нибудь. Как знать.

Никогда не знаешь наверняка. Это точно. Потому как назавтра я вернулся в гостиницу около полуночи. За стойкой дежурил Джейкоб в парах терпингидрата,[29] он сказал, что сообщений для меня нет, зато звонили раз сто.

— Один и тот же тип, — добавил он. — И каждый раз говорил, что перезвонит позже. Ни имени, ни номера не оставил.

Я поднялся к себе в номер, принял душ. Честно говоря, я был даже рад тому, что звонивший не оставил номера, потому как сам я страшно вымотался. Ходил на собрание, потом заглянул в «Пламя» выпить кофе, и разговор там затянулся допоздна. Я решил попросить Джейкоба ни с кем меня не соединять, но не успел подойти к телефону, как тот зазвонил. Я поднял трубку и услышал голос. Казалось, он доносился миль за тридцать отсюда, да еще по грязной разбитой дороге.

— Только не говорите мне, что я наконец дозвонился Мэтью Скаддеру.

— Кто это?

— Вы меня не знаете, Скаддер. Фамилия Стеффенс, как у журналиста, разгребающего грязь. Весь вечер пытался вас застать.

— Я бы вам перезвонил, — отозвался я, — если бы оставили сообщение.

— Да, конечно, но я был за рулем. Редко когда сижу на месте, так что мхом еще не покрылся, решил оставить его северной стороне стволов деревьев. И вот теперь, наконец, припарковался, в месте, которое вам хорошо известно.

— Это где же?

— Да тут, неподалеку, прямо за углом от вас, — ответил он. — Просто подумал, что найду вас здесь, поэтому и заскочил. Но парень за стойкой сказал, что последнее время вы нечасто здесь появляетесь.

Я понял, что за место он имел в виду. Но решил: пусть сам скажет.

— «Салун Джимми Армстронга», — не заставил ждать себя он. — Вот только его хозяин не знает, как правильно писать «салун». Вместо буквы «а» у него звездочка.

«С*лун». В книгах и справочниках до сих пор можно обнаружить закон, бессмысленный юридический обломок, существовавший еще до введения сухого закона, гласивший, что называть заведение салуном незаконно. Он, видимо, был призван как-то умиротворить Антисалунную лигу. И идея заключалась в том, что раз вы не могли запретить человеку держать салун, то можно было заставить его назвать заведение по-другому. Именно поэтому забегаловка Патрика О’Нила, что напротив Линкольн-центра, называлась «Балун[30] О’Нила» — наверное, он уже заказал вывеску, когда кто-то сообщил ему об этом законе, и тогда Патрик решил изменить всего одну букву, и никаких претензий. И нет ничего незаконного в том, что он пишет это слово не совсем правильно.

Джимми работал управляющим в этом самом «Балуне», а потом открыл свое заведение в пяти кварталах ниже по улице и, не мудрствуя лукаво, просто заменил букву «а» звездочкой. Я мог бы рассказать об этом таинственному мистеру Стеффенсу, но думаю, ему и без меня это было прекрасно известно.

— Может, он и неграмотный, — заметил мой собеседник, — зато спиртное у этого сукина сына подают вполне качественное. Тут надо отдать ему должное. Вот только жаль, музыкального автомата у них нет. Так что вряд ли повезет, и Кенни Роджерс,[31] этот милашка, напомнит о себе.

Пьяный, звонит мне поздно ночью. У меня возникло сильное искушение повесить трубку. «Буду помогать каждому, кто пытается стать трезвенником, — как-то сказал мне Джим Фейбер. — В любой день и час. Но только если мне позвонят до того, как напиться. А если говоришь с типом, который уже успел накачаться спиртным под завязку, на него времени у меня нет».

— Люсиль, — произнес он. — Как вам это нравится? Взял имя с потолка, без всякой помощи мистера Кенни Роджерса.

— Боюсь, я вас не совсем понимаю.

— Миссис Бобби Уильямс. Ведь именно ее муженька вы разыскиваете, верно? Так что не поленитесь свернуть за угол, Скаддер, а я буду ждать, когда вы придете и угостите меня выпивкой.

Глава 19

Когда из-за неудавшегося задержания на Вашингтон-Хайтс мне пришлось уйти из полиции, а потом от меня ушла Анита с мальчиками, я снял комнату в Нортвестерн и решил, что эта спартанская обстановка вполне мне подходит. Почти все время проводил в этом районе и стал пить все больше. Вся моя жизнь катилась под откос.

Но настоящим домом комнатушка не стала, я приходил сюда только спать, когда мог добраться, или смотреть в окно, когда заснуть не удавалось. В поисках помещения под офис я однажды завернул за угол и оказался в заведении Джимми Армстронга.

Я провел там уйму времени. Встречался с друзьями, с клиентами, здесь же ел. У меня был свой столик, и здесь я выпил целое море виски — чистоганом или со льдом, а иногда добавлял его в черный кофе.

Иными словами, я был постоянным посетителем Армстронга, знал и других завсегдатаев. Врачи и медсестры из госпиталя Рузвельта, ученый народец из Фордхема,[32] музыканты, чья жизнь сосредоточилась вокруг Джулиарда, Линкольн-центра и Карнеги-холла. Ну и еще самое разношерстное сборище из людей, живших по соседству. И все они пили, но имелись ли среди них алкоголики — не мне судить. Они говорили со мной, когда я хотел поболтать, а если не хотел, оставляли меня в покое, а бармены и официанты следили, чтобы стаканы и рюмки у клиентов заведения не пустовали.

Порой я уходил домой с какой-нибудь медсестрой или официанткой. Только эти, вызванные острыми приступами одиночества, кратковременные отношения в романы не перерастали. Как-то раз одна официантка — ее я, кстати, никогда не приводил домой — вдруг выбросилась из окна с высокого этажа. Пришла ее сестра, она была не согласна с официальной версией — самоубийство. И она наняла меня, чтобы я расследовал это дело, потому как за расследование самых разных дел мне когда-то вручили золотой жетон. И выяснилось, что сестра была права — ее сестре «помогли» выброситься из окна.

«У Армстронга»… Став трезвенником, я поначалу не понимал, почему не могу туда больше ходить. Ведь не важно, пьешь ты или нет, вполне приятное местечко, где можно посидеть, где подают хорошую еду, где можно встретиться с потенциальными клиентами. На собраниях анонимных алкоголиков часто говорили: один из способов не оступиться — это стараться держаться подальше от злачных мест и питейных заведений. С другой стороны, я встречал барменов, которые держались за свою работу, даже став трезвенниками. Ведь как ни крути, именно алкогольные напитки опьяняют тебя, а вовсе не место, где продают это страшное зелье.

Не припоминаю, чтобы кто-нибудь в соборе Святого Павла выходил выступать и уговаривал меня держаться подальше от этого заведения. Я принял такое решение самостоятельно. Чем больше дней я воздерживался от питья, тем больше ценил это новое свое состояние под названием трезвость. И все эти дни могли пойти прахом, стоило мне опрокинуть хотя бы рюмочку. И с каждым днем мне все меньше хотелось рисковать.

А потому я чувствовал себя все неуютнее за своим старым столиком у Джимми, даже если заказывал только гамбургер, пил кока-колу и читал газету. А однажды поднес чашку с кофе ко рту и уловил запах виски. Я отнес кофе в бар и напомнил Люциану, что больше не пью.

Тот стал клясться и божиться, что и не думал подливать мне в кофе виски, затем отнес чашку к раковине и выплеснул туда содержимое.

— Или же сделал это по недомыслию, чисто машинально, — пробормотал он. — И как это получилось, ума не приложу! Так что давайте начнем сначала. — Я стоял и наблюдал, как он берет чистую чашку, наливает в нее кофе из кофейника. Потом я взял ее, отнес, поставил на стол и снова уловил запах виски.

Я знал, что кофе нормальный, сам видел, как он его наливает, но чувствовал, что пить не могу. А чуть позже я понял: надо держаться подальше от этого заведения. Недели через две я сообщил об этом Джиму Фейберу. Тот кивнул и заметил, что рано или поздно я должен был прийти к такому решению.

— Надеялся, ты примешь его до того, как поднесешь стакан ко рту, — добавил он.

И вот я зашел к Джимми Армстронгу в последний раз, убедиться, что заветный столик уже заняли другие клиенты, а также сообщить, что, если кто будет меня искать, найдет в гостинице. И не переступал порога этого заведения на протяжении нескольких месяцев.

По крайней мере проходил мимо его дверей без проблем. На одной из встреч какая-то женщина рассказывала о своей привязанности к бару-ресторану, расположенному неподалеку от места ее работы. Ей приходилось миновать его дважды в день. Она пыталась идти по противоположной стороне улицы, но все равно ее тянуло туда, словно магнитом.

— И тогда я утром вышла из метро, — рассказывала она, — и прошла квартал в другом направлении, потом еще квартал обратно. И проделала тот же путь вечером. Получалось четыре лишних квартала в день, это вроде бы пятая часть мили, верно? И все для того, чтобы меня не засосало в двери «Кей-Ди». Хотя, честно признаться, не думаю, что такое возможно. К тому же это помогло сжечь несколько лишних калорий, так что выгода и польза налицо, правильно?

Я не стал сжигать много калорий. Спустился на лифте в вестибюль, вышел на Пятьдесят седьмую улицу, свернул вправо и прошел мимо нескольких домов по Девятой авеню. Потом снова свернул вправо, и до заведения Армстронга оставалось пройти всего полквартала.

Испытывал ли я магнетическое притяжение? Не знаю. Возможно. Меня и влекло туда, и одновременно отталкивало. В равной мере.

Я отворил дверь, вошел, втянул всего лишь глоток воздуха, и он подсказал, что я нахожусь в помещении, где люди пьют пиво и дымят сигаретами. И мне в голову одновременно пришли две мысли: до чего ж противно тут пахнет и… Тут пахнет по-свойски, как-то по-домашнему.

У бара толпились люди — человек десять-двенадцать. Многих я узнал. Примерно треть столиков было занято. Компании небольшие, по два-три человека. Разговаривали они не слишком громко, так что музыку было слышно. Вскоре после открытия Джимми приобрел музыкальный автомат, к тому же в заведении имелось и радио, настроенное на волну FM, где передавали только классическую музыку.

Стены бара Армстронга украшала коллекция совершенно не соответствующих друг другу предметов. Главной, очевидно, считалась голова лося, прибитая к стенке. Прямо под ней сидел плотный мужчина примерно моего возраста, в костюме и при галстуке, с полуулыбкой тонких губ. Сидел и смотрел на меня сквозь очки в роговой оправе в стиле Бадди Холли.[33] Он курил сигарету и, судя по состоянию пепельницы, далеко не первую.

— Люсиль, — произнес он. — Вы же знаете эту песню, верно? Черт, да ее каждый знает. Она выбирает подходящее время, чтобы бросить его, с четырьмя своими сопливыми отродьями и неубранным урожаем в поле. Но певец решает не слишком корить ее за это, ведь ему жаль эту задницу, ее вечно ноющего мужа. В реальной жизни такого не бывает, разве что когда женщина так красива, как поется в песне. Да сядьте вы, ради бога! Что будете пить?

Официантка была мне незнакома — высокая и стройная крашеная блондинка. И еще она как бы намекала всем своим видом, будто смутить ее ничего не стоит, что, впрочем, не помешало ей правильно выполнить заказ. Она принесла мне бокал кока-колы, а Стеффенсу — стаканчик виски.

— Ванн Стеффенс. Вы меня не помните, нет? — обратился он ко мне.

— А мы знакомы?

— Вообще-то, если честно, — улыбнулся он, — не помню. Но узнал вас, как только вошли. Понятное дело, ведь я вас ждал. А виделись мы пару раз в одном и том же месте в одно время. Не здесь, но неподалеку отсюда. Сейчас вроде бы заведение закрыто. «У Морриси», в ночной забегаловке. Не припоминаете?

— Конечно, помню.

— Эти братья Морриси оказывали людям услугу гуманитарного характера. Делали все, чтобы человек не окочурился от жажды лишь потому, что она застигла его в четыре утра. Я многие годы заходил туда и видел вас там пару раз, а может, и больше. Вы были с парнем по имени Дево, у него имелось своя забегаловка в соседнем квартале.

— Скип Дево. И бар его назывался «Мисс Китти».

— Тоже теперь закрыт. И еще вроде бы я слышал, он умер. А ведь был примерно нашего возраста. От чего он умер?

— Приступ острого панкреатита, — ответил я. Действительно, так было написано в заключении о смерти. Лично я считал, его погубила привычка смешивать напитки. Ну и еще меланхолия.

— Чертовски несправедливо устроен мир. — Стеффенс удрученно покачал головой. — А нас когда-нибудь знакомили в «Морриси»? Что-то не припоминаю. Не заходил туда раньше трех-четырех утра и к тому времени был уже в стельку. Так что, если что и случалось, потом не помнил, а помнил то, чего не было вовсе. Как бы там ни было, на днях услышал ваше имя и сообразил, о чем они толкуют.

— Как это произошло? — спросил я.

— Да один парень говорил, что вы разыскиваете человечка по имени Роберт Уильямс, — ответил он. — И что будто его жена трахалась с Джеком Эллери, которого, насколько мне известно, недавно убили. — Он закурил сигарету, смял пустую пачку. — Вы не курите, нет?

— Нет.

— И пьете здесь кока-колу. Слышал, вы недавно завязали со спиртным. Должно быть, вам не слишком уютно сидеть в этом заведении?

— Нормально. — Я немного покривил душой, однако не видел пока причин говорить правду. — Вы сказали, имя у вас как у знаменитого журналиста, обожающего раскапывать всякую грязь.

— Джозеф Линкольн Стеффенс. Но позже, подписываясь под статьями, он отказался от Джозефа. Написал «Позор городов» о коррупции среди муниципальных чиновников. Положил этому мерзкому явлению конец, как вы, наверное, успели заметить. — Он усмехнулся, затянулся сигаретой. — Но по-настоящему прославился материалами, которые написал после возвращения из Советского Союза. «Я видел будущее, и оно работает». Правда, все поняли главную идею превратно, поскольку он описал, какой может стать эта страна в будущем, а не какой он ее увидел. Да и сам он позже изменил точку зрения, решил, что это хреновое будущее и что работать оно не будет. Что в очередной раз доказывает: подумай хорошенько, прежде чем что-то сказать, ведь люди обладают скверной привычкой искажать твои слова и долго цитировать твои высказывания уже после того, как ты сам перестал в них верить.

— Интересно.

— Вы очень вежливый человек, Мэтт. Я знаю об этом человеке так много, что он мне уже надоел. Вот что порой происходит с однофамильцами. И нет, мы с ним не состоим в родстве. Фамилия изменилась за поколение или два. Прежде была Стефанссон, ну, как у известного полярника, и нет, он тоже не родственник.

— А ваше имя Ванн, верно я понял?

— Эвандер, — ответил он. — Но я простил свою мамочку за это, Господь да упокой ее душу. Сократил до Ван, а потом приписал еще одну буковку «н», потому как люди принимали имя за фамилию. Ван Стеффенс, как Ван Дейк или Ван Ренсселер.[34]

— И все они тоже не ваши родственники.

— Вы начали улавливать суть, верно? — Он похлопал себя по нагрудному карману, потом вспомнил, что сигареты кончились. — Надо бы купить пачку. Где тут автомат?

Я покачал головой:

— Автомата нет. Есть рядом маленький продуктовый магазинчик, называется «Пионер». Там продают сигареты.

— А здесь нет? Какого черта, почему?

— Джимми не любит, когда здесь курят.

— Но ведь на каждом столике пепельница. И добрая половина посетителей дымят, как паровозы.

— Да, он не запрещает курить. Просто не одобряет курильщиков.

— Господи! Так вы говорите, рядом?

— Как выйдете, сразу налево.

— Боже ты мой. Хорошо хоть против выпивки ничего не имеет. Иначе хозяин этой забегаловки вряд ли сводил бы концы с концами.

Глава 20

Пока он отсутствовал, подошла официантка и заменила пепельницу. А я сидел и размышлял о братьях Морриси и о том, как им, должно быть, приходилось нелегко работать по ночам, всего в двух шагах от маленького ирландского театра, где играли мюзиклы. Думал о Скипе Дево, о Джеке Эллери, о виски и тающих кубиках льда в стакане Ванна Стеффенса.

На стене в дальнем конце барной стойки виднелся телефон-автомат. И я увидел, как парень с козлиной бородкой и короткой стрижкой повесил трубку, проверил, не вернется ли к нему четвертак, затем вышел из будки и направился к мужскому туалету.

И тут я решил позвонить своему поручителю.

— Я в баре, — сообщил я. — У меня встреча с информатором. По крайней мере, надеюсь, что он именно им и окажется. Мне не хочется здесь находиться, но вынужден.

— Ты в порядке?

— Пью колу. Он ненадолго вышел, и его виски прямо у меня под носом. Вот и решил, что стоит потратить четвертак и разбудить тебя.

— Я не спал. И как, по-твоему, виски хорош?

— Уже долбит по мозгам, — ответил я. — Я у Армстронга.

— Ага…

— Ну, мы тут с ним сидели, вспоминали старые времена. Я с ним незнаком, но наверняка пересекались, и не раз.

В витрине мелькнул Стеффенс, он выходил из магазина. Остановился на тротуаре вскрыть пачку «Лаки страйк».

— Мой парень идет, — пробормотал я в трубку. — Так что пока. Я в порядке. Просто подумал, надо тебе позвонить.

— К тому же четвертаков у тебя полно.

— Как всегда.

— Самое лучшее место в зале, — заметил Стеффенс. — Знаете, почему?

— Готов держать пари, сейчас вы мне объясните.

— Все, в том числе и вы, сидят и пялятся на голову этого долбаного оленя. Если сесть прямо под ним, смотреть не получится.

— А мне казалось, это лось.

— Спасибо за поправку. К слову о поправках. Та лавка называется вовсе не «Пионер». На вывеске там «Пиомер». Эти идиоты написали неправильно.

— Это была целая сеть таких лавок. Потом слиянию пришел конец, вот и пришлось менять название.

— И они изменили всего одну букву.

— Погнались за дешевизной, похоже. Но все до сих пор называют магазин «Пионер».

— «Пионер» с буквой «м» вместо «н», салун без буквы «а» и продымленное насквозь помещение, где не продают сигарет. Как ваша кола, ничего?

— Замечательная. Вы начали рассказывать о мистере Уильямсе и его жене.

— Да, и пока что не дошел и до середины. Однако вам уже известно, что звали ее Люсиль. Очень привлекательная женщина и совершенно свободная от предрассудков. Как-то и мне перепало от ее щедрот, правда, то был один-единственный раз. Но я всегда вспоминал о ней с теплотой. Вот такие дела. И ничуть не беспокоился, что ее муженек может меня за это пришить.

— То есть Роберт Уильямс. Но вы назвали его Бобби.

— Да, назвал. Но этих Бобби Уильямсов и Бобов Уильямсов, а также Робертов развелось немерено, а потому я и многие другие называли его Скутер.

— Скутер Уильямс.

— Из-за того, что у него была одна штуковина, как ее там… мотоцикл, но только такой, хиленький.

— Это и есть скутер.

— Ну да, наверное. Вот только в марках я не очень разбираюсь. «Веспа»?… Вроде бы да. Так что они должны были назвать его Веспа Уильямс, но не додумались. Скутер. Впрочем, вряд ли эта хреновина у него сохранилась. Проездил на ней достаточно долго, чтобы получить это прозвище, а потом продал. Или угнали.

Скутер Уильямс был выходцем со Среднего Запада. Переехал в Нью-Йорк, приобрел дешевенькую квартирку на окраине Ист-Сайда, встретил Люсиль, женился на ней. И проводил дни, покуривая травку и приторговывая ею, чтобы имелось что покурить. Время от времени подрабатывал в компаниях по перевозкам, порой водил цыганское такси[35] и подвизался мальчиком на побегушках при клубе демократов в том же районе.

— Да, похоже, ваш парень, — заметил Стеффенс. — Жена, плюс он был знаком с этим, как его…

— С Джеком Эллери.

— Угу. Эллери тоже одно время работал в тех же компаниях по перевозкам. Забавное совпадение: однажды он перевозил кого-то, а неделю или две спустя в дом к этим людям вломились грабители и вынесли все добро.

— А вы знали Джека Эллери?

— Я знал, кто он такой. Здоровался при встречах. Вот, собственно, и все.

— И вы журналист, да?

— С чего вы взяли?

— Сам не знаю. Просто подумал, вы могли пойти по стопам своего знаменитого однофамильца, но не родственника.

— Который любит покопаться в грязи, — кивнул Стеффенс. — Черт, нет. Я по другую сторону. Я не копаюсь в грязи, я эту грязь создаю. «Позор городов» — это моя работа, Мэтт. Я занимаюсь политикой по ту сторону реки. Стер с лица земли тамошних коррупционеров, честным трудом зарабатываю свои деньги.

Он достал изящный футляр из телячьей кожи, вытащил оттуда визитку, протянул мне. «Ванн Стеффенс, — прочел я. — Ваш друг из Джерси-Сити». Адреса не было, только номер телефона с кодом города 201.

— Каждому нужен друг, — назидательно произнес он. — Особенно в Джерси-Сити. У вас визитка имеется?

Мой поручитель работал в типографии, а потому в визитках я никогда не испытывал нужды. Я достал и дал ему визитку.

— А я-то думал, моя — образчик минимализма, — протянул Стеффенс. — Ничего, кроме имени и номера телефона, а мне они и без того известны. — Он сунул визитку в карман. — Впрочем, сохраню ее. Когда человек дает тебе визитку, ее нельзя выбрасывать. Это дурной тон. Нет, погодите, дайте-ка мне на минутку мою визитку.

Я дал, Стеффенс отвинтил колпачок на авторучке и написал на обратной стороне карточки мелкими печатными буковками «СКУТЕР УИЛЬЯМС». Потом заглянул в маленькую записную книжку и добавил адрес и номер телефона. Книжка была в переплете из черной телячьей кожи — в тон футляру для визиток.

— Вот, пожалуйста, — улыбнулся мой собеседник. — Можете с ним повидаться. Но только за десять минут он не расколется.

Я поблагодарил его, взглянул на приписку под номером телефона. Адрес по Лудлоу-стрит. Получалось, что Скутер до сих пор проживал в дешевенькой квартирке в плохом районе. Я взглянул на Стеффенса: интересно, что он ожидает получить взамен.

Парень ответил на вопрос прежде, чем я успел его задать.

— Можете оплатить мою выпивку, — заявил он, — и мы в расчете. Я ведь часть политической машины в этом долбаном Джерси-Сити. Моя работа в том и состоит, чтобы помогать людям, делать им одолжения, особенно там, где доступна общественная кормушка — из нее можно нажраться до отвала. Вероятно, придет день, и вы тоже окажете мне услугу.

— Уж не знаю, что бы это могло быть, Ванн. В любом случае голосовать в Джерси-Сити мне не позволят.

— Не зарекайтесь, друг мой. — Он рассмеялся. — Приезжайте повидаться со мной в день выборов, и я гарантирую вам доступ хотя бы на один избирательный участок. И вот что я вам скажу. Выпью, пожалуй, за ваш счет еще стаканчик. А пока буду пить, вы расскажете, почему вам небезразлично, кто всадил две пули в Джека Эллери.

Я рассказал ему больше, чем собирался. Он оказался хорошим слушателем: кивал в нужных местах, задавал наводящие вопросы, время от времени подогревал беседу замечаниями и наблюдениями из собственного опыта. Поначалу Стеффенс произвел впечатление человека хвастливого, даже нагловатого, но где-то через час, проведенный вместе, я к нему потеплел. Возможно, манеры его смягчились, когда он почувствовал, что нет больше нужды производить на меня особое впечатление. Возможно, потому, что я начал чувствовать себя в этом заведении более раскованно — уж не знаю, хорошо это или плохо.

Я оплатил счет и на пути к выходу вдруг кое-что вспомнил.

— Вы все на свете знаете. — Я с надеждой глянул на него. — Тогда, может, вам и это известно…

— Если вы о столице штата, забудьте. В столицах я полный профан.

— Высокий-Низкий Джек, — сказал я. — Случайно, не знаете, почему его так прозвали?

— Первый раз слышу это прозвище. Высокий-Низкий Джек? Понятия не имею.

— Ладно, не важно, — кивнул я. — Просто подумал, вы можете знать.

— Черт, до чего ж не хочется разочаровывать нового друга. — Он прищелкнул пальцами. — Хотя… может, и знаю, надо подумать. Нет, точно, должен знать, потому как со Скутером мы уже разобрались.

Глава 21

— Здорово, приятель! — Широкая улыбка демонстрировала зубы, которые давно не показывали дантисту. — Вы ведь тот парень, что звонил, верно? Только напомните еще раз имя, а то я сразу не усек.

— Мэтью Скаддер.

— Да, точно, правильно. Что ж, добро пожаловать, Мэтью. Извините за беспорядок. Уборщица придет завтра, прямо с утра.

На кресле с обивкой в цветочек высилась груда журналов. Он сгреб их и жестом пригласил меня присесть. Потом вывалил журналы на низенький столик, сварганенный из дверной панели, пододвинул складное кресло и уселся в него.

— Насчет девушки-уборщицы я пошутил, — опять расплылся в улыбке он. — В этом районе не принято вызывать уборщиц на дом. Так что обхожусь сам. Одно хорошо — мои услуги недорого стоят.

Для курильщика травки из окраинного Ист-Сайда в квартире было не так уж и грязно. По крайней мере, если убрать весь бумажный мусор и расставить мебель по местам, пол под ней окажется чистым.

Я позвонил ему прямо с утра, после затянувшихся вчерашних посиделок с Ванном Стеффенсом. Прежде чем набрать номер, сверился с телефонным справочником, и он там был, значился под именем «Уильямс, Робт П.», и номер телефона, и адрес на Лудлоу-стрит те же, что дал мне Ванн. Мог бы и не записывать мелкими и аккуратными заглавными буковками, а просто посоветовать заглянуть в справочник. Но ведь он сам сказал, что оказывать людям услуги — его ремесло, и оказать эту услугу ему не составило большого труда.

Уильямс снял трубку после нескольких гудков, и голос у него был запыхавшийся, точно он мчался к аппарату со всех ног, чтобы успеть снять трубку. Я представился и сказал, что хотел бы поговорить с ним о Джеке Эллери. И он повторил имя Джека несколько раз, а потом воскликнул:

— О черт, да я же об этом слышал! Прямо ужас какой-то, да? Поначалу говорили, будто он покончил с собой, но мне это показалось бессмыслицей. То есть я хочу сказать, люди часто накладывают на себя руки, и это никогда не имеет смысла. Но просто Джек, он был не такой. Вы его знали, дружище?

— Очень давно.

— Я тоже давно. А потом услышал, кто-то его убил, и это тоже показалось странным: на кой хрен кому-то понадобилось убивать Джека? Они вроде бы его застрелили, да?

Я подтвердил.

— Именно так мне и говорили, — затараторил он, — и все это поразительно, просто поразительно.

— Можно приехать и поговорить с вами? — поинтересовался я.

— Конечно, почему нет, я все равно торчу дома весь день.

— Когда я смогу заехать? Может быть, днем?

Утром я позавтракал, затем отправился на собрание в Фаэрсайд, потом сел в метро на линии «F» и доехал до конечной остановки на Манхэттене. Там вышел, сверился с картой и дошел пешком до Лудлоу-стрит, и уже в половине третьего сидел у него дома в этом кресле. Подлокотники протерлись, из сиденья вылезали пружины, но в целом находиться в нем было столь же удобно, как и журналам, сваленным с него.

Кухонные запахи в коридорах и на лестничных площадках дома носили смешанный латиноамериканский и азиатский оттенок, а вот запах в квартире Скутера Уильямса был преимущественно растительный. В этих трех маленьких комнатушках было выкурено столько марихуаны, что специфический ее аромат въелся в стены и пол, будто вобрал в себя всю жизнь Скутера, и на этом она остановилась.

Было ему где-то за сорок, но выглядел он одновременно и моложе, и старше своих лет. Густые темно-каштановые волосы растрепаны, вихры торчат в разные стороны, точно он сам их подстригал. Неровно подстриженные усы прикрывают уголки губ, и еще, похоже, он давненько не брился.

На нем была рубашка темно-бордового цвета с длинными рукавами и удлиненными кончиками воротника, поверх нее он носил жилет цвета хаки с двадцатью маленькими кармашками. Такие жилеты обычно носят фотографы и кинооператоры, их так и называют — «киношными», хотя как им удается запоминать, в какой именно кармашек они положили пленку, выше моего понимания. Джинсы расклешенные, такие уже давно не носят, протертые на коленях и сильно обтрепавшиеся внизу.

Он принялся рассказывать мне о том, что видел по телевизору, о какой-то научно-фантастической программе, которая произвела на него впечатление с чисто философской точки зрения. Я особо не вникал, решил дать ему выговориться и включился, лишь когда он упомянул имя Джека.

— Прямо как гром среди ясного неба, — покачал он головой. — Сто лет о нем не слышал, даже ни разу не вспомнил за все эти годы, и тут вдруг звонит телефон, и на тебе, Джек. Спрашивает, может ли зайти. Ну, естественно. Я все там же, на прежнем месте. Живу здесь… Ого, да с тех самых пор, как бросил учебу в колледже. Как въехал, так и не выезжал, и прошло уже больше двадцати лет, можете себе представить?

— И он к вам пришел?

— Ну да, через пару часов. Звонок в дверь, и на пороге он. И знаете, что я тогда подумал? Ну, догадайтесь? Решил, что он пришел за травкой.

— Купить… э-э…

— Ну да, травку, ее самую. Нет, меня убивает, когда люди называют марихуану средством ухода от действительности. Да сам я ни разу никуда не выходил, даже за дверь этой квартиры. Начал еще в сентябре, как только поступил в колледж, и не прошло месяца, как мой сосед по общежитию подсадил меня на какую-то дрянь, подсунул сигаретку. И я затянулся, глубоко так. И знаете, что произошло?

— Что?

— Ровным счетом ничегошеньки. Выкурил всю эту хреновину до конца, и никакого результата, ноль. Но почему-то после этого вдруг почувствовал, что проголодался. Достал из ящика банку с арахисовым маслом и начал есть его прямо ложкой. И оно показалось таким удивительно вкусным, словно впервые я оценил всю изысканность арахисового масла, все таинственные нюансы его вкуса. И только тут до меня дошло, что я, черт побери, рехнулся.

Уильямс доел все масло из банки, и до него дошло, как именно он хочет строить свою жизнь. Он хотел провести ее в аналогичных ощущениях.

— В молодости, — продолжал откровенничать Уильямс, — люди склонны ставить себе грандиозные задачи, но со временем понимаешь тщетность усилий. Совсем не обязательно карабкаться выше и выше. Взлетел высоко — хватит, там и сиди.

Он никогда не испытывал тяги к другим наркотикам — галлюциногенам, возбуждающим и успокаивающим средствам. Однажды попробовал грибы, другой раз — мескалин, пару раз — упаковку кислоты, просто из любопытства, стремясь понять, что это такое. Но затем решил, что лучше марихуаны все равно ничего нет. Поэтому курил травку каждый день и приторговывал ею, чтобы было на что курить, и даже порой зарабатывал на этом несколько лишних долларов.

— И ни разу меня не прищучили, — ухмыльнулся он, — наверное, просто рекорд установил или близко к тому. Ведь я продавал травку только знакомым. Местные копы знали меня, они были в курсе, чем я занимаюсь и что никому не причиняю вреда: торгую себе по мелочи, никогда не зарываюсь. Так что они меня не трогали. И я всегда сводил концы с концами, всегда был немного на взводе, и если есть лирическая песня, описывающая это состояние, может, вспомните?

— Но Джек не за травкой приходил, — успел я вставить словечко.

— Вау! — воскликнул он. — Мы малость отклонились от темы, верно? Нет, не за травкой. Я, знаете ли, предложил, может, он хочет попробовать? Но не успел договорить, как Джек выдал: я, дескать, алкоголик, но только завязал, и это означает, мне ничего нельзя. Ни травы, ни колес, ничегошеньки, если это вредит голове. Он ни к чему не прикоснется. Я поначалу ни черта не понял, ну а потом Джек объяснил, доходчиво и просто.

— Нельзя быть на взводе и трезвым одновременно, — продолжил я его мысль.

— Именно! В точности так он и сказал, чтобы я мог вникнуть. Чтобы дошло. Вот я и не стал предлагать ему ничего другого, кроме апельсиновой содовой, которую, к слову, собираюсь предложить и вам, поскольку вижу: вы с ним одного поля ягоды. Я и сам выпью с вами за компанию. Принести?

Мы пили апельсиновую содовую прямо из банок. Не помню, когда последний раз я вкушал этот напиток. И решил, что в следующий раз отведаю его еще очень не скоро.

— Вы парень, пьющий содовую. Так что должны знать, зачем он приходил.

— Догадываюсь.

— Поправки, так он это называл. Решил идти по жизни, пытаясь исправить все плохое, что сотворил прежде. Вы тоже так делали?

— Пока что нет.

— Бог ты мой! А вы знаете, я никогда не был пьяницей. В день окончания колледжа в Пемброке гулял на вечеринках и явился домой пьяный в дым. Рухнул на постель прямо в одежде, и комната начала вращаться вокруг меня. А потом наклонился, блеванул на ковер и вырубился. Проснулся утром и поклялся себе, что никогда больше не буду пить. И не пил.

Пока он не произнес эти последние три слова, я подумал, что слышал подобные истории несчетное число раз.

— Исправить все и попросить прощения, — изумленно пробормотал Уильямс. — Да что он такое сделал, чтобы извиняться передо мной? Мы с Джеком знали друг друга много лет. Вместе работали в компаниях по перевозкам, покуривали травку, тусовались. Сейчас только одно приходит на ум: он пытался уговорить меня сообщать о людях, в чьих домах можно поживиться. Ну, понимаете, люди переезжают, и многие перевозят хорошие вещи. Я так понял, Джек собирался наведаться к ним и обнести их квартиры.

— Но вас это предложение не заинтересовало.

— Ни боже мой! — Уильямс покачал головой. — Смошенничать с департаментом соцобеспечения, получить чек, на который не имею права? Или пробраться в магазин «Клейн» и стибрить с прилавка носки или рубашку? О’кей, почему нет? Я ведь тоже не святой, и к таким выходкам отношусь нормально. Но красть у человеческих существ? У людей, с которыми знаком, которые платили мне за то, чтобы я аккуратно перевез им вещи и еще давали щедрые чаевые? Нет, это не мое. — Он отпил большой глоток содовой. — И что тут было исправлять? Я ведь сразу и напрочь отказался от затеи. Не стал строго судить Джека, но сразу дал понять: мне такие дела не по душе. Да, кстати…

— Что?

— Если вдуматься хорошенько, наверное, это я должен был просить у него прощения. — За то, что, работая в двух компаниях по перевозкам, как-то намекнул ихнему начальству, чтобы поостереглись нанимать Джека. Об истинной причине, правда, умолчал. Просто сказал, он не самый надежный человек для работы в перевозках, плечо не подставит, большие тяжести поднимать не способен, темпа не держит. Нет, ничего такого, чтобы заклеймить его, как типа с преступными наклонностями. Просто намекнул: если есть выбор — нанимать надобно кого угодно, только не Джека. А ведь я числился у него в друзьях и не давал ему возможности получить работу. Так что, наверное…

Уильямс умолк, и я увидел, как напряженно и сосредоточенно он размышляет. И подумал: «Только этого не хватало — посвятить весь следующий час его философским размышлениям».

— Но на уме у него было совсем другое.

— О да, — кивнул он. — Ничего подобного. Муть одна.

— Как это понимать?

— Полная ерунда. Пшик. Люсиль, вот что, боже ты мой! Моя старушка. — Он отвел взгляд, улыбнулся потаенным своим воспоминаниям. — Давненько это было, я вам скажу. И она больше не моя старушка. С тех пор заводил знакомство еще с несколькими. Они приходят и уходят, вот что я усек. И знаете, что самое смешное?

— Что?

— Все они примерно одного возраста. Из тех девушек, которые никогда не теряют надежды захомутать парня. Нет, конечно, минут на пятнадцать можно подцепить цыпочку любого возраста. Но те, что перебираются к тебе в квартиру, ставят свои домашние тапочки под кровать, им всегда года двадцать четыре, ну, может, двадцать пять. Когда мне было девятнадцать, у меня была дамочка лет на шесть старше. А теперь сколько мне самому? Да уже сорок семь стукнуло. И последняя моя старушка съехала отсюда год назад и была на целых двадцать лет моложе меня! Бог ты мой, просто какой-то «Портрет Дориана Грея» получается. Можете себе представить? — Он нахмурился. — За тем разве что исключением, что я не совсем Дориан Грей. Но вы поняли, к чему я клоню, верно?

— Люсиль, — напомнил я.

— Ах, ну да. Черт, та еще штучка! Немного тронутая на голову, но такая милашка! Тяжелое детство и все такое прочее. — Он взмахнул рукой, словно отметая прошлое. — И вот приходит Джек и говорит, что трахал ее. Только представьте! Он и Люсиль трахались, как какие-нибудь, ну я не знаю, суслики, что ли. И он решил, что за это надобно попросить у меня прощения?

— Вы ведь уже знали об этом?

— Да я, черт побери, воспринял это как должное! Само собой. Ведь Люсиль трахалась с каждым встречным-поперечным. Мы и двух месяцев не прожили, как она пустилась во все тяжкие. Ни о какой верности и речи не шло. Мы ходили на вечеринки, где каждый трахался с кем попало, кто только под руку попадется. Да после того, как увидишь, что твою женщину трахает какой-то незнакомец, ты или с ума сойдешь от ревности, или соберешь ее шмотки в коробку и вынесешь на обочину. И я сказал ему: «Вот что, Джек, если это не дает тебе спать по ночам, забыли, проехали». — «Но ведь ты был моим другом, а я тебя предал», — говорит он мне. «Тем, что трахался с Люсиль? Так ты за это просишь прощения? Хочешь сказать, когда-то стоял к ней в очереди, и это была, надобно заметить, очень длинная очередь…»

— А ребенок имел к этому отношение?

— А, ну да, правильно. Он почему-то вообразил, что заделал ей ребеночка. Да, кто-то заделал. Еще во время нашей совместной жизни она пару раз забеременела. Первый раз сделала аборт, второй раз прозевала все сроки и решила завести ребеночка. А потом вдруг случился выкидыш — плохая новость и одновременно хорошая. — Он опять уставился в сторону. — И заставляет задуматься.

— Это о чем же?

— Ну, допустим, родила бы она. Спасло бы это наш брак? Да Люсиль хоть тройню могла родить, мы бы все равно рано или поздно разбежались. Ой, у нас родился ребеночек, и пойду работать на Ай-би-эм, и мы приобретем двухуровневую квартиру где-нибудь в Территаун, но ничего этого все равно бы не случилось. Или же она бросила бы меня с ребенком, и что тогда прикажете делать? Завернуть его в одеяльце и оставить на пороге сиротского приюта?

И тут передо мной предстало неожиданное видение: мои сыновья, Майк и Энди, стоят у запертых железных ворот и ждут, когда их заберут Маленькие сестры бедняков.[36] Я глубоко вздохнул и отогнал видение.

— Интересно, где она сейчас, — пробормотал Уильямс. — Последний раз слышал, будто в Сан-Франциско. Уже наверняка обзавелась парой ребятишек. Но не от меня. И не от Джека. — Он снова мечтательно зажмурился. — А может, и у меня где-то есть ребятенок. Которого я зачал с другой женщиной и о котором ничего не знаю.

Глава 22

— Вероятно, задачу можно считать выполненной, — заметил Грег Стиллмен. — Все эти люди вне подозрений.

— И ты, похоже, разочарован.

— Да не то чтобы… Имелась проблема, и сейчас она разрешилась, и я благодарен тебе за то, что помог в этом. Но…

— Но ощущается незавершенность, верно?

— Да, конечно. А самому тебе как кажется, Мэтт? Какие ощущения? Это ведь ты проделал всю работу. А я всего лишь предоставил список.

А я всего лишь занимался бессмысленной беготней. Я сидел у себя в номере с чашкой кофе, которую принесли из закусочной, что внизу, сидел и смотрел на крыши домов и редкие освещенные окна офисных зданий. Я решил, что отчитаться о проделанной работе можно и по телефону. Не было необходимости сидеть в кафе и рассказывать своему клиенту, что подозреваемых у нас теперь нет.

— Ощущения нормальные, — ответил я. — Нет, конечно, я радовался бы куда как больше, если бы удалось раскрыть убийство, но не для этого ты меня нанимал. И вообще это дело полиции.

— Но ведь они там ничего не делают.

— Мы этого не знаем. Дело не закрыто, в производстве, и когда к ним поступит новая информация, они тут же ухватятся за нее, и пошла работа. А ты, Грег, просто хотел убедиться, что люди из списка ни в чем таком не замешаны. И теперь убедился. Кто бы там ни убил твоего подопечного, одно скажу точно: его имени в списке Восьмой ступени не значится.

— А тот человек в тюрьме…

— Пайпер Маклиш.

— Нет, очевидно, он никак не мог это сделать. Если только они выдали ему пропуск на уик-энд, с тем чтобы он рассчитался со старым врагом. С другой стороны, разве он не мог замолвить словечко своему сообщнику на воле?

— Для этого у него должны быть веские основания. Нет подтверждения, что Джек навещал его или писал ему. Да и в чисто эмоциональном плане не складывается.

— Это ты о чем?

— Представь, ты в тюрьме, отбываешь длительный срок за какое-то преступление. И тут… «Привет, помнишь меня? Знаешь, я хотел извиниться. Я тот самый парень, который тебя сдал, и ты бы не сидел сейчас за решеткой, если бы не я».

— Да, потрясающее заявление для Девятой ступени.

— Возможно, он сформулировал это иначе, но суть ясна. И какой, по-твоему, должна быть реакция Маклиша? «Вот сукин сын, крыса поганая, вот что он сотворил! Позвоню-ка я другу, попрошу об одолжении, пусть пришьет гадину». Нет, мы уже вычеркнули Пайпера из списка. Думаю, на том и остановимся.

— Уверен, ты прав.

— Я проработал копом много лет, — кивнул я, — и никогда не считался в управлении сторонником крайних мер. Научился смотреть на некоторые вещи сквозь пальцы, порой даже получал кое-какую финансовую выгоду от такого подхода. Но с убийствами всегда обстояло иначе. Когда кого-то убивали и дело оказывалось у меня на столе, я из кожи лез вон, чтобы его раскрыть. Это не означало, что преступник обязательно нес заслуженное наказание. Я ставил себе цель вычислить и схватить его, но далеко не всегда получалось. Порой я знал, кто это сделал, но не мог собрать достаточно доказательств, чтобы дело дошло до суда. Но я делал все, что мог, считал преступление раскрытым, а свою работу выполненной.

— А в этом случае?

— Моя работа выполнена, — ответил я. — Пусть даже дело не раскрыто. И потому я чувствую незавершенность, и да, возможно, даже разочарование. Но это не означает, что я не могу оставить его. С этим покончено. Хватит, накушался до отвала.

Какое-то время Грег не произносил ни слова. Потом заметил:

— Возможно, во мне просто говорит мое эго.

— Считаешь, столь совершенное создание, как ты, непременно должно доводить все до конца?

— Отчасти, Мэтт. А еще хочется получить дальнейшее подтверждение, что я не какой-то там кусок дерьма, вокруг которого вращается мир. Помнишь, я тебе говорил? Что это я убил его, подталкивая к Восьмой и Девятой ступеням, из-за чего его потом застрелили. Но теперь думаю, не в том причина. И вовсе не считаю себя главной движущей силой вселенной. Нет, я просто еще один алкоголик, вот и все.

В тот вечер на собрании я упомянул о том, что накануне пришлось провести час или два с парнем, который последние лет двадцать с небольшим сидел на марихуане.

— Он понял, что предлагать травку мне не стоит, — рассказывал я, — и при мне ни разу не затянулся. Но курил перед моим приходом, и я уверен, закурил снова в ту же секунду, как только я ушел. Да у него вся квартира провоняла травкой.

Во время перерыва ко мне подошла Донна. Она посещала встречи в церкви Святого Павла, впрочем, не слишком регулярно. И несколько месяцев назад сообщила, что вот уже три года не пьет. Она подошла с определенной целью: наверняка собиралась рассказать о марихуане и ее воздействии на личность. Не припоминаю, чтобы в прежних своих выступлениях она затрагивала эту тему. Но это вовсе не означало, что я не пробудил в ней близких ее сердцу воспоминаний.

Однако вскоре выяснилось, я заблуждался. Она поведала о том, что несколько месяцев назад переехала к своему дружку, тоже алкоголику и тоже ставшему трезвенником. Алкоголиком он был и остался, а вот трезвенником — нет. И она решила уйти от него.

— Какая же я идиотка, — воскликнула она.

Она то и дело откидывала рыжие пряди со лба, но они снова падали на глаза.

— Господи боже, я слышала его историю. Знала, что он срывался всякий раз, как только подходил к двухлетнему юбилею. Но когда мы познакомились, он не пил, и срок трезвости имел солидный, больше моего. Я решила, он уже никогда не запьет.

Но он запил. Донна сохранила за собой съемную квартиру (как это говорят: может, я и сумасшедшая, но далеко не дура) и жила теперь там. Но в квартире у дружка на Коббл-Хилл остались почти все ее вещи, и ей страшно их не хватало. Прийти за ними одна Донна побаивалась.

— Не думаю, что он сотворит со мной страшное, — сказала она, — потому что вообще-то он парень мягкий. Ну, когда трезвый. Но как-то раз напал на своего поручителя. Я ничего не придумываю, это есть в его отчете. Да он сам упоминает об этой истории всякий раз, когда выступает на собрании. И всегда говорит: это случается, только когда он пьян. И сейчас он наверняка пьян, как вам кажется?

— Так вы хотите, чтобы я пошел с вами?

— А вы сможете? — Она схватила меня за запястье. — Нет, я не прошу об одолжении. То есть, конечно, вы сделаете мне огромное одолжение, но я вам заплачу. Нет, я настаиваю, чтобы вы взяли деньги за услугу.

— Вы мне друг, — покачал я головой, — а друзья должны помогать друг другу. Не думаю, что…

— Нет, — твердо возразила Донна. — И придумала все это моя поручительница. Очень умная женщина. Она сказала, я непременно должна вам заплатить.

Донна даже со временем определилась — в субботу днем — и договорилась о транспорте. Знаю ли я Ричарда Лэсситера? Ну, лысый Ричард, гей Ричард, он же чудак торопыга Ричард. У него есть машина, и все ее вещи, что находятся в Коббл-Хилл, прекрасно уместятся в багажнике и на заднем сиденье. Он заберет ее на углу Восемьдесят четвертой и Амстердам ровно в три, и они могут подхватить меня на пути к Бруклину. Я сказал, было бы проще всем нам троим встретиться в городе и что в три подойдет.

— Я Ричарду тоже заплачу, — пообещала Донна. — Он тоже попытался затеять спор, но я настояла.

— Приказ поручителя не обсуждается, верно?

— Да. Но думаю, я бы и без этого настояла. Он обещал подняться вместе со мной, на случай если Винни вдруг окажется дома. Я оставила ему сообщение на автоответчике, сказала, что заеду в субботу днем, так что желательно, чтобы дома его не было, и тра-ля-ля, и все такое прочее. Послушайте, как это называется, когда принимаешь таблетку снотворного и все равно не можешь заснуть?

— Промашкой?

— Ха! Очень мило. Нет, вспомнила. Это называется парадоксальным эффектом. Весьма распространенное явление среди алкоголиков. Боюсь, что мое сообщение может произвести на Винни обратный эффект. «Ах, чтобы меня не было дома? Да хрен тебе, непременно останусь. Чья, по-твоему, это квартира, сучка ты недоделанная?»

— Если Винни из Бенсонхерста,[37] вы мастерски изобразили тамошний говор.

— Да, так и есть, и спасибо вам. Но если он там… Нет, Ричард просто душка, но не самый лучший в мире укротитель хулиганов.

— И потому вам понадобился такой головорез, как я.

— Бывший коп, — кивнула она, — и человек, способный постоять за себя на улицах Нью-Йорка, где на каждом шагу подстерегает опасность.

— В том числе в Бруклине.

— В том числе в Бруклине. — Донна крепко сжала мне руку. — Головорез, надо же, — пробормотала она. — Это вряд ли, мой дорогой. Вряд ли.

После собрания мы всей компанией отправились в «Пламя», и в какой-то момент разговор зашел о моем выступлении.

— Если с чем-то переборщить, — произнес Брент, — с тобой непременно что-то случится. Если пьешь, рано или поздно нарвешься на неприятности. Начнутся инциденты, ты налетишь на штраф за вождение в пьяном виде, раскурочишь машину, разрушишь свою печень… Я могу продолжать сколько угодно, но думаю, и без того всем ясно. Если начнешь баловаться кокаином, носовая перегородка сгнивает заживо, и у тебя проваливается нос, и для сердца это тоже крайне вредно, и бог еще знает для чего. Примешься за «колеса» — и найдешь миллион способов себя угробить. Примешь галлюциноген — и отправишься в путешествие, откуда можно и не вернуться. У каждого удовольствия есть своя цена.

— Можешь заплатить мне прямо сейчас, — пробормотал женский голос, цитируя рекламу сигарет с фильтром, — или все равно заплатишь, только позже.

— Что касается марихуаны, здесь не такие тяжкие последствия. Когда покуриваешь эту травку, ничего не случается. Живешь себе, как жил раньше, перемалываешь воду в ступе.

Тут они заспорили, а потом я сказал:

— Да, таков уж он, ничего не попишешь. Все женщины в его жизни были примерно одного возраста. Первой девушке было двадцать пять. С тех пор так и пошли двадцатипятилетние. Проживает в одной и той же квартире…

— Да, Мэтт, это Нью-Йорк. Какой дурак будет съезжать со съемной квартиры, где рента под контролем?

— Это верно. Но у него вместо книжных шкафов пластиковые контейнеры для молочных продуктов, и готов побиться об заклад, они выступают в этой роли лет двадцать. С другой стороны…

— Что?

— Тут вот какая штука, — протянул я. — Знаю, глупо примеривать на себя чью-то жизнь. И еще знаю, в жизни людей выпадают хорошие и плохие дни. И вероятно, я застал его как раз в один из хороших дней. И уж Господь Бог свидетель, не такой жизни хотели родители для своего сына, оплачивая его обучение в Нью-Йоркском университете. А если взять словарь, то там рядом с определением «замедленное развитие» можно найти его портрет.

— Но?…

— Но я все равно должен признать: этот сукин сын счастлив.

Я должен был позвонить Джен, вернувшись в гостиницу, но пришел очень поздно и решил отложить звонок до утра. Встал я рано, пошел позавтракать, потом вернулся и позвонил.

— А я как раз собиралась звонить тебе, — сказала она.

— Но я тебя опередил.

— Да.

— Хотел узнать, остается ли наше субботнее свидание в силе. Но только с одной оговоркой: на встречу в Сохо я могу опоздать. Подвалила работенка на несколько часов. Должен выступить в роли бесстрашного головореза.

— Прости, не поняла?

Я кратко, в двух предложениях, обрисовал ситуацию.

— В Бруклин мы выезжаем в три, — сообщил я. — Пока доберемся до места, уйдет, наверное, с полчаса. Потом упакуем ее вещи и загрузим в машину, на это уйдет еще примерно час. Затем полчаса до дома, где я должен буду принять душ, так что освобождаюсь около пяти. Но…

— Но это может занять и больше времени.

— Вполне вероятно, выедем мы только в три тридцать или даже позже. И потом Ричард запросто может заблудиться по пути к Коббл-Хилл или попасть в пробку. Нет, я не думаю, что пьяный дружок Донны закатит скандал, но если бы такой опасности не существовало, она бы не попросила меня поехать с ней. И чем дольше будет путь и, возможно, разборки, тем нужнее для меня принять душ.

Я ждал, что она скажет на это, но Джен промолчала. Если бы не радио, играющее где-то на заднем фоне, я бы подумал, что нас разъединили.

— Как раз поэтому я и собиралась тебе звонить, — наконец произнесла она.

— Из-за Донны и Винни?

— Нет. Из-за встречи в субботу. Я не смогу прийти.

— Вот как?

— Я встречаюсь со своим поручителем.

— В субботу вечером?

— Именно. Обед, потом собрание, после чего нам предстоит долгий разговор.

— Что ж, — заметил я, — в таком случае не важно, сколько я буду добираться до Коббл-Хилл.

— Ты расстроился?

— Нет, — ответил я. — С чего мне расстраиваться? Делай что нужно и что хочешь.

Глава 23

Около полудня я подошел к развилке на Западной Шестьдесят третьей, в том месте, где от нее ответвлялась Фаэрсайд. Две встречи начинались одновременно, и обычно я ходил туда, где собирались новички. Нет, это вовсе не означало, что на мероприятие пускали только тех, кто использовал «тренировочные колесики», здесь фокусировали дискуссию на основных темах. Иными словами, просили говорить о том, как удалось продержаться хотя бы день без питья. Это правило часто соблюдалось в перерывах, но в основном они все же обменивались впечатлениями об алкоголе и искусстве продержаться без него несколько часов.

Порой я ходил и на другое собрание, и обычно принимал решение в зависимости от того, где в зале поменьше народу или в настроении ли я подняться на один лестничный пролет выше. Но сегодня я заметил, что у новичков в кресле спикера сидит женщина, выступление которой я уже слышал на прошлой неделе, а потому пошел наверх.

Был четверг, а потому собрание наверху посвящалось ступеням, и собравшиеся там люди находились на Восьмой ступени. Если и совпадение, то не слишком удивительное, ведь этих перлов мудрости насчитывается всего двенадцать, и два из них имеют прямое отношение к попыткам внести поправки в прошлое, так что соотношение получалось пять к одному.

И тем не менее мне показалось, я прибыл в нужное место в нужное время. Схватив стаканчик с кофе и пару масляных печений, я уселся по правую сторону от прохода и начал слушать выступающего. Тот силился объяснить, как его восприятие этой ступени менялось со временем. Сказал, что, когда составил список Восьмой ступени первый раз, там оказалась всего пара имен — жены, которая осталась с ним, несмотря на то что пьянство уже почти полностью разрушило их брак, и детей, чьими интересами он пренебрегал. Но больше всего вреда он нанес сам себе этим пьянством, разрушил здоровье, потерял работу, а потому счел, что поправки прежде всего следует внести в свое поведение и в семейную жизнь. Потому и решил стать трезвенником.

Но со временем, по его словам, он начал понимать, как злоупотребление алкоголем подорвало отношения с самыми разными людьми, как действия или бездействие превратили его в эмоционально опустошенного человека. Он стал похож на сорвавшуюся с креплений пушку на корабле, которая перекатывалась по палубе, безжалостно круша все на своем пути.

На секунду-другую я отключился, стал думать об этой его метафоре, пока, наконец, он не объяснил, чем именно опасна сорвавшаяся с креплений пушка на корабле. И я представил себе это артиллерийское орудие… где-нибудь во Франции, во время одной из войн… представил, как оно мечет снаряды, бьет по вражеским позициям. А как прикажете целиться, если пушка сорвалась с места? Да, незакрепленная пушка на военном корабле — это, безусловно, проблема.

Приходишь на эти встречи, чтобы оставаться трезвым, и уходишь с новыми знаниями, черт бы их подрал.

После собрания я решил, что кофе и масляных печений по своим пищевым ценностям вполне достаточно, чтобы заменить ленч. А потому вернулся в гостиницу. Пытался найти что-нибудь интересное по ТВ, но так и не нашел. Газету я уже успел прочесть — за завтраком.

И тогда я уселся и начал составлять список, где хотел перечислить всех людей, которым когда-либо причинил вред. Я написал несколько имен: Эстрелита Ривера, само собой; затем бывшая жена — тоже само собой; два наших сына, Майкл и Эндрю — и это без вопросов. А затем остановился.

Нет, не то что имена закончились, просто не хотелось записывать их. Или смотреть на те, что успел написать — нет уж, большое вам спасибо. Я перевернул листок бумаги с четырьмя именами, но мне этого показалось недостаточно. И тогда я порвал его пополам, затем еще раз и еще, и рвал до тех пор, пока не превратил листок в маленькую пригоршню конфетти. Будь под рукой спички, я бы сжег эти обрывки, но решил, что мусорная корзина тоже подойдет.

Потом позвонил Джиму и рассказал о том, что сделал.

— А знаешь, — протянул задумчиво он, — не случайно каждой ступени присваивается свой номер. Это чтобы человек мог проходить их в определенном порядке.

— Понимаю.

— Но это не означает, что ты не должен думать о них, когда приходят на ум. Именно этим ты и занимался, думал о Восьмой ступени. Записал несколько имен, а потом понял, что к этой ступени еще не готов. Так что все нормально.

— Ну, раз ты так считаешь…

— Считаю, — подтвердил он. — Но если ты предпочитаешь видеть в том доказательство, что находишься в эволюционном континууме на один-два пункта ниже отъявленного мерзавца, пожалуйста. Твое право.

— Спасибо. Кстати, Джен отказалась от свидания в субботу.

— Вот как?

— Идет обедать со своим поручителем.

— Так что теперь ты решаешь, что лучше: запить или повеситься, и…

— Испытываю два чувства одновременно, и они плохо сочетаются.

— Одно из них облегчение. Это ясно. Ну а второе? Предательство?

— Нечто вроде этого. Сам не пойму, чего больше хочется: сказать ей спасибо или убить.

— Может, и то и другое?

— Возможно.

Мы поболтали еще несколько минут, затем я мысленно измерил свою эмоциональную температуру и решил, что она близка к норме. И еще решил, что мне совсем не хочется идти в кино, или прогуляться по парку, или снять с полки книжку и почитать. А потому я взял список Джека Эллери и решил просмотреть его еще раз.

И все равно дело неизбежно закончилось прогулкой по парку. Где-то между пятью и шестью вечера я через юго-западный вход, что на углу Восьмой авеню и Пятьдесят девятой улицы, зашел в Центральный парк, и ноги сами повели меня в строго противоположную от входа сторону — к северо-востоку. Там я промахнулся немного, вышел на углу Пятой авеню и Девятнадцатой. И дальше двинулся по Восемьдесят шестой, дотопал до Второй авеню и решил, что неплохо было бы пообедать перед сегодняшней вечерней встречей трезвенников. И стоило подумать об этом, как тут же вспомнился восхитительный запах еды, которую готовила женщина, управляющая в доме, где проживал Фрэнки Дукаш. Но идти туда не было смысла. Тогда она имела шанс пригласить меня разделить с ней трапезу, но упустила его.

Я продолжал шагать к Первой авеню и добрался до Семьдесят восьмой, где «У Терезы» предлагали все те же особые блюда. В двух домах от ресторанчика находилась мясная лавка «Дукаш и сын», но сегодня она была закрыта.

И вот я зашел в «Терезу», ожидая увидеть Дукаша у барной стойки, но его там не оказалось. Я уселся за столик и заказал миску супа, замечательно густую и ароматную похлебку с грибами и ячменем. Затем принесли тарелку с варениками под названием «пьероджи». Не припомню, когда в последний раз мне доводилось отведать этих маленьких и удивительно вкусных пельменей по-польски. «У Терезы» их подавали с яблочным соусом и вареной капустой, а начинка была самая разнообразная — с мясом, грибами, картофелем и сыром.

Я съел все до крошки и даже собрал корочкой хлеба остатки соуса, чем привел в восхищение официантку. Не желаю ли я пирога? У них есть пироги с орешками пекан, с яблоком, с клубникой и ревенем. Сильнейшее искушение, но мне пора на собрание.

Сегодня там выступал парень, которого я уже слышал на одном из собраний в центре города. И насколько мог судить, на этот раз он не сказал ничего такого, о чем не говорил прежде.

Затем я пошел налить себе кофе и стал озираться в поисках Грега Стиллмена, и снова, во время собрания тоже высматривал его, но так и не увидел. Во время перерыва встал в очередь за кофе и все пытался сообразить: хочу печенье или нет. Прежде мне казалось: не того сорта это предмет, чтобы размышлять, стоит брать печенье или нет. Ну а пока я стоял, впав в задумчивость, кто-то похлопал меня по плечу. Грег.

— Ну, конечно, как ты мог усидеть на месте, — улыбнулся он. — Тебя влекло сладостное пение сирен, вознамерившихся стать трезвенниками. Не поленился дотопать сюда от самой площади Колумба.

— Или это, или пьероджи, — ответил я.

— Пьероджи?

— «У Терезы». На углу Семьдесят восьмой и Первой авеню.

— О господи, не бывал в тех краях целую вечность. Слушай, повтори-ка название еще раз. Надеюсь, оно не расистское, нет? — Он не стал дожидаться ответа, и я обрадовался, потому что его у меня не было. — Должен непременно туда сходить, — добавил Грег. — Вроде бы там потрясающие пироги.

Вопрос был решен. В пользу печенья.

Глава 24

— Значит, это и есть мясная лавка Дукаша, — произнес Грег. — Ты только посмотри на вывеску! «Дукаш и сын». А прежде было «Дукаш и сыновья». За отсутствием нескольких букв кроется целая человеческая драма.

— Я и сам о том же подумал.

— И вот тебе наиболее вероятное объяснение, — заметил он. — Маляр, писавший эту вывеску, допустил ошибку. Возможно, но не обязательно, это было следствием увлечения наркотиками или спиртным. Ну а потом человек, заметивший это, пытался как-то исправить, но действовал непрофессионально. Но лично мне больше нравится другая версия. Второй сын решил, что разделывание туш мертвых животных — неподходящее для него занятие. Сбежал из дома и стал танцовщиком балета.

— И отец им гордился.

— Несомненно. А вот и «Тереза», будем надеяться, у них осталось два куска пирога с клубникой и ревенем, потому как больше мне ничего не надо.

— Если только один остался, — сказал я, — честно поделим его пополам.

— Нет, мне нужен целый кусок, — возразил Грег, — и тебе тоже. И мы поссоримся из-за него, и одному из нас придется сигануть с моста от отчаяния.

Но у них нашлось два куска пирога, а вот моста, с которого можно сигануть, поблизости не имелось. Я съел половину своей порции и произнес:

— Черт…

— Что такое? Клубника попалась плохая?

— Я еще раз перечитал список Восьмой ступени Джека, — ответил я. — И хотел захватить с собой, но забыл.

— Только не говори, что нашел там что-то новое.

— Ничего нового. Просто подумал, ты захочешь его сохранить.

— Это зачем?

— Ну, не знаю. Мало ли…

— Я сохранил копию, — сообщил Грег, — специально, чтобы сверяться со списком, когда он захочет перейти к Девятой ступени. А теперь… какая от него польза.

— Так я что же, должен его выбросить?

— Я свою копию выбросил. А что?

Тут я рассказал, что предпринял преждевременную попытку составить свой список, а потом уничтожил его в зародышевом состоянии.

— Вся королевская конница, — пробормотал Грег, — и вся королевская рать. Сразу перейти от Четвертой ступени к Восьмой весьма сложно.

— Да, мой поручитель сказал примерно то же самое.

— И все равно большинство из нас пытаются попробовать. И если даже ничего не записываем, по крайней мере перебираем имена в памяти. Очень трудно осознавать смысл перехода к следующей ступени, не задаваясь вопросом, кто входит в твой список. — Он подцепил вилкой кусок пирога, отправил в рот, запил чаем. — Джек все время пополнял свой список, быстро вносил новые имена, вычеркивал старые. Любопытно было бы взглянуть на самую последнюю версию.

— Ты что же, хочешь сказать, что передал мне…

— …не последнее его слово? Боюсь, так, но это вовсе не означает, что мы пропустили ключ, указывающий на его убийцу. Те, о которых он упоминал при мне, были из далекого детства. Семья, друзья, соседи, и большинство из них уже умерли, а других он давным-давно потерял из виду. — Он отложил вилку в сторону. — Ты же хотел оставить все это. Ты же не собираешься копаться в деле и дальше?

— Собираюсь.

— Вот как?

— Еще на службе, — начал я, — про меня говорили, что я похож на собаку, намертво вцепившуюся в кость. И даже если не стану предпринимать действий по делу, это вовсе не означает, что я не буду и дальше размышлять о нем.

— Смотрю, у нас разные понятия о том, что такое оставить.

— Лично меня не оставляет мысль, — начал я, — что это убийство каким-то образом все же связано с поправками Джека в прошлое свое поведение. Эти пятеро человек из списка оказались чисты. А сегодня днем я снова перечитал список и не нашел в нем никого, кто мог бы попасть под подозрение. И все равно нутром чую, связь есть.

— Я тоже так думал, Мэтт, с самого начала. Поэтому и затеял расследование.

— Он носился по городу и пытался извиниться перед людьми, — продолжал я, — и один парень сначала набил ему морду, а потом они рыдали в объятиях друг друга. А другой парень велел ему забрать свои извинения и засунуть их себе в задницу…

— А третий сказал, — подхватил Грег, — что, кинув его на коке, Джек сделал ему тем самым огромное одолжение. А четвертый выдал: «Эй, да кто только не трахал мою жену. Все трахали, кому не лень». Опять забыл, как там ее звали?

— Люсиль. Ну а пятый сидит за решеткой, и Джек никак не мог пробраться к нему, чтобы извиниться. А если бы даже и смог… Черт, не важно, потому что не было этого. Пять имен, и все они чисты, но это еще не означает, что никакой связи тут нет. Просто мы ее не нашли.

— Что означает «мы», Кемо Сабе?[38]

Я вздохнул и кивнул:

— Намек понял, Грег. Тебе это не по зубам, да и мне тоже. Не будет нам блюдечка с голубой каемочкой.

— Зато у тебя голова на плечах. Нет, ради бога, только не извиняйся. Да, и у меня она тоже есть. А как же иначе?

— А я все думаю о второй пуле.

— Той, что угодила в рот?

Я кивнул:

— Это означает послание. Хотя зачем сперва убивать человека, а уж затем оставлять ему послание, ума не приложу, всегда удивлялся. И вообще, кому оно предназначалось?

— Ну, иногда просто убивают кого-то, чтобы преподать ему урок. Но человек мертв, так что урок вряд ли пойдет ему впрок.

У меня в подсознании начала формироваться некая пока невнятная мысль. Грег продолжал что-то говорить, но я отключился. Не слушал его, пытался сформировать эту мысль, а потом вдруг вскинул руку, прервав Грега на полуслове.

— Это была не месть, — заявил я.

— С чего ты взял?

— Стрельба. Это не был рассерженный человек из списка или не из списка, который решил с ним поквитаться. Он хотел заставить его замолчать. Навсегда.

— В смысле: «Чтобы никому больше ни слова», так, что ли?

— Скорее всего. В самом этом убийстве агрессии или злобы не было.

— Без злобы выпустил в человека две пули?

— Если избивают, агрессия и злость налицо. Саттенштейн задал ему хорошую трепку. Бить человека по физиономии, пока она не превратится в гамбургер, — это злость. А быстро и эффективно устранить кого-то — это совсем другое.

— Но с определенной целью.

— Думаю, да.

— Чтобы не проболтался.

— Может, дело вовсе не в том, что он успел сказать. А в том, что еще мог сказать.

— И он хотел помешать ему сделать это. Но…

— Девятая ступень, — пробормотал я. — Из чего она складывается?

— Как она работает? — Грег недоуменно уставился на меня. — Ну, берешь свой список Восьмой ступени…

— Нет, как она работает, я примерно представляю, и как ты направляешь своих подопечных — тоже. Но каковы основные требования? Перед началом каждого собрания слышу о каком-то особом языке этой ступени, будто бы на стене всегда висит девиз с главным правилом. Что именно там сказано?

— Так, дай-ка сообразить. Могу, конечно, и ошибиться, не дословно: «При любой возможности старайся прямо и без обиняков извиниться перед такими людьми, с тем условием, что это не ранит их самих или кого-то еще». Вроде бы слово в слово. Но…

— Так кого это могло ранить?

— Извинения Джека? Только его самого, с учетом тяжелой руки Марка Саттенштейна. Я понимаю, куда ты клонишь, Мэтт. Нам надо сосредоточиться не на попытках Джека извиниться перед людьми. Мы должны искать нечто такое, некий его проступок, который вообще не числился в списке.

— Хочешь сказать, он кого-то убил?

— Это было во время ограбления. Кажется, есть специальный термин для этого вида преступления. Ну, когда грабят людей в их собственном доме.

— Ограбление с вторжением в частное жилище.

— Да, именно. Совсем недавно услышал его. Если судить по новостям, такое последнее время происходит все чаще. Живая иллюстрация к неуклонному падению нравов.

— А деталей не помнишь?

— Да я вроде бы и не слышал. — Он нахмурился, силясь вспомнить хоть что-то. — Он писал об этом еще на Четвертой ступени, и я узнал про его записи и про все остальное, только когда выслушал его материалы по Пятой ступени.

Грег впал в глубокую задумчивость. Я жестом попросил официантку подать нам еще кофе. Она наполнила чашки.

— Слышал какие-то туманные объяснения, — наконец подал голос Грег. — Он не стал читать эту часть вслух. Прочел одно или два предложения, потом подытожил. Так что я слышал сжатую версию.

— И?…

— Человек, которого он ограбил, был преступником. Вроде бы торговал наркотой. Они ворвались к нему…

— Они?

— У Джека был сообщник. Они вдвоем ворвались в дом, если не ошибаюсь, на окраине города, в Верхнем Вест-Сайде. Ну и хотели остановить этого человека. Тот вырвался, побежал за «пушкой», и тогда они его застрелили.

— Кто стрелял? Джек?

— Не помню. Даже не уверен, Мэтт, что он мне это вообще сказал. Как-то совсем не горел желанием выслушивать эту часть истории. Я хотел, чтобы он прошел через раскаяние, но лишняя информация мне была ни к чему. Ведь я был его поручителем, а он был для меня другом, человеком, которому я пытался помочь. И мне страшно не хотелось мириться с тем фактом, что он еще и убийца.

— Просто расскажи мне все, что помнишь.

— Тогда смерть этого человека не слишком волновала Джека. Может, поэтому я не запомнил, кто именно убил, Джек или его сообщник.

— Ты говоришь, ничуть не волновала?

— Там была еще женщина. То ли жена, то ли подружка наркодельца, точно не скажу, и Джек вроде тоже не знал.

— Не важно.

— Нет, важно. — Он вздохнул. — Она была там, видела их лица. И сообщник Джека ее застрелил.

— Но не Джек?

— Он говорил, что просто не мог спустить курок. Она умоляла их о чем-то по-испански. Джек не понял ни слова, но было ясно, что бедняжка просила сохранить ей жизнь, а он держал «пушку» в руке и просто не мог в нее выстрелить.

— И за него это сделал сообщник.

— Тебе, Мэтт, это покажется странным, но я думаю, Джек считал себя дважды виновным.

— Потому что были две жертвы?

— Нет, я говорю только о женщине. Виноватым в том, что так и не смог спустить курок, и в том, что женщина получила смертельное ранение. И еще он считал: его вина, что наркоделец полез за «пушкой», мол, если бы он повел себя по-другому, этого бы не случилось.

Я знал, как это бывает. Я помнил, как выбежал тогда из пивного ресторана, погнавшись за двумя бандитами, помнил, как выпустил в них всю обойму. Если бы я действовал хоть немного иначе, если бы выпустил хоть одной пулей меньше, маленькая девочка осталась бы в живых. О, я слишком хорошо знал, что происходит, когда потом прокручиваешь в уме бесконечные варианты альтернативных сценариев. И в то же время понимаешь: переписать прошлое все равно не удастся.

— Их так и не арестовали, — пробормотал я.

— Нет.

— Ни его, ни сообщника?

— Нет.

— Но в списке Восьмой ступени об этом ни слова.

— Возможно, он собирался внести это событие в более позднюю версию. Или сомневался, стоит ли вообще писать о нем, особенно после нашего обсуждения, как можно извиниться перед умершими.

«Когда-нибудь и мне предстоит такой же разговор с Джимом», — подумал я.

— Сообщник… — пробормотал я.

— Знаю о нем только одно: он убил женщину. И уверен, что Джек ни разу не упоминал его имени. Исхитрялся обходиться местоимениями или просто называл напарником. Словно очень тщательно защищал его анонимность. — Он посмотрел на меня. — Считаешь, это он убил Джека? Его сообщник?

— Как знать. — Я пожал плечами. — И потом, этот таинственный сообщник, возможно, давно умер или отбывает срок за решеткой. Но вообще-то не мешало бы узнать, кто он такой.

— Думаешь, у него был мотив? Ведь столько лет прошло.

— Срок давности на убийц не распространяется.

— И он не хотел, чтобы Джек проболтался.

— Конечно, нет.

— И еще мы знаем, что он способен убить человека. Не важно, кто из них застрелил того мужчину. Именно сообщник стрелял в женщину.

— А она умоляла его сохранить ей жизнь, — добавил я. — Но женщина видела его и могла впоследствии опознать. Что еще мог сказать Джек об этом образце добродетели?

Но если он даже что-то и говорил, Грег не знал. Я пошел домой. В ячейке меня ждала записка. Первая мысль — наверняка от Джен, хочет сообщить, что свидание все же состоится. Но звонивший назвался Марком. Сообщил номер телефона, по которому я мог ему перезвонить, а также указал инициалы вместо прозвища.

«Какое-то давнее и шапочное знакомство по „Обществу анонимных алкоголиков“, — подумал я. — Возможно, Марк Заика, или Марк Мотоцикл».

Я поднялся к себе в номер, еще раз взглянул на записку, потом скомкал ее и бросил в корзину. Кто бы он там ни был, этот Марк, в любом случае звонить сейчас поздно. К тому же он наверняка успел найти другого человека, готового выслушать его проблемы и предупредить, чтобы не пил. И к утру Марк забудет, зачем звонил мне. И что звонил вообще.

Глава 25

Утром я купил «Таймс» почитать за завтраком. В Вудсайде перебили целую семью иммигрантов из Колумбии. По словам полиции, преступники вторглись к ним в дом. Погибли трое взрослых и четверо детей, на телах следы множественных ножевых ранений. Однако власти не уверены, каков мотив преступления: ограбление или месть. Я решил, вполне могло быть и то и другое. Кто-то из дельцов наркомафии мог выдать другого, или же то были последствия непримиримой борьбы между мафиями за передел рынка. Так почему бы заодно и не убить? И почему бы потом не убраться из дома, прихватив наличные и товар, раз уж вы там все равно оказались? И разумеется, надо было перебить всю семью, потому как на том обычно строился весь их бизнес.

И тут я вспомнил о Билле Лонергане. Точного адреса в «Таймс» не сообщалось, а потому я не знал, насколько близко он жил к месту преступления, но Вудсайд район небольшой.

«Интересно, — подумал я, — насколько тщательно он следит за преступлениями в своем районе?»

Я решил, он вряд ли мог проглядеть то, что произошло у него прямо под носом. Тем более в собственном доме убиты семь человек, четверо из них дети. И в телевизионных новостях наверняка сообщили об этом ужасном происшествии, и будут трубить еще долго, до тех пор, пока копы не потеряют все ниточки, способствующие раскрытию, или же из общественного сознания его вытеснит новое, еще более ужасное преступление.

Ну и после всего этого я, само собой, снова принялся размышлять о Джеке Эллери и его сообщнике.

Я позвонил Грегу Стиллмену, и тот первым делом сообщил, что изо всех сил пытается вспомнить как можно больше о сообщнике Джека.

— Но теперь мне кажется, он вообще избегал говорить о нем, чтобы ненароком не выдать, — заявил он. — И еще не уверен, что они работали вместе только один раз.

— А ты знаешь, когда именно это случилось?

— Убийство? Ну, до того, как его посадили в тюрьму. А потом он начал совершать и другие преступления, думаю, это очевидно. Это длилось многие годы, но с чисто хронологической точки зрения никак не отражено в его материалах по Четвертой ступени. Так что, я бы сказал, лет десять или двенадцать назад.

— И тебе известно только, что произошло это на окраине города?

— Да, в Вест-Сайде. Когда представляю себе картину, вижу адрес по Риверсайд-драйв, сам не понимаю почему.

— Может, он говорил, что смотрел в окно на Гудзон после того, как тот, другой парень, застрелил женщину?

— Не припоминаю.

— Ну а сам дом? Многоквартирное здание?

— Понятия не имею. Мэтт?…

— Просто мне жутко любопытно.

— Очень мило. Отвечаешь на вопрос прежде, чем я задам его.

— Я все время размышляю об этом. Но даже если получишь ответ, далеко с ним не уйдешь, верно? Мужчину и женщину убивают в их собственном доме где-то к северо-западу от Таймс-сквер.

— У меня почему-то сложилось впечатление, что это было на окраине, в спальном районе.

— Прекрасно. Где-то к северо-западу от Центрального парка.

— Но ведь и это мало чем поможет, я прав?

— Не думаю, что он упоминал их имена. Жертв, я имею в виду.

— Нет.

— Или что-то отличающее их друг от друга.

— Такого рода детали могли быть упомянуты им только на Четвертой ступени, Мэтт.

— Однако он о них умолчал.

— А если даже что и сказал, я пропустил мимо ушей. Я ведь уже говорил тебе, что пытался не зацикливаться на том, что слышу.

— Да.

— Самое время сыграть в игру под названием Две Обезьяны.

— Это как?

— Ну, ты знаешь. Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего никому не скажу.[39] Если бы я тогда обращал больше внимания…

— Ты ведь не хочешь вспоминать это, Грег.

— Нет.

— Жаль, у тебя не сохранилось копии его Четвертой ступени.

— Я этих материалов не читал. Просто слушал те их части, которые он мне зачитывал.

— Понимаю. А что он с ними потом сделал?

— Я велел ему выбросить.

— В мусорное ведро?

— Да. Но сперва порвать на мелкие клочки.

Точно так я поступил с моей неудавшейся попыткой составить список Восьмой ступени.

— Я всегда так говорю своим подопечным, — пояснил Грег. — Извлекайте все, что можно из своей системы, и тогда делитесь этим с Господом Богом или другим человеком…

— Как этим можно делиться с Богом?

— Я и сам часто задавался этим вопросом. Наверное, подразумевается, что Господь слышит все, когда ты делишься со своим поручителем. Так о чем это я?… Ах да. Ты делишься этим с другим человеком, а затем самое время избавиться от тяжкого груза.

— И они уносят его домой и сжигают. Или же рвут на мелкие кусочки. Ты тоже так поступал со своими материалами?

— А как иначе?

Незадолго до полудня я решил, что неплохо было бы сменить обстановку и что день сегодня выдался в самый раз для долгой прогулки. И я отправился на встречу в группу под названием «Ренессанс». Обычно они собирались на углу Сорок восьмой и Пятой авеню.

Центр города всегда был местом притяжения для жителей пригорода. Они съезжались в свои конторы и офисы с утра, а после работы разъезжались по домам. А потому здесь на собрании можно было увидеть больше ухоженных людей в хороших костюмах, нежели в других, более привычных для меня местах. Но определенного дресс-кода не существовало, и сидящий рядом со мной небритый парень выглядел так, словно провел ночь в большой картонной коробке.

После собрания я позвонил знакомому копу. И сообщил, что решил покопаться в так и нераскрытом деле о вторжении в частный дом с двойным убийством наркодельца и его жены или подруги. Обоих тогда застрелили, и произошло это в Верхнем Вест-Сайде приблизительно в начале семидесятых.

— Вообще-то таких историй сотни, — отозвался он. — Но ты сказал, убиты двое, оба погибли от огнестрела, и потому дело до сих пор точно не закрыто. А это сужает круг поисков. Ладно, поспрошаю, может, кто что и вспомнит.

Такой же разговор состоялся у меня еще с двумя старыми приятелями. И вот, наконец, я повесил трубку в твердом убеждении, что из моей затеи ничего не выйдет. Потом прошел несколько кварталов по Пятой авеню до главной библиотеки, где провел час, листая подшивки «Нью-Йорк таймс», и еще пару часов — в зале микрофильмов в поисках иголки в стоге сена.

Бессмысленно и бесполезно.

Вечером на собрании в соборе Святого Павла женщина по имени Джози вдруг заинтересовалась, насколько я близок к первой своей годовщине.

— Уже скоро, — ответил я.

Она заметила, что таких годовщин наверняка будет много, и посоветовала не забывать о радостной дате.

Марка Заики там не было, он чаще заглядывал в Фаейрсайд, зато у столика с кофе я встретил Марка Мотоцикла и спросил, не звонил ли он мне вчера ночью. Он ответил, что не звонил, у него даже номера моего телефона нет.

— Видимо, звонил кто-то другой, — пробормотал я.

— Раз уж ты затронул эту тему, то, может, дашь мне свой номер телефона?

Я протянул ему одну из своих минималистских визиток, она нашла пристанище в нагрудном кармане его рубашки. Затем Мотоцикл достал ручку и написал свое имя и номер телефона на клочке бумажки. Мне ничего не оставалось, как вежливо поблагодарить его и сунуть этот клочок в бумажник.

Донна тоже была там. Судя по одежде, пришла прямо из офиса. Волосы собраны в пучок, сколоты булавкой и не спадают на глаза. Она подтвердила, что ничего не отменяется и наша встреча состоится в назначенное время.

— Стало быть, завтра в три дня, — уточнил я. — На углу Восемьдесят четвертой и Амстердам.

Она крепко сжала мою руку в своей.

Похоже, такая уж у нее привычка — трогать меня за руку, но скорее, это результат того, как отлично она сегодня выглядела в прекрасно пошитом костюме — жакете и юбке. А возможно, тому мой недавний разговор с Джен. Как бы там ни было, но всю вторую половину встречи я размышлял над тем, присоединится ли Донна ко всей честной компании, когда они пойдут в «Пламя» на так называемые посиделки.

Она не присоединилась, что, впрочем, неудивительно. Не припоминаю, чтобы я когда-нибудь видел ее там. Я и сам решил не задерживаться. Выпил кофе, съел сандвич — иными словами, обошелся без ужина, — распрощался и двинул домой.

Никаких сообщений для меня не было, но не пробыл я в номере и десяти минут, как зазвонил телефон. Сперва я подумал, что это Джен, потом — Донна, и наконец, — Марк, Мотоцикл Марк, решивший пустить в ход только что полученный номер телефона. Или же другой Марк, который звонил накануне.

Я получил ответ, сняв трубку. Звонил Грег.

— Я тут напутал немного. Только сейчас вспомнил, что сделал несколько записей по Четвертой ступени, когда сам старался стать трезвенником. И у меня сохранились копии двух из них.

— Знаешь, — процедил я сквозь зубы, — это касается только тебя и так называемой высшей силы. — Я едва не сказал «поручителя», но вовремя вспомнил, что его поручитель восседает в кресле на самом Большом Собрании, на Небесах.

— Да не в том дело.

— Тогда в чем же? О…

— Ты понял, да? Если я не уничтожил свои материалы по Четвертой ступени…

— Тогда кто сказал, что точно так же не мог поступить Джек?

— Вот именно! Завтра поеду и поищу у него в комнате. Или как думаешь, может, они все там опечатали этой желтой лентой, пометив место преступления?

— Наверняка опечатали, — ответил я. — Но это было давно, так что, возможно, ленту уже сняли. Как только эксперты-криминалисты заканчивают работу, смысла охранять это место уже нет. Он ведь жил в меблированной комнате, верно? Платил за нее еженедельно или раз в месяц…

— Раз в неделю.

— Тогда велика вероятность, что ее уже кому-то сдали.

— И если он оставил там свои записи по Четвертой ступени, новый жилец уже наверняка успел их прочесть. Но разве они не обязаны собрать и упаковать все его вещи? По-моему, так делают всякий раз, когда человек умирает.

— Да, скорее всего. И затем отдают вещи покойного его наследникам или ближайшим родственникам, — добавил я. — Не думаю, что Джек оставил завещание.

— У каждого алкоголика свои причуды. Но последняя воля и завещание? Нет, вряд ли. Не думаю, что у Джека было что завещать или кому завещать.

— Лично мне кажется, владелец меблированных комнат должен был хотя бы для приличия выждать какое-то время. А потом наверняка забрал себе что хотел, а остальное просто выбросил.

— Я тоже так думаю. А потому пойду туда прямо завтра. Скажу ему, что я двоюродный брат Джека и что пришел за его вещами. Не думаю, что возникнут проблемы, нет?

— Да какие тут могут быть проблемы? Подумаешь, коробка со старой одеждой и бумагами. Да он будет счастлив избавиться от этого барахла.

— Я могу отдать одежду в благотворительное общество «Добрая воля» или «Салли». А если найдется какая-нибудь личная вещичка, ну, типа складного карманного ножа, возьму себе на память. — Какое-то время он молчал, видно, вспоминая других умерших друзей и другие сувениры. — А если найду записи по Четвертой ступени, сразу звоню тебе.

— Договорились.

— Мэтт… Послушай, а ты не хочешь составить мне компанию?

— А ты когда туда собираешься?

— Завтра днем.

Что ж, мне не пришлось изобретать предлог для отказа. Об этом уже прекрасно позаботилась Донна.

— Не могу, — ответил я. — Должен ехать в Бруклин.

— Неужели? Был плохим мальчиком? За что такое наказание?

— Это по делу. Обещал помочь члену нашей группы вывезти вещи из квартиры бывшего дружка.

— О господи, — пробормотал Грег. — Причина уважительная, но цена слишком высока, согласен? Тебя ждет куда худший день, чем меня. Ладно, Мэтт, если найду что интересное, сразу тебе позвоню.

«Разве они не обязаны собрать и упаковать все его вещи? По-моему, так делают всякий раз, когда человек умирает».

Все зависит от того, кто этот человек, как и где он умер. Если респектабельный член общества и озаботился составить подробное завещание, его собственность будет распределена согласно указаниям в завещании. (Разумеется, после того, как приходящая медсестра прикарманит несколько симпатичных вещичек, точно зная, что именно их собирался подарить ей покойный.) Затем нагрянут родственники и начнут сражаться из-за всякой ерунды, и родные братья и сестры непременно перегрызутся из-за пустяков, вспоминая детские обиды и споры.

А если завещания нет, они начнут борьбу за более существенные доли наследства.

Но если умерший испустил дух в ночлежке в Бауэри или в жалкой меблированной комнатушке для бедняков, если копы положили его тело в пластиковый мешок и задернули молнию, а потом, чертыхаясь, стащили его вниз по лестнице, можно не сомневаться: пиши пропало всем мало-мальски ценным вещам. Заначка на черный день, пара баксов, оставшихся от последнего выданного властями пособия, свернутая в несколько раз и спрятанная в ботинке десятидолларовая купюра — ни один родственник ничего этого не найдет. Все заберут копы.

Лично я всегда забирал. Научился этому у напарника, который доходчиво объяснил этическую сторону ситуации.

«Этика, — сказал он, — состоит в том, чтобы честно поделиться с напарником».

И потому я грабил покойников. И не могу сказать, что потом не спал из-за этого ночами или же выпивал хотя бы на каплю больше виски, чем обычно. Даже приблизительно не могу представить, сколько всего денег я украл за эти годы.

Обычно мы находили по пять, десять долларов, ни разу до сотни не дотягивало. Впрочем, в один прекрасный день мне пришлось поделить с напарником целых девятьсот семьдесят два доллара. Я хорошо запомнил эту сумму. Мы тщательно поделили ее на две части, и каждому досталось по четыреста восемьдесят шесть долларов, что было в ту пору немалым подспорьем.

Помню, как уходили из дома, преисполненные чувства благодарности и уважения к покойному старичку, который ненамеренно стал нашим благодетелем. (Он напился, упал в ванной, раскроил череп и истек кровью, не приходя в сознание.) Мы были готовы возненавидеть его за беспорядок, который он устроил, но деньги заставили переменить отношение к этому человеку. Нет, разумеется, совсем не обязательно умирать вот так в Бауэри; к примеру, актер Уильям Холден[40] умудрился уйти на тот свет именно таким образом примерно за год до того, как я выпил свою последнюю рюмку.

Вот еще несколько имен для списка, если я когда-нибудь дойду до Восьмой ступени. Как же просить прощения у людей, чьи имена вылетели у тебя из головы в ту же секунду, как только ты составил отчет? Я даже не был уверен, что поступал дурно, забирая эти деньги. Если бы мы с напарником их там оставили, «бабки» непременно прикарманил бы кто-то другой. Да и вообще, кому должны принадлежать эти деньги по закону? Штату Нью-Йорк? И на кой черт, допустим, какому-нибудь бюро в Олбани эти пять или десять долларов, и даже такой царский подарок, как девятьсот семьдесят два доллара?

С другой стороны, то были не мои деньги.

Словом, пополнить мой список могли множество Джонов Доу и Ричардов Роу, а также парочка Мэри Моу. Потому как женщины тоже, представьте себе, умирают, по естественным и неестественным причинам, и тебе приходится заглядывать к ним в кошелек в поисках документа, удостоверяющего личность, правильно? И ты всегда находишь там пару баксов.

Одно время я работал с напарником, который не побрезговал вынуть пару золотых серег в виде обручей из ушей мертвой проститутки.

— Похоже, каратов восемнадцать, — заметил он. — Зачем, скажи на милость, бедняжке золотые серьги, если ее все равно закопают в общей безымянной могиле?

Я сказал, что он может оставить их себе.

— Уверен?…

— Да, — ответил я, — совершенно уверен. Жалко было бы разбивать пару серег.

Как благородно с моей стороны. Возможно, этого хватит, чтобы я после смерти оказался на небесах.

«Чего хорошего ты сделал в своей жизни?» — «Ну, Святой Петр, как-то раз я мог украсть золотую серьгу из уха мертвой шлюхи. Но воздержался…»

Глава 26

— Даже не сразу тебя признал, — покачал я головой.

Донна усмехнулась и взбила волосы.

— Что, совсем на себя не похожа?

Длинные рыжие волосы, спадавшие прежде на плечи и время от времени на глаза, были по-мальчишески коротко подстрижены и завиты в мелкие плотные кудряшки, шапочкой покрывающие голову.

— Правда, ей здорово? — спросил сидящий за рулем Ричард. — Настоящее превращение или преображение. Даже не знаю, как правильно, а?

Ни один из нас не смог ответить на этот вопрос.

— Ладно, как бы оно там ни называлось, одним словом, метаморфоза! Из Бренды Старр[41] в Маленькую Сиротку Энни.[42]

— Лучше бы ты этого мне не говорил, — выдала она. — Мне всегда страшно нравилась Бренда Старр.

— Но что ты имеешь против Энни?

— Ничего. Но никогда не хотела быть на нее похожей. — Она сидела на переднем сиденье рядом с Ричардом, закинув руку за спинку кресла и развернувшись, чтобы видеть меня. — Ну, Мэтью С.? Каков ваш вердикт?

— И длинные были хороши, — ответил я, — и короткая стрижка тебе тоже очень идет. У нее, пожалуй, только одно преимущество — лицо лучше видно.

— Да, а то прямо так и терялось в волосах, — кивнул Ричард. — А сейчас прямо так и выпрыгивает.

— Прекрасно. Значит, я похожа на сиротку Энни, и лицо у меня выпрыгивает, — пробормотала Донна.

— Но ведь это же очень красиво, милая. Ты уж поверь.

— Ладно, — кивнула она, — ясно одно: волос больше нет. Паренек из парикмахерской поверить своим ушам не мог, когда я пришла к нему утром и сказала, какую прическу хочу.

— В смысле: «О, зачем вы заставляете меня сотворить с вами такой кошмар?»

— Да ничего подобного, — сказала она Ричарду. — Он всегда хотел сделать мне короткую стрижку. «Наконец-то я вас уговорил!» Но он и его уговоры тут ни при чем.

— Знаковое событие, — догадался я. — Ты решила выбросить этого мужчину из своей жизни вместе с волосами.

Ричард сказал, что ему всегда нравилась Мэри Мартин.[43]

— Ну да, что-то в этом роде, но не совсем. Я звонила ему вчера вечером.

— Винни? — спросил я.

— Наверное, не стоило, потому как мне совсем не хотелось услышать его голос. Да и ему мой тоже. Но я подумала, надо бы напомнить, что я хочу заехать сегодня за своими вещами. И что было бы неплохо, чтобы он на это время убрался куда-нибудь из дома.

— И что?

— Не уверена, что он правильно понял мои слова. Начал говорить о моих волосах, моих прекрасных длинных волосах, и как он хочет видеть их, разметавшимися на его подушке, ну и всякую другую чушь.

— Ничего, придется нам поднапрячь распаленное воображение, — заметил Ричард.

— Уверена, у вас получится. И еще я тогда подумала: знаешь, придурок, если тебе так нравятся мои волосы, значит, с ними явно что-то не в порядке. А даже если и нет, ты увидишь их сегодня в последний раз. И вот я встала и прямо с утра пошла в салон красоты, и Хэрве соорудил мне новую прическу, вот вам и конец истории.

— Это не конец истории, дорогая, это самое настоящее произведение искусства. Просто шикарно!

— Спасибо, Ричард.

— Но Хэрве? Странное имя.

— Наверное, от Харви.

— О-ля-ля! — воскликнул Ричард. — Как это по-европейски!

Квартира Винсента Катрона находилась в Коббл-Хилл, в шестиэтажном кирпичном здании на углу улицы. На первом этаже располагались химчистка и закусочная, на каждом из верхних — с полдюжины малогабаритных квартир. Ричард без труда нашел нужный адрес, а также и свободное место на парковке прямо перед ним.

И вот мы втроем вошли в дом. Донна достала ключи, но на всякий случай все же нажала кнопку звонка под номером квартиры 4-С. И глубоко вздохнула, когда из домофона донеслись невнятные звуки — кто-то откашливался, видимо, собираясь ответить.

— Алё? — пролаял мужчина.

— Это я, приехала за вещами. — Донна закатила глаза. — И не одна, со мной люди.

Он не ответил и двери не открыл. Тогда она отперла ее своим ключом. Только подойдя к лифту, мы услышали, как с щелчком открылась нижняя входная дверь.

— Алё, — пробормотала Донна и снова выразительно закатила глаза. — С чего это только мне взбрело в голову… Ладно, не важно.

Должно быть, он поджидал прямо за дверью, потому что она распахнулась, не успела Донна поднести к скважине ключ. В проеме вырисовывалась фигура Винни. Какое-то время он сверлил взглядом всю нашу дружную троицу, затем уставился на Донну.

— Господи Иисусе! Чего ты сотворила со своими волосами, а, мать твою?

— Просто подстриглась, — ответила она.

— У долбаного мясника, что ли? — Он перевел взгляд на меня с Ричардом. — Нет, вы представляете, ребята? Единственное красивое, что было у этой женщины, так это ее волосы, и она — раз! — и отрезает их! Черт-те что. Пусть я пьяница, зато она — сумасшедшая.

— Я пришла за своими вещами, Винсент, — отчеканила Донна. — И думала, что…

— Ах, вон оно что, теперь, значит, я Винсент… А раньше только и слышал: «О, Винни, никогда не испытывала ничего подобного, только с тобой! О, Винни, просто обожаю, когда ты…»

Я где-то видел его прежде. Возможно, на каком-то собрании или просто в городе. Но ни разу не слышал его историю, не знал его имени, не припоминал, чтобы видел его вместе с Донной. Но лицо показалось знакомым.

Он был ниже меня на дюйм или два и весил на несколько фунтов больше. Волосы темно-каштановые, растрепанные и немного длиннее, чем сейчас у Донны. Он не брился пару дней, а запах, исходящий от тела, подсказывал, что через поры до сих пор выходят алкогольные пары. На нем была грязная белая майка на лямках и джинсы, отрезанные до колен. Ноги босые.

— Ты обещал, что уйдешь из дома, пока я буду собирать свои вещи.

— Нет, Донна, это ты сказала. Но ты ведь выехала, верно? И теперь это моя квартира, так?

— Так.

— Стало быть, это моя квартира, и у кого больше прав находиться здесь? Может, ты хочешь вышвырнуть меня отсюда, а? Но знай: скорее, я вышвырну тебя отсюда вместе…

— Винни…

— Ах, снова Винни! Думала, я растаю, буду мягким и пушистым. — Он протянул руку, погладил ее по голове. — Знаешь, на кого ты сейчас похожа? На долбаную Реггеди Энн.[44]

— Не смей ко мне прикасаться!

— Не смей ко мне прикасаться… Запела другую песенку, Донна. Ладно, не дрейфь. Я не собираюсь вышвыривать тебя из квартиры. — Он отошел в сторону, жестом пригласил пройти в комнату. — Esta es su casa, — пробормотал он. — Знаешь, что это означает?

— Знаю.

— По-испански это значит: «это твой дом». Но вообще-то он мой.

Тут я решил вмешаться:

— Послушай, Винни, может, тебе действительно лучше уйти на часок?

Он перевел взгляд на меня. До этого я был лишь безмолвным зрителем, но вот заговорил, и не отреагировать он не мог.

— А я тебя знаю, — заявил он. — Ты Мэтт, правильно? И был копом, пока тебя не вышибли из полиции за то, что ты полная задница. Он что, твой новый дружок?

— Мэтт и Ричард просто помогают мне переехать, — ответила Донна.

— Как раз их-то тебе и не хватало, — хмыкнул Винни. — Мэтт может меня отдубасить, а Ричард — трахнуть в задницу. Против них у меня никаких шансов.

День в Коббл-Хилл выдался долгий и трудный. Винни беспробудно пил уже несколько дней, и теперь пребывал в состоянии до крайней возбужденности — то давил на жалость, то демонстрировал воинственность. Сожалел, что Донна остригла волосы, и теперь он не может обернуть их вокруг ее шеи и придушить. Он то выходил из комнаты, то снова входил, включал телевизор на полную громкость, возвращался из кухни с банкой пива, снова куда-то выходил.

В квартире, наверное, было очень уютно, пока Винни не запил. Теперь здесь повсюду валялись пустые бутылки и банки из-под пива, коробки от пиццы, наполовину пустые пластиковые контейнеры с китайской едой, журналы «Хастлер» и «Пентхаус». Заметил я и страничку, вырванную из «Скру»,[45] рекламирующую проституток, где были приложены их фотографии и телефонные номера. Она была приколота рядом с телефоном на стене в кухне. Некоторые объявления были обведены фломастером.

— Вот, к примеру, эта. — Винни ткнул пальцем в снимок. — Да она даст тебе сто очков вперед, Донна. Может отсосать теннисный мячик из садового шланга. Хотя… не знаю. Готов побиться об заклад, ты тоже так можешь, а, Ричард?

Ему никто не ответил, но это, похоже, его ничуть не волновало. По-моему, он даже не заметил.

Долгий выдался день в Коббл-Хилл.

Глава 27

Мы ехали по мосту к Манхэттену, и тут Донна взвилась:

— Реггеди Энн, я вас умоляю! Маленькая Сиротка Энни и Реггеди Энн!

— Ты выглядишь просто шикарно, потрясающе, — воскликнул Ричард. — И будь любезна, прекрати нести эту хрень!

— Ладно.

— И вообще, когда я говорил про Маленькую Сиротку Энни, то ничего плохого не имел в виду. Просто у тебя такие же большие глаза, только другого цвета, изумительные, светло-карие. И теперь, когда волосы не спадают на лоб, очень выделяются на лице.

— Хочешь сказать, у меня выпученные глаза? Нет, все, все, замолкаю.

— И еще ты ни чуточки не похожа на Тряпичную Энн, — сказал он. — Этот парень просто пьяный дебил.

В салоне настало долгое молчание.

— Знаешь, — прервала тишину Донна, — вообще-то он не такой уж и плохой. Ну, когда трезвый.

— Но он ведь не был трезв, верно?

— Верно.

— Не важно, пьяный или трезвый, но он тебе не пара. И в глубине души ты всегда это знала.

— О боже, Ричард. Ты абсолютно прав!

— Само собой, — ответил он.

Вещами Донны мы забили весь багажник, часть лежала на заднем сиденье рядом со мной. Когда добрались до исходной точки — угол Восемьдесят четвертой и Амстердам, — Ричард объехал весь квартал, но так и не нашел, где припарковаться. Я посоветовал ему оставить машину возле пожарного гидранта и протянул визитку, чтобы он разместил ее под лобовым стеклом.

— «Благотворительная ассоциация детективов», — прочел вслух Ричард. — И это означает, что я могу парковаться где угодно и бесплатно?

— Избавляет от многих хлопот.

— Ну, не знаю, — неуверенно протянул он. — Я бы предпочел оплатить парковку. Но оставлять машину в неположенном месте… Вдруг ее увезут на эвакуаторе?

— Знаешь, дорогой, — вмешалась Донна, — ты можешь остаться в машине, а мы с Мэттом перенесем вещи. Прекрасно справимся, разве что сделаем на одну ходку больше.

Жила она на пятом этаже кирпичного здания. Дом красивый и в прекрасном состоянии, на лестнице слабо попахивало лишь политурой для мебели. Но подниматься было тяжело, и нам пришлось сделать три ходки. Ко времени, когда пришлось преодолевать эти четыре лестничных пролета в третий раз, я чувствовал себя вконец измотанным.

— Да ты сядь, — проговорила Донна, — а то сейчас упадешь. Эта лестница помогает мне держаться в форме, но подниматься по ней — для человека непривычного занятие просто убийственное. Плюс к тому ты перетаскивал все это барахло целых три раза. Может, стакан воды? Или кока-колы?

— Кола была бы в самый раз.

— Но только у меня не кола, а пепси.

— Тоже вполне подойдет.

— Вот, пожалуйста. Пойду и скажу Ричарду, чтобы не ждал.

Она провела меня в гостиную и усадила перед камином, отделанным мрамором, в кресло с высокой спинкой в стиле королевы Анны. Над камином в нарядной рамочке висел пейзаж XIX века, на темном дубовом паркетном полу в центре лежал китайский ковер. То была очень уютная и красивая комната. Такой богатой и подобранной со вкусом обстановки я не ожидал здесь увидеть, и она куда больше соответствовала деловому костюму Донны, в котором она появилась на встрече вчера, а не джинсам и свитеру, надетым сегодня.

Мне было любопытно увидеть, как же выглядят другие комнаты. Спальня, кухня. Но я оставался в кресле и представлял их лишь в воображении. А потом услышал на лестнице шаги.

— Ох, сейчас только дух переведу. — Донна рухнула на двухместное канапе с мягкой спинкой в форме медальона. — Ричард просил передать тебе привет и поздравления с наступающей годовщиной, на случай если вы с ним до той поры не увидитесь. У тебя ведь скоро год исполняется?

— Да, очень скоро.

— Еще коки? То есть пепси. Принести еще стаканчик?

— Один стаканчик — это мой лимит.

— Ха! Мне это нравится. Ах да, чуть не забыла…

Она подошла и протянула мне пару стодолларовых купюр. И тут мы заспорили. Я сказал, что это слишком много, она возразила, мол, ровно столько же заплатила Ричарду и никак не может меня обидеть. В ответ я заявил, что был счастлив оказать ей посильную помощь, причем бесплатно, просто по дружбе, так что не могли бы мы разделить эту сумму пополам? С этими словами я протянул ей сотню, а она сунула мне ее обратно.

— Была бы рада заплатить и четыре сотни, — улыбнулась Донна, — и даже больше, так что, считай, разницу мы уже располовинили. И если ты сейчас же уберешь эти деньги, у нас не останется предмета для споров. Разве это не прекрасно?

Я согласился, что определенный смысл в том есть, и сунул купюры в бумажник. А затем, неожиданно для себя, вдруг спросил:

— Позволь потратить часть вознаграждения на обед? Составишь мне компанию?

Глаза у нее удивленно расширились.

— Замечательная идея. Но сегодня суббота… и разве у тебя не свидание с… Джейн?

— Джен. Мы его отменили. Я сказал, что занят.

— И тогда она решила отобедать в эту субботу со своим поручителем?

— О…

Мы на секунду умолкли.

— Думаю, им есть что обсудить. И уверен, в основном разговор пойдет обо мне.

— Вот как, — пробормотала Донна.

Она встала, я тоже поднялся, глаза наши встретились. Я чувствовал, что должен принять какое-то важное решение, а затем вдруг понял, что уже его принял.

Донна шагнула ко мне.

— Ты прекрасный человек, — сказала она и положила мне руку на плечо.

* * *

Спальня была отделана в викторианском стиле — сплошные рюшки, оборки и завитушки, кровать под балдахином. Я лежал рядом с Донной и прислушивался к биению сердца. И уже не в первый раз задавался вопросом: сколько еще ударов ему предстоит отмерить?

Донна лежала на спине. Закинула руки за голову, потянулась, потом коснулась пальцами подмышки и поднесла руку к лицу.

— О боже, — простонала она, — от меня воняет.

— Знаю. С трудом заставил себя прикоснуться к тебе.

Донна расхохоталась, громко и немного капризно.

— Я заметила, — произнесла она сквозь смех. — Но иначе бы нам пришлось долго ждать. И тогда у нас было бы время обдумать все как следует.

— И в результате мы с тобой могли бы здесь и не оказаться.

— О, но мы бы все равно оказались, — заметила она. — Рано или поздно.

— Это так звезды тебе сказали?

— Нет, это выбито крупными буквами на стенках метрополитена и коридоров густонаселенных жилых домов. Просто обожаю эту песню.[46]

— Сто лет ее не слышал.

— Погоди. — Она соскочила с кровати.

Должно быть, я задремал ненадолго и очнулся, только когда почувствовал, что Донна снова примостилась у меня под боком. А из гостиной доносилась мелодия в исполнении Саймона и Гарфанкеля.[47]

— Даже в мечтах не представляла, — тихо пробормотала она, — что мы будем валяться тут, потные и вонючие.

— А у тебя есть мечты?

— Еще бы. И в этих мечтах я всегда выходила к тебе из душа свеженькая и благоухающая, нанеся капельку духов вот здесь и здесь…

— Вот здесь и тут?

— Перестань! Ты меня отвлекаешь. Так на чем я остановилась?

— На здесь и здесь, — ответил я.

— Ты нежно прикасаешься ко мне, Мэтью С. О боже! Свеженькая, прямо из душа, пахнущая утонченными духами, с длинными распущенными волосами. Но сейчас запах совсем не утонченный, а от длинных волос остались одни воспоминания.

— В мои мечты, — заметил я, — длинные волосы почему-то не входили.

— Нет, постой! — встрепенулась Донна. — Так ты тоже мечтал? Обо мне?

— Это тебя удивляет?

— Даже намека о том от тебя не получала. И потому могла так смело фантазировать о тебе. Ты не проявлял ко мне ни малейшего интереса, и вдруг на тебе, пожалуйста.

— Думаю, я начал строить слабые догадки, когда ты прикоснулась к моей руке.

— Хочешь сказать, вот так?

— Угу.

— Но это был, знаешь ли, чисто дружеский жест.

— Ясно.

— Я сделала это неосознанно.

— Понимаю.

— Ну, может, и не совсем неосознанно. — Она задумалась. — Может, там все же имел место слабенький намек на секс.

— Не стоит извиняться за это, Донна.

— Я и не думала. Скажи, а о чем ты мечтал, если в твои фантазии не входили длинные волосы?

— О том, что между нами только что произошло.

— Вот как…

— Ну и еще кое о чем, — добавил я, — чего мы пока с тобой не попробовали. О паре вещичек.

— И ни в одной из этих фантазий длинным волосам места не нашлось?

— Послушай, мне всегда страшно нравились твои волосы.

— И ты бы не хотел, чтоб я их отрезала?

— Нет, — ответил я. — Вообще-то, думаю, так тебе лучше. Но и раньше… тоже было очень красиво.

— Все мужчины почему-то вообразили, что им нравятся длинные волосы, — вздохнула Донна. — Но это такая головная боль — ухаживать за ними. И знаешь еще что?

— Что?

— Они так и лезут в рот, когда трахаешься. К слову о тех вещичках, которые мы с тобой еще не попробовали. Может, сперва примем душ?

Принял я душ позже, когда вернулся к себе в гостиницу. После второго «раунда» Донна заявила, что слишком устала, чтобы куда-то идти. Но что-нибудь съесть все-таки надо, и как я смотрю на то, если она приготовит несколько сандвичей. Я смотрел положительно, и вскоре Донна вернулась с парой сандвичей — печеночный паштет на ржаном хлебе — и с пакетиком кукурузных чипсов из зерен голубой кукурузы.[48]

— Что-то я притомилась, — заметила она. — День выдался трудный.

— Да уж.

— Можешь остаться на ночь.

Но я придерживался другого мнения на этот счет. Оделся, и Донна проводила меня до дверей.

— Ты очень милый, — произнесла она. — Я рада, что между нами это произошло.

На улице сильно похолодало. Я решил, лучше доехать автобусом до Коламбус. В ожидании, когда он подъедет, продрог до костей и двинул пешком. Я был уже на полпути к дому, когда появился автобус. Я мог бы сесть на него, но не стал. Автобус проехал дальше, а я дошел пешком до гостиницы. Иногда пешие прогулки весьма способствуют мыслительному процессу, а порой являются прекрасным ему заменителем. В данном случае, просто переставляя ноги, я не собирался переворачивать камни и смотреть, что же прячется под ними.

В ячейке у стойки меня ждали сообщения. Так я и думал. Два звонка — от Грега и Джен. Я взглянул на часы и решил, что звонить им в любом случае уже поздно. Поднялся к себе, принял душ и все же позвонил Грегу.

— Не повезло, — сказал он.

— Он выбросил вещи Джека?

— Нет, он собрал их, упаковал, как и положено. А на следующий день пришел полицейский и забрал вещи. Это обычная практика?

Только в тех случаях, когда они решают закрыть дело.

— Может, у них появилась какая зацепка, — предположил я. — Но коп, забравший вещи, должен был оставить расписку. Не Редмонд случайно?

— Мне и в голову не пришло спросить.

— Ладно, не важно, — кивнул я. — Позвоню ему и попробую выяснить.

Я повесил трубку и улегся в постель.

«Может, стоит позвонить Редмонду, а может, и нет», — подумал я.

Не видел принципиальной разницы. Не считал, что это поможет.

Глава 28

— Тут на днях в одной газете тиснули статейку, — произнес Джим. — О том, что во Флашинге образовался новый Чайнатаун. Садишься на поезд до стадиона Ши, едешь до самого конца. «Мейн-стрит», так называется конечная остановка. Ну и там тянутся целые кварталы китайских ресторанов, где подают разные блюда из разных провинций Китая. Такой жратвы здесь днем с огнем не сыскать.

— Жареная панда с овощами под соусом, — предположил я.

— Те части панды, которые тебе и в голову не придет попробовать. Так что, думаю, нам надо бы съездить туда, зайти в первый попавшийся ресторан, который прилично выглядит, и посмотреть, что они там предлагают.

— Отличная идея.

Он подлил в чашки чай.

— А потом я подумал: черт, зачем мудрить? Ведь старый добрый Чайнатаун всего в десяти минутах езды по линии «А», и мы никогда там не были. Так на кой хрен нам переться во Флашинг?

— Все мы жертвы устоявшихся привычек.

— А еще писали, что там, буквально в паре кварталов от станции метро, находится ресторан тайваньской кухни. Отличный, судя по описанию. А мы с тобой и туда тоже ни разу не заглядывали. — Джим откусил кусок, прожевал, проглотил. — Жертвы привычек, — пробормотал он. — Вот ты, к примеру, привык трахаться в ночь с субботы на воскресенье, и как только одна женщина исчезает, тут же находишь себе другую.

— Никогда не думал об этом в таком разрезе.

— Конечно, не думал. Значит, Донна, да? Эффектная женщина.

— Она отстригла волосы.

— Да, ты говорил. Но ведь это тебя не остановило, верно?

Мы были двумя из семи посетителей недавно открывшегося на углу Пятьдесят первой и Восьмой авеню заведения под названием «Пион удачи».

До встречи с Джимом я весь день проторчал в гостиничном номере, и лапша с кунжутным маслом стала первой трапезой после вчерашнего сандвича с печеночным паштетом. А Джим, позвонивший договориться, где и когда мы будем обедать в воскресенье, стал первым человеком, с которым я сегодня говорил. Разговор был недолгий, но этих нескольких слов, сорвавшихся с губ, оказалось достаточно, чтобы объясниться.

Я вовсе не собирался провести весь день, оградившись от мира. Раздумывал, стоит ли пойти позавтракать, а затем решил, что завтрак можно заменить ленчем.

Обычно по субботам мы с Джен ходили на собрание в Сохо, и я понимал, что показываться мне сегодня там не стоит. Но по всему городу на протяжении всего дня проводилось множество других собраний, и я подумал, что, возможно, стоит посетить одно из них. Сверился с записной книжкой и выработал план, позволяющий бывать на двух встречах, а то и на трех, если поторопиться.

И не пошел ни на одну из них.

Вместо этого остался в номере. Взял пульт и принялся переключать телевизор с бейсбольного матча на турнир по гольфу. Время от времени меня захватывало происходящее на экране, а потом становилось скучно.

Подумал, надо бы сделать несколько телефонных звонков, но так никому и не позвонил. В какой-то момент вспомнил таинственного Марка, который звонил мне пару дней назад и оставил номер, но бумажку я выбросил в мусорную корзину. Интересно все же, что это был за Марк, поскольку Марк Мотоцикл отпал, и я заглянул в корзину, но она была пуста. Ко мне, как к постоянному постояльцу гостиницы, раз в неделю приходила горничная: на постели всегда было свежее белье, ванна и раковина отмыты до блеска, ковер пропылесосен, мусор из корзины выброшен. Мой номер убирали по субботам, так что с телефоном Марка я запоздал всего на день. Но я не стал слишком уж расстраиваться по этому поводу, поскольку знал: все равно бы ему не позвонил.

Мне звонили несколько раз, но уже после того, как я договорился о встрече с Джимом, и больше ни с кем говорить не хотелось, я не снимал трубку. Если что-то важное, оставят сообщения, и я смогу забрать их по дороге на обед. Если, конечно, не забуду проверить ячейку у стойки.

— Ну а потом, — продолжал я рассказывать, — шел пешком до самого дома.

— Посвистывая от счастья?

— Знаешь, что вдруг пришло мне в голову? Господи, неужто эта женщина повиснет теперь у меня на шее до конца дней?

— Потому что как она сможет упустить такого прекрасного парня, как ты?

— Вроде того.

— А теперь слушай, что произошло на самом деле, — кивнул Джим. — Это чтобы ты знал. Донна только что разорвала отношения с мужчиной, с которым ей вообще не стоило связываться. И совершила два поступка, подтверждающих, что с ним покончено раз и навсегда. Остригла волосы и переспала с тобой. И чтобы уж окончательно убедиться, что не попадет в новые сети, выбрала мужчину несвободного.

— Это ты обо мне и Джен? Но ничего бы этого не произошло, если бы Джен не отменила наше свидание. Ну, тут Донна сразу и заинтересовалась.

— До того, как стала хватать тебя за руку из чувства дружбы и симпатии.

Тут было над чем подумать.

— Послушай, — вздохнул Джим, — ты ей понравился. И она захотела лечь с тобой в постель. А потом угостила сандвичем и отправила домой.

— Она предлагала мне остаться.

— «Дорогой, пожалуйста, останься, а утром пойдем позавтракаем, а потом вернемся сюда и снова займемся любовью». Так она говорила?

— Ну… не совсем.

— Ты все неправильно понял. Она сказала, что ты можешь остаться, если хочешь, а если нет — так и не надо. Скажи, разве я не прав?

— Возможно, она думала примерно так: «Неужели этот парень теперь повиснет у меня на шее до конца дней?»

— Она алкоголик, как и ты. И только что избавилась от этого выродка из Бенсонхерста, так что, да, полагаю, она думала примерно так. Но ты не унывай, слышишь? Эффектная женщина, живет в хорошей квартире и выбирает именно тебя, чтобы затащить в кровать под пологом.

— А откуда ты знаешь, что у нее кровать под пологом?

— Господи! Ну что ты строишь из себя лейтенанта Коломбо? Ты же сам только что ее описал.

— Ах, ну да.

— И восточный ковер в гостиной, и портрет над камином с отделкой из мрамора.

— Пейзаж, а не потрет.

— Спасибо за пояснение. И вообще, ей необязательно было выбирать тебя. Она могла затащить к себе и Ричарда.

— Ричард «голубой».

— Думаешь, это бы ее остановило?

— Джим…

— Ладно, признаю, ты более ходовой товар, чем Ричард, и больше устраиваешь по ряду параметров. Но ведь ты не хочешь сказать, что влюбился в нее, нет?

— В Донну? Нет. Она мне просто нравится, но…

— И не мечтаешь переехать к ней?

— Нет.

— Хорошо, потому как она тоже этого не хочет. У Донны хорошая работа, она прилично зарабатывает. Работает где-то в центре, правильно?

— В инвестиционном банке. Правда, не знаю, чем именно занимается.

— Чем бы ни занималась, платят там хорошо. И следующий мужчина, которого она подцепит, а случится это не скоро, будет совсем не похож на Винни, этого вышибалу из Южного Бруклина, который остается трезвым в перерывах между питьем. И ты догадываешься, кем он будет, этот мужчина?

— Частным сыщиком без лицензии, живущим в гостинице?

— Ну, вот и приехали. Вам было хорошо вместе, и тебе вовсе не обязательно проводить субботние ночи в одиночку.

— Согласен.

— Да к тому же ты ушел от нее с парой лишних сотен долларов. Что такое?

— Хочешь сказать, она рассчиталась со мной за любовь?

— Разумеется, нет. Эти деньги ты заработал за помощь в перевозке вещей, а не за постельные услуги. Счастливого Рождества, малыш!

— Не понял?…

— Разве не знаешь эту шутку? Почтальон приносит почту в собственный дом, жена впускает его, угощает чашечкой кофе и свежеиспеченным шоколадным пирогом. А потом вдруг тащит его наверх, в спальню. А после всего дает ему доллар. И он спрашивает: «Эй, а это как понимать?» — и пытается отдать доллар обратно, но она не берет. «Это вам, — говорит она. — Муж подал такую идею». — «Муж?» — «Да, — отвечает она. — Я спросила его, чем поздравить почтальона на Рождество, и он сказал: „Хрен с ним, чтобы у него во время траха член отвалился, ну и дай ему доллар“. Ну а кофе и пирог — это была моя идея».

Мы сходили на собрание в Сент-Клэр, потом я проводил Джима до дома. По дороге к гостинице вдруг вспомнил, что забыл заглянуть в ячейку и проверить, нет ли для меня сообщений о звонках. На этот раз проверил, но в ячейке было пусто. Я поднялся к себе, снял телефонную трубку, потом опустил на рычаг, так никому и не позвонив. И лег спать.

Глава 29

В понедельник утром сразу после завтрака я позвонил Грегу Стиллмену. Он не ответил, и я надиктовал сообщение на автоответчик. Я решил повременить со звонком Донне и не был готов позвонить Джен. Нашел телефон Денниса Редмонда, мне ответил дежурный по участку. Сообщил ему свое имя и номер телефона и попросил передать Редмонду, чтобы тот перезвонил.

Мы с Редмондом играли в телефонные прятки дня полтора. Когда он звонил, в номере меня не было, он отсутствовал на своем рабочем месте всякий раз, когда я звонил в участок. Днем я отправился на встречу в Фаэрсайд, вечером — в собор Святого Павла. Думал, увижу там Донну. Но она не пришла, впрочем, неудивительно.

Джим тоже не пришел, но я встретил знакомых и двинул с ними выпить кофе. В половине двенадцатого вернулся в гостиницу.

— Сообщений не было, — проинформировал меня Джейкоб. — Вот только звонил один человек. Но не назвался и номера не оставил.

«Опять сплошные загадки», — подумал я.

Странно все же, что Грег так и не перезвонил. Но я решил, что сейчас не слишком поздно, и набрал его номер. Снова нарвался на автоответчик и решил, что он или пожирает где-нибудь пирог с ревенем, или закатился куда-то на всю ночь. Я повесил трубку, не оставив сообщения, и лег спать.

Во вторник днем мой телефон наконец зазвонил. Я находился в номере и снял трубку. Это Джен просто хотела узнать, как я поживаю. И у нас состоялся пустой, ничего не значащий разговор. Ни один из нас и словом не упомянул о субботнем вечере, и о предстоящей субботе речи тоже не зашло. Я не решился заговорить о том, что у меня на уме. Судя по всему, она последовала моему примеру.

Одним словом, никчемный разговор, но после него с моего аппарата словно заклятие сняли. Повесив трубку, я тут же позвонил Редмонду, и на этот раз он оказался на месте.

— Извините, — произнес он. — Как раз собирался позвонить вам. Звонил пару раз, но не застал.

— Да, я выходил, и застать меня было трудно, — подтвердил я. — Просто хотел узнать, не вы ли забрали вещи Джека Эллери.

Он не понял, о чем это я. Тогда пришлось объяснить, что кто-то забрал вещи Эллери у владельца дома, вот я и подумал, что, возможно, это был он.

— Боже, — пробормотал Редмонд. — Но с какой стати и зачем это мне?

— Вот и я тоже удивился.

— Так владелец сказал, это был я?

— Сам я с ним не говорил. Туда ходил Грегори Стиллмен, и у него создалось впечатление, что вещи Эллери забрал и унес полицейский.

— Какие еще вещи? Награбленное сто лет назад добро?

— Не знаю. Стиллмен подумал, что у него могли сохраниться записи, связанные с работой «Общества анонимных алкоголиков».

— А вы когда-нибудь бывали у него дома?

— У Эллери? Нет.

— Ну вот, а я был, потому как именно там его убили. И, кроме бритвы, зубной щетки и маленького будильника с радио, у него ни черта не было. Еще старая одежда и пара туфель. Может, с полдюжины книг. Некоторые об анонимных алкоголиках. Вы именно это хотели найти?

— Да я вообще ничего не искал. Просто Стиллмен…

— Правильно, Стиллмен. Там была медная монета размером примерно с полдоллара. Может, чуть побольше. И как я догадываюсь, на ней был символ «АА». Две заглавные буквы «А» в круге или треугольнике, точно не помню.

— В том и другом.

— Не понял?

— Две заглавные буквы «А» в треугольнике, а сам треугольник заключен в круг.

— Спасибо, что пояснили. Но что бы это ни было, на монетку вряд ли можно было купить выпивку.

В некоторых группах существовала традиция награждать такими монетками юбиляров, отмечающих круглую дату. На одной стороне римская цифра, обозначающая, сколько лет человек не пьет. Но я решил, эта информация Редмонду ни к чему.

— Как бы там ни было, — продолжил он, — вещей у бедолаги, этого сукина сына, кот наплакал, а потому мне не было необходимости посещать его жилище второй раз. Так что если кто и забрал его барахло, то не я. Погодите секунду.

Я ждал. Потом он снова взял трубку и сообщил, что в участке никто не знает о вещах Эллери. Тогда я сказал, что, возможно, их забрал владелец дома, и тема на том иссякла.

— Скорее всего имущество Эллери просто выбросили на помойку, — заметил Редмонд, — потому как ничего ценного там не было.

Иными словами, он все списал на владельца меблированных комнат и освободил тем самым от подозрений своих копов.

— А то привыкли сваливать все на нас, — сказал он. — И знаете, если честно, я думал, вы звоните по другому вопросу.

— Это по какому же?

— Подумал, в вас вдруг проснулась совесть, и вы решили рассказать, как и почему грохнули своего старого приятеля.

— Да с чего это вы взяли?

— Просто предположил. Поскольку ваша совесть…

— Зачем мне было стрелять в него?

— Откуда мне знать. Вы производите впечатление человека с чувством вины. Может, сто лет назад в Бронксе он украл у вас бейсбольную карточку, и только недавно до вас дошло, что она стоит целое состояние. Просто забыл, кто на ней изображен.

— Ничем не могу помочь.

— Хонус Вагнер. Так кому понадобилась ваша помощь? Вы же этого не делали, верно?

— Разочарую вас. Нет.

— Тогда, можно считать, мне повезло. Эй, а вы больше не лезете в это дело? Не разыгрываете из себя детектива?

— Нет.

— Звучит не слишком убедительно. Ладно, не обращайте внимания. Я просто предупредил, чтобы не совались в наши дела. Но если честно, мы уделяем мало времени расследованию убийства вашего дружка Эллери. Если вдруг подвернется что-то интересное, вы знаете, куда и кому сообщить.

Было это во вторник. А в четверг утром я за завтраком читал газету. На последней полосе увидел заметку о том, что на улице неподалеку от парка Грамерси убили мужчину. Напали вроде бы с целью ограбления. Я не обратил на нее особого внимания, но когда перевернул несколько страниц, в голове словно что-то щелкнуло. И я вернулся к заметке, прочел имя жертвы и сразу понял — это тот самый Марк, который пытался мне дозвониться.

Глава 30

— Марк Саттенштейн, — сказал Джо Дуркин. — Убит вскоре после полуночи в трех кварталах от своего дома. Смерть наступила от множественных ударов по голове. Вышел опрокинуть пару стаканчиков в баре с ирландским названием, если верить, что такие места все еще существуют. Там его знали, хотя он не был постоянным клиентом, да и пьяницей тоже, так, изредка заскакивал и пил, в основном пиво. Ну, теперь уже его там не увидят. Не первое нападение с целью грабежа в этом районе, даже не первое за месяц, а ведь он только начался. Исчезли бумажник, часы, карманы вывернуты наизнанку. На что это, по-твоему, похоже, а, Мэтт?

— Ограбление с применением насилия.

— Да, похоже на ограбление. А что до насилия — это несомненно. И у меня сразу возникают два вопроса. Может, мотив был иной? И пока размышляю над этим, скажи, как ты относишься ко всему этому?

— Я его знал.

— Вот как? Старый друг?

«Нет, — подумал я. — Другом был тот, другой, тоже теперь уже мертвый парень».

— Виделся с ним лишь однажды, — произнес я вслух. — Я занимался делом одного моего товарища и пришел к Саттенштейну задать пару вопросов. Мы поговорили от силы час.

— Узнал что-нибудь?

— Достаточно, чтобы вычеркнуть его из списка.

— Какого еще списка?

— Из картины преступления, — ответил я. — Не хочу вдаваться в детали, но поначалу он вроде бы вписывался в нее. А поговорив с Саттенштейном, я понял, это тупик.

Джо задумчиво смотрел на меня какое-то время.

— И это было недавно? — спросил он.

— Пару недель назад.

— И теперь он мертв, и ты, вероятно, не считаешь это простым совпадением.

— Нет, — ответил я. — Я уверен, это просто совпадение. Но считаю, надо все же приложить минимум усилий, хотя бы равных стоимости шляпы, чтобы исключить возможность обратного.

На жаргоне копов почему-то принято считать, что шляпа стоит двадцать пять долларов. А пальто — сотню. Я понятия не имел, сколько может стоить сегодня шляпа, не помню, когда последний раз выходил и покупал себе ее, но арго — штука страшно живучая. Оригинал умирает, а выражение остается. За фунт у нас дают пять долларов, и было время, когда британский фунт стерлингов очень ценился в Америке. Не думаю, что за пять фунтов теперь можно купить приличную шляпу.

И вот примерно за эту цену я покупал Джо Дуркина. Он работал детективом в Мидтаун-Норт, на Западной Пятьдесят четвертой, и парк Грамерси не входил в его компетенцию. Но я никого не знал в том участке, на территории которого жил и умер Саттенштейн, и не хотел привлекать к себе внимание тамошних копов, лезть в их дела, расспрашивать и вынюхивать. Проще было позвонить Джо Дуркину и попросить его сделать пару звонков.

Вот как получилось, что мы с ним сидели теперь за пластиковым столиком в кафе на Восьмой авеню. Он пришел, чем сделал мне одолжение, но оба мы понимали: за такого рода одолжения надо платить.

— Просто ради интереса, — начал он, — допустим, это все же не совпадение, и у тех, кто его убил, были на то свои особые причины. Что за причины, как думаешь?

«Самые простые, — подумал я. — Чтоб Марк не смог мне ничего сказать. И ведь он собирался это сделать, а у меня не хватило ума перезвонить ему».

— Понятия не имею, Джо, — ответил я.

— Никакой, даже самой хилой идейки?

— У этого человека была своя история. Не знаю, имелось ли на него досье в полиции, думаю, нет. Но какое-то время он занимался скупкой краденого.

— Надеюсь, не оружия?

— Не знаю, знаком ли тебе человек по имени Селиг Вулф, но…

— Господи, кто ж не знает Селига Вулфа! Крупнейший скупщик краденого за всю историю Нью-Йорка.

— Так вот, Марка научил этому бизнесу его родной дядюшка Селиг.

— Селиг доводился ему дядей?

— Да, был братом его мамаши. Вот только забыл, младшим или старшим.

— Раз у женщины есть брат, тут два варианта — он или старший, или младший.

— Но бывают еще близнецы.

— И даже если близнецы, все равно один рождается первым. К черту дурацкие разговоры. Господи, это ж надо, Селиг Вулф! Лучшего учителя и пожелать невозможно.

— Да уж, наверное. Несколько лет Марк шел по стопам дядюшки, потом попался на краже. Ну и закрутилось, завертелось, и вся эта история заставила его исправиться.

— И последнее время он учил умственно-отсталых детишек завязывать шнурки на ботинках. Много, конечно, на этом не заработаешь, зато дело благородное.

— Нет, он работал бухгалтером в паре маленьких фирм.

— И сводил дебет с кредитом в их пользу?

— Может, немного и мухлевал.

— Нет, ей-богу, Мэтт, ты любишь этот город. По-настоящему любишь. И он успел рассказать тебе все это за час?

— А что удивительного? Я же рассказал тебе минут за десять.

— Ну, чтобы вот так открыто и прямо… — Он пожал плечами. — Наверное, ты неплохо поднаторел в своем деле. Знаешь, если он никогда не подвергался налетам полиции, никто в тринадцатом участке ни сном ни духом не знал, что он был настоящим докой по части скупки краденого. Надо бы рассказать своим ребятам.

— Только необязательно говорить, от кого ты услышал.

— Как от кого? От информатора, — улыбнулся Джо. — От надежного, проверенного источника.

— И это я. Ладно. — Я протянул ему две купюры, которые до той поры сжимал в ладони — пятерку и двадцать долларов. — Ценю твою помощь, Джо. Можешь купить себе новую шляпу.

— Да у меня этих шляп — как грязи. Вот пальтишко было бы неплохо. О боже, вы только посмотрите, какую он скроил физиономию! Практически равна признанию вины. Ладно, я буду рад купить себе новую шляпу, друг, был также рад посидеть с тобой пару минут. Как у тебя вообще дела-то?

— Да помаленьку. Свожу концы с концами.

— Это все, о чем мы можем просить Всевышнего, — кивнул он. — Каждый может просить.

Я вернулся в гостиницу и едва успел зайти в номер, как зазвонил телефон. Это Джо продолжил нашу беседу, словно мы не расставались.

— Этот твой Саттенштейн, — сразу перешел он к делу. — Грабители могли принять его за легкую наживу. Рука у парня была перебинтована.

— Да, была перебинтована, когда мы виделись.

— Когда видишь человека с забинтованной рукой, не думаешь, что он способен отбиваться. Но как он поранил руку? Может, врезал кому-то. Может, он заводился с полоборота, был одним из тех парней, которые сразу бьют в морду того, кто задел его, а?

— Ага, другой здоровой рукой.

— Да хоть какой. И преступник ударил его тем, что носил с собой, чтобы бить людей по голове. Традиционным инструментом, чтобы уж вырубить сразу и наверняка.

— Вероятно, — ответил я. — Тебе это только сейчас в голову пришло?

— Нет. Я взялся за телефон и рассказал ребятам о знаменитом дядюшке жертвы, Селиге. И это было новостью для всех заинтересованных лиц, в том числе для парня, который проявил ко мне расположение и рассказал о забинтованной руке. Маленькая услуга за старую услугу. Я бы еще сказал — рука руку моет. Но забинтованная рука вписывается в общую картину.

Итак, Саттенштейн сидел дома, тосковал по женщине, которая вдруг вообразила себя лесбиянкой. Стены словно давили на него, ему было скучно, и он забыл купить днем упаковку пива из шести банок. И так ему вдруг захотелось этого пива, что он решил выйти из дома. Почему бы не прогуляться несколько кварталов до салуна и не выпить пивка в хорошей компании? И как знать, может, именно там ему повезет. Никогда не знаешь наверняка.

И вот он сидел и пил, держа бокал левой рукой, потому как правая была забинтована. Ну и кто-то углядел это, наметил себе в жертвы и напал, когда Марк уже вышел. Но ударил его слишком сильно.

Почему бы нет?

Потому что мне было действительно важно знать, как это произошло. Если рассуждать таким образом, тогда, конечно, простое совпадение. Судьба, планида, карма. Жуткое невезение. И если это действительно так, в том нет моей вины.

Я искал номер его телефона и пытался понять, он это или не он, нацарапанный в книжке, тот ли самый, что был записан на клочке бумаги, которую я столь бездумно скомкал и выбросил. Ведь до того, пытаясь связаться с Саттенштейном, я набирал его несколько раз.

И вот я набрал его, и включился автоответчик. Я слушал голос мертвого человека. Потом повесил трубку и подумал: сколько времени должно пройти, прежде чем кто-то отсоединит эту машину от сети, прежде чем телефонная компания вычеркнет из своих списков этого абонента.

Оказывается, ты умираешь не сразу. Не получается. В наши дни ты умираешь постепенно.

Не знаю, как долго я просидел в номере, но потом пришла мысль, что не мешало бы посетить собрание. Я посмотрел на часы и понял, что безнадежно опоздал на все дневные. Уже половина третьего, а я так и не пошел на собрание, и во рту после завтрака крошки не было.

«Позвони своему наставнику», — прошептал на ухо еле слышный голосок.

Я взялся за телефон и наполовину набрал номер, как вдруг вспомнил, что звоню ему домой, а он в это время должен находиться у себя в лавке. Тогда я попытался позвонить по рабочему телефону, но, видно, ошибся — подошла какая-то женщина. Я извинился, сверился с телефонной книжкой, а в трубке звучали частые гудки.

Тогда я позвонил Джен. Два гудка, и я повесил трубку прежде, чем она успела ответить.

Я позвонил Грегу. Включился автоответчик. Я тут же повесил трубку. Уже и без того оставил ему несколько сообщений.

Но что-то заставило меня набрать его номер еще раз, и когда включился автоответчик, я позволил ему проговорить все нужные слова. А затем, как он предложил мне оставить сообщение после короткого гудка, прорезался механический голос и уведомил о том, что места для записи не осталось.

Что ж, тогда это объясняет, почему он не отвечал на мои звонки. Ни на какие-либо другие. Скорее всего уехал из города, не проверяет посланные ему сообщения и…

Я выбежал из комнаты. Оказавшись на улице, увидел такси на другой стороне улицы, из машины перед большим жилым домом выходил пассажир. Я крикнул и бросился через дорогу, уворачиваясь от автомобилей.

— Могли запросто погибнуть, — укоризненно заметил таксист. — К чему такая спешка?

Адреса Грега я не помнил. Знал, что он жил на Девяносто девятой, между Первой и Второй авеню, на той стороне улицы, что ближе к центру, примерно посреди квартала. Там были четыре дома, они выстроились в ряд и выглядели одинаково, но первый, в который я сунулся, был вторым справа, и я увидел его имя на табличке под одной из кнопок. Я позвонил, и никто не ответил. Впрочем, иного я не ожидал.

В самом низу колонки под одной из кнопок висела табличка с надписью «Урп», дающая основания предположить, что управляющий этим домом страдал дислексией. Я нажал кнопку. Ничего не произошло… нажал снова. Ни ответа, ни привета.

Позвонил в несколько квартир на первом этаже, и тут наконец кто-то подошел и спросил, кто я такой и что мне надо. Я вспомнил про запах мышей.

— Мышки есть? Я из санитарно-эпидемиологической службы.

И меня тут же впустили.

Я стал подниматься по лестнице. Мышиный запах был еле уловим, я бы и не заметил, и не догадался, если бы не вспомнил наш с Грегом разговор. Запах мышей, вареной капусты, мокрой собачьей шерсти и чеснока. На площадке дверь в одну квартиру была приоткрыта, на пороге стояла и хмуро смотрела на меня женщина. Если я крысолов, где мое оборудование и почему я не в спецодежде?

Но не успела она спросить, как я выдернул бумажник, раскрыл его. Потом приподнял руку и указал пальцем наверх. Она пожала плечами, вздохнула, вернулась в свою квартиру, и я услышал, как она захлопнула дверь и заперла ее на засов.

Я преодолел еще три лестничных пролета и подошел к двери в квартиру Грега. Нажал кнопку, услышал, как внутри заливается звонок, а затем, поняв, что никто открывать не собирается, постучал. Словно от этого был какой толк.

Подергал за ручку. Дверь была заперта. Разумеется, она и должна быть заперта. Проводить время на острове Файер[49] уже слишком поздно, не сезон, но имелось немало других мест, где можно провести уик-энд. К примеру, Ки-Уэст, или Саут-Бич, или же какой-нибудь скромный, но вполне приятный курорт на Каймановых островах или Багамах. И разумеется, он, отправляясь в путь, запер за собой дверь. И вообще, что я здесь делаю?… Я не перезвонил человеку, который мог оказаться другим Марком, не тем, кого убили во время уличного грабежа. И вот чтобы хоть как-то оправдать свое бездействие, я рванул теперь на другой конец города, обманом проник в здание. И не пора ли развернуться и отправиться домой?

Я попытался открыть дверь кредитной карточкой. Если она не заперта на щеколду, если меня отделяет от вторжения в квартиру простой пружинный замок, тогда, пожалуй, получится. Я провозился минуты две и убедился, что это не тот случай. Дверь заперта, мне ее не открыть и уж тем более не выбить.

И вдруг… я почувствовал что-то. Уловил какой-то запах. Может, все же показалось?

Я встал на одно колено, низко наклонил голову. Между полом и дверью был зазор примерно в четверть дюйма. Достаточно, чтобы увидеть свет, если в квартире он включен.

Ни мышами, ни капустой не пахло. Мокрой собачьей шерстью с чесноком — тоже. Я уловил запах, заставивший меня отскочить от двери, слететь вниз по лестнице, выбежать на улицу. И опрометью помчаться по ней в поисках телефона-автомата.

Глава 31

— Когда видишь нечто в этом роде, — заметил Редмонд, — первым делом хочется разрезать ремень и снять его. Просто бессердечно было бы оставить его так. Ты гуманно поступил, вызвав полицию, но создал нашей криминалистической лаборатории кучу проблем. Да стоит только открыть окно, как на улице все в обморок попадают. Словом, плохи наши дела.

Он все же открыл все окна, и дышать стало немного легче. Когда управляющий отпер нам дверь, в нос ударила страшная вонь. И мы вошли в нее, и запах этот был столь невыносим, что я возблагодарил судьбу за то, что не успел сегодня пообедать.

Если не считать запаха, в гостиной было все по-прежнему, идеальный порядок. В кухне тоже идеальные чистота и порядок, за исключением недопитой чашки кофе на блюдце той же расцветки.

Грег Стиллмен находился в спальне. Из одежды на нем не было ничего, кроме трусов в бело-голубую полоску. Вокруг шеи обмотан черный кожаный ремень, широкая медная пряжка еле виднелась — настолько распухло горло. Другой конец ремня был перекинут через дверь платяного шкафа и терялся где-то там, в его глубине. Сама дверь была плотно прикрыта, чтобы удержать его на месте. Рядом на боку валялся складной стул — очевидно, перевернулся, когда Грег оттолкнул его ногой.

— Никто бы ни за что не стал поступать так, — заметил Редмонд, — имея хоть малейшее представление о том, как, черт возьми, они потом будут выглядеть. Или пахнуть.

Лицо распухло до неузнаваемости, жилы на шее вздуты, кожа посинела. Желудок и кишечник опорожняются автоматически. Ядовитые газы образуются во внутренних органах и находят путь наружу. Плоть гниет.

— Вот сукин сын, бедолага, — пробормотал Редмонд. — Страшно не хочется оставлять его здесь, висящим на ремне. Но ему уже все равно, снимем мы его или нет.

Эксперт-криминалист считал, что кончать жизнь самоубийством таким способом — последнее дело.

— Потому что ты умираешь не сразу, а долго и мучительно, — пояснил он. — И в полном сознании. Крутишься вокруг своей оси, как форель на леске, и уже слишком поздно, чтобы передумать. Вот, посмотрите сюда, на дверь. Видите отметины? Это он брыкался. Можно принять таблетки, заснуть и больше не проснуться. А если вдруг человек передумал, когда уже проглотил их, у него, как правило, есть время вызвать неотложку, чтобы врачи промыли ему желудок.

— Или же засунуть в рот ствол и пальнуть. По крайней мере быстро.

— Да, просто зрелище потом неприглядное, все забрызгано кровью и мозгами, — кивнул медэксперт. — Но если не тебе убирать, то какая разница?

— Мне? — откликнулся Редмонд. — Нет уж, пожалуйста, избавьте меня от всего этого, ладно? Лично я не собираюсь совать в рот пушку.

— Вы ведь не курите, нет? Я бросил несколько лет назад, — вздохнул Редманд. — Но когда сталкиваюсь с чем-то подобным, жалею, что не курю, и страшно не хватает сигары. Примерно фут длиной и дюйм толщиной. В самый раз, чтобы отбить этот жуткий запах.

Мы сидели в «Изумрудной звезде», баре на Второй авеню, который я заметил еще во время первого своего визита в дом Грега. Барменом здесь работал сухопарый испанец с длинными бакенбардами и тоненькими, словно выведенными карандашом усиками. Редмонд, который пил виски с водой, когда мы встречались с ним в «Менестреле», заказал сейчас шотландский виски «Кэтти Сарк», чистый, без содовой и льда.

Думаю, он сделал очень разумный выбор. Но я заказал себе только кока-колу.

— Мой первый напарник, — заметил я, — питал пристрастие к таким маленьким итальянским сигаркам, похожим на обрезки перекрученной веревки. Они продавались в узких картонных коробках, по пять или шесть штук в каждой. Вроде бы этот сорт назывался «Де Нобили», но сам Махафи окрестил их вонючками из Генуи.

— Сегодня его обвинили бы в оскорблении национального достоинства.

— Вполне могли, но ему было плевать. Я терпеть не мог запаха этих вонючек. Но когда нам с ним приходилось сталкиваться с таким кошмаром, как сегодня, он закуривал эту свою сигарку, и мне тоже давал одну, и я прикуривал и затягивался.

— Готов поспорить, вам это нравилось.

— Во всяком случае, помогало.

Редмонд приподнял свой стакан, посмотрел через него на свет лампы над головой. Что пытался там разглядеть, непонятно. Я и сам так часто делал, не знаю почему.

— И записки не оставил, — пробормотал он.

— Нет.

— У меня сложилось впечатление, он не из тех, кто будет оставлять посмертные записки. Впрочем, вы знали его лучше, чем я.

— А у меня впечатление, что он был не из тех, кто станет кончать жизнь самоубийством, — заметил я.

— Все принадлежат к этому типу, — возразил Редмонд. — Но фокус в том, что большинство так и не решается.

— Возможно.

— Мой отец покончил с собой. Понимаете, что это значит? — Я понимал, но он не стал дожидаться ответа. — Это означает, что наследственность у меня дурная. Точных цифр не помню, но сыновья самоубийц гораздо чаще сводят счеты с жизнью, нежели остальные люди.

— Однако это еще не означает, что у них нет выбора.

— Нет. — Он отпил глоток. — У меня этот вопрос пока не стоит. Но будь у меня выбор, что бы я сделал? — Он усмехнулся. — Попробуйте задаться этим маленьким вопросом хотя бы несколько раз, увидите, куда это вас заведет. Так что давайте-ка рассмотрим другие вопросы. Когда вы с ним виделись в последний раз?

— Точно не помню, — ответил я. — Но по телефону говорили последний раз в субботу.

— Да, я прослушал записи на его автоответчике. Начали поступать в понедельник утром. Что сказал медэксперт? Вроде бы два дня?

— Вроде бы да.

— Запросто можно сойти с ума, слушая эти сообщения. Вы должны были их слышать, стояли всего в нескольких футах.

— Звонили в основном друзья и знакомые по «Обществу анонимных алкоголиков».

— И еще какая-то женщина. Описывала ювелирное украшение, которое хотела отдать ему починить. Невероятно! Она не умолкала ни на секунду: говорила о размерах, о материалах, о том, сём и этом, потом стала спрашивать, когда может подъехать и показать эту цацку ему. «Сама не понимаю, зачем описываю вещицу так подробно», — заявила она в конце. Меня так и подмывало позвонить этой дамочке и сказать, что я тоже не понимаю.

— Большую часть ее болтовни я пропустил мимо ушей.

— А я все ждал, когда она скажет что-то существенное. Ну, потом звонили несколько человек, говорили ему, что решили завязать с алкоголем. Сегодня, говорили они. Выходит, могут снова запить завтра?

— Понимаете, о том, что случится завтра, не знаешь, пока оно не наступит. А вам надо заниматься тем, что происходит сегодня.

— Имеет смысл. Но почему они говорили ему все это? Просто хотели излить душу, так, что ли?

— Не совсем, — ответил я. — Думаю, то были его подопечные.

— А Грег являлся их поручителем и наставником?

— Прежде их называли голубями, — пояснил я. — Некоторые старомодные типы до сих пор так называют. Но потом сочли, что слово «голубь» оскорбительное.

— Потому что голубь — грязная птица, пищит и летает и гадит прямо тебе на голову.

— Тогда, наверное, поэтому.

— И записки не оставил, — снова вздохнул Редмонд. — С другой стороны, дверь была заперта изнутри. И когда Рафаэль… вроде бы так его зовут?

— Кажется, да.

— Так вот, когда он открывал ее для нас, то повернул ключ дважды, сперва приподнял задвижку, потом выдвинул из паза. Так что, если кто-то и помог Грегу свести счеты с жизнью, он не мог выйти и просто захлопнуть дверь за собой.

— Ему бы пришлось воспользоваться ключом.

— Вполне возможно, но откуда нам знать? Впрочем, нельзя исключать ни того ни другого.

— Там был еще один замок, — уточнил я. — Большой такой, фирмы «Фокс». В полу паз, в него вставляется стальная пластина, потом она блокируется и держит дверь.

— Короче, хозяин квартиры решил отгородиться от мира, — пробормотал Редмонд. — Если он действительно не хотел, чтобы его беспокоили, почему не запер дверь на этот «Фокс»? С другой стороны, вроде бы он людей не чурался, вон сколько ему звонили. Но все же отгородился на то время, пока ему надо было осуществить задуманное. И конец.

Конец ему и всему остальному.

— Допустим, он поступил именно так, поскольку не вижу фактов, говорящих об обратном, — задумчиво произнес Редмонд. — Почему он сделал это? Если не считать, что он алкоголик и гомик, на мой взгляд, это достаточно веские причины. Но может, вам известны другие, более специфические?

— Он винил себя в смерти Джека Эллери.

— Это еще почему?

Я вкратце описал процесс, необходимый для преодоления Восьмой ступени.

— Джек копался в прошлом, — добавил я, — и, насколько мне известно, уже получил за это по носу…

— Да, на теле обнаружены синяки и ссадины недельной давности. Так сказано в медицинском заключении. Вы лучше вот что мне скажите. Почему я слышу об этом впервые? Чья это была идея — утаивать от полиции свидетельства, ваша или Стиллмена?

— Никто из нас ничего не утаивал. Для этого меня Стиллмен и нанял — искать доказательства. И велел сообщать вам обо всем, что мне удастся обнаружить.

— Но вы пришли с пустыми руками…

Я и без того уже сказал больше, чем собирался. Но два человека мертвы. Вероятно, одного убили, а второй действительно покончил с собой. Но, может, все обстояло иначе. Джек вел список людей, которым он причинил вред в прошлом. Людей, перед которыми собирался извиниться, сделать все, чтобы загладить свою вину. Я прошелся по списку и вычеркнул всех.

— Иными словами, по-вашему, они не подозреваемые.

— Да.

— Люди из его списка… — Редмонд задумчиво смотрел куда-то вдаль. — Знаете, просто уверен, вы наделены почти легендарными детективными талантами. Но почему, черт побери, вы не принесли мне этот список, и уж тогда все силы Нью-Йоркского департамента полиции были бы задействованы и определили бы, так это или нет. Правильно ли было исключать из списка подозреваемых всех этих типов?

— Меня не для этого нанимали.

— И вам не хотелось упускать гонорар.

— Я вложил в расследование больше сил, чем мог окупить гонорар. А если бы мне велели принести список вам, вы бы сделали одно из двух. Или проигнорировали его полностью и засунули в какую-нибудь папку…

— Этого бы никогда не случилось.

— Да будет вам. У какого-то придурка, поручителя анонимных алкоголиков, у гея с серьгой в ухе, имелся список лиц, которым покойник мог навредить сто лет тому назад. Вы бы что, ночами не спали, раскручивая дело?

— Знаете, Скаддер, вы понятия не имеете, что заставляет меня не спать по ночам.

— Что верно, то верно, — кивнул я. — Но если бы вы все же предприняли действия, какие именно? Что, стали бы неофициально следить за людьми, у которых есть причины держаться в тени?

— Если они чисты, бояться им нечего.

— Неужели? Разве вы сами не мошенничаете с налогами?

— Что? Откуда такие сведения?

— Так мошенничаете или нет?

— Разумеется, нет. Все мои доходы поступают из городской казны Нью-Йорка. Мне скрывать нечего, даже если бы и хотел. И еще я заполняю краткий вариант декларации. И указываю там все сто процентов дохода.

— Так что в этом плане вам беспокоиться не о чем.

— Абсолютно не о чем. Если хотите подобрать более убедительный пример, указывающий на…

— Иными словами, это вас не слишком беспокоит, даже если вы вдруг получите уведомление из Налогового управления США о том, что они собираются провести полный аудит ваших доходов за последние три года.

— У них нет оснований проводить аудит. Я ведь только что говорил вам…

— Чистая случайность, — перебил я его. — Это уж как карта ляжет. Вам повезло. И вы счастливы?

— Ладно, — пробормотал он после паузы. — Намек понял.

— То были люди, — продолжил я, — оказавшиеся в списке лишь по одной причине. Когда-то в прошлом Джек им насолил. Одного спалил на сделке с наркотой, другого подставил за грабеж, набил морду владельцу магазина во время ограбления, переспал с женой одного парня.

— Милый человек, этот ваш Джек, ничего не скажешь.

— Он становился хорошим человеком. Во всяком случае, пытался. Уж не знаю, получилось бы у него или нет. Не в курсе, до какой степени может меняться человек, но нельзя сказать, что он напрасно тратил время.

— С формальной точки зрения, — перебил меня он, — у нас имелся парень, выглядевший в глазах остального мира настоящим ублюдком и крысой. И однако же, на его похороны пришла целая толпа людей. И у меня сложилось впечатление, что пришли они вовсе не для того, чтобы убедиться, что он, наконец, мертв.

— Не хватает только одного, — сказал Редмонд. — Записки. Вообще-то вы имеете право покончить с собой и не оставляя записки. Это совсем не обязательное условие.

Давным-давно, когда у меня еще имелся золотой жетон, жена и дом на Лонг-Айленде, как-то раз я сидел ночью в гостиной, засунув в рот ствол пистолета. До сих пор помню характерный привкус металла. Теперь мне кажется, у меня не было твердого намерения делать это, однако палец лежал на спусковом крючке, и чтобы нажать на него и размозжить себе череп, не требовалось особых усилий.

И никакой записки они бы не нашли. Мне и в голову тогда не пришло писать записку.

— Если не считать этого, — продолжил меж тем Редмонд, — картина складывается однозначная. Отмечены незначительные кровоизлияния в глазных яблоках, что характерно, когда причиной смерти является удушение. Складной стул находится именно там, где и должен был бы оказаться, если он стоял на нем, а потом отшвырнул ногой. В квартире чистота и порядок, ни малейшего признака, что велась борьба или присутствовал посторонний.

— Может, вскрытие что-то покажет.

— Типа травмы на затылке? Эксперты, разумеется, осмотрели голову и ничего не нашли. И потом, допустим, кто-то вырубил его и уже потом повесил. Но это, доложу я вам, не самая простая штука на свете. Плюс к тому убийце пришлось бы раздеть его до трусов, потому как Стиллмен был наверняка одет, когда к нему пожаловал гость. — Он нахмурился. — И вообще, на кой хрен затевать раздевание? Допустим, вы хотите убить Стиллмена и чтобы это выглядело как самоубийство. Вы подкрадываетесь к нему сзади, бьете по голове, он вырубается.

— И что дальше?

— Но ведь чтобы раздеть его, понадобится время, верно? А потому есть риск, вдруг он очнется. Почему сразу не задушить его, и дело с концом?

— Понадобится ремень, — встрял я.

— И что? Берете ремень и пускаете его в дело. Думаете, без ремня штаны с него свалятся?

— Многие люди раздеваются перед тем, как покончить с собой.

— Или же остаются раздетыми, если сидели у себя в квартире в одних шортах. Но разве стали бы вы возиться и раздевать парня, чтобы это больше смахивало на самоубийство? Не знаю, может, и так, но думаю, вся эта возня того не стоит.

— Может быть.

— И знаете, — добавил он, — в жизни мы часто тратим много усилий на вещи, которые того не стоят. Возможно, как раз тот самый случай. Стиллмен проснулся, выпил утренний кофе, полил цветочки, а потом задумался о своей жизни. И решил, что игра не стоит свеч.

Глава 32

Тем вечером я решил пойти на встречу «Трезв сегодня», она проходила по четвергам на Второй авеню, и Грег регулярно посещал это мероприятие. Словно оказавшись там, я мог проскользнуть в альтернативную вселенную, где он был еще жив. В перерыве мы бы с ним поболтали, а когда собрание закончилось, пошли бы выпить кофе. Может, в «Терезу», посмотреть, какие там сегодня подают пироги. И мы говорили бы о Высоком-Низком Джеке, об опасностях и подвохах Девятой ступени, да обо всем, что только может в голову прийти.

Я не пошел ни на эту встречу, ни на какую другую. Подумывал заглянуть в собор Святого Павла, но затем решил: не стоит, можно встретиться с тамошними людьми после собрания и заглянуть в кафе «Пламя». Но и туда не пошел. Остался у себя в номере.

Я сидел у окна, смотрел на улицу и в какой-то момент поймал себя на том, что рассматриваю винный магазин на противоположной ее стороне. Уже, должно быть, десять. И я знал: где-то между десятью и половиной одиннадцатого они выключают свет. Магазин закрывается ровно в десять, но если кто вдруг появится, пока продавцы не разошлись, какой-то постоянный клиент, которого они знают не один год, дверь ему откроют и продадут то, что он хочет. Но когда света внутри не видно, когда неоновая вывеска больше не мерцает над входом, это означает, что магазин закрыт на ночь окончательно и бесповоротно.

Нет, конечно, все бары еще открыты. Бары будут открыты еще несколько часов, вплоть до официального часа закрытия — до четырех утра. Но есть заведения, работающие круглосуточно. Их полным-полно, и туда запросто можно завалиться, если знаешь, куда идти. «Братья Морриси» вышли из бизнеса, но это не означает, что человек, страдающий жаждой, не найдет в этом городе местечка, где можно пить хоть всю ночь напролет.

Время от времени я косился на телефон. Думал набрать номер Грега, номер Марка Саттенштейна. Но все это были мимолетные мысли, и никакой настоящей необходимости звонить по этим номерам я не испытывал. Я также думал и о других звонках — живым людям, Джиму Фейберу, к примеру, или Джен Кин. Но телефонную трубку так и не снял.

«А если он зазвонит, стоит ли отвечать? Можно, конечно, и ответить, но…»

Я представил, как сижу в комнате, а телефон все звонит, звонит и звонит. И мне интересно узнать, кто это, но выяснять не хочется.

Без двадцати двенадцать я вспомнил о полуночной встрече. Всего-то и надо — спуститься вниз и поймать такси. И можно быстро добраться. На подобные мероприятия собиралась весьма эпатажная публика, в том числе закоренелые пьяницы, даже не помышляющие отказываться от спиртного. Порой там вспыхивали драки и даже швырялись стульями, но трезвенников все равно было больше. Случались времена, когда это помогало мне продержаться, пережить скверную ночь.

Может, и Будда придет туда. Может, он объяснит мне, что причиной всех моих несчастий является наша неудовлетворенность.

Наверное, так оно и есть. И я остался в гостинице.

Глава 33

Я заставил себя выйти позавтракать. Обед пропустил, и даже не помню, выползал ли на ленч. Вроде бы нет, значит, обошелся без ленча.

«Скажите нет голоду, гневу, одиночеству, усталости». Это стандартный совет начинающим, и он применим всегда, независимо от того, как долго вы сумели продержаться без алкоголя. Если проигнорировать его, мысль и воля начнут работать против вас. Оглянуться не успеете, как окажетесь со стаканом в руке.

Все это я испытал прошлой ночью. Был голоден и сердит, чувствовал себя одиноким и усталым, но как-то умудрился пережить ночь вопреки себе. Я заказал яичницу с беконом и тостами, картофель фри. Стоило сделать первый глоток, как аппетит вернулся, и я съел все, подчистил тарелку кусочком бекона, а потом выпил три чашки кофе. Кто-то прочел и оставил на столике «Дейли ньюс», и я внимательно прочел обе газеты, выискивая в них сообщения о насильственной смерти. Их было полным-полно. Их всегда очень много, но на этот раз, видимо, ради разнообразия, имена жертв были мне незнакомы.

Вернувшись в номер, я взялся за телефон и сделал несколько звонков. Позвонил в «Дукаш и сын». Подошел хозяин лавки, я сразу узнал его голос. Но на всякий случай спросил:

— Мистер Дукаш?

— Да?

Я тут же повесил трубку и набрал рабочий номер Кросби Харта. Он сам поднял трубку.

— Хэл Харт.

— Ошибся номером, — сказал я и отключился.

На третий раз я позвонил Скутеру Уильямсу. Телефон звонил и звонил, и я подумал: «Не лучше ли просто добежать до Лудлоу-стрит?» Но вот, наконец, он все же взял трубку. И ответил запыхавшимся голосом. Что-то заставило меня спросить, как его самочувствие.

— Все нормально, в порядке, — ответил он. — Только что вышел из душа, едва успел подбежать к телефону. Э-э, а кто это?

Я представился.

— Мэтью Скаддер, Мэтью Скаддер… — протянул он. — А, ну да, конечно! Друг Джека.

— Правильно. — Я решил, что это близко к истине.

— Да, помню, помню. Как-то раз собирался позвонить вам.

— Неужели?

— Теперь уже не знаю, зачем и почему. Напрочь вылетело из головы. Вроде бы вы хотели меня о чем-то спросить, но так и не спросили. О господи! Получается, спрашивали, но не спросили?

— Словом, вы не помните.

— Ну, если хоть раз вспомнил, непременно должно повториться. Как ласточки в Капистрано,[50] понимаете? Может, дадите мне ваш номер еще раз? Вы уже как-то давали, но, хоть убей, не найду, куда его задевал.

Я продиктовал ему номер.

— Мэтью Скаддер, — сказал он. — О’кей, записал. Эй, а знаете что? Все же занятно! Вы Скаддер, а я Скутер.

— А некоторые люди, только вдумайтесь, сомневаются в существовании Господа Бога.

— Что? А, ну да. Мне давненько никто не звонил. Целые годы. Да что там годы, вечность! Ладно. Как только вспомню, сразу вам позвоню.

— Вот и замечательно, — отозвался я и повесил трубку.

Стало быть, все они живы. Все трое.

В полдень я отправился на встречу в Фаэрсайд. А когда вернулся, в ячейке меня ждало сообщение. «Красный Человек» — было написано там, и прилагался номер телефона. С минуту я думал, потом сообразил, что это Деннис Редмонд. Поднялся и позвонил ему из номера.

— Думал, результаты вскрытия поступят только в понедельник, — сказал он, — но то ли у них загрузка неполная, то ли ваш Стиллмен умудрился пролезть без очереди. Никаких следов травмы, нанесенной тяжелым тупым предметом, на затылке не обнаружено. И на других частях тела тоже никаких повреждений.

— Так что, похоже, он сделал это сам.

— В большинстве случаев так и бывает, — отозвался Редмонд. — Нет, конечно, кто-то мог опоить его, а потом повесить. Но и это не тот случай. Никаких наркотиков в организме не найдено, как и алкоголя в крови.

— Так что умер он трезвым.

— Вообще-то все физические показатели позволяют сделать вывод о том, что это чистой воды самоубийство, — заявил Редмонд. — И что причина смерти — удушение. Должен быть особый закон.

— Запрещающий самоубийства? Думаю, он есть.

— Запрещающий такие ремни, — поправил он. — Почему они делают их такими прочными, способными выдержать вес человека? Все равно что вложить в руки ребенку заряженный пистолет.

— А на чем тогда прикажете держаться брюкам, чтобы не спадали?

— Чем, черт возьми, вам плохи подтяжки? Или можно изобрести нечто наподобие рыболовной лески. Приложить определенное давление, и она лопается, что дает рыбе шанс на спасение. Почему не сделать то же самое с ремнями и поясами? Вес больше ста фунтов, и ремень лопается. Сколько жизней можно было бы спасти.

— А как быть с детьми?

— Как-то об этом не задумывался, — хмыкнул он. — Но вы правы. Это спусковой крючок для настоящей эпидемии ювенальных самоубийств. Наверное, тут только один выход.

— Какой же?

— Надписи, предупреждающие об опасности. Как на сигаретах. Вот что, Мэтт. Я просто подумал, вы хотите знать. Ваш друг покончил с собой. Хотя, полагаю, вам не слишком приятно это слышать.

— Нет, — ответил я. — Чего уж тут приятного? Но по крайней мере это избавляет меня от необходимости думать, что делать дальше.

Я смотрел телевизор, когда вдруг зазвонил телефон. По американскому кабельному спортивному каналу транслировали из Шотландии футбольную игру, или матч, как вам будет угодно, и я сидел и смотрел, как молодые парни в шортах и футболках с длинными рукавами с неиссякаемой энергией носятся по полю и проделывают невообразимые штуки. Они бегали, передавали друг другу пасы, лягались, толкались и брыкались. Счет все время менялся, и я никак не мог догадаться, кто же, в конце концов, победит.

Я убавил звук и снял трубку. Звонила Джен.

— Думаю, нам надо поговорить, — сказала она.

Глава 34

«Тиффани» — это самый знаменитый ювелирный магазин на Пятой авеню. Если бы я сказал какому-нибудь приятелю, что встречаюсь со своей подружкой в «Тиффани», он бы решил, что мы пошли покупать кольца. Но название «Тиффани» носит также кафетерий на Шеридан-сквер, открытый круглосуточно, и Джен выбрала его местом встречи, поскольку находилось это заведение примерно на равном расстоянии от ее и моего дома.

Я не особо торопился и дошел до метро пешком, но все равно мне пришлось подождать ее. И вот, наконец, она появилась, но не одна, а с подругой, женщиной под пятьдесят с заостренными чертами лица и подозрительно черными, явно крашеными волосами. Они подошли к моему столику, у каждой была сумка с покупками, и Джен представила свою спутницу — Мэри Элизабет. Мы кивнули друг другу, я жестом пригласил дам присесть. Джен взглянула на Мэри Элизабет, та помотала головой.

— Нет, мы не можем остаться, — произнесла Джен. Поставила свою сумку с покупками на стол, Мэри Элизабет поставила свою рядом. — Здесь вроде бы все.

Я кивнул, впал в задумчивость. И когда увидел, что никто не двигается и не произносит ни слова, понял предназначенную мне в происходящем роль. Полез в карман и достал связку ключей. Выложил их на стол. Ключи пробыли там пару секунд, затем Джен протянула руку, взяла ключи, взвесила их на ладони, потом убрала в дамскую сумочку.

Она развернулась, чтобы идти, и Мэри Элизабет развернулась вместе с ней. Но тут вдруг Джен приостановилась и взглянула на меня. А затем выпалила:

— Нет, правда, мне жуть до чего не нравится все это, и особенно — время. Прямо перед твоим юбилеем.

— Да, будет через пару дней.

— Во вторник, правильно?

— Вроде бы так.

— Мне следовало дождаться и сделать это после, — сказала она, — но потом подумала, может, тогда будет еще хуже, и…

— Все, проехали, — вздохнул я.

— Но я только…

— Проехали.

Казалось, она вот-вот разрыдается.

— Джен, — позвала ее Мэри Элизабет.

Та развернулась, двинулась следом за ней к двери и ушла.

А я остался. На столе рядом с чашкой кофе, который я заказал, но пока еще не отпил ни глотка, высились две сумки. Одна с логотипом универмага, вторая — из магазина, где продавали художественные принадлежности. Каждая была полна лишь наполовину, и Джен вполне могла нести обе. Стало быть, решил я, Мэри Элизабет она взяла для моральной поддержки.

Я пошел в собор Святого Павла на вечернюю встречу. Затем присоединился ко всей честной компании в кафе «Пламя» и сидел до тех пор, пока все не разошлись по домам. Прошел по Девятой авеню до Пятьдесят седьмой улицы, миновал свою гостиницу, дошел до Лексингтон-авеню. Свернул на Лексингтон, дотопал до Тридцатой улицы и успел как раз во время, чтобы начать расставлять стулья для полуночной встречи.

Увидел несколько знакомых лиц в зале, но никого из этих людей не знал по-настоящему. Никто выступать не хотел, и тогда женщина, председатель спросила меня, продержался ли я трезвым на протяжении девяноста дней. Я сказал, что уже выступал совсем недавно, сегодня не в настроении. Тогда она нашла кого-то другого. Они всегда находят кого-то другого.

Я просидел там около часа, выпил две чашки кофе, съел несколько печений. На выступающего особого внимания не обращал, а во время обсуждения ни разу не поднял руку. В конце подумал: может, пойти и выпить с кем-то из них, но затем решил — к черту. Прошел по Сорок второй, поймал такси и поехал в гостиницу.

Сумки с покупками стояли там, где я их оставил, нераспакованные, притулились на полу возле кровати. Я улегся спать, и они остались стоять на прежнем месте до утра. Вернувшись в номер после завтрака, я понял, что приходила горничная, постелила свежее белье, выбросила мусор из корзины. А сумки остались на прежнем месте.

Я снял трубку и позвонил Джиму.

— У меня тут на полу две сумки с покупками, — сообщил я. — Ума не приложу, что с ними делать.

— Пустые сумки?

— Наполовину полные. Там моя одежда, которая была у Джен.

— Что мне всегда в тебе нравилось, — заметил он, — так это то, что ты всегда начинаешь с главного.

Я говорил, а он слушал. Я все ждал вопроса, почему я выжидал чуть ли не сутки, прежде чем рассказать ему о том, что происходит, но он на эту тему не произнес ни слова.

— Ты ведь знал, что это случится, — произнес он, когда я наконец иссяк.

— Ну, догадывался.

— И сразу стало легче?

— Не особенно.

— Да, наверное. И что ты чувствуешь?

— Опустошенность.

— И?…

— Облегчение.

— Что ж, все правильно.

Я задумался.

— И еще, сдается мне, я сам виноват в том, что случилось.

— Из-за того, что переспал с Донной.

— Да.

— Но ведь ты понимаешь: если будешь размышлять об этом и дальше, это ничего не изменит. Нет смысла травить себе душу.

— Да?

— Сам подумай, Мэтт.

— О Донне она не знала.

— Нет.

— Даже подсознательно не могла догадаться, потому как с тех пор мы с ней ни разу не виделись. Даже по телефону почти не говорили.

— Верно.

— И теперь я выискиваю способ взвалить всю вину на себя.

— Угу.

— Вчера ходил на полуночное собрание.

— Это в любом случае не повредило, верно?

— Думаю, да. Решил весь уик-энд ходить на собрания.

— Неплохая идея.

— А сегодня встреча в Сохо. Но думаю пойти в другое место.

— Правильно.

— Джим? Я пить не собираюсь.

— Я тоже, — бросил он. — Разве это не замечательно?

Я ходил на встречи почти весь уик-энд. Но в субботу днем немного задержался в номере, и тут зазвонил телефон.

Это был Джо Дуркин.

— Даже не знаю, стоит ли тебе все это знать, — начал он, — но ты интересовался ограблением в Грамерси. И я подумал, тебе будет любопытно узнать кое-какие детали. О грабителе, который не рассчитал свои силы.

— Они взяли парня?

— Да, с поличным, прямо на месте преступления, — ответил он. — Нет, не тогда, когда он бил твоего парня. Саперштейна?

— Саттерштейна.

— Ну, почти одно и то же. Оказывается, он был не первым человеком, которого грабанули в этом районе, просто первым, кто при этом погиб. И они использовали подсадную утку из отдела уличных преступлений: нарядили в простецкие шмотки, влили ему в глотку малость спиртного и послали разгуливать по улицам с таким видом, точно он под мухой.

— Не понимаю, почему меня никогда не посылали на такие задания.

— Нешуточное, должно быть, испытание, — заметил он, — увидеть рожу грабителя, когда жертва вдруг достает и показывает ему жетон и пушку. Слышал, так они раскрыли десять или двенадцать дел. И этот парень сразу во всем сознался.

— И в убийстве Саттенштейна?

— Того бедолаги? Нет, он твердил, что этого не делал. Но, может, еще созреет и признается, когда дело можно будет передать в суд. Его адвокат об этом позаботится. Если заключено досудебное соглашение, надо составить полный список, чтобы потом вдруг ничего не всплыло.

Иногда дела обстоят именно так, как видятся на первый взгляд. Грегори Стиллмен повесился, Марка Саттенштейна убил уличный грабитель.

Я вышел из номера и отправился на собрание.

В воскресенье днем я ходил на встречу в синагоге, что на Семьдесят шестой улице, буквально в нескольких шагах к западу от Бродвея. Никогда не бывал здесь прежде, и стоило переступить порог, первым импульсом было — немедленно развернуться и убраться отсюда. Потому что в зале сидела Донна.

Но я остался. И мы очень мило пообщались. Она снова поблагодарила меня за то, что помог ей в прошлое воскресенье, на что я ответил, что рад был помочь. И вообще, складывалось ощущение, что в постель мы вместе не ложились.

Затем я встретился с Джимом за нашим обязательным «раз воскресенье, значит, Шанхай» обедом, и мы не стали говорить ни о Джен, ни о Донне, ни о моих ощущениях трезвенника. Говорил в основном он. Рассказывал истории и случаи из пьяной своей жизни, ну и о давних временах, когда еще капли в рот не брал. Словом, пошел вспять и дошел до самого детства. Я так увлекся его откровениями, что слишком поздно понял: Джим специально избегает обсуждать самые последние события в моей жизни. Вот только я никак не мог решить — то ли он устраивает мне перерыв, то ли просто себя жалеет, не хочет выслушивать всю эту муть. Впрочем, как бы там ни было, я преисполнился к нему чувством благодарности.

Потом мы пошли на встречу в Сент-Клэр, а после я проводил его до дома и сам отправился в гостиницу. За стойкой сидел Джейкоб и смотрел как-то растерянно. Я спросил, что случилось.

— Ваш брат звонил, — ответил он.

— Мой брат?

— Ну или, может, кузен.

— Кузен… — пробормотал я.

Я был единственным ребенком в семье. И парочка кузенов у меня имелась, но мы давным-давно потеряли друг друга из виду. Мне и в голову не приходило, кто из них мог позвонить.

— Короче, звонил мужчина, — сказал Джейкоб. — Должен быть мужчиной, раз он доводится вам братом, верно?

— А что сказал?

— Сказал, что звонит мистеру Скаддеру. Ну тогда я и говорю, не хочет ли он назвать себя. «Скаддер», — отвечает он. «Да, сэр, я уже понял, вы звоните мистеру Скаддеру, но как ваше имя?» Ну и тут он снова повторяет: «Скаддер». Ну и я словно слушаю выступление тех двух парней.

— Каких еще парней?

— Да вы знаете. Ну, те два парня.

— Эббот и Костелло?[51]

— Ага, точно, та самая парочка. Ну и я говорю ему: «Вы что, тоже мистер Скаддер?» А он отвечает: «Я и есть Скаддер».

— «Я и есть Скаддер»?

— Да, примерно так. И тогда я говорю: «Наверное, вы и мистер Скаддер братья». А он говорит, что все люди братья. И тут мне плохо стало, голова пошла кругом.

— Могу себе представить.

— Что вы сказали?

— Да ничего. Номер он оставил?

— Сказал, у вас есть.

— У меня есть его номер?

— Ну, не знаю. Так он сказал.

— Что все люди братья, что он Скаддер и что у меня есть номер его телефона?

Джейкоб закивал:

— Я пытался правильно его понять, но с таким человеком это не просто.

— Вы прекрасно справились, — поспешил утешить его я.

Глава 35

Я поднимался в лифте донельзя довольный собой. Удалось вычислить звонившего мне человека, и то была первая работа настоящего детектива, которой я уж и не помнил, когда занимался.

Я нашел его номер, набрал:

— Если будете в моем районе, советую зайти в гостиницу и извиниться перед дежурным за стойкой. Вы совершенно смутили беднягу своей болтовней в стиле Эббота и Костелло.

На линии воцарилось долгое молчание. Я уже начал сомневаться в своих дедуктивных способностях. Но потом он спросил:

— Кто говорит?

— Скаддер.

— Ах, боже ты мой! — воскликнул он. — Знаете, когда звонил, думал, вы сами подойдете к телефону. Но, оказалось, попал в гостиницу.

— Во всяком случае, не в «Уолдорф».

— А эта крыса, с которой я говорил, стало быть, дежурный?

— Да, верно. Джейкоб.

— Джейкоб, — повторил он. — Джей и Коб. Потрясающее имя. Не так уж много встречается людей по имени Джейкоб.

— Думаю, да.

— Хотя именно с ним вы встречаетесь, почитай, каждый день. Хотя с этим парнем у меня вышла накладка. И знаете из-за чего? Из-за его акцента. Он что, из Вест-Индии?

— Да, откуда-то из тех краев.

— Ага. Так вот, я попросил позвать вас, а он все повторял ваше имя. Говорил, можно оставить сообщение. Но только «а» у него было больше похоже на «у». Вроде как Скудер, понимаете?

— Понимаю.

— Ну и он спрашивает мое имя. А я, понимаете, был в тот момент немного на взводе.

— Верится с трудом.

— Под воздействием одной волшебной и благостной травки, ну, вы поняли, о чем я. И тогда я подумал: «Ладно, я Скутер и звоню мистеру Скудеру». Ну и вы понимаете, почему разговор наш начал ходить по кругу.

— Догадался, что произошло нечто в этом роде.

— Эббот и Костелло… — забормотал он. — «Кто начинает?» Вы этих придурков имели в виду?

— Этих самых джентльменов.

— Вечно я их путаю. Эббот и Костелло. Кто из них с усами?

— Никто.

— Никто? Вы уверены?

— Совершенно уверен, — ответил я. — Ладно, Скутер…

— Вам, наверное, интересно, почему я звонил?

— Любопытно.

— Так вот, Высокий-Низкий Джек. Алло, вы меня слышите?

— Да, да, слушаю.

— Потому как молчали целую минуту, если не больше. Это ведь вы спрашивали меня о прозвище, когда приходили, верно? Ну, после того, как мы трепались о Люсиль?

— Верно.

— Вам было интересно знать, откуда у него такое прозвище. Что оно означает и как к нему прилепилось. Правильно?

— Да.

— И первым делом подумали, что это пошло от карточной игры. Ну, всякие там верхние, нижние ставки, валеты и прочее. Но зачем называть его так? Есть Джек Улыбка, есть Одноглазый Джек, потом еще Джек Толедо. Но к чему понадобилось называть Джека Эллери Высоким-Низким Джеком?

Наконец-то он дошел до сути. Лучше поздно, чем никогда.

— Перемены в настроении, — сказал Скутер.

— Перемены в настроении?

— Ну да, очень переменчивый был парень. Его так и мотало, то вверх, то вниз. То валится на спину лапками вверх, то наскакивает на тебя, как кошка. То обнимет, то в морду двинет. Ой?

— Что?

— Рифма получилась, — ответил он. — Обнимет — двинет. И все-таки Высокий-Низкий Джек и не иначе. Нет, не из-за карточной игры к нему прилепилась эта кличка. Ну, к примеру, звали бы его Тед, и тогда кликуха бы у него была Высокий-Низкий Тед, потому как это ровным счетом ничего не означает. Или, допустим, был бы он Джонни, а не Джек, что вполне нормально, потому как оба эти имени — уменьшительные от Джона, правильно? Ну и что, получился бы тогда Высокий-Низкий Джонни? Не думаю.

— Высокий-Низкий Джек, — напомнил ему я.

— Правильно. Перемены в настроении. То вверх, то вниз.

Эта версия по крайней мере представляла хоть какой-то интерес. Может даже, в ней крылся некий подспудный смысл. Однако она никак не помогала ответить на вопрос, кто его убил и почему.

— И он был таким же еще ребенком?

— В смысле?

— Ну, вы же знали его с детства, верно? И тогда он был такой же: то вдруг вспылит, то остынет?

— Не припоминаю.

— А может, он страдал маниакально-депрессивным психозом, — предположил Скутер. — Не знаю, у каждого в жизни выпадают и хорошие, и плохие дни, разве нет? А всякие там врачишки-психиатры так и норовят навесить ярлык на каждого человека.

Мне стала надоедать болтовня. Смысл ее сводился к тому, что Джек страдал перепадами в настроении, и я не видел, куда это может меня привести. Какие бы там настроения ни были у этого человека, закончились они с его смертью.

— Мы живем в бездушном и бессердечном мире, — заметил я.

— Это вы правильно подметили, — согласился Скутер. — Высокий-Низкий Джек, — протянул он. — Сам не понимаю, как это не пришло мне в голову раньше. Ну, когда вы первый раз спрашивали. Дело же ясное.

— Сейчас вы считаете, он был парнем с переменчивым настроением.

— Да, это факт. То холодный, как огурец, а в следующую секунду горячий, как пистолет. Вау!

— Что «вау»?

— Просто размышляю, приятель. До меня только сейчас дошло.

— Что дошло?

— Выражения, друг. Что их можно перевернуть с ног на голову, и получится страшно забавно. Как думаете, можно сказать «холодный, как пистолет»?

— Думаю, да. Наверное.

— Или горячий, как огурец. Эй, дружище, неужто не оценили? Ведь можно сказать: «Эта цыпочка горяча, как тот огурчик». Вау!

— Вау.

— Просто перевернуть все с ног на голову, понимаете? К примеру, все говорят: «Обыскать каждый уголок и закуток». А вы переверните, и что получится? Каждый закуток и уголок. И тут получается больше смысла, как-то правильнее получается, однако никто так не говорит.

— Замечательно.

— Вы сами это сказали, дружище. Почему всегда надо говорить «И вдруг, о чудо»? Нет, с сегодняшнего дня я буду говорить иначе? «А вдруг чудо?» Согласитесь, в этом что-то есть.

— Согласен, — ответил я.

— Здоров, как лошадь. Умен, как черт. Почему бы не наоборот? Здоров, как черт, умен, как лошадь. Как вам такой вариант?

— Ну, я не…

— Равный-Ровный Джек. Высокий-Низкий Стивен.

Я уже собирался повесить трубку, но эта последняя его фраза почему-то меня зацепила. Я плотней прижал трубку к уху.

— А ну-ка, повторите еще раз.

— Что?

— То, что вы только что сказали. О Джеке.

— О, да просто поменял слова местами. Вы называли Джека Высокий-Низкий, а я вспомнил выражение «Ивен Стивен», что значит равный обмен, или поделить поровну. Ну и я просто поменял слова местами.

— А, так речь опять только о выражениях.

— Да. Но это имеет прямое отношение к Джеку и его дружку.

— Его дружку…

— Да, Стиву.

— Стиву.

— Ты прямо как эхо, дружище. Скудер и Скутер, и тут получается еще одно эхо.

— Расскажите-ка мне о Стиве.

Знал он о нем совсем немного.

Был у Джека приятель по имени Стивен, и если Джек обладал характером крайне вспыльчивым и неуравновешенным, то Стив являлся полной его противоположностью — всегда спокойный, сдержанный, уравновешенный. Потому и получился у Скутера Ивен Стивен,[52] как бы в противовес Высокому-Низкому Джеку.

Скутер даже толком не знал, насколько они были близки и какие общие интересы подпитывали эту дружбу. Возможно, тут сыграло свою роль какое-то совпадение, прилипшие прозвища, а может, что-то еще.

— Ну, тут как с Джеком, — пояснил Скутер. — Прозвали же его Высоким-Низким Джеком просто потому, что было такое выражение в карточной игре. Но вы бы ни за что не стали называть его Высоким-Низким Тедом.

— Пожалуй, так.

— То же самое со Стивом. Если не рифмуется, такое прозвище не приживется. Ивен Стивен, но никак не Ивен Тед.

— Стеди[53] Тедди, — предложил я.

— Здорово!

Скутер так восхитился моей способностью рифмовать, что его снова понесло, но мне удалось вернуть его в русло разговора довольно быстро. Фамилии Стива он не знал, возможно, слышал когда-то, но потом просто забыл, из головы вылетело. Но ощущение такое, что все же он ни разу не слышал фамилии Стива. Люсиль, которая наверняка и с ним умудрилась переспать, тоже вряд ли знала фамилию Стива. Могла вспомнить, а может, и нет. В любом случае это вопрос теоретический, поскольку Люсиль уже давно сбежала на запад.

Если б не история с Джеком, никто бы и не вспомнил его дружка по прозвищу Ивен Стивен. Эти два имени так и шли по жизни рядышком.

— Вообще занятные истории происходят с этими именами, — добавил он. — Ну, как с моей «Веспой» получилось. Такой маленький скутер с моторчиком. И десяти минут у меня не пробыл, а прозвище уже прилепилось. Так с тех пор и называют Скутер Уильямс. Во всяком случае, люди, не знавшие меня, когда я ездил на велосипеде.

— Как в случае с Джейкобом?

— Джейкоб? — повторил он. — А, ну да, ваш Джейкоб! Скутер и Скудер!

— Именно.

— Да, — протянул он. — Как Джейкоб. Забавно получается, верно?

Я согласился. А потом он спросил, помог ли мне хоть чем-то. Ну, с прозвищем Джека, благодаря которому вспомнил его дружка Стивена.

Я ответил, что там видно будет.

Я позвонил в заведение «У Пугана», и к телефону подозвали Дэнни Боя.

— Один маленький вопрос, — произнес я. — Ивен Стивен.

— Это не вопрос, Мэтью.

— Ты прав, — ответил я. — Это не вопрос. Скажи, имя или прозвище Ивен Стивен…

— Что-нибудь мне говорит?

— Да, именно это и хотел спросить.

— Вне контекста не получится. Есть контекст?

Я рассказал ему все, что узнал.

— Старый приятель Джека Эллери, — протянул Дэнни. — Высокий-Низкий Джек и Ивен Стивен. Знаешь, сам факт, что человек этот невозмутим и всегда спокоен, что ему не надо принимать либриум,[54] чтобы не биться головой о стенку, еще не означает, что его так просто вычислить.

— Понимаю.

— В данном случае что мы имеем? Отсутствие каких-либо внешних отличительных признаков. Ну типа: «О, я знаю, кого ты имеешь в виду. Это тот парень, который не ходит на деревянной ноге».

— Если вдруг что услышишь…

— Посмотрим, — сказал он. — Я так понял, ты все еще занимаешься этим делом.

— Вроде того.

— Что ж, раз клиент продолжает оплачивать твои услуги…

— Мой клиент умер.

— Вот как.

— Покончил с собой.

— О!..

— Повесился на брючном ремне. Мне нравился этот парень.

Какое-то время Дэнни Бой не произносил ни слова, а я уж и без того сказал больше, чем намеревался. В конце концов, он пообещал сообщить, если что вдруг узнает. В ответ я успокоил, чтобы он не слишком переживал, если узнать не получится. На том и распрощались.

Глава 36

Утром перед завтраком я сделал пару телефонных звонков, потом вышел, поел, почитал газету, вернулся в номер и снова взялся за телефон. У меня было только имя — Ивен Стивен — и я называл его самым разным людям, которые только приходили в голову, в том числе Биллу Лонергану из Вудсайда и Ванну Стеффенсу из Джерси-Сити. Не припоминает ли кто из них парня по имени Стив, который одно время ошивался по городу вместе с Джеком Эллери? Говорит ли вам хоть что-нибудь имя Ивен Стивен? Словом, я старался как мог, но все без толку.

Зачем мне все это? Дело никто не поручал, мой клиент мертв. Повесился. И если это не самоубийство, то покончить с Грегом можно было лишь одним способом — сначала вырубить его. Но судя по всему, этого не произошло.

Разве что…

Разве что в тот момент у него в доме был гость, спокойный и уравновешенный парень с убедительной легендой. Тот, кто мог даже сойти за копа, кто заявился в меблированные комнаты, где проживал Джек Эллери, и убедил управляющего отдать ему все, что осталось от имущества убитого Эллери.

Этот человек вызывал у людей доверие. Он вполне мог подойти со спины к Грегу Стиллмену и придушить его голыми руками, перекрыть доступ крови в мозг, отчего жертва потеряла сознание. Нет, он душил его не до смерти, но достаточно, чтобы Стиллмен вырубился, стал беспомощным, и уж потом инсценировал самоубийство. Раздел до трусов, обвил шею брючным ремнем, намертво зажал свободный конец ремня дверцей от шкафа.

А что потом? Столкнуть его со стула и оставить висеть, а самому уйти? Или остаться и смотреть, как несчастный бьется в петле, сучит ногами, пинает дверцу шкафа, борется за каждый глоток воздуха, за свою жизнь?…

От удушения руками на горле должны были остаться отметины. Но все скрыл ремень.

Ивен Стивен.

Управляющего дома, где Джек снимал меблированную комнату, звали Ферди Пардо. «Наверное, уменьшительное от Фредерик», — подумал я. На нем была темно-синяя джинсовая рубашка с закатанными рукавами. Из нагрудного кармана торчала пачка сигарет «Кулз», за ухом — карандаш. И еще он производил впечатление человека, не слишком рассчитывающего, что день будет удачным.

— Примерно неделю назад приходил один парень, — сообщил он. — И задал тот же вопрос. Что я сделал с вещами Эллери.

— И что же вы ответили?

— То же, что и вам сейчас скажу. Что приходил один человек, и я отдал вещи ему.

— Он за них расписался?

Ферди покачал головой.

— Да не за что было расписываться, — буркнул он. — Одно барахло, ничего ценного, понимаете? Ну, представьте, вы прожили целую жизнь, и после вас ничего не осталось, кроме старой одежды да пары книжек.

— И это все?

— Пара туфель, записная книжка, какие-то бумаги. Вообще-то я думал, за этим барахлом никто не придет. Снес все в подвал, сложил в вещевой мешок. Должен сказать, сам вещмешок стоил больше, чем все, что в нем поместилось. А уж что касаемо старого и потрепанного вещмешка, то и ему цена невелика. Сущий пшик.

— Так что вам и в голову не пришло попросить его расписаться.

— Прошла бы неделя, — пожал он плечами, — и я выбросил бы шмотки в мусоровоз и росписи от них тоже не потребовал. И еще этот человек был копом. Стало быть, у него имелись причины забрать вещи, вот я их и отдал.

— Вы говорите, приходил коп?

— А разве нет? — Он нахмурился.

— Это я вас спрашиваю.

— Ну а я теперь вас. — Может, и так, но ответа он дожидаться не стал. — Вроде бы он сказал, что коп. Во всяком случае, такое производил впечатление.

— Удостоверение личности показывал?

— Типа жетона, что ли? — Он снова нахмурился. — Знаете, я мог бы ответить вам: да, точно, он показал мне жетон, свое удостоверение личности, назвался патрульным Джо Блоу, детективом Джо Блоу, да еще черт знает кем.

— Но мне повезло. Вы человек честный.

— Черт, — пробормотал он, — я человек, который крепок задним умом. Сперва ляпну что-нибудь, а уж потом подумаю. Так уж устроен. Мне показалось, все было именно так, и даже если я не могу поклясться, бумажник он раскрывал и махал им у меня перед носом, это точно. Дескать, я коп, и не стану заморачиваться и тратить время на то, чтобы показывать такой заднице, как я, свое удостоверение личности. Вот так примерно.

— И все же вы подумали, что он из полиции.

— Да. Выглядел, как коп.

— Сможете его описать?

— Господи Иисусе, — протянул он. — Уж лучше бы вы попросили меня описать второго, который приходил позже. Тощий такой гомик с серьгой в ухе. Было бы куда как проще. Уж он-то точно совсем не походил на копа.

Еще одна лестная характеристика в некрологе Грега.

— И все же попробуйте описать того копа, — проявил я настойчивость. — Почему не хотите?

— Но ведь он же коп, верно? А, ладно, хрен с ним. Примерно вашего роста и веса.

— А возраст?

— Ну, не знаю. Вам сколько?

— Сорок пять.

— Ну да, и ему примерно столько же.

— Стало быть, ему около сорока пяти, да?

— Ну, может, сорок или пятьдесят. Сложите и разделите на два — вот и получится сорок пять.

— Может, это был я? — не удержался я от издевки.

— Чего?…

— Ну, мой возраст, мой рост, мой вес…

— Нет, вроде он был поплотнее, — проворчал мой собеседник. — Фигура такая квадратная, без талии.

— А лицо?

— А что лицо?

— Можете описать?

— Да что тут описывать? Лицо — оно и есть лицо. Два глаза, нос, рот…

— Надо же, даже рот имеется!

— Чего?

— Если увидите снова, сможете узнать?

— Конечно! Но разве есть шансы? Сколько в Нью-Йорке людей, пара миллионов наберется, если не больше? Так где и когда я смогу увидеть его снова?

— Как был одет?

— Одет нормально.

Господи, боже ты мой!

— Можете вспомнить, какая на нем была одежда?

— Костюм. Костюм и галстук.

— Какие мог носить коп?

— Ну да, наверное. Да, и еще очки. На нем были очки.

— И он взял мешок с вещами Эллери и ушел.

— Верно.

— Не назвал своего имени, иначе бы вы непременно запомнили. Ну и визитки своей наверняка не оставил.

— Нет, ничего этого не было. И вообще, зачем ему оставлять свою визитку? Какие у меня с ним могут быть дела? Разве что позвонить ему и сказать, что вода из бачка в сортире в комнате номер четыреста девять не спускается? Или дать знать, что один из моих неплательщиков вдруг съехал среди ночи и что, если он быстро вернется, еще может рассчитывать получить комнату?

— И все, что осталось от Эллери, вы сложили в вещевой мешок?

— Кроме костюма, в котором его похоронили.

Джека не похоронили, его кремировали, но это моему новому другу знать необязательно.

— И вы сдали его комнату.

— Человек помер, и я там убрался, выбросил весь мусор. Он уже не вернется, что мне, по-вашему, с ней делать? Там сейчас один парень.

— Прямо сейчас, когда мы говорим?

— Чего?

— Новый жилец сейчас там, у себя в комнате?

— Он не новый жилец, — ответил Ферди. — Он переехал в комнату Эллери, потому что она побольше той, где он жил. И вообще он живет в этом доме вроде бы уже три года, да.

— Но я спрашивал…

— А, нет, сейчас его нет дома. Пошел в букмекерскую контору, в двух кварталах отсюда, на Второй авеню. Там его и застанете, весь день ошивается.

— Хорошо, — кивнул я. — Тогда можете показать его комнату?

— Чего? Я ведь сказал вам, она уже сдана. Там человек живет.

— И пусть себе живет на здоровье. Мне нужно зайти всего на несколько минут, осмотреться.

— Нет, не могу вас впустить.

Я достал бумажник.

— Что, собираетесь показать свое удостоверение? Все равно не впущу, хоть сто жетонов будете совать.

— Почему именно жетоны? Можно сунуть что-нибудь поинтереснее, — возразил я.

Пардо почему-то взбрело в голову, что он должен остаться в комнате, пока я ее обыскиваю. Я посоветовал ему подежурить в коридоре — на случай, если вдруг неожиданно появится нынешний ее жилец.

— Я же сказал, — возразил он, — он уходит на целый день. И торчит там до тех пор, пока окошки для приема ставок открыты.

— И все же…

— Ну, не знаю, — протянул он. — Вообще-то я должен быть здесь, присмотреть, понимаете?

— Думаете, я затеял хитроумную аферу и заплатил вам пятьдесят долларов за доступ в комнаты, где живут люди, у которых ни черта нет? — возмутился я.

Он был далеко не в восторге, но все же вышел в коридор, а я затворил за ним дверь и прикрыл глазок, чтобы не подглядывал. А потом принялся за дело — стал искать места, тайники, где Джек мог что-нибудь спрятать подальше от посторонних глаз.

На полу ковровое покрытие. Вернее, огрызок ткани, причем незакрепленный, так что скатать его достаточно просто после того, как я передвинул несколько предметов мебели. Ну и вернуть все на прежнее место тоже оказалось довольно просто, стоило мне только убедиться, что в ковре и под ним ничего не спрятано.

Затем я приступил к осмотру комода, сооружения из темного дерева с выдвижными ящиками. Поверхность его была усыпана окурками. Я выдвигал по очереди каждый ящик, вываливал на пол содержимое, переворачивал вверх дном — убедиться, что к нему ничего не прилеплено снизу, — потом возвращал на место.

Один ящик — деревянные его стенки искривились от старости — никак не хотел выдвигаться, но я поднажал, осилил и это препятствие, и мне снова не повезло. А вот в следующем ящике, втором снизу, меня ждал сюрприз. Там лежал конверт из плотной бумаги размером девять на двенадцать, оклеенный скотчем. В таком конверте вполне могли храниться записи Джека по Восьмой ступени.

Я сорвал скотч и высвободил конверт. А когда стал вскрывать, сломался один из металлических зажимов. Теперь, если окажется, что в конверте новый жилец хранит беспроигрышные формулы, позволяющие определить победителя в скачках, я уже не смогу вернуть его на место в прежнем виде. Впрочем, меня это не слишком волновало.

В конверте лежали три листа бумаги, исписанные узнаваемым мелким и аккуратным почерком Джека. К ним прилагалась вырезка из газеты, и я взглянул на нее прежде, чем приступить к чтению записей.

То была вырезка из «Пост», она занимала почти всю страницу. Я прочел ее всю, хотя мог бы ограничиться первым параграфом.

Я прекрасно помнил это дело.

Закончив с газетной вырезкой, я прочитал первый абзац из написанного Джеком, затем решил, остальное может и подождать. Вернул на место ящик, сложил бумаги в конверт, кое-как скрепил его сломанным зажимом и сунул конверт под рубашку. Мой внешний вид это не улучшило, но если застегнуть рубашку на все пуговицы, вряд ли кто заметит. Вот теперь, наконец, я мог оставить прежнюю комнату Джека в ее почти первозданном виде.

Я вышел в коридор. Пардо стоял в нескольких шагах.

— Ничего, — бросил ему я.

— А что я вам говорил? Если у людей имеется хоть мало-мальски стоящее имущество, они предпочитают жить в других местах.

Глава 37

Я двинулся по улице, выискивая местечко, где можно спокойно выпить чашку кофе и прочесть записи Джека. И зашел в «Терезу». Не стал подходить к стойке, за которой Фрэнки Дукаш сосредоточенно поглощал суп, выбрал столик в дальнем углу и сел так, чтобы он видел меня только с затылка.

Есть я не собирался, но затем вспомнил, чем угощался здесь в последний раз, и заказал к чашке кофе кусок пирога. Правда, сегодня с клубникой и ревенем у них не оказалось, зато были пироги с орехом пекан, и это меня вполне устраивало.

В газетной вырезке шла речь о мужчине и женщине, которых застрелили, как выражались в «Пост», в «цыганском любовном гнездышке» на Джейн-стрит. «Цыганском», наверное, не только потому, что находилось оно не просто в Виллидж, но на заднем дворе, в помещении, где некогда держали лошадей и кареты, прямо за жилым городским домом времен Федерации, фасад которого выходил на улицу. А любовным гнездышком потому, что обе жертвы были найдены в чем мать родила, рядышком, в постели, и у мужчины имелась жена, совсем другая женщина.

Он был видным игроком в мире финансов. Звали его Г. Декер Рейнс. Инициал «Г» означал «Гордон», и это его имя часто мелькало в газетах, когда речь шла о рейдерских захватах предприятий и выкупе контрольных пакетов акций. Ее имя было Марси Кэтвелл, она приехала в Нью-Йорк с мечтой стать актрисой. Но вместо этого стала официанткой, хоть и брала уроки актерского мастерства и даже успела поучаствовать в каком-то шоу и сняться в рекламе.

Однажды вечером она обслуживала столик, за которым сидел Рейнс, и поймала на себе его взгляд. На следующий же день он опять пришел в это заведение. Но время близилось к закрытию, и Марси уже ушла домой. Поселилась она в пансионе при евангелистской церкви на Западной Тринадцатой улице, где находили приют в основном молодые женщины. Правила там были строгие, гостей мужского пола наверх не пускали, они могли посидеть и пообщаться с девушками только внизу, в гостиной.

Неделю спустя она уже жила на Джейн-стрит, в домике на отшибе, и больше не обслуживала столики.

А через несколько месяцев ее убили. И его тоже.

Узнал я все это не только из газетной вырезки и записей Джека. Пробежал глазами бумаги пару раз, потом пошел в библиотеку, в зал микрофильмов. И уже там прочел все материалы по этому делу, напечатанные в «Таймс».

Историю долго обсуждали в средствах массовой информации. Что и понятно: она — красавица, он — богатый парень, жена — известная светская львица, а дети — ученики частной школы. Но что самое главное, дело так и осталось нераскрытым.

На первый взгляд все походило на вторжение в дом с последующим применением насилия. Но… Какой-нибудь конкурент Рейнса по бизнесу вполне мог нанять киллера. Или же мотивом преступления стала ревность — со стороны жены или бывшего дружка Марси. Причем у этой девицы имелся не один дружок, был среди них и бармен с изрядно подмоченной репутацией, склонный проявлять насилие по отношению к женщинам. И потому копы стучали во множество дверей и задавали множество вопросов, но без толку. Им так и не удалось напасть на след.

Возможно, мне следовало сказать «нам», а не «им». Поскольку тогда я все еще работал в полиции Нью-Йорка, был приписан к Шестому участку. Расследование поручили этому подразделению, но сам я им не занимался. И находилось дело у нас недолго — из-за поднятой в прессе шумихи его передали в Главное управление по борьбе с особо опасными правонарушениями.

Давненько это было. Еще до того, как пуля, выпущенная в Эстрелиту Риверу, заставила меня просыпаться в слезах по ночам. До того, как я распрощался с работой, а потом и семьей, и поселился в номере гостиницы в Нортвестерн. До того, как Джек Эллери попался на чем-то еще, отсидел срок, потом вышел и встал на путь исправления. Целых двенадцать лет тому назад — времени более чем достаточно, чтобы дело «зависло». «Зависшими» у нас называют дела, когда ты знаешь, кто это сотворил, а вот прищучить его не в силах. А бывают дела, когда ты вообще ничего не знаешь, и это как раз из таких.

Но я знал. Знал, что Джек сделал это. Джек и Стив.

«Пишу все отдельно, — так начал свой отчет Джек. — Это часть моей Четвертой ступени, и я буду обсуждать все, когда дойду до Четвертой ступени, и говорить об этом с Г., когда начнется подготовка к Пятой. Но тут замешан еще один человек, так что я пока записываю все только для себя. Ну и еще, конечно, для Высшей Силы, которая, возможно, заглядывает мне сейчас через плечо или же слушает мои мысли».

Далее он пустился в рассуждения о природе Высшей Силы, или, если вам угодно, Бога. Любопытно, но ничего особенного и нового. Просто Джек излагал свои размышления на эту тему на бумаге.

Еще пара абзацев, и он вернулся к делу. Написал, что один его знакомый — имени Джек не упоминал, описания тоже не было — дал наводку на Марси Кэтвелл, бывшую актрису и официантку, у которой теперь полно времени для прослушиваний и уроков актерского мастерства. Поскольку она нашла себе щедрого папика с толстым кошельком. И теперь Джек делил эту информацию с другом. «Буду называть его просто С.», — писал он. Сдержал обещание, так и называл его во всех своих записях, ни разу не упомянув личных подробностей об этом человеке, ни разу не описав его, даже не намекнув, кто он такой, этот его друг.

О том, как им удалось раздобыть ключи, он тоже не писал, упомянул, что с их помощью можно было подобраться к домику на задах, и к главному дому тоже. И вот вечером они пробрались во двор, подошли к домику, а затем ворвались в него, прежде чем любовники успели что-либо сообразить.

«В руке у меня был пистолет, — писал он, — и когда тот парень потянулся за „пушкой“, я без долгих размышлений выстрелил в него. Он был голый, и видно, решил схватить свои брюки, чтобы прикрыться. А я, сам не зная почему, подумал, что он тянется за „пушкой“. Выстрелил ему в грудь. Он так и отлетел назад. И тогда я сказал: „Надо что-то делать, позвать врачей, что ли“. И тут С. отобрал у меня пистолет и велел мне заткнуться. И еще велел успокоиться. А потом сказал, что она видела наши лица и сможет потом узнать. Она плакала и молила о пощаде и все пыталась прикрыться руками. И все твердила — нет, вы не можете так со мной поступить. Но он был холоден и спокоен. Он всегда холоден как лед и спокоен. И он выстрелил, и попал ей прямо меж грудей, и она тоже отлетела назад и распростерлась рядом с мужчиной. И я тогда так и не понял, жива она или умерла. А после И.С. сунул мне пистолет обратно в руку, придержал меня за плечо и сказал: „Валяй, ты должен это сделать“. И я положил палец на спусковой крючок, а он положил свой палец поверх моего, и вот так, вместе, мы выстрелили ей в голову. А потом он отобрал у меня пистолет, пальнул в мужчину еще раз, прямо в лоб, чтобы убедиться уже окончательно».

Вот так все и произошло.

Он изменил свою историю, когда откровенничал с поручителем. Перенес место действия из Виллидж в Верхний Вест-Сайд, заменил действующих лиц, превратил богатенького папика и его любовницу в торговца наркотиками и его подружку, молоденькую испанку. И отказался от самой эффектной сцены в этом действии, от той, где С. вкладывает ему в руку пистолет и заставляет выстрелить в девушку.

Видимо, отчасти все это имело целью сделать преступление менее узнаваемым, и сработало: даже я не сумел отыскать дело, которое соответствовало бы пересказу в исполнении Грега. Кроме того, я счел, что Джек перекроил историю, чтобы хоть как-то смягчить ее воздействие на поручителя. Джек хотел быть честным. Но не получилось, во всяком случае, не на все сто процентов. Но сама история не отпускала, не давала ему покоя.

Уже темнело, когда я вышел из библиотеки. Сидя там, я совсем потерял счет времени, и когда взглянул на часы, увидел, что уже половина шестого. Тьма еще не наступила, но солнце зашло, серые сумерки сгущались. С каждым днем солнце заходило чуть раньше, чем накануне. В том не было ничего необычного, это происходило каждый год, но случались моменты, когда к этому примешивалась особая грусть — я печалился о том, что бедный старый год с каждым днем все ближе к концу.

Еще один день, и исполнится ровно год как я не пью.

С утра я не думал об этом, во всяком случае, не в этот день, вплоть до минуты, когда, стоя на лестнице в библиотеке между двумя каменными львами, вдруг ощутил на плечах тяжесть надвигающейся тьмы, всю темную и жесточайшую мрачность того, о чем только что прочел. Гордон Декер Рейнс, Марсиа Энн Кэтвелл, Джон Джозеф Эллери — все они были мертвы. Имелся и еще один человек, С., или Стив, или Ивен Стивен, всадивший в них пули. А я жив и трезв, и через день у меня юбилей — ровно год.

Я понимал, что надо пойти на собрание. Был слишком занят, чтобы сделать это днем, но сейчас, именно в это время суток, настал тот редкий случай, когда на Манхэттене никаких встреч не проводится. Правда, в центре и близ него проходили несколько между пятью и семью — в часы, когда офисные работники обычно расходятся по домам. Пару раз мне довелось побывать на таком собрании под названием «Счастливый час». Еще одно собрание «Для жителей пригородов» состоится неподалеку от станции «Пенн», и еще одно — прямо за углом от вокзала «Гранд-Сентрал».

Я находился на углу Сорок второй и Пятой авеню, всего в нескольких кварталах к западу от «Гранд-Сентрал», и наверняка имелось местечко поближе, но я не захватил с собой книжку с расписанием и адресами. Всегда лежала в заднем кармане брюк, но, видимо, я просто забыл переложить ее в другую пару брюк, которые надел утром, а потому узнать, где именно проводятся сейчас встречи и в какое время, возможности не было.

И тогда я решил, что пойду в гостиницу, приму душ, побреюсь и, возможно даже, схожу куда-нибудь перекусить. А заодно оставлю в номере конверт из плотной бумаги, куда сложил все записи, сделанные мной в библиотеке, вместе с газетной вырезкой и рассказом Джека об убийстве на Джейн-стрит двенадцатилетней давности. А потом можно будет посетить вечернее собрание в соборе Святого Павла, где я, вероятно, сообщу всем, что завтра у меня юбилей — ровно год.

Или же могу подождать до завтра.

И люди будут непременно мне аплодировать, словно я совершил замечательный, даже героический поступок. Может, и совершил.

Нет, пока что не совершил. С объявлением можно подождать, пока не исполнится ровно год.

Я устал и намеревался взять такси, но потом вдруг вспомнил, что сейчас час пик, и на улицах сплошные пробки. Не хотелось сидеть в такси, которое никак не может тронуться с места, а светофоры мигают разными огоньками снова и снова. Ну а о том, чтобы ехать в этот час на метро, в душном битком набитом людьми вагоне, даже думать не хотелось.

Недавно прошел дождь. И я подумал, что вполне может пойти снова. Или не пойдет, и я успею добраться до гостиницы пешком.

Дождь начался, когда я находился кварталах в четырех или пяти от гостиницы. Как раз проходил мимо сетевой аптеки, когда на асфальт упали первые капли. Я подумал: «Может, стоит зайти и купить себе зонтик?» Но потом решил — дождь не такой уж и сильный, чтобы тратить на зонтик три или четыре доллара. К тому же в номере у меня валялись четыре или пять зонтов, и если я куплю еще один, их будет пять или шесть. И я не помнил, чтобы когда-нибудь выходил на улицу с зонтом, разве что если за окном хлестал ливень.

Я прошел еще квартал или два, и дождь почти стих. Я уже поздравлял себя с мудрым решением, как вдруг разверзлись хляби небесные. Лило так, что я забежал в лавку по ремонту обуви, и у них продавался только один зонтик, и стоил он целых десять баксов. Пришлось отдать десятку. Но когда я вышел на улицу с новым, только что купленным зонтом, дождь прекратился, и на всем пути до дома не пролилось ни капли.

Выпадали дни, когда такого сорта происшествия вызывали у меня смех, ну или просто улыбку. Но сегодня хотелось разбить что-то, расколошматить вдребезги, хотя бы этот дурацкий зонтик, или дать в морду мужчине, продавшему его мне. Но я не стал это делать. Ведь я как-никак просто образчик трезвости, до юбилейной годовщины остался всего один день, и я вовремя напомнил себе об этом, и внес зонтик в гостиницу.

Никаких сообщений. Я поднялся наверх, прошел по коридору к своему номеру. Достал ключ, и у меня возникло нехорошее предчувствие. Я словно ощутил некую тревожную вибрацию в воздухе. Решив определить, чем же это вызвано, уловил запах. Он исходил то ли из-под двери, то ли из замочной скважины.

А может, и нет. Память порой играет с человеком злую шутку, заполняет пустоты, обставляет все так, что ты перестаешь отдавать себе отчет, происходит это на самом деле или только чудится. Возможно, я действительно ощутил что-то, а может, показалось. Но как бы там ни было, я вставил ключ в замочную скважину и распахнул дверь.

Глава 38

Поначалу я не мог определить, что это за запах. Довольно сильный — он ударил мне прямо в лицо, стоило только отворить дверь, — однако вполне идентифицируемый, как зловоние, наполнившее квартиру Грега Стиллмена. И я подумал: что за ужасный запах, здесь просто невозможно дышать. Наверное, стоит открыть окно и как следует проветрить комнату. Иными словами, я узнавал природу запаха, но никак не мог понять, что же это.

А затем, буквально через секунду, понял. Это алкоголь, этиловый спирт, а если точнее — виски.

Пропахла вся комната. Как такое может быть? Неужели это лишь игра моего воображения и запах является реакцией на стресс и чувство тревоги, охватывающее человека накануне празднования годовщины трезвости в «Обществе анонимных алкоголиков»? Такое впечатление, будто горничная разбила в моем номере бутылку. Но я не держу виски в номере, так что ни ей, ни кому-то другому разбивать просто нечего. К тому же сегодня понедельник, а горничная приходит прибираться по субботам, и заходить сюда сегодня никак не должна, равно как и кто-то другой. И я оставил комнату запертой. И она была заперта, когда я пришел, потому как мне пришлось открывать ее ключом, и о, боже, боже, силы небесные, что происходит?

А потом я взглянул на письменный стол. К нему был придвинут стул, но развернут почему-то сиденьем к двери, точно приглашал войти и сразу присесть. А на столе стоял высокий стеклянный бокал: такие называют старомодными, но не потому, что они действительно старомодные, просто в них принято подавать коктейли на вечеринках, а само это явление считается в наши дни старомодным.

Кто теперь заказывает эти старомодные коктейли? Был ли у меня когда-нибудь такой бокал? Вроде был когда-то. Так мне, во всяком случае, казалось. И еще казалось, что стоит поднапрячься немного, и я вспомню вкус этого напитка.

Нет, не было у меня такого бокала. Имелась пара бокалов для воды. Один пузатый, в форме колокола, в таких продавали кока-колу в аптеках, в те времена, когда устраивали и фонтанчики из колы. Второй нельзя было назвать ни бокалом, ни даже стаканом в строгом смысле этого слова, потому как он был сделан из пластика. Зато не разобьется, если уронить его в ванной на кафельный пол.

Я не мог оторвать глаз от бокала. Вроде были у меня такого размера и формы, когда я жил с Анитой и мальчиками в Сайоссете, как у каждого порядочного обитателя окраин. В полуподвальном помещении, в маленькой гостиной у меня был оборудован бар с полным набором самых разных бокалов и стаканов для гостей. И хотя ни один из них ни разу не просил меня смешать коктейль, эти пузатые бокалы вполне подходили для виски со льдом. Но этот был не из того набора. Полагаю, все они остались в полной неприкосновенности в полуподвале дома в Сайоссете. Но по виду тот самый.

И однако же, я мог поклясться, что узнаю этот бокал. Примерно в таких подавали напитки со льдом у Джимми Армстронга. Или же двойной виски, чистый, без льда, к полному вашему удовольствию.

Этот бокал — тот, что стоял сейчас на столе, — был почти до краев наполнен прозрачной янтарной жидкостью. И я определил, что это виски «Мейкерс Марк». Только особо одаренные человеческие существа способны определить это по цвету и запаху, но я не принадлежал к их числу. Я бы ни за что не смог определить, что это за сорт виски, и сделал вывод только на том основании, что рядом, буквально в нескольких дюймах от бокала, стояла бутылка виски «Мейкерс Марк».

Я не мог сдвинуться с места. Не мог смотреть ни на что другое, кроме как на стол, бокал и бутылку.

Мысли бурлили, одна сменяла другую.

Это галлюцинация. На самом деле нет ни бокала, ни бутылки, ни запаха виски.

Это сон. Я пришел домой, лег, задремал, и вот теперь вижу необыкновенно яркий и живой сон, типичный для алкоголика.

Возможно, причина моей галлюцинации или иллюзии — моя трезвость. На протяжении месяцев я выпивал понемногу то здесь, то там и при этом говорил всем и каждому, что больше не пью. Но то была ложь, и я лгал все триста шестьдесят четыре дня. И доказательство тому здесь, прямо передо мной, потому как утром я налил себе виски в бокал, и он стоял и ждал моего возвращения.

Я заморгал, потом зажмурился, потом открыл глаза. Бокал на прежнем месте. Я заставил себя отвернуться, потом снова взглянул — виски там же. И еще я почувствовал — меня так и тянет к бокалу. Хотелось приблизиться к столу, нет, не брать его, упаси боже, даже не прикасаться, но каким-то образом заставить его исчезнуть. Я должен заставить его исчезнуть. Я не мог допустить, чтобы он остался здесь.

Не знаю, как долго я простоял вот так, не подходя к столу, но и не отворачиваясь от него. И вот, наконец, собрав всю волю в кулак, отвернулся, распахнул дверь, выбежал, захлопнул ее за собой, и виски исчез из виду. А сам я помчался вниз, даже лифт вызывать не стал. Сбежал вниз по ступеням и выскочил из холла на улицу.

Глава 39

Когда я пил, то испытывал нечто худшее, чем просто похмелье. Я вырубался, и это было гораздо хуже. Приходил в себя и вдруг понимал, что в памяти образовались огромные провалы, часы, когда некая часть меня словно чем-то занималась, вела куда-то машину, резко переключая скорости. Еще хуже были припадки и ощущение, когда ты вдруг просыпаешься в больничной постели, связанный по рукам и ногам.

И так незаметно, постепенно, день за днем происходила коррозия всей моей жизни, и это определенно хуже, нежели просто похмелье. Хотя и само похмелье тоже далеко не сахар, и иногда приступы его просто зашкаливали. Но наиболее живо запомнились почему-то не страдания во время похмелья, а то, чем одно из таких состояний закончилось.

Я сидел в гостиничном номере, чувствовал себя ужасно и знал: единственное, что может облегчить страдания, это выпивка. И разумеется, в номере не было ни капли спиртного. Если что и было, то я выпил все накануне вечером.

А потому я оделся, спустился вниз, вышел на улицу и свернул за угол. Видимо, было уже около одиннадцати, потому как «У Армстронга» уже открыли, но толпы на ленч еще не сбежались. В заведении было почти пусто, и Билли Киган за стойкой только глянул на меня и сразу все понял, я и рта раскрыть не успел. И сразу поставил на стойку стакан, наполнил его наполовину, чтобы я не разлил драгоценную жидкость, потому как руки у меня немного дрожали.

Я стоял перед ним, пока он наливал, глубоко вздохнул и почувствовал себя лучше. Еще не успел поднести стакан ко рту, смочить хотя бы губы, не сделал и глотка, чтобы спиртное попало в кровь, но простой физической близости его оказалось достаточно, чтобы испытать облегчение. Вот он, стакан, здесь, прямо передо мной, и я могу осушить его, и это поможет, улучшит самочувствие. Оттого, что я это понимал, мне тотчас полегчало.

Я продолжал размышлять об этом, пока наконец не услышал голос Джима Фейбера.

Сперва надо было найти работающий телефон-автомат. Затем набрать номер Джима и ждать, слушая гудки. А потом подошла его жена. И мне пришлось попросить ее подозвать к телефону Джима.

— Его нет дома, Мэтт, — ответила она. — Побежал в свою лавку, там что-то срочное. Номер тебе продиктовать?

— У меня есть его рабочий телефон, — отозвался я. — И четвертаков тоже полно.

Не знаю, что она обо мне подумала, не успел это выяснить, потому как резко нажал на рычаг. Потратил еще один из своих многочисленных четвертаков, набрал номер, слушал гудки и ждал, когда он подойдет. И, услышав в трубке голос Джима, сразу почувствовал себя лучше.

— Не думаю, что у тебя была галлюцинация, — сказал он. — Знаю, что такое случается, но тут, на мой взгляд, произошло нечто другое. Думаю, на столе у тебя самый настоящий бокал с виски, ну и рядом с ним настоящая бутылка. Ты говоришь, «Мейкерс Марк»?

— Да, именно.

— Раз ты решил, что это галлюцинация, поздравляю, тебе привиделся самый высококлассный товар. Со мной такое тоже пару раз случалось. Но должен отметить: «Мейкерс Марк» — очень даже приличный виски.

— Знал одну женщину, которой он нравился.

— Не думаешь же ты, что…

— Она умерла, — перебил его я. — Давным-давно умерла.

«Кэролайн из Каролины. Еще одно имя, которое я мог бы внести в свой список Восьмой ступени, — подумал я. — Если, конечно, сумею удержаться в трезвенниках до той поры».

— Ты сам себе его не наливал, Мэтт, и это не сон в пьяном бреду тебе привиделся. Ты выходил из номера сегодня утром, а когда вернулся, бокал тебя ждал. Так что ты должен знать, что произошло.

— Но я оставил дверь запертой.

— И что?

— Конечно, не так уж и сложно стащить запасной ключ, что висит внизу за стойкой. Или открыть дверь без ключа.

— А дальше?

— Получается, кто-то вошел в мою комнату, — ответил я. — И принес с собой бутылку.

— И еще стакан, позаимствованный у Армстронга.

— Да где угодно. В доброй половине баров города используют такие бокалы для виски со льдом.

— Итак, некто принес бутылку и бокал.

— И накрыл поляну, — подхватил я. — Налил в бокал виски. Оставил рядом раскупоренную бутылку.

— Причем всего один бокал. Похоже, бесцеремонный тип. А если бы ты пришел не один, а с кем-нибудь?

— Джим, — вздохнул я, — он хотел, чтобы я выпил.

— Но ты не пил.

— Нет.

— Ты ведь даже не хотел, верно?

Я задумался.

— Нет, — ответил я наконец. — Не хотел. И в то же время не мог оторвать от бокала глаз. Словно птичка, загипнотизированная змеей.

— Понять можно.

— Мне претила сама мысль о выпивке. И еще казалось, бокал вот-вот сорвется со стола, подлетит к губам и вольет мне виски прямо в горло. Точно он наделен сверхъестественной силой.

— Ага.

— Он так и манил, — добавил я. — Я не хотел пить, но он притягивал, словно магнит.

— Ты ведь алкоголик, — напомнил Джим.

— Да, мы оба знаем это.

— Вот именно. И если возникает хоть малейшее искушение, должны противиться ему всеми силами.

— Я хотел вылить виски в раковину, — сообщил я.

— Все лучше, чем пялиться на него.

— Но боялся даже приблизиться. Не смел сделать даже одного шага к столу, где стоял бокал. Уже не говоря о том, чтобы брать его в руки.

— И правильно.

— Разве? Разве это не безумие — придавать какому-то дерьму такую власть и силу?

— Алкоголь уже наделен этой силой.

— Догадываюсь.

— И ты сам придал бы ему еще большую силу, — сказал Джим, — если бы взял бокал в руки и выпил… Первый шаг к тому, чтобы развязать, — это взять в руки бокал или рюмку.

— Потому я и оставил его на столе.

— А потом вышел и запер дверь. Сколько сейчас? О черт!

— Что такое?

— Негоже оставлять тебя наедине с собой и без дела, — заявил он. — Я, конечно, пойду с тобой туда после встречи, если вовремя закончу здесь со всеми делами. Но мне страшно не хочется оставлять этот виски там еще на несколько часов. Или же допустить, чтобы ты болтался где-то до начала собрания. Сам запер свою комнату и идти тебе просто некуда. Я бы подскочил прямо сейчас, но…

— Нет, нет, работа прежде всего.

— Мне правда никак нельзя уйти прямо сейчас… Скажи, у тебя ведь есть номера телефонов, верно? Ну, тех людей, которые участвуют в программе и живут поблизости?

— Само собой.

— И четвертаки тоже есть.

— Да, и жетоны на метро, — подтвердил я. — Хотя не представляю, как может теперь пригодиться что-то из этого.

— Как знать. Ты сейчас где? Примерно в квартале от своей гостиницы?

— В пяти кварталах. Долго искал работающий и свободный телефон-автомат.

— Сделай несколько звонков. Попроси кого-нибудь составить тебе компанию. И отзвонись мне сразу, как только выльешь виски в раковину. Обещаешь?

— Конечно.

— Перезвони уже из номера. Но если не найдешь компаньона, один туда не заходи.

— Не буду.

— Вместо этого можешь еще раз позвонить мне. И мы что-нибудь придумаем, ладно? Мэтт?…

— Что?

— Разве я тебе не говорил? Порой прямо перед круглой датой случаются очень странные вещи.

Имелась у меня пара телефонов, искать которые в записной книжке не было нужды. Два номера Джима, разумеется, домашний и рабочий, ну и номер Джен. С Джимом я уже переговорил, Джен звонить не собирался.

Я мог бы позвонить ей, раз уж возникла необходимость. Когда еще только начал подсчитывать трезвые дни, до того, как мы с ней стали парой, она взяла с меня обещание звонить ей всякий раз перед тем, как у меня возникнет искушение выпить. В мире, который мы с ней разделяли, трезвость господствовала над всем, и пусть даже мы перестали встречаться, один из нас мог позвонить другому — лишь бы остаться трезвым.

Только не сейчас. Есть много других людей, которым я мог позвонить, и они живут не на Лиспенард-стрит, а гораздо ближе.

Однако я был ограничен в выборе, мог воспользоваться лишь теми номерами, что хранились у меня в бумажнике. Время от времени кто-то совал мне визитку или записывал номер на клочке бумаги, для них всегда находилось место в бумажнике. Хранил я их там ровно до той поры, пока не удавалось переписать в миниатюрную записную книжку размером с визитную карточку. Туда я вносил номера телефонов анонимных алкоголиков и места встреч, которые они посещают. Книжка лежала рядом с телефоном в гостиничном номере, чтобы была под рукой, если вдруг захочу кому-то позвонить. Но я очень редко звонил анонимным алкоголикам, за исключением Джима. И все же полезно иметь такую книжку, хотя бы для того, чтобы переписывать в нее новые телефонные номера, скопившиеся в бумажнике.

И вот теперь мне понадобилось позвонить кому-то из них, и у меня было полно номеров, но все они находились в маленькой записной книжке, а сама она осталась в комнате. И если я хочу найти собеседника и компаньона, придется вернуться в гостиницу, а это невозможно. И тогда я решил воспользоваться тем, что есть в бумажнике. Визиток и записок совсем немного, и первым попался телефон Марка Мотоцикла. Я застал его уже на выходе из дома, и он сказал — без проблем, ему все равно делать нечего, а если и есть, с этим можно подождать. Где меня лучше перехватить?

Я сообщил, что встречу его у гостиницы, и ко времени, когда прошел до нее четыре или пять кварталов, он уже был на месте, стоял и ждал со своим мотоциклом. Мы вошли в холл на первом этаже, и он заметил, что раз сто проходил мимо этой гостиницы, и ему всегда было любопытно, как оно там, внутри. Вообще-то ничего, выглядит симпатично, и я согласился с ним, сказал, что да, очень даже неплохо.

Дверь в мой номер была заперта, и, вставляя ключ в замочную скважину, я вдруг представил, что комната пребывает в том же виде, в каком я ее оставил сегодня утром — без бокала и бутылки на столе. И запах виски тоже отсутствует. И что Марк в сапогах, кожаной куртке и шлемом под мышкой, будет сочувственно кивать и говорить со мной тихо и ласково, как врач-психиатр с больным. Успокаивать меня, уговаривать не принимать все так близко к сердцу.

Я так живо представил себе картину, что отпирать дверь сразу расхотелось. Но разумеется, пришлось ее открыть. Мы вошли, и все было на месте — раскупоренная бутылка «Мейкерс Марк», бокал, наполненный почти до краев, стул, развернутый сиденьем к двери, и еще всю комнату наполнял острый запах виски.

— Мать моя женщина… — пробормотал Марк.

— Вот и я тоже. Вошел и увидел.

— Бог ты мой, а запах! Похоже, дистиллированное пойло, чтоб его. И будто исходит не только из стакана.

— Сильный запах, правда?

Он прошел мимо меня, приблизился к постели.

— Иди-ка сюда, Мэтт. Ты только глянь.

Вот почему запах был так силен. Подушка и матрас были пропитаны виски. Мой незваный гость вылил мне на постель целую бутылку виски.

Я отвернулся, подошел к столу. В бутылке не хватало лишь двух унций, этого явно недостаточно, чтобы наполнить бокал. Выходит, он зашел ко мне в номер с бокалом и двумя бутылками виски. Вылил содержимое одной мне на кровать и оставил спиртное, чтобы напиться.

— Глазам своим не верю, друг. Кто мог сотворить такое дерьмо?

— Стив, — ответил я.

— Так ты знаешь этого парня?

— Нет, только имя.

Он удрученно покачал головой, и оба мы стояли какое-то время, переваривая все это.

— Ладно, Мэтт. Первым делом бутылка и стакан, — наконец произнес Марк.

— Правильно.

— Хочешь, чтоб я…

— Нет, нет, я сам.

Я взял бокал и понес его в ванную. Держал на расстоянии вытянутой руки, словно змею, готовую в любой момент извернуться и укусить меня. А затем выплеснул содержимое в раковину и пустил воду, чтобы смыть виски окончательно. Потом поднес бокал к крану, тщательно прополоскал его и бросил в мусорное ведро. Вполне приличный бокал и совершенно безопасный теперь, когда я удалил из него остатки виски. Но на кой черт он мне?

Потом я вернулся за бутылкой. Вылил виски в раковину, долго лил воду из крана, чтобы все до последней капельки исчезло в канализации. И бутылку прополоскал. Марк протянул мне крышечку, и ее я тоже долго держал под краном, прежде чем закрыть бутылку. А затем бросил ее туда же, в мусорку, где лежал бокал.

— Вот так-то лучше, — кивнул Марк. — Теперь напиться будет трудновато. Придется спускаться в канализацию, а тамошние аллигаторы уже небось все вылакали. И не прочь тобой закусить.

— Прямо гора с плеч, — пробормотал я.

— Теперь надо что-то делать с кроватью. Спать на ней нельзя.

— Нет.

— А тут есть портье или кто-то, кто мог бы это вынести?

— Нет, в этот час никого.

Мы стояли в раздумье.

— Знаешь, — прервал молчание Марк, — матрас все равно пропал. Вонь из него уже никогда не выветрится. Будет всю дорогу вонять виски.

— Понимаю.

— Подушке тоже кранты. Промокла насквозь.

— Да уж.

Марк подошел к окну, распахнул створки.

— Еще повезло, что кровать односпальная, — заметил он. — С двуспальной я бы не справился.

— Думаешь?…

— А что еще остается, друг?

Я позволил ему взять дело в свои руки. Он был на добрых пятнадцать лет моложе меня, я чуть дольше пребывал в трезвом состоянии, но, похоже, Марк знал что делать, а сказать то же самое о себе я не мог. Мы сорвали с кровати белье, потом я помог Марку подтащить матрас к окну. Мы выставили его из окна наполовину, после чего он послал меня на улицу, проследить, чтобы под окном никого не оказалось, когда он вытолкнет эту штуковину вниз.

Я прошел мимо Джейкоба, вышел на тротуар. Поднял голову и увидел свой матрас, он вывешивался из окна. В эту минуту из заведения «Макгаверна» вышел пожилой мужчина в костюме и галстуке, пришлось подождать, когда он пройдет мимо меня неспешной походкой человека, который выпил и понимает это. Взглянул на меня, узнать, что же привлекло мое внимание, решил, что дело его не касается, прошел мимо. Теперь на тротуаре не было ни души, и я крикнул Марку, что можно. Мой матрас ласточкой полетел вниз и приземлился прямо у моих ног.

Я ухватил его за край и поволок к обочине, где и бросил. Потом вернулся в гостиницу и спросил у Джейкоба, есть ли свободные номера. Нашелся номер на моем этаже в дальнем конце здания. Он протянул мне ключи.

Комнату прибрали после того, как съехал последний гость. Она была немного меньше моей, но в остальном все то же самое — такая же односпальная кровать с металлическим изголовьем, матрас того же размера. Мы с Марком стащили этот матрас, белье и все прочее и перенесли в мой номер, где положили на кровать.

— Словно всю дорогу тут лежал, — с довольным видом заметил Марк. — Только одного не хватает.

Я принес подушку из свободного номера и положил в изголовье. Потом мы собрали мое постельное белье и подушки, свернули их комом и отнесли все это в кладовую. Там стоял большой мусорный бак, в него и полетели пропитанные виски тряпки, а также содержимое моей корзины для мусора — пустая бутылка и бокал. Потом я запер свободный номер, и мы спустились вниз к стойке регистрации.

— Странное дело, — обратился я к Джейкобу. — В том номере на кровати нет ни матраса, ни постельного белья.

— Как это нет?

— Да вот так, нет. Но уверен, утром горничная найдет запасные постельные принадлежности в кладовой и наведет там порядок. — Две купюры перекочевали из моей руки в его подставленную ладошку. — Это за беспокойство. И просто для вас.

— Да без проблем, — кивнул он.

Выйдя на улицу, Марк взглянул на мой старый матрас и одобрительно кивнул.

— Всегда хотел посмотреть, на что это похоже, когда выбрасываешь такую штуковину из окна.

— И на что же?

— Только была, и нате вам, нету, — ответил он. — Вообще все здорово получилось. Вот только не думал, что он шлепнется на асфальт с таким шумом.

— На улице никого не было, никто ничего не заметил.

— Да, Нью-Йорк, — протянул он. — И этот клоун за стойкой, как его, Джейкоб? Ему вообще все до лампочки. Он что, бывает под кайфом?

— Питает пристрастие к сиропу от кашля, — отозвался я.

— О черт, — усмехнулся Марк. — Да кто же не питает?

Глава 40

До начала собрания времени осталось немного, и мы решили перекусить на скорую руку. Марк предложил зайти в закусочную на Бродвее.

— Поедем на байке, — предложил он.

Заведение находилось кварталах в восьми или десяти, и мы рванули туда на полной скорости. Вошли, уселись и заказали сандвичи с копченой говядиной. Я извинился и отошел, сказал, надо позвонить.

Джим все еще торчал в своей лавке.

— Обещал позвонить, как только избавлюсь от спиртного, — сообщил ему я. — А потом вдруг вылетело из головы.

Я вкратце рассказал ему об операции. Джим спросил, как я теперь себя чувствую.

— Гораздо лучше, — ответил я.

Он предупредил, что может опоздать на собрание, но придет непременно, хочет со мной повидаться. Я вернулся к столу и признался Марку, что никогда прежде не ездил на мотоцикле.

— Шутишь? — удивился он. — Никогда?

— Не помню, чтобы хоть раз. Если бы довелось, я бы запомнил. Даже в состоянии почти полной пьяной отключки, когда смотришь на мир, словно сквозь туман.

— Тебе надо купить байк, друг. Нет, я серьезно.

Мясо оказалось вкусное, картофель фри приготовлен на совесть. И вообще мне понравилось это заведение, и я недоумевал, почему раньше не заглядывал сюда. Не так уж и далеко от моей гостиницы, и проходил я мимо него, наверное, дюжину раз за последние несколько лет.

За едой Марк успел поведать мне несколько историй из своей жизни. По большей части все они были связны с героином и лихорадочными перемещениями из одного уголка страны в другой. Довольно много времени ему довелось провести в Окленде и Сан-Франциско, и порой он скучал по этим городам.

— Слышу зов Калифорнии, — вздохнул он. — Но и зов иглы тоже слышу. И это один и тот же голос, понимаешь? Так что решил, лучше пока остаться здесь.

Пару раз в год мне снились сны, в которых я умел летать. Плыл над крышами домов, без всяких усилий приземлялся на них и разворачивался в воздухе, испытывая при этом неописуемый восторг.

Перекусив, мы вышли на улицу, и мне пришлось второй раз прокатиться на заднем сиденье «Харли» Марка, от закусочной до собора Святого Павла, и в этой гонке присутствовало некое ощущение нереальности, заставившее вспомнить о снах. Я вошел в зону нереальности еще раньше, когда отворил дверь гостиничного номера, и в этом новом мире матрасы выплывали из окон и падали на асфальт, мотоциклы мчались, пронзая вечерние сумерки.

Когда мы вошли в зал для собраний в церкви Святого Павла, мир снова гармонизировался.

Джима не было. Я взял чашку кофе, уселся, а очередной выступающий из Бэй-Ридж рассказывал историю, которая приключилась с ним в возрасте четырех лет, когда он, проснувшись поутру, вбежал в гостиную, где накануне была вечеринка, и стал допивать все подряд, что осталось в бокалах и рюмках.

— И в тот момент я сразу понял, — добавил он, — чему будет посвящена моя жизнь.

Во время обсуждения я поднял руку и сказал, что сегодня у меня выдался очень трудный день, когда был брошен вызов моей трезвости. Но я устоял перед искушением. Особенно меня радовало, что я без всякого стеснения попросил о помощи, что совсем для меня не характерно. Я получил столь необходимую мне помощь, обрел в этом процессе нового друга и новый незабываемый опыт сродни настоящему приключению.

— Совсем небольшое приключение, — сказал я, — но незабываемое. И еще: если сегодня уж как-то умудрюсь лечь в постель трезвым, то проснусь утром, и это будет годовщина.

Я заслужил аплодисменты. Во время перерыва люди подходили и поздравляли меня, в том числе и Джим, который все же успел к концу собрания. Мы с ним и другими ребятами отправились в «Пламя», но сели не за один большой стол, а разбились на группы по двое-трое за маленькими столиками. Джим заказал себе полноценную трапезу — он пришел на собрание прямо с работы, — я же ограничился чашкой кофе.

— Ты не особо вдавался в детали, — заметил он.

— Они носили несколько драматичный характер, так что не хотелось вдаваться. Но из этого получилась бы неплохая история. Дело закончилось тем, что пришлось выбросить матрас из окна.

— То-то, должно быть, вы веселились.

— Нет, сам я не выбрасывал. Спустился вниз, убедиться, что он никому не свалится на голову. Решил, что в списке Восьмой ступени имен у меня будет и без того предостаточно.

— Верное соображение.

— Вообще-то, — заметил я, — сообразил все Марк. Взял дело в свои руки и проявил незаурядные организаторские способности. Хоть я и помогал ему потом заменить матрас.

— Стащили из пустующего номера?

— Я договорился, — ответил я. — Но бог ты мой, Джим, когда я открыл дверь и увидел…

Он дал мне возможность выговориться. А когда я закончил, нахмурился.

— Может, кто-то просто решил подшутить, а?

— Ничего себе шуточки. До сердечного приступа человека можно довести. Обвинения не выдвинуть, но то была попытка преднамеренного убийства. — Я вздохнул.

— Он решил, что ты выпьешь, и это тебя убьет. Вот если бы получилось, два года тюрьмы схлопотать мог.

— Наверное, понял, что я слишком близко к нему подобрался, — пробормотал я. — А кому это понравится? Он убил Джека Эллери лишь по одной причине: опасался, что тот наведет на его след, когда начнет обходить всех, кого обидел, и просить прощения. Он убил Марка Саттенштейна, чтобы тот держал язык за зубами, он убил Грега Стиллмена, чтобы приостановить мое расследование. Ему совсем не обязательно было делать это, ведь я выполнил все, на что подписывался, но всякий раз, стоило ему помешать ложкой в горшке, как на поверхность всплывало что-то новенькое, и это заставляло меня вновь взяться за дело. Так что избавиться от меня Стив мог только одним способом. Просто убить.

— Так ты знаешь его имя?

— Да, но только имя. Его прозвали Ивен Стивен, как бы в противовес Высокому-Низкому Джеку. Потому что настроение у Джека было переменчивое, а Стив, очевидно, всегда сохранял спокойствие. Был холоден, как ствол пистолета.

— Но разве не…

— Да, горяч и крут, как пистолет, холоден, как огурец. Один парень, знавший их обоих, увлекается перевертышами разных клише и поговорок. Чтобы прийти к такому заключению, ему понадобилось двадцать пять лет баловства с марихуаной.

— Каннабис[55] — друг человека.

— Если бы получилось заставить меня выпить, — заметил я, — то продолжить расследование я скорее всего не смог бы. А если бы даже и смог, результатам вряд ли кто поверил. Просто напился бы в стельку, до белой горячки, а копы повидали на своем веку немало таких типов, и сочли бы это параноидальным бредом. И еще если бы я продолжил пить, это скорее всего, меня бы убило или превратило в легкую для преступника жертву. С пьющими людьми постоянно происходят неприятности. Падают с лестницы или с платформы под колеса поезда, выскакивают на проезжую часть прямо перед автобусами. Он обставил убийство Саттенштейна так, чтобы это походило на ограбление, а убийство Стиллмена — на самоубийство. Так что вполне мог найти способ прикончить меня и обставить все как несчастный случай.

— И что теперь?

— Теперь как раз он и занят поиском такого удобного случая.

— А ты что собираешься делать?

— Собираюсь прищучить его до того, как он прищучит меня.

Джим задумался.

— Знаешь, — произнес он наконец, — вот иногда сижу целый день в лавке, маюсь от безделья, и в последнюю минуту вдруг подваливает работенка. Причем срочная. В результате пропускаю ужин с женой или опаздываю на собрание.

— Как, к примеру, сегодня.

— Именно, — кивнул он. — И это меня раздражает, прямо выводит из себя. Но никто никогда не наливал мне классный виски, никто не пытался убить, так что, наверное, мне грех жаловаться.

Мы вышли из «Пламени».

— Знаешь, — задумчиво произнес Джим, — ты постоянно делаешь большой крюк, провожая меня до дома. Завтра у тебя годовщина. Так что ради разнообразия провожу-ка я теперь тебя до гостиницы.

Мы шли, помалкивая, а когда достигли Нортвестерна, он сказал:

— Сколько мы уже знакомы, а я ни разу не видел твоей комнаты.

— Хочешь зайти?

— Отчего не зайти, раз уж я все равно здесь.

— Я в полном порядке, Джим.

— Знаю.

— Мы с Марком прибрались в номере. Правда, там еще немного попахивало виски, но окно мы оставили открытым, так что теперь, наверное, запах выветрился.

— Наверное.

— И сюда он не вернется. Попробует что-то другое. А если опять не сработает, придумает третье.

— Да, логично.

— Но если хочешь, можешь зайти.

— Почему бы нет?

Мы поднялись по лестнице, я отпер дверь в свою комнату. В ней ничего не изменилось, разве что стало заметно прохладнее. Я закрыл окно. Джим огляделся по сторонам, затем тоже подошел к окну.

— Неплохой вид, — произнес он.

— Да, есть на что полюбоваться, — заметил я, — если человек в настроении это делать.

— Человеку большего и не надо. И вообще, номер у тебя подходящий.

— Я тоже так думаю.

— И когда проснешься завтра утром, — добавил он, — будет ровно год.

— Иногда кажется, это страшно долго, — усмехнулся я. — А иногда — нет.

— Знаешь, что еще ждет тебя завтра? Очередной день, который надо прожить. И иногда он бывает очень долгим.

— Понимаю.

— И в то же время это всего лишь еще один день в твоей жизни, так что не стоит преувеличивать его значение. Но если продержишься, тебя ждет долгая трезвая жизнь. Знаешь, как достичь этого столь желанного результата?

— Как?

— Не пей, — ответил он. — И не смей умирать.

Я обещал ему, что постараюсь.

Джим ушел, и я решил, что мне нужно нечто большее, чем просто душ. Наполнил ванну горячей водой и отмокал в ней до тех пор, пока вода не остыла. Удалось снять мышечное напряжение в шее и спине, но спать совсем не хотелось. Я выключил свет и лежал в постели. На новом матрасе было как-то непривычно и на подушке тоже. Нет, они были вполне нормальные, без всяких там дефектов, и я понимал, что бессонница навалилась не от этого. Напряженная работа мысли — вот что не давало мне уснуть.

Я встал с постели и включил свет. Однажды Джим посоветовал читать на ночь по одной главе из книги «Двенадцать ступеней и двенадцать традиций». Мол, хорошо помогает от бессонницы.

— Это даже бегущего носорога свалит с ног, — уверял он. — Когда-то давным-давно я читал первую главу из романа «На пути к Свану», решил познакомиться с монсеньором Прустом. И всякий раз вырубался тотчас. Вот и глава из «Седьмой ступени» дает почти тот же эффект.

Я прочел первые два абзаца, затем вернул книгу на полку и достал записи Джека Эллери о двойном убийстве на Джейн-стрит. Еще раз внимательно перечитал их, отложил в сторону. Стал размышлять о прочитанном и решил, что мне уже совсем не хочется спать. Лучше вообще хотя бы на время забыть о такой штуке, как сон.

Я думал о Марке Мотоцикле и находил в нем совсем новые, неожиданные для меня черты. Люди порой способны сильно удивлять, особенно трезвые. Ведь позвонил я ему тогда почти по чистой случайности — телефонный звонок от какого-то другого человека заставил меня спросить, не он ли мне звонил, и Марк Мотоцикл живо откликнулся, попросил у меня номер телефона и дал мне свой. Я тогда записал его из вежливости. А поскольку вдруг получилось, что при мне не было телефонной книжки, а записанный номер Марка сохранился в бумажнике, я позвонил именно ему. И сделал правильный выбор, лучший из всех.

Занятно все же, как иногда складывается цепь событий.

Я решил, что надо бы переписать его номер в телефонную книжку, и это привело к тому, что я стал перебирать другие бумажки с номерами и визитки у себя в бумажнике — самое подходящее занятие для человека в нынешнем моем состоянии. Я рассортировал все, сложил пачку квитанций в коробку из-под сигар, где всегда хранил их, сколько себя помню. Нашел новенькую авторучку с тонким стержнем — самая подходящая, чтобы записать телефон Марка и другие номера, скопившиеся за последнее время.

Короче, перебирал я все эти бумажки и вдруг резко остановился. Долго смотрел на визитку в руке, переписал номер в книжку, еще какое-то время разглядывал визитку и вернул ее в бумажник.

Потом взял записи Джека и снова перечитал их. И заметил нечто, что упустил прежде. «Буду называть его просто С.» — так писал Джек о своем сообщнике. И писал, называя его С., то есть Стив. А ниже, описывая убийство, назвал этого человека И. С. Судя по всему, сокращенно от Ивен Стивен.

«Мейкерс Марк», — подумал я. Был Марк Саттенштейн, потом возник Марк Мотоциклист, и вот теперь — «Мейкерс Марк».

Почему он выбрал именно эту марку виски?

Она не слишком популярна. Я не припоминал, когда в последний раз видел рекламу этого виски — впрочем, в последнее время я старался вообще не обращать внимания на рекламу спиртных напитков. Стоила бутылка такого виски дорого, но все же дешевле какого-нибудь там «Дикеля» или «Вайлд Тёрки» и явно уступала им по репутации. И сам я крайне редко заказывал «Мейкерс Марк».

В барах я не слишком заморачивался, какой именно сорт мне подадут. Просто заказывал виски или же смотрел на ряд бутылок, выставленных за стойкой, и называл первую, какая приглянулась. «Олд Крау», «Олд Форестер», «Джим Бим», «Джек Дэниелс». Были марки виски, которые я пробовал лишь потому, что мне нравились их названия или же как выглядела бутылка. А когда шел через улицу за бутылкой, обычно возвращался с «Эли Таймс» или «Эйшент Эйдж», ну иногда еще с «Дж. У. Дант» — словом, с недорогим, но вполне приличным виски, достаточно мягким и не раздражающим на вкус, достаточно крепким, чтобы достичь желаемого эффекта.

Поклонницей виски «Мейкерс Марк» была Каролина Читем, подружка Томми Тиллари. Однажды она появилась у «Армстронга» без него. Жила неподалеку, на Пятьдесят седьмой улице, всего в нескольких домах к западу по Девятой авеню, в доме в стиле ар-деко, с двухуровневой гостиной и высокими потолками. Тем вечером мы с ней принялись утешать друг друга, и дело закончилось постелью с одной пятой галлона «Мейкерс Марк».

Она покончила с собой в той же квартире, застрелилась из пистолета, который подарил ей Томми. Но сперва позвонила мне. Я приехал, однако было уже слишком поздно. Но мне вполне хватило времени, чтобы совершить должностное преступление и обставить все так, чтобы Томми Тиллари, некогда убивший жену и оправданный за недостатком улик, все же оказался за решеткой за убийство любовницы.

Я размышлял об этом и одновременно одевался — нижнее белье, рубашка, брюки, носки, туфли. Потом схватил пиджак и поспешил из номера, сбежал по лестнице, выскочил на улицу. Свернул вправо, дошел до угла, снова свернул вправо… И вскоре добрался до «Пионера», или «Пиомера» — это уж как вы предпочитаете, — грязного маленького магазинчика, который все еще был открыт, и пивной бар при нем тоже.

Я мог бы ворваться в бар и подойти к стойке в надежде, что стоящий за ней парень сможет ответить на вопрос, который я собирался ему задать. И кто знает, о чем бы я мог еще его спросить? Ответ у него наверняка нашелся бы.

Глава 41

Вместо этого я развернулся и зашагал обратно к гостинице. Было слишком поздно, и в газетный киоск на углу Восьмой и Пятьдесят седьмой еще не завозили утренний выпуск «Таймс», но, добравшись до гостиницы, я вдруг почувствовал, что неплохо размялся, хотя бы ради разнообразия. Вошел, поднялся к себе, снова разделся, пододвинул кресло к окну и какое-то время сидел перед ним, рассеянно любуясь видом.

Я помчался к «Армстронгу», потому что собирался задать один вопрос. И вернулся, так и не задав, потому что весь этот день был физически, как никогда за год, близок к тому, чтобы выпить, а ведь завтра у меня юбилей — ровно год с того момента, как я опрокинул рюмку в последний раз. Сейчас мне не хотелось выпить, почти… Не было настроения. Но в глубине души я понимал, что находился буквально на грани. И выпил бы, и все предшествующие дни трезвости пошли бы насмарку. И только теперь я со всей остротой вдруг понял, насколько уязвим и как опасно для меня находиться одному в этой комнате. Или в баре.

Конечно, я мог бы позвонить кому-нибудь, какому-то другу трезвеннику, попросить его составить мне компанию, пока хожу в бар задавать свой вопрос. Но я и этого не стал делать. Просто вернулся домой и лег в постель. Мой вопрос вполне подождет и до утра.

Хотя я не был уверен, что мне удастся уснуть. Я улегся в постель, выключил свет, растянулся на новом незнакомом матрасе, положил голову на незнакомую подушку.

И когда проснулся, понял, что уже утро.

Позавтракав, я первым делом позвонил Деннису Редмонду. Застал его в участке, он как раз собирался уходить. Я заявил, что практически на все сто уверен: удалось кое-что накопать.

— Надеюсь, по делу Эллери? — спросил он. — Потому как понадобится слишком много усилий, чтобы доказать, что самоубийство Стиллмена — это убийство.

— Нет, речь идет о Г. Декере Рейнсе, — выдал я. — И Марси Кэтвелл.

— Вроде знакомые имена…

— Несколько лет назад, — начал я, — на Джейн-стрит в Вест-Виллидж произошло двойное убийство. Если верить «Пост», там находилось их любовное гнездышко и…

— А, да, помню это дело. Если не ошибаюсь, так до сих пор и не раскрыто. Но при чем тут оно? Или хочешь сказать, знаешь, кто это сделал? Так кто же?

— Джек Эллери.

— Это что, шутка?

— Он сам признался. В письменном виде.

— И ты видел это признание?

— Держу в руках.

Настала пауза, он размышлял. А потом заметил:

— Не думаю, что он провернул такое в одиночку.

— У него был сообщник.

— И потом Эллери раскаялся, стал религиозным, или как вы это там называете, и тогда сообщник испугался, что он может его выдать. Черт, а мне, как назло, надо бежать. Помнишь место, где мы с тобой недавно встречались? «Мальчик-Менестрель»? Скажем, в два часа дня тебя устраивает? И вот еще что, Мэтт. Принеси это самое признание, непременно, слышишь?

Только я повесил трубку, и тут же зазвонил телефон. Это Джен захотела поздравить меня с годовщиной. Разговор получился немного странный, потому что все, о чем мы избегали говорить, казалось, так и рвется наружу. Она сказала, что страшно за меня рада, отметила, как славно я трудился весь этот год, чтобы достичь такого успеха. В ответ я признался, что страшно благодарен ей за поддержку, которую она оказывала мне с самого начала…

А потом Джен повесила трубку. У меня возникло желание тут же ей перезвонить. Вот только что я мог сказать?…

Я сделал еще пару звонков и только отключился, как снова зазвонил телефон. На сей раз Джим. Ворчливо спросил, трезв ли я до сих пор. И я ответил, что да, трезв, и это просто чудо. На что Джим заметил, вот уж действительно чудо, черт побери, иначе не скажешь, и что я не должен этого забывать. А потом он поздравил меня с годовщиной и еще сказал, что первый год самый трудный.

— За исключением тех, что последуют за ним, — добавил он.

— Вчера, когда ты ушел, — пожаловался я, — никак не мог заснуть.

— И потому принял три таблетки секонала и запил пинтой водки.

— Нет. Оделся и прошвырнулся до «Армстронга».

— Серьезно?

— Хотел кое о чем спросить бармена.

— И что же?

— Решил, может подождать до утра. И что это, наверное, не самое подходящее для меня место. Но штука в том, что я собираюсь пойти туда прямо сейчас. Есть шанс, что именно бармен из дневной смены сможет ответить на мой вопрос. А если не сможет, придется отложить все до вечера.

— Ты мог бы позвонить кому-нибудь, попросить составить тебе компанию.

Я обещал, что подумаю.

Обычно бар «У Армстронга» открывается около одиннадцати. Примерно в половине двенадцатого я туда зашел. Потратил слишком много времени на телефонные звонки, потом заскочил ненадолго в участок в Мидтаун-Норт. Но одной важной вещи не сделал — не позвонил никому из знакомых, кто мог бы составить мне компанию, и потому, свернув за угол, вдруг осознал, что иду туда один, без всякой поддержки. И вот я вошел в зал, где пахло — нельзя сказать, что так уж неприятно — пивом и табачным дымом.

Два столика были заняты, в дальнем конце стойки маячил какой-то тип, грел в руке кружку пива и перелистывал «Дейли ньюс». За стойкой стоял Люсиан, готовил коктейль «Кровавая Мэри». При моем приближении остановился на полпути. Он явно удивился, увидев меня здесь, но пытался это скрыть.

— Красиво смотрится. — Я кивнул на бокал с коктейлем. — Но я здесь не за этим. Заскочил задать тебе один вопрос.

— Валяй, Мэтт, спрашивай. Если и не знаю ответа, как-нибудь да выкручусь.

— Хочу узнать, не заходил ли кто сюда недавно и не задавал ли вопросов обо мне.

— Вопросов?… Нет, не думаю. Да и какие вопросы?

— К примеру, что я обычно пью.

— Да зачем кому-то спрашивать такое? Хотя постой… Был тут на днях один твой старый приятель.

— И что?

— Посидел, выпил парочку. Расплачивался за выпивку сразу, как принесут, от сдачи отмахивался. «Все нормально, оставьте себе». Ну, сам знаешь, встречаются такие типы, ну и когда подаешь ему вторую, наливаешь до краев.

— Само собой.

— Та же история во второй раз. «Спасибо, все нормально, можешь оставить себе». А потом вдруг и говорит: славное здесь местечко, его старый приятель обычно сюда приходил.

— И упомянул мое имя?

Люсиан кивнул. К этому времени он уже закончил готовить «Кровавую Мэри» и воткнул в бокал соломинку. Я думал, это для посетителя, но тут вдруг он сам отпил глоток.

— Долгая выдалась ночка, — пояснил Люсиан. — Надо же как-то подзавестись.

— Ясное дело.

Он отпил еще глоток.

— Вообще-то у меня сложилось впечатление, что он коп. И что вы работали вместе.

— Он коп?

— Ну, или был копом, так я подумал.

— Но имени своего не называл?

— Нет. Да и мое тоже не спрашивал. Нет, так далеко мы с ним не заходили.

— А как он выглядел?

Бармен нахмурился:

— Знаешь, я не слишком присматривался. Так, средних лет, не толстый, но и не худой. Середнячок. Пил виски, это я точно помню, и вроде бы «Джонни Ред». Но вот насчет последнего не могу поклясться.

— И расспрашивал обо мне.

— Ну да, давно ли я тебя видел, захаживаешь ли ты сюда после того, как бросил пить. И еще сказал, что ты всегда предпочитал виски.

— Стало быть, это он помнил.

— Но никак не мог вспомнить, — добавил Люсиан, — какой твой любимый виски.

— Ага. И что же ты ему сказал?

— Что у тебя скорее всего нет любимого сорта. Но он не отставал, ждал ответа. «Допустим, особый случай, — сказал он. — Какой именно виски ты бы тогда заказал?» Точно он знал, но просто хотел освежить в памяти.

— И что же ты ответил?

— Не припоминаю, чтобы когда-то наливал тебе любимый виски, — ответил он. — Да и какая разница, что ты там предпочитал пить, если теперь завязал? Но он все настаивал на ответе, этот мистер по имени У-Меня-Для-Вас-Что-то-Есть. И тут я вспомнил один разговор в баре, когда какой-то клиент рассуждал, какой самый лучший в мире алкоголь. И я подумал, что, может, «Тёрки», а может, и «Ивен Уильямс». И тогда ты назвал какой-то другой виски и сказал, что он ничем не хуже этих двух. Помнишь?

Я покачал головой.

— Да и ни к чему тебе помнить. Давно это было. Но почему-то застряло у меня в памяти. И через пару дней я решил попробовать сам и понял, что ты был прав. Ну, догадайся, что за марка?

— Сам скажи.

Вместо ответа он протянул руку и достал с верхней полки бутылку. «Мейкерс Марк». Секунду-другую, не больше, колебался, держал ее в руке. Потом поставил обратно на полку.

— Ну и я сказал ему, — пробормотал бармен. — А ты вообще знаешь этого парня, а, Мэтт?

— Была одна догадка… — ответил я. — Но под твое описание никак не подходит.

— Да, я по части описаний не мастак. Вспомнил! Он был в очках. Уж не знаю, поможет ли. А это ничего, что я ему сказал?

— Да ерунда.

Он не решался, потом все же выдал:

— А знаешь, занятно получилось. Когда держал ту бутылку в руке, возникло ощущение, что сейчас ты попросишь меня налить.

— Вот как?

— Ну, так, всего на секунду. Ты сколько уже не пьешь?

— Примерно год.

— Серьезно? Так долго?

— Ладно. Если честно, сегодня исполняется ровно год.

— Ни фига себе! Черт, знаешь, что я чуть не ляпнул? Это надо отметить, выпить по маленькой. Но, наверное, все же не надо, я прав?

Я пошел на дневное собрание в Фаэрсайд. Получил свою долю аплодисментов и поздравлений в самом начале, когда объявил, что вот уже ровно год как не пью.

Потом сидел, пил кофе и слушал очередную историю какого-то алкоголика и вдруг вспомнил, когда Люсиан размахивал у меня перед носом бутылкой виски с продолговатым горлышком.

«Да какого черта, — произнес тоненький голосок у меня в голове. — Давай-ка попробуем, так ли он хорош на вкус, как мне помнится».

Глава 42

Когда мы с ним встречались в «Менестреле» первый раз, я пришел туда раньше и, чтобы скрасить ожидание, поставил пластинку с композицией Джона Маккормака[56] — балладу о менестреле. На этот раз я решил прослушать обратную сторону той же пластинки.

Как летняя роза свежа и прекрасна,

Прельстительный облик достойный любви.

Но в сердце запал мне столь чистый и ясный

Взор твой, о Мэри, Роза Трали…

Редмонд появился на финальном куплете. Остановился у бара, взял выпивку, потом подошел ко мне и уселся за столик. И хранил почтительное молчание, пока пластинка не кончилась.

— Потрясающий голос, — заметил он. — Давно он умер, случайно, не знаете?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Знаю, он приезжал в Америку задолго до того, как я его впервые услышал. Моя мама хранила все его пластинки. Целую кучу пластинок. Кажется, семьдесят восемь. Так и вижу, как они выстроились на полке в ряд в нашей гостиной. Только не спрашивайте, что сталось с ними потом. Но он все еще здесь, с нами, его голос доносится из проигрывателя, и голос этот по-прежнему чистый и звонкий, как колокольчик, несмотря на то, сколько лет прошло.

Он поставил свой стакан на стол. Передо мной стоял бокал с кока-колой, и мне не слишком хотелось ее пить.

— Ну, что вам удалось нарыть? — спросил Редмонд.

— Потрясающий документ, — пробормотал он.

Редмонд свернул листки с признанием Джека в трубочку, постучал ею о край своего опустевшего стакана. Он прочел все дважды, потом мы поговорили, потом он снова перечитал написанное Джеком.

— Думаю, нам удастся установить, что написал все это именно он. Должны где-то быть образчики его почерка для сравнения. Нет, разумеется, всегда найдется какой-нибудь эксперт, свидетель защиты, который будет клясться и божиться, что это не его почерк, на том основании, что в прописной заглавной букве «Д» имеются маленькие такие завитки. А поскольку вы раздобыли этот документ не совсем законным способом, в суде его могут и не принять за вещдок. Вы нашли это у него в комнате?

— Да. Был приклеен к дну ящика большого комода.

— Где мы непременно бы обнаружили его, если удосужились туда заглянуть. Но не заглянули. Как вы догадались посмотреть там?

— Стиллмен ходил на квартиру Джека, хотел забрать его бумаги. Но до него там уже кто-то побывал.

— И вы подумали, что это я.

— Подумал, что возможно.

— И это вполне мог быть я, если бы полиция более плотно занялась этим делом, — заметил он. — Но я уже осмотрел всю комнату самым тщательным образом, и мне не удалось обнаружить ничего интересного.

— Да.

— Так что это был не я, — сказал Редмонд. — И не мой напарник. И вообще не человек с полицейским жетоном. Наверняка приходил тот, кто его убил, просто посмотреть, не пропустил ли чего в этой комнате.

— Верно.

— И бумаги лежали в ящике комода?

— Думаю, была еще копия записей Джека по Четвертой ступени.

— Которые, по вашим словам, он обсуждал со Стиллменом.

— Именно тогда он и признался Стиллмену в убийстве, — вставил я, — но только не сказал, кого и когда убил. И у меня создалось впечатление, что он написал эту более детальную версию просто для себя. Поэтому я и пошел к нему осмотреть комнату. Надеялся хоть что-то найти.

— Было бы лучше, если бы эти бумаги нашел я, — пробормотал Редмонд.

— Но вы же не знали, где их искать, и потом…

— Если бы вы тогда пришли ко мне, — упрямо произнес Редмонд, — и мы бы отправились туда вместе и сделали бы это открытие, было бы гораздо лучше. Но вместо этого вы подкупили управляющего, заставили его выйти из комнаты, находились на территории частной собственности, где не имели никакого законного права находиться. А потом принесли нечто, найденное, по вашим словам, именно в этом месте и в это время. Лично я ни на секунду не сомневаюсь, что все произошло именно так. Но не я решаю, какие вещественные доказательства можно принимать к рассмотрению в суде, а какие — нет.

— Понимаю.

— Так что с точки зрения законности улик…

— Понимаю.

— И потом, это ничего еще не доказывает. Факт один: умерший написал признание, что он вместе с неким сообщником убил двоих, мужчину и женщину. Но ни разу не упомянул имени сообщника.

— Нет.

— Ивен Стивен. Некто по имени Стив.

— Я попросил одного своего приятеля просмотреть пару файлов с кличками и прозвищами. Он ничего не нашел.

— Должно быть, все же есть, в каком-то другом списке, — возразил Редмонд. — Но где-то там же идет речь о наличных, наркотиках или украденных драгоценностях, и все эти вещдоки сейчас под замком. Что, впрочем, не означает, что замок нельзя отпереть и взглянуть на них еще раз. Надо же, Ивен Стивен. — Он покачал головой. — Но вы, конечно, уже в курсе, кто он такой.

Редмонд разглядывал визитку.

— Так говорите, это ваш друг из Джерси-Сити.

— Только наполовину правда.

— Насчет Джерси-Сити?

— Я беседовал с одним журналистом. Он его знает. Этот парень шастает по судам, оказывает разные услуги, решает вопросы.

— Ну, таких полным-полно, — заметил Редмонд. — И вряд ли они представляют особую опасность по эту сторону реки. Но тут стоит другое имя, «Ванн». Как это оно вдруг превратилось в Стива?

— Мать нарекла его Эвандером, — ответил я. — И он сократил имя до одного слога, а затем приписал в конце лишнюю буковку «н», чтобы было ясно — это имя.

— Но он может быть и голландцем. Ван Стеффенс.

— Не знаю, не уверен. Но думаю, он сначала сократил до двух слогов, а потом один сам по себе отпал. И превратился из Эвандера в Ивена.

— Ивен Стеффенс, — задумчиво кивнул Редмонд. — А отсюда уже недалеко и до Ивена Стивена.

— Когда Джек писал об этом, — продолжал я, — то еще в самом начале упомянул, что будет называть своего товарища С. Он так и сделал, постоянно называл его просто С. Лишь в самом конце написал И. С.

— Что вполне соответствует «Ивен Стивен».

— Но кто использует инициалы вместо прозвища? Стоило мне задуматься об этом…

— Да, теперь понимаю, как вы пришли к такому выводу. Ладно, позвольте мне опрокинуть еще стаканчик, потому как от первого остались одни воспоминании. Ну а потом можно выложить мне остальное.

Когда я закончил, стакан его снова опустел. Я переключился с коки на кофе, и в моей чашке тоже не осталось ни капли.

— Итак, Эллери становится трезвенником, — произнес Редмонд, — и хочет нормализовать отношения с Господом Богом. Но интересно, как он собирался оправдываться за то убийство в любовном гнездышке?

— Не факт, что собирался. Он даже поручителю своему не сказал об этом ни слова. И тем не менее ему страшно хотелось покаяться в том, что он совершил той ночью.

— А как Стеффенс узнал?

— Оба они вращались в мире, где слово что воробей — вылетит, не поймаешь, — ответил я. — «Эй, кстати, слышали когда-нибудь о Высоком-Низком Джеке? Он ходил ко всем тем задницам, которым успел нагадить за долгие годы, решил покаяться перед ними. — Может, и к самому Стеффенсу ходил?…» — Просто хотел сказать вам: можно кое-что выжать из той истории на Джейн-стрит. Но вам беспокоиться не о чем, я нигде не стану упоминать ваше имя.

— Будь я на месте Стеффенса, не счел бы это ваше заявление слишком уж обнадеживающим.

— Конечно, нет. Если бы Джек рассказал какому-нибудь копу, что он сотворил, как скоро, по-вашему, из него вытрясли бы остальное?

— Да если бы даже и не сообщил, Мэтт. Как только материалы ложатся мне на стол, я первым делом выискиваю всех возможных сообщников. Тогда, вероятно, всплыло бы и имя Стеффенса, а может, и не всплыло бы. Но будь вы на месте Стеффенса, как можно об этом узнать?

— Есть только один способ убедиться.

— И он бы сработал, если бы не Стиллмен. Обнищавший обитатель кондоминиума ныне живет в меблированных комнатах — большого ума не надо, чтобы понять, как это происходит. Кто-то напивается и распускает язык. Стеффенс никогда не заговаривал о Джейн-стрит, так к чему ему говорить о Высоком-Низком Джеке?

— Он и не говорил.

— Согласен. Он носил все в себе, и это мне страшно не нравится. Но довольно много людей якшается с убийцами. В том числе и те, кто не склонен заносить их в список убийц, как, догадываюсь, было в случае с Грегори Стиллменом. И первой жертвой нашего преступника стал, как его там? Саттенштейн?

— Самое настоящее преднамеренное убийство, — заметил я. — Но его повесили на другого человека.

— Да, на парня, которого схватили за другие ограбления. А ведь он клялся и божился, что Саттенштейн — не его рук дело. Но бедолагу все равно посадят, и к тому времени, когда он выйдет из тюрьмы, будет уже слишком стар, чтобы грабить людей на улицах, так что вряд ли это имеет большое значение. Ведь центровые копы убеждены — он разделался с Саттенштейном, как с остальными своими жертвами, и дело закрыто.

— Саттенштейн мне звонил, — сообщил я. — И напоследок я спросил, откуда появилось это прозвище, Высокий-Низкий Джек. И он не знал.

— А потом вспомнил, что ли?

— Откуда мне знать? Ведь я так и не смог встретиться с ним, не успел. Вообще-то думаю, что нет. Просто вспомнил о человеке, который мог бы это знать.

— О Стеффенсе.

— Саттенштейн торговал краденым, — заметил я. — И раз уж знал Джека, мог знать и других людей, с которыми тот работал. «Эй, а где и как Джек получил это прозвище? Я думал, ты знаешь. Ведь у тебя оно тоже имеется — Ивен Стивен».

— Для Стеффенса не составляло труда договориться о встрече в районе, где жил Саттенштейн. И пробраться в квартиру Стиллмена тоже было несложно. «Алло, Грегори? Я полицейский и расследую убийство вашего друга. Ходил к нему на квартиру, забрал кое-какие его вещи у управляющего, и там оказалась пара статей, которые я готов передать вам». Или же: «У него я нашел записную книжку, он написал там кое-что любопытное, и я хотел бы обсудить это с вами». И Стиллмен его впустил.

— Без вопросов.

— А потом подкрался сзади и придушил, да? Тоже сработало, и следов не осталось, потому как после этого бедняга провисел несколько часов в петле из ремня на шее. Ну и в довершение этот сукин сын пытался вас споить.

— Что доказывает, как низко может пасть человек, начав с простого убийства, — вставил я.

— Вы говорили, «Мейкерс Марк»?

— Скорее всего купил бутылку в магазине через улицу, прямо напротив моей гостиницы. Если так, то на бутылке с обратной стороны должен быть приклеен ярлычок с адресом и телефоном магазина. Обычно они лепят такой на каждую проданную бутылку, напомнить клиенту, где он ее приобрел, и намекнуть, что будут рады видеть его снова.

— Но вы не посмотрели, был ли ярлычок.

— Нет, вылил виски, не глядя, потом выбросил бутылку и бокал в мусорное ведро, ну а затем содержимое мусорной корзины отправилось в большой бак внизу, рядом со служебным лифтом. Уборщик опустошает его два раза в день. Так что уверен, бутылку теперь не найти.

— Это не важно.

— Да, верно. Потому как что она доказывает? Что кто-то купил бутылку виски в магазине через улицу? Возможно, он купил две бутылки, одну оставил для меня, вылил содержимое второй мне на постель. А потому любопытно, как часто в том магазинчике через улицу продают сразу две бутылки «Мейкерс Марк» одному покупателю? Они бы его наверняка запомнили, но что с того? Сразу видно, парню давно исполнился двадцать один год. И он имеет право покупать виски сколько душе угодно.

— С ним встречался управляющий из дома, где жил Эллери, — сказал Редмонд. — Тогда парень выдал себя за копа. Это преступление, но дело против него завести сложно, если он просто раскрыл бумажник, помахал им перед носом управляющего и позволил ему самому сделать такой вывод. — Редмонд многозначительно покосился на меня. — Многие пользуются этим приемом.

— В «Армстронге» преступник своим бумажником не размахивал, — заметил я, — однако у бармена сложилось впечатление, что он коп. Или бывший коп. Он пошел туда с одной целью — узнать мою любимую марку виски. Но ведь это тоже не преступление.

— Нет. Мы имеем дело с парнем, который методично устраняет свидетелей убийств. Несколько лет назад убил ту парочку в Виллидж, затем погиб единственный человек, который мог его выдать. Погиб, потому что наш парень застрелил его, но у нас нет ни реальных свидетелей, ни вещественных доказательств преступления. Как и в случае с убийствами еще двух людей, которых он прикончил, чтобы не навели на его след в связи с убийством Эллери. И пока, думается мне, мы не сможем доказать, что это его рук дело.

— Он совершил акт вандализма, — повысил я голос, — испортив удобный и замечательный матрас не менее замечательным виски.

— Судебно наказуемый проступок, — заметил Редмонд. — К тому же он совершил незаконное вторжение с этой целью, но не потянет больше, чем на мелкое хулиганство. Надо бы заглянуть в Уголовно-процессуальный кодекс… Впрочем, не уверен, что стоит, поскольку опять же никаких доказательств у нас нет.

— Знаю.

— И это бесит меня, — проворчал Редмонд, — поскольку руки чешутся как следует прищучить сукина сына. Хотя бы из-за Эллери, просто из принципа. Но еще больше из-за Стиллмена, который произвел на меня впечатление порядочного парня.

— Да, именно таким он и был.

— И потом парень бы остался жив и невредим, если бы у него хватило ума не соваться в эти дела. Да, больше всего я хочу прищучить Стеффенса из-за Стиллмена. И настоящий праздник души будет, если смогу доказать, что именно он убил ту парочку в Виллидж. Тогда мы рьяно взялись за дело, а со временем охладели, не получалось свести концы с концами. И бог ты мой, какая тяжесть с плеч, если наконец закрыть это дело, верно?

— Насколько мне известно, — вставил я, — его вообще ни разу ни за что не арестовывали.

— Ни одного привода или протокола? Верится с трудом. Ведь он обтяпывал с Эллери разные делишки, наверняка был замешан в ограблениях и прочем, но ни разу не попадался… — Редмонд постукивал по столу свернутыми в трубочку письменными признаниями Джека. — Если все произошло именно так и у Эллери не было причин лгать или приукрашивать…

— Нет, здесь он был честен.

— Тогда этот Стеффенс, убивший женщину, обладает незаурядным хладнокровием. И еще заставил Эллери сделать один из выстрелов. Можно ли сказать, что это поступок человека, никогда не убивавшего прежде?

— Скорее всего это не первое его убийство.

— И, как нам известно, не последнее. Но сколько их было в этом временном промежутке? Ведь он привык решать свои проблемы именно таким образом. Как думаете, сколько проблем возникало у него за все эти годы?

Вопрос повис в воздухе. Ответить на него было невозможно. И тогда я задал встречный:

— Видите какой-то выход из ситуации? Сможете взять его хоть за что-то?

Редмонд задумался.

— Нет, — ответил он. — Пожалуй, тут ничего не смогу поделать. Да и вы тоже. Так что перспективы неважнецкие. И вообще, зачем вы здесь, а, Мэтт? Зачем мне позвонили?

— Решил, что он не остановится.

— Будет убивать дальше? Он никогда не остановится, потому что это его способ решать проблемы. Но вы, наверное, считаете, что на какое-то время преступник избавил себя от проблем. Кто у него остался?

— Ну, — протянул я, — пожалуй, только я. Как всегда.

Глава 43

Тем вечером я пошел на собрание в собор Святого Павла. И правильно сделал, потому как заранее внес себя в список выступающих в связи с круглой датой. Я сидел и обдумывал, как буду рассказывать свою историю. Сначала решил, что как обычно, но затем вдруг понял: надо начать с конца, с последней рюмки, которую я взял, но не выпил, заказал, но оставил на стойке бара. Ну а потом пошло-поехало… И я распинался примерно с полчаса, откровенничал о своем последнем годе жизни, о первом годе трезвости.

Впрочем, не важно, что ты скажешь. Как-то утром я отправился на Западную Тридцатую улицу, на встречу под названием «Книжный магазин в полдень». Они представили первого оратора, он назвал свое имя, сообщил, что алкоголик. А потом окинул взглядом человек двадцать или тридцать, которые сидели и ждали, что будет дальше. Улыбнулся и выдал: «Это ваше собрание, можно начинать дискуссию».

Никто не стал критиковать его за то, что он пренебрег своим долгом, а некоторые даже сделали ему комплимент: краткость — сестра таланта. Позже я сообщил об этом случае Джиму, и мы с ним рассмотрели разные варианты. Возможно, парень так часто рассказывал свою историю за последнее время, что ему было просто противно повторяться. Или же он сделал это для пущего драматизма, чтобы подогреть к себе интерес или запомниться. Или же оступился за последние три месяца, а потому испытывал неловкость перед аудиторий и еще не был готов сознаться перед ней в этом. Собрание меж тем продолжилось, и я ощущал себя комфортно. Я ведь был все еще трезв, верно?

* * *

— Трудно придумать, что дальше делать, — говорил мне чуть ранее Деннис Редмонд. — Доказательства вряд ли появятся, прямые или косвенные. Я просмотрю файлы, узнаю, рассматривало ли следствие его или Эллери в связи с событием на Джейн-стрит. Хотя… не вижу особого смысла. А у вас есть хоть какие-то идеи?

— Это вы о чем?

— Что он пьет? Не «Мейкерс Марк»?

— Нет. Тоже виски, но вроде бы «Джонни Уокер». А что?

— Купите ему «Джонни Уокер», — сказал он, — и посылайте по бутылке каждый день на протяжении года или двух. До тех пор, пока не подействует.

— Пока не подействует?

— Пока он не станет алкоголиком. Тогда сможет вступить в этот ваш клуб, будет карабкаться вверх по всем этим вашим ступеням и рано или поздно напишет чистосердечное признание. И уж тогда мы возьмемся за него всерьез.

— Но как мы узнаем, что он написал?

— Вы можете стать его ребе, не знаю, как это там у вас называется.

— Его поручителем?

— Да, именно так. Прямо вертелось на языке. Его поручителем. И тогда сможете все у него выведать. А потом сдать полиции. Но вроде бы поручители не имеют права это делать?

— Нет, подобное не входит в их обязанности.

— Именно этого я и боялся. Что ж, в таком случае я иссяк, других идей нет. Конечно, мы можем нацепить на вас подслушивающее устройство, но ведь это не поможет, верно?

— Он никогда и ни за что не проболтается.

— Нет. А если даже и сознается, использовать это нам вряд ли удастся. Стоит его привлечь хоть за что-нибудь, как тут же появится адвокат, а с учетом того, что он пусть и мелкий, но все же винтик в политической машине Джерси, то знает, какому адвокату позвонить. Сколько прошло со времени того двойного убийства? Лет десять-двенадцать? Да за это время он мог совершить еще два или три, и все сошло с рук. Можете с этим смириться?

— Думаю, придется.

— Я тоже так думаю. Стоит проработать в полиции несколько лет, и понимаешь, что можешь смириться почти со всем. — Он сощурился. — Но вы ведь ушли в отставку, правильно? У вас был золотой жетон, и вы от него отказались. А стало быть, наткнулись на нечто, с чем нельзя смириться.

— Но это не было связано с работой, — возразил я. — И произошло в критический для меня момент, я ведь уже говорил. Есть такой элемент во множестве историй, которые слышишь на собраниях анонимных алкоголиков. И называется он географическим решением. Человек переезжает в Калифорнию, потому что Нью-Йорк для него проблема. Затем переезжает на Аляску, потому что уже Калифорния становится проблемой. Но проблему представляет он сам, и куда бы ни поехал, она остается с ним.

— Значит, вы были проблемой. — Он впал в задумчивость. — Тогда получается, теперь вы — проблема Ивена Стивена, верно? А мы с вами знаем, как он решает свои проблемы, и география не имеет к этому никакого отношения. Что мы должны сделать, чтобы сохранить вам жизнь?

— Сам задаю себе тот же вопрос.

— На данном этапе я даже не смогу предоставить вам защиту полиции. Звучит как плохая шутка, согласны? Но сами подумайте. Мы подрядим несколько копов охранять вас, и они будут охранять вас, и ничего не случится. Но потом их придется отозвать, и вы окажетесь в том же положении, что и сейчас, потому как этот парень очень умен и терпелив. Он умеет ждать и будет ждать, сколько понадобится. Пистолет у вас есть?

— Нет.

— Если есть и это незарегистрированное оружие…

— Я же говорю, нет.

— Если вдруг удастся раздобыть ствол, думаю, прихватить его с собой будет невредно. Вообще-то…

Редмонд вдруг резко умолк. Я продолжал смотреть на него, приподняв брови, ждал продолжения.

— Я говорю число гипотетически, и желательно, чтобы этот разговор остался между нами. Если некто вознамерится убить меня, и я узнаю об этом, и еще буду знать, что намерения этого некто вполне серьезны, мне остается сделать одно, чтобы как-то защититься. Ну, вы поняли мой намек.

— Сам подумал о том же.

— Вы одно должны усвоить, — произнес он, глядя в сторону. — Если что-то случится с этим нашим «другом» и вас вдруг заподозрят из-за этого, я про наш сегодняшний разговор ничего не знаю и не помню. Не было его, и все тут. — Наши взгляды встретились. — Так что вам есть о чем подумать, — добавил он.

Пистолета у меня не было, ни зарегистрированного, ни левого. Раздобыть ствол — не самое сложное для меня занятие в этом мире, и я уже подумывал, где и как, но затем решил, что не стоит.

После собрания, после посиделок в «Пламени», после традиционной встречи с Джимом я вернулся в гостиницу и остался наедине со своими мыслями. Этот человек бродит где-то, возможно даже поблизости, и если сейчас и не думает обо мне, то, возможно, через день, неделю или месяц вспомнит и приступит к активным действиям.

Поскольку я представляю для него проблему. А я уже знал, какой способ он выбирает для решения своих проблем. Когда единственным твоим орудием является молоток, каждая проблема, как принято говорить, похожа на гвоздь.

Я лежал в темноте и пытался сообразить, страшно мне или нет. Наверное, все же страшно, но боялся я не смерти. Если бы умер год назад, если бы умер пьяным, тогда это был бы ужасный конец столь же ужасной и никчемной жизни. Но я оставался трезвым вот уже год, и, хотя не собирался торжественно отмечать событие, это еще не означало, что я не гордился своим достижением. И если умру сейчас, никто его уже у меня не отнимет. Слабое утешение, но все лучше, чем никакого.

По-настоящему боялся я совсем другого — того, что мне предстоит предпринять. И опасался: вдруг не успею вовремя сообразить, что именно нужно сделать.

Проснувшись утром, я увидел, что за окном сияет солнце. А в соседнем номере работало радио. Слов разобрать не удавалось, но диктор вещал с особым энтузиазмом. Я принял душ, побрился, оделся и только тогда заметил, что сосед мой радио выключил. А солнце продолжало сиять. И я решил, что день выдался неплохой и что я знаю, как должен его провести.

Хотелось есть, но прежде чем пойти позавтракать, я нашел визитку Ванн Стеффенса и набрал номер. И удивился, когда он подошел к телефону: по моим предположениям, должен был включиться автоответчик и предложить мне оставить сообщение. Он сказал «алло», я тут же выпалил:

— Возможно, вы догадываетесь, кто вам звонит.

— Может, и так.

— Вы недавно угостили меня выпивкой, — продолжил я. — А я так и не отблагодарил вас за это.

— Вроде бы узнаю голос, — заметил он, — но понятия не имею, о чем вы.

— Да я и сам не всегда знаю. Думаю, нам надо встретиться и переговорить с глазу на глаз.

— Вот как?

— Разрядить, так сказать, атмосферу. Положить конец недоразумениям.

— Что ж, неплохая идея. Всегда дышится легче, когда воздух чист. Вы можете подумать, я воспользовался известным афоризмом, но нет. Я пришел к этому заключению сам.

— Впечатлен.

— Но не факт, что Конфуций не пришел бы к точно такому же заключению, если бы задумался об этом первым. Так вы хотите встретиться? Где и когда?

Мы встретились в три часа дня в Музее естественной истории. Я пришел пораньше и ждал его под ископаемым — огромным скелетом динозавра. Он появился ровно в три, в костюме, галстуке и с перекинутым через руку пальто. Очки запотели, и он протянул мне пальто, а сам принялся протирать стекла носовым платочком.

«Пальто казалось бы тяжелее, — подумал я, — если бы в кармане лежал пистолет». Впрочем, я не считал, что Ванн придет на встречу вооруженным. Он мог заподозрить ловушку, и если бы прихватил пистолет, пришлось бы объяснять его наличие.

И вот он надел очки и, моргая, уставился на меня через стекла, а потом забрал пальто.

— Спасибо, — сказал он. Затем подошел к ближайшему динозавру. — Привет, дружище. Сколько лет прошло, а ты ничуть не изменился.

— Ваш старый приятель?

— Моя дочь просто обожала этих ребят, — ответил Стеффенс. — Только не спрашивайте почему. Почти каждое воскресенье я приводил ее сюда посмотреть на динозавров и других разведенных папочек. Но это было давно.

— Наверное, просто переросла это увлечение, — предположил я.

— Могла бы перерасти, — вздохнул он. — Но мамаша взяла ее с собой на Карибы, на зимние каникулы. Там есть островок Саба. Слышали?

Я не слышал.

— Туда надо добираться маленьким самолетом с другого острова. Забыл название. А Саба — это вулканический остров, гора, а прямо под ней — песчаный пляж. И маленькие самолеты, летящие туда, часто разбиваются о склоны этой горы.

Что я мог ответить? Наверное, каждый предпочел бы промолчать.

— Мы с ней еще не успели оформить развод, — добавил Стеффенс, — так что официально я вдовец. С погибшим ребенком. Впрочем, не думаю, что есть слова, которыми можно описать такое состояние. И если посмотреть на ситуацию определенным образом, можно остаться с разбитым сердцем. А с другой стороны, так уж сильно убиваться не стоит. Потому что как раз к тому времени она охладела к динозаврам, и впереди нас ждала долбаная длинная и скучная жизнь, когда сказать друг другу особо нечего. И судьба милостиво избавила от этого и ее, и меня.

— Довольно своеобразный взгляд на трагедию.

— Разве? Если на вас «жучок», можете записать эту трогательную историю и показать потом своим психоаналитикам. Одному Господу ведомо, что они накрутят вокруг нее.

— Никакого «жучка» у меня нет.

— Нет? Может, и так, а может — нет. Будь вы помоложе и посимпатичнее, я бы ощупал и охлопал вас со всех сторон. Ну и главное условие, будь вы девушкой. Не думайте, что старина Ванн какой-то там педик.

— Это утешает.

— Но мне от этого какой толк? И потом, что это доказывает? У рыцарей плаща и шпаги появляются все новые и более усовершенствованные гаджеты. Всякие там шариковые ручки с микрофончиками. А буквально на днях слышал о записывающем устройстве размером с таблетку аспирина. Глотаешь ее, и на фоне урчания в животе можно расслышать беседу в радиусе двадцати ярдов. Нет, конечно, все это может закончиться довольно печально: начнешь продираться сквозь дебри собственных размышлений, тут и свихнуться недолго. Но ведь эти клоуны подходят к делу формально, верно? Ладно, пошли отсюда. Нормально поговорить здесь все равно не удастся, к тому же в музее запрещено курить. Словно дым может побеспокоить этих бронто-гребаных-завров.

Глава 44

Едва мы вышли из музея, Стеффенс закурил. Мы перешли через Сентрал-парк-Уэст и углубились в парк на несколько сот ярдов. Стеффенс оглядел три скамьи и отверг их все по непонятным для меня причинам. Затем нашел одну, которая ему понравилась, и вытер сиденье носовым платком, которым чуть раньше протирал очки. Уселся, и я присел рядом, не озаботившись смахнуть с сиденья пыль.

— Вы просили о встрече, — начал он. — Так давайте говорите, что собирались. А я посижу, послушаю, буду мотать на ус.

Я достал из кармана пиджака три листа бумаги, развернул их. Протянул ему.

Я достиг возраста, когда читать удобнее в очках, особенно если шрифт мелкий или освещения недостаточно. Стеффенс же, напротив, снял очки, которые носил весь день, и принялся за чтение. Снял он их, когда я передал ему признание Джека, а когда закончил читать, очки надел не сразу. Сидел, смотрел куда-то вдаль.

Кругом росли деревья, листва на них почти вся облетела. «Обнаженный хор нестройный», — пришла на ум стихотворная строчка, но не удавалось вспомнить имя автора или другие строки стихотворения.

— Это копия, — наконец произнес он. — Сделана на ксероксе.

— Верно.

— А где оригинал?

— В надежном месте. И еще есть одна фотокопия.

— В другом надежном месте, я так полагаю.

«Обнаженный хор нестройный, и на мертвом этом фоне вдруг запела сладко птица». Целая строфа получилась. Но что было до или после и кто все это написал, так и оставалось неясным.

И тут я заметил, что Стеффенс опять надел очки. На секунду мне показалось, парень собирается вернуть листки, исписанные почерком Джека. Но он сложил их и сунул в карман. А потом закурил еще одну сигарету.

«Обнаженный хор нестройный». Но вот «птица» или «птицы»? Смысла это не меняло. И «сладко» — уместно ли здесь это слово?

— Вы, должно быть, ломаете голову над тем, что из написанного тут правда, — заметил он.

— Трудно сказать.

— Трудно? Скорее, невозможно. Хотя должен признать, написано очень даже неплохо. Подбор слов. Умелое построение фразы. Повествование так и течет, плавно и складно. Уж о почерке я вообще не говорю.

— Да и не стоит.

— Действительно. Кого, кроме монахинь, сегодня волнует этот долбаный почерк? Написано разборчиво. Читается легко. Но вы должны задаться вопросом: когда на смену памяти и фактам приходит не в меру разыгравшаяся фантазия?

— Это всегда трудно сказать.

И все же «птицы», решил я. Одна ласточка лета еще не делает, а поскольку упомянут хор, нужно больше одной птицы.

— Взять, к примеру, парня, которого он называет «С.». Существует ли он на самом деле? Возможно, «С.» — лишь плод авторского воображения.

— Возможно.

— А если «С.» обозначает у него «Сам»? Мол, он сам решает, что женщина должна умереть, поскольку она свидетель? Вся эта история с С., который якобы хватает за руки автора и заставляет его спустить курок, типичный пример психопатического бреда. У парня налицо раздвоение личности: в него вселяются сразу два человека, и один из них, плохой, убеждает хорошего сделать то, чего он позже будет стыдиться.

«Обнаженный хор нестройный…» Вроде бы Китс? Придется, видно, посмотреть в сборнике Бартлетта «Знаменитые цитаты и изречения». Буквально две минуты покопаться в цитатнике, и я буду знать имя поэта и название стихотворения, а затем проведу еще часа два, перескакивая на отрывки и фрагменты, которые доводилось смутно припоминать в других случаях.

У Джен был этот цитатник Бартлетта, и порой я заглядывал в него, когда она возилась на кухне или занималась доведением до совершенства очередной скульптуры, над которой работала.

Может, стоит сходить в книжный магазин «Стрэнд» и купить себе цитатник? Куда проще, чем искать себе другую подружку, у которой эта книжка стоит на полке.

— Но если и был некий С., — продолжил Стеффенс, — он не производит на меня впечатления парня, которым следует заняться вплотную. Все было бы иначе, если бы этот писака был под рукой и мог подтвердить, что именно так и произошло. Но документ сам по себе… Не знаю, вряд ли только на основании его можно упрятать человека в тюрьму, так или нет?

— Так, — кивнул я. — Но лишь в том случае, если этот документ — единственная улика. А вот это не так.

— Разве?

— Можете назвать это интерпретацией. Несколько страниц, по которым можно идентифицировать мистера С. и узнать, чем он занимался в прошлом.

— И написаны они кем-то другим?

Я кивнул.

— От руки? И копии существуют?

— Почерк не столь хорош, как в виденном вами образчике, — добавил я. — Но ведь вы сами только что говорили: кого волнует этот долбаный почерк?

— Только монахинь.

— Именно.

— Да и то немногих. И однако же, вы упомянули, что почерк не столь хорош, а потому содержание скорее всего из области домыслов. Будь у автора доказательства, он бы не стал заниматься всей этой ерундой.

— И тогда С. сидел бы в камере в Томбс.[57]

— Если бы это был тот самый С.

— Разумеется.

Он снова закурил сигарету. Дымил несколько минут, выпуская колечки дыма в сторону деревьев. Возможно, в голове у него крутилась та же строчка. «Обнаженный хор нестройный». Или он помнил не только поэта, но и название стихотворения. Как знать, что происходит в голове у другого человека?

— Чего вы хотите, Мэтт?

— Просто жить дальше.

— И все? Что же вам мешает?

— С. может помешать.

— И тогда оба эти документа на одну тему, но написанные разными почерками, отправятся к заинтересованной и вполне официальной стороне? Верное предположение?

— Совершенно верное.

— Но если с вами ничего не случится…

— Тогда ничего не случится и с документами, и С. будет продолжать жить своей обычной жизнью.

— Не такой уж и плохой жизнью.

— Да, и моя меня вполне устраивает.

— Все это, конечно, замечательно, — протянул Стеффенс, — но ведь никто не живет вечно.

— Да, слышал.

— Я вам, конечно, этого не желаю, боже упаси. Но ведь вы можете умереть и по вполне естественной причине.

— Надеюсь, рано или поздно это произойдет именно так.

— Но если произойдет раньше времени…

— Тогда это будет расценено как те два выстрела — в рот и в голову, — спокойно отозвался я. — И эти два документа доставят по назначению. Но велики шансы, что вам к тому времени беспокоиться будет уже не о чем.

— Это вы о чем?

— Ну, вы года на три старше меня. Вы страдаете избыточным весом, и потом… сколько вы курите? По три пачки в день?

Как раз в эту минуту он доставал сигарету из пачки. И тут же засунул ее обратно.

— Да, как раз подумывал бросить.

— Когда-нибудь бросали в прошлом?

— Ну, может, пару раз.

— Но, как я понимаю, без толку?

Стеффенс сунул пачку в карман.

— Как знать, — буркнул он. — И вообще не понимаю, куда вы клоните?

— Вы страдаете избыточным весом и много курите. Да еще и пьете.

— Совсем немного.

— Гораздо больше меня. Так о чем это я? Ах да. С учетом всех этих обстоятельств вы вполне можете умереть раньше меня, и тогда беспокоиться вам совершенно не о чем. А если все же меня переживете, тогда у вас будет достаточно времени прикинуть, какие обвинения будут предъявлены вам в суде и какой светит срок.

— Бог ты мой, — пробормотал он и нахмурился. — А что, если вы снова начнете пить?

— Для нас обоих будет лучше, если не начну, — ответил я. — Так что в следующий раз, когда вам вдруг захочется прикупить бутылку-другую «Мейкерс Марк», советую выпить их самому.

— Так и знал, что этот долбаный виски плохая идея, — усмехнулся он. — Просто увлекся ее красотой и элегантностью. Ну, сами понимаете. Вы входите в комнату, видите стакан, потом бутылку. Я решил, это вызовет определенные последствия.

— Тут вы оказались правы.

— Какое впечатление все это произвело? Вы испытали искушение?

— Вы когда-нибудь боялись высоты?

— Высоты? Но это-то тут при чем?

— Да нет, это я так. Просто любопытно.

— Против самолетов ничего не имею. Сидишь в замкнутом пространстве, тебя везут, беспокоиться не о чем. Но если подойти к краю обрыва или забраться на скалу…

— Тогда все по-другому?

— Совсем иначе.

— Я такой же. И знаете, в чем тогда состоит страх? Что вдруг захочется прыгнуть вниз. Я, конечно, не прыгаю, но боюсь, вдруг появится такое искушение.

Он выслушал все это очень внимательно и кивнул.

— Я совсем не хотел пить. Но стакан с виски стоял передо мной, и я испугался, вдруг захочу. Что меня вдруг охватит неудержимое желание, и я не смогу ему противиться.

— Но оно не возникло.

— Нет.

— Я уже говорил, как только вышел оттуда, сразу понял — идея не из блестящих. Но с другой стороны, сейчас мы оба здесь, правильно? И оба выжили. Знаете, у мексиканцев есть на этот счет одно слово.

— Это вы о чем?

— О нашей ситуации. Правда, не знаю, как перевести на английский. Гребаные мексиканцы называют это un standoff.[58]

Он вытащил пачку из кармана, вытряхнул одну сигарету, вставил в рот.

— Да с какой стати я буду бросать? Черта с два! — пробормотал он. — На кой хрен мне все это?

Позже я рассказал все это Джиму. Тот выслушал, подумал немного.

— Тогда, получается, все кончено, — произнес он.

— Похоже, да.

— Тебе ведь не стоит и дальше бояться этого парня, верно? У него не осталось больше причин убивать тебя?

— И все причины не убивать.

— Так что пока все нормально.

— Будем надеяться, — кивнул я. — Однако не стоит забывать: сукин сын прикончил пять своих сограждан, и это сошло ему с рук.

— В конечном счете никому не сходит.

— Не думаю, что его будет мучить совесть. Не думаю, что она вообще у него есть. Но карма… она существует.

— Да, так говорят. — Джим потянулся к чайнику, подлил в обе наши чашки. — Жасминовый, — улыбнулся он. — Первый глоток приятно удивляет, а на третьей чашке вдруг понимаешь: уж лучше бы они принесли тебе обычный зеленый чай. Знаешь, Мэтт, то, что этот парень будет теперь держаться на расстоянии, меня утешит. Да и ты, должно быть, доволен, как обернулось дело.

— Доволен, — пробормотал я. — Уж лучше бы он сгинул раз и навсегда. Или пошел на какое-то дело, и его прикончили бы на месте. Но в целом да, доволен. И это напомнило мне кое о чем.

— О чем же?

— Да я тут все думал, — ответил я, — и решил, что Будда — это все муть собачья. Наша неудовлетворенность — вот что отличает нас от стада, пасущегося на поле.

— И когда же осенило тебя это открытие?

— Когда брился.

— Наверное, порезался и…

— Ничего подобного. Не порезался. Потому как у новой моей бритвы двойное лезвие, всегда бреет гладко и чисто. Работают слаженно: одно лезвие придерживает волосок, другое срезает его начисто.

— Ты прямо как в рекламе говоришь.

— И еще должен заметить, эта бритва куда лучше моей последней и уж тем более предпоследней. А потом я вдруг вспомнил, как брился мой отец, а я смотрел. У него была безопасная бритва, по нынешним понятиям — прибор довольно примитивный. Но его отец, должно быть, пользовался самой простой бритвой. Почему, как думаешь, бритвы каждую пару лет усовершенствуются, а? И машины тоже, и прочие устройства, помельче, предназначенные для удобства в жизни?

— Уверен, ты знаешь ответ на этот вопрос.

— Неудовлетворенность, — философски изрек я. — Время от времени кто-то бросает бритву на середине бритья и говорит: «Должен быть способ и получше». Ищет его и находит.

— Так что неудовлетворенность можно считать матерью изобретений. А я-то думал, что это необходимость.

Я покачал головой:

— Никто не испытывает необходимости в бритве с двойным лезвием. Никому нет нужды мчаться в машине со скоростью шестьдесят миль в час. Или взлетать в воздух в самолете.

— Все же, вероятно, есть в твоих рассуждениях некий огрех, — заметил Джим. — Хоть мне и не слишком охота разбираться, в чем он состоит. Но в следующий раз, когда столкнусь с Буддой, постараюсь направить его на путь истинный.

— Если хочешь встретиться, — заметил я, — найти его можно на полуночном собрании в Моравской протестантской церкви.

Однажды ранним утром…

— Мексиканский тупик, — сказал Мик Бэллу. — Сам часто удивлялся, почему его так называют. Есть идеи?

— Нет.

— Если бы Кристин была здесь, — заметил он, — тут же достала бы свой айфончик, влезла в Гугл и, не моргнув глазом, выдала нам полное объяснение. Этот наш мир — странное место, и с каждым днем становится все странней. Лет двадцать пять назад никаких Гуглов не было и в помине, айфонов тоже. Но люди всегда рассказывали разные истории, и эта очень хорошая. А он когда-нибудь возникал снова?

— Стеффенс? Насколько мне известно, он все это время оставался по ту сторону реки. Федералы проводили спецоперацию в округе Гудзон, и на скамье подсудимых оказалась целая банда, и несколько политиков из Джерси-Сити угодили в тюрьму. Но его имени в газетах я не видел. А потом, уже после этого, лет двенадцать спустя, я получил неподписанную открытку на Рождество. На ней был изображен Санта-Клаус, он смотрел на миску с молоком и тарелочку с печеньем, а сам снимал висящую у него на ремне фляжку с виски. Марка была проштампована в почтовом отделении Джерси, ну и я подумал, что, наверное, открытка от него.

— Так он все еще жив?

Я покачал головой:

— Нет. Скоро будет десять лет, как ушел в мир иной. Автомобильная авария в Стране Садов.[59] В три часа ночи его машина сбила ограждение на мосту, летела куда-то со скоростью семьдесят миль в час. Никаких следов торможения, так что он даже не пытался остановиться. И вылетел через лобовое стекло, поскольку не был пристегнут ремнем безопасности.

— Думаешь, самоубийство?

— Трудно сказать. Страдал энфиземой легких последние года два, затем врачи диагностировали рак легких. В доме у него наверняка был пистолет, и он определенно умел им пользоваться. Но, может, просто отправился прокатиться, и это решение возникло у него спонтанно. Вдавил педаль газа в пол, резко свернул влево, и задал полицейским работу — подчищать за собой.

Чуть позже он поставил недопитую бутылку виски в бар за стойкой и принес литровую бутылку воды «Эвиан». И мы сидели, два старика, которым давно следовало спать, болтали и пили воду.

— Так думаешь, все вышло по справедливости, — заметил он. — Все кончики подрезаны и завязаны бантиком. Убийца нашел его и разделался самым наилучшим и оптимальным образом.

— Прямо как в телевизионном сериале.

— Пусть так, — кивнул он, — но все равно время от времени не перестаешь удивляться. Злодей разгуливает на свободе. Но ведь твоего нашли, вычислили, верно? Как думаешь, он убивал потом кого-то еще? В Джерси-Сити?

— Понятия не имею.

— Разве не прав был тот, кто говорил, что уж лучше оставаться в неведении? Сколько чудовищных преступлений он натворил после убийства тех мужчины и женщины в Виллидж? Потом переехал, жил по ту сторону реки, нашел себя в политике. Но использовал ли пистолет в своей новой жизни?

— Мы никогда этого не узнаем, — ответил я. — Но думаю, когда наступал момент применить оружие, он прекрасно помнил, как им пользоваться.

Мик отпил глоток воды.

— Все эти годы, — пробормотал он. — Просто диву даешься, куда они уходят.

— С тем же успехом можно спросить: откуда они приходят.

— Но ведь мы никогда не спрашиваем, верно? Завтра всегда где-то там, за горизонтом. До тех пор, пока все эти завтра не иссякнут. И люди, о которых ты говорил… многие из них уже умерли.

— Да.

— Джим Фейбер. Его ведь застрелили, верно?

— Верно. Застрелил человек, который принял его за меня.

— Да, скверные были времена. Примерно тогда же многих поубивали прямо в этом зале.

— Твоя правда.

— Винишь себя в его смерти?

— Наверное. И помогает только его голос, звучащий у меня в голове. Велит прекратить всю эту ерунду.

— Ага. Послушай, а женщина, которая отрезала себе волосы? Вы с ней как, были потом вместе?

— Ну, может, два-три раза, не больше. Это после того, как мы с Джен разбежались окончательно, и перед тем, как я встретил Илейн. Бывало, сидим с Донной спокойно, болтаем, потом воздух словно электрический разряд пронзает, и мы оказываемся в ее постели под балдахином, где проводим час-другой. Ну а потом она вышла замуж и переехала, а позже до меня дошли слухи, будто развелась.

— И Джен больше нет.

— Угу.

— Помню, она хотела, чтобы ты раздобыл ей ствол. Воспользовалась им?

— Нет, — ответил я. — Решила: пусть рак делает свое дело. Просто находила утешение в том, что есть пистолет. На случай, если станет совсем невмоготу.

— Смотри, она обратилась именно к тебе. Но ведь вы с ней уже давно разошлись.

— Она привезла мне мою одежду, — сказал я. — Я отдал ей ключи от ее студии, ну и тут выяснилось, что между нами еще не все кончено. И это тянулось какое-то время. Мы были очень привязаны друг к другу, ну и пытались наладить отношения, чтобы все было как прежде. Но потом стало ясно, что ничего не получится.

— Вон оно как…

— Так, кто еще? Время от времени встречаюсь с Деннисом Редмондом. За обедом или за чашкой кофе. Звонил ему пару раз, когда подвернулось дело, где, как я думал, он мог мне помочь. Ну а потом потеряли друг друга из виду. Наверное, он теперь уже в отставке.

— Как и тот, другой.

— Да, Джо Дуркин. Мы с ним сдружились за долгие годы, но он был на службе, а я нет, а это всегда определенная граница в отношениях. Сейчас работает в службе безопасности в какой-то фирме на Уолл-стрит, ну и поскольку имеет еще и пенсию, живет очень даже неплохо.

— Но вы с ним видитесь нечасто.

— Нет, довольно редко. Бар, который так любил Редмонд, «Мальчик-Менестрель», помнишь? Недавно проходил мимо и увидел — его там нет.

— Да. Заведения появляются и исчезают.

— Вот именно. И листва облетает с деревьев. «Обнаженный хор нестройный» — это строчка из сонета Шекспира.

— Вон оно что.

— Не знаю, с чего вдруг мне тогда втемяшилось в голову, что это Китс. Джимми Армстронг умер. Потерял лицензию, переехал на западную окраину, а потом помер. Кто-то прибрал к рукам его заведение и поменял название. В этой новой забегаловке подавали одно блюдо, которое мне очень нравилось, ну и еще завтрак по-ирландски в любое время дня, но потом они поменяли меню, так что и этого теперь там нет. «Терезы» тоже больше нет, говорю, если тебе вдруг захочется кусок пирога с клубникой и ревенем. То же самое произошло с лавкой «Дукаш и сын». Там теперь сетевой продуктовый магазин, расположился на том месте, где была лавка Дукаша, и еще этого, то ли Дуэйна Рида, то ли «Овощи по-корейски», точно уже не помню. Не знаю, что произошло с самим Фрэнки Дукашом, умер он или просто потерял лицензию.

— Наверное, переехал в Новую Шотландию, — предположил Мик, — и стал вегетарианцем.

— А что, вполне возможно. Билли Киган перестал трудиться в баре на Джимми и после этого переехал в Калифорнию, где завел свой бизнес, стал изготавливать свечи. А Марк Мотоцикл женился на индианке из штата Гуджарати, проживала она в Джексон-хайтс, и потом они переехали куда-то на север. Вроде бы в округ Путнам, если не ошибаюсь, и открыли там частный детский сад. Он не пьет, примерно раз в два месяца приезжает на собрания в соборе Святого Павла. «Харли» все еще при нем, но теперь Марк предпочитает разъезжать на внедорожнике.

— Ну а тот второй с мотоциклом?

— Второй?… А, Скутер Уильямс. Последнее, что о нем слышал: живет все там же, на Лудлоу-стрит, разменял шестой десяток. Веришь или нет, но этот район теперь превратился в престижный. Пайпер Маклиш вышел из тюрьмы пару лет назад. Его отпустили немного раньше срока, отправили домой умирать. Не знаю, жив или нет Кросби Харт, но его наверняка можно найти в Гугле, только сначала придется проверить, откуда пошло это название, мексиканский standoff. Ну, что еще сказать?… «Тиффани» не существует вот уже несколько лет. Я о кафетерии на Шеридан-сквер, не о ювелирном магазине. Тот будет жить и процветать до тех пор, пока японские туристы покупают там цацки.

— Ну а Музей естественной истории? Тот, где ты с ним встречался. Он вроде бы все еще действует или я ошибаюсь?

— Последний раз, когда там был, работал. А почему спрашиваешь?

— Да потому, — ответил Мик, — что хоть где-то должно найтись местечко для пары старых динозавров. — Он приподнял свой стакан. В нем была вода, ни капли спиртного, но он все равно приподнял его и рассматривал жидкость на свет.

Примечания

1

  «Вотерфорд» — торговая марка хрустальных изделий, производство которых было основано в 1783 г. братьями Пенроуз в портовом городе Вотерфорд, что на юго-востоке Ирландии. — Здесь и далее примеч. пер.

2

  Святая дева Мария Гваделупская — название ассоциируется со знаменитым изображением святой девы Марии в одной из базилик Мехико.

3

  Стикбол — уличная игра, напоминающая бейсбол.

4

  Ступбол — уличная игра, похожая на бейсбол, где один из игроков ударяет мячом о крыльцо или стену и бежит к базе, а другие пытаются поймать мяч.

5

  Le Gendarme — жандарм (фр.).

6

  Джексон-Хайтс — престижный район в северо-восточной части Нью-Йорка, входит в Куинс.

7

  Джозеф Пол Димаджио (1914–1999) — американский бейсболист, выдающийся игрок за всю историю бейсбола; был мужем Мэрилин Монро.

8

  «Большая книга» — периодическое издание «Общества анонимных алкоголиков», где перечислено, сколько тысяч женщин и мужчин избавились от этой зависимости; названа так по толщине первого тома, изданного в 1939 г.

9

  «Двенадцать и двенадцать» (полное название «Двенадцать шагов и двенадцать традиций») — книга одного из основателей «Общества анонимных алкоголиков».

10

  «Бет Израэль» — медицинский центр в Нью-Йорке, основан в начале XX в.

11

  Моравская церковь — протестантская церковь, берет свое начало с XV века, основана реформатором Яном Гусом.

12

  «О, Благодать» — христианский гимн, написанный английским священнослужителем и поэтом Джоном Ньютоном (1725–1807).

13

  Трали — небольшой городок в графстве Керри на юго-западе Ирландии.

14

  Барри Фицджеральд (1888–1961) — ирландский актер, обладатель премии «Оскар».

15

  Сэмюель Джонсон (1709–1784) — английский литературный критик и поэт эпохи Просвещения.

16

  Торо Генри Дэвид (1817–1862) — американский писатель и общественный деятель.

17

  Роберт Холл — некая легендарная личность, американский торговец, продававший костюмы сомнительного качества, которые вскоре расползались по швам.

18

  Джордж Герман Рут (1895–1948) — американский бейсболист, питчер, легенда американского спорта.

19

  Сплит — вариант игры в блек-джек.

20

  Игра слов: валет — по-английски «jack».

21

  Алмаз Хоупа — крупный алмаз весом 45,52 карата, находился в Музее естественной истории при Смитсоновском институте в Вашингтоне. История камня овеяна легендами.

22

  Законы Рокфеллера — законы по борьбе с распространением и хранением наркотиков, принятые в штате Нью-Йорк в 1973 г., когда губернатором штата был Нельсон Рокфеллер.

23

  Дьюкс (сленг) — кулак, рука, сжатая в кулак.

24

  «Фернет-Бранка» — итальянский травяной бальзам, относящийся к категории крепких горьких ликеров.

25

 Оссининг — город на реке Гудзон, где располагается тюрьма, носившая название Синг-Синг.

26

  Спанакопита — пирог со шпинатом и брынзой по-гречески.

27

  Жевуны, Дороти — персонажи сказки Ф. Баума «Волшебник из страны Оз».

28

  Джон Доу — часто под этим псевдонимом подразумевалось неопознанное тело мужчины.

29

  Терпингидрат — лекарственное средство отхаркивающего действия.

30

  Балун — «Baloon», в переводе с английского «воздушный шар».

31

  Кенни Роджерс (род. 1938) — американский певец и киноактер, успешный исполнитель в стиле кантри.

32

  Фордхем — Фордхемский университет, американское негосударственное и некоммерческое высшее учебное заведение в центре Нью-Йорка.

33

 Бадди Холли — Чарльз Хардин Холли (1936–1959), американский певец, один из первопроходцев рок-н-ролла.

34

  Ван Ренсселер (1764–1839) — государственный деятель, военный, наследник крупнейших земельных участков в Нью-Йорке, основатель политехнического института своего имени.

35

  Цыганское такси — такси, которое водят без лицензии.

36

  Маленькие сестры бедняков — международная община монахинь Римской католической церкви, основана в 1839 г.

37

  Бенсонхерст — район в юго-западной части Нью-Йорка в Бруклине.

38

  Кемо Сабе — эту фразу использовал вымышленный герой, индеец Тонто из популярной телепрограммы «Одинокий рейнджер», в переводе может означать «верный друг» или «разведчик».

39

  «Ничего не вижу, ничего не слышу» — название в российском прокате американского фильма «Не вижу зла, не слышу зла», где на глазах одного свидетеля совершается убийство. Но он глухой. Второй свидетель все слышал, но он слепой. Вместе они идеальные свидетели преступления.

40

  Холден Уильям (1918–1981) — популярный американский киноактер, лауреат премии «Оскар» за главную роль в фильме «Лагерь для военнопленных № 17».

41

  Бренда Старр — очаровательная молодая героиня одноименного комикса и позже — фильма.

42

  Маленькая Сиротка Энни — героиня американского семейного мюзикла мультфильма и бродвейской постановки, некий аналог Золушки.

43

  Мэри Мартин (1913–1990) — американская актриса и певица, четырежды лауреат театральной премии «Тони», носила очень короткую стрижку.

44

  Реггеди Энн — Тряпичная Энн, кукла, созданная американским иллюстратором детских книг Джонни Груэллом (1880–1938), смешной персонаж с красно-рыжими волосами и треугольным носом.

45

  «Скру» — еженедельный порнотаблоид.

46

  «Коридоры жилых домов» — название сольной работы джазового вокалиста Криса Лопеса.

47

  Саймон и Гарфанкель — самый успешный дуэт американских музыкантов 1960-х; в их записях органично смешивались три стиля — госпел, рок и фолк.

48

  Голубая кукуруза — разновидность кукурузы, выращиваемой на юго-западе США и в Мексике, ее зерна имеют голубоватый оттенок.

49

  Остров Файер — крупный центральный остров из цепочки барьерных островов, параллельных южному побережью Лонг-Айленда.

50

  Ласточки Капистрано — природный феномен, каждый год 19 марта в День святого Иосифа ласточки возвращаются к сводам старинной церкви Сан-Хуан Капистрано в Калифорнии и начинают строить там гнезда.

51

  Эббот и Костелло — знаменитый американский комедийный дуэт, начали сниматься в кино в начале 1940-х, много выступали по радио и на ТВ.

52

  Even Steven — равный обмен, поровну (англ.).

53

  Steady — стойкий, спокойный, уравновешенный (англ.).

54

  Либриум — транквилизатор, аналог лоразепама.

55

  Каннабис (лат.) — конопля, а также психоактивные вещества, получаемые из конопли (марихуана, гашиш и гашишное масло).

56

  Джон Маккормак (1884–1945) — знаменитый ирландский тенор.

57

  Томбс — в 1838–1902 гг. нью-йоркский Дворец правосудия. Там же размещалась тюрьма, залы судов и отделение полиции.

58

  Un — единственный (исп.), standoff — тупик, мертвая точка (англ.).

59

  Страна Садов — прозвище штата Нью-Джерси.